Михаил Шкаровский

«Господь дарует нам победу»

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р18–815–0564

© Шкаровский М. В., текст, 2019

© АНО «ЦЕНТР-ПОЗНАНИЕ» (Издательский дом «Познание»), оформление, 2019

* * *

От автора

Все дальше уходит от нас период Великой Отечественной войны, в нынешнем году празднуется уже 75-летие Победы. Однако трагические и героические события минувшего продолжают жить в сердцах людей. С течением времени все очевиднее становится та значительная роль, которую сыграла Русская Православная Церковь в победе над нацизмом. Складывавшиеся веками национальные и патриотические традиции Русского Православия оказались сильнее обид и предубеждений. Несмотря на духовную несвободу, антирелигиозные гонения 1930-х гг., верующие приняли самое активное участие в борьбе с захватчиками.

С первого дня Отечественной войны руководство Московского Патриархата призвало народ к защите Родины и этим поддержало государство. Такая позиция Церкви была особенно важна в свете значительного роста религиозности в первой половине 1940-х гг. как среди мирного населения, так и среди военнослужащих. Предлагаемое читателю издание является изложением военного периода деятельности Русской Православной Церкви (1941–1945 гг.), который является ключевым в ее драматичной истории на протяжении XX в.

Книга получила свое название по словам Патриаршего Местоблюстителя Русской Православной Церкви митрополита Сергия (Страгородского), сказанным в его патриотическом послании, собственноручно написанном в первый день Великой Отечественной войны — 22 июня 1941 г.: «Господь дарует нам победу».

Первая глава монографии посвящена патриотической деятельности Русской Православной Церкви, в том числе в блокадном Ленинграде, религиозной политике советского государства и изменению государственно-церковных отношений в СССР в годы Великой Отечественной войны.

Религиозный фактор сыграл очень существенную роль в изменении поначалу неблагоприятного для СССР хода боевых действий. Проявления патриотической деятельности Русской Православной Церкви были очень многообразны: морально-нравственное влияние (через послания, обращения, проповеди); сбор денежных средств, драгоценностей, медикаментов, одежды, продуктов в фонд обороны; служба церковнослужителей в рядах действующей армии и участие в партизанском движении; помощь раненым бойцам шефством над госпиталями и созданием санитарных пунктов; участие в сооружении оборонительных укреплений, организации противовоздушной обороны и т. д.

Рост религиозности был напрямую связан и с ростом морально-нравственного уровня в стране. Несмотря на угрозу смерти, тяжелейшие бытовые условия: разруху, голод, холод — для периода Великой Отечественной войны были характерны проявления высочайших образцов нравственности и самопожертвования со стороны значительных слоев населения. Личным примером духовенство Московского Патриархата призывало народ к мобилизации всех сил в помощь обороне и укреплению тыла. Все это не могло не оказать воздействия и на религиозную политику советского правительства, которая претерпела существенные изменения. В советский период роль Русской Православной Церкви в победе над агрессором, как правило, замалчивалась, и лишь в последние десятилетия стали известны многие события и имена этой истории.

Во второй главе прослеживается процесс складывания и эволюции немецкой государственной политики по отношению к Русской Православной Церкви в годы Второй мировой войны, а также рассматривается церковная жизнь на оккупированной территории СССР. При работе над этим разделом автор ставил перед собой следующие задачи: определение факторов, влиявших на немецкую политику по отношению к Русской Православной Церкви; выделение ее этапов и их основных характеризующих черт, изучение деятельности органов, непосредственно осуществлявщих данную политику, выявление ее целей и результатов; определение реакции различных юрисдикций и течений Русской Церкви на действия национал-социалистических ведомств; изучение феномена религиозного возрождения на занятых восточных территориях — выяснение его причин, масштабов и последствий; рассмотрение воздействия немецкой церковной политики на изменение политики правительства СССР в религиозном вопросе.

Тема раздела представляет особенный интерес в связи с тем, что высшее руководство III рейха проявляло заметное внимание к религиозной политике в Восточной Европе и прежде всего на территории СССР. Важнейшие акценты нацистской политики заключались в проведении Рейхсминистерством церковных дел во второй половине 1930-х гг. унификации русских приходов и планировании создания Автокефальной Германской Православной Церкви; попытке после начала войны с СССР расколоть Русскую Церковь на несколько враждующих течений и в то же время пропагандистски использовать стихийное религиозное возрождение на занятых восточных территориях; намерении после окончания войны создать для народов Восточной Европы «новую религию», обязательную для подданных III рейха.

Часть главы посвящена подвигу и трагической участи православного духовенства на оккупированной территории СССР. Многие священнослужители участвовали в партизанском движении, помогали подпольщикам, советским военнопленным, спасали от уничтожения евреев и участвовали в других видах патриотической деятельности.

В целом церковная жизнь на оккупированной части СССР характеризуется массовым и в значительной степени стихийным возрождением. Оно охватило различные регионы страны, но особенно активно шло на Украине, в Белоруссии и на Северо-Западе России, где действовала Псковская православная духовная миссия — единственная на всей оккупированной территории РСФСР. При этом история Псковской миссии была сложной, противоречивой и по-своему трагичной.

Фактически на всей оккупированной территории была восстановлена Русская Церковь, хотя в определенной степени и разделенная на три части. Сепаратистских национальных Церквей нигде, кроме Украины, создать не удалось, да и там за ней пошло меньшинство духовенства и верующих. Не только религиозность россиян, но и Русская Православная Церковь как организация оказалась гораздо более сильной и живучей, чем считало руководство III рейха. Открывшиеся храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения. Всего за три года оккупации в условиях голода, разрухи, отсутствия материальных возможностей было восстановлено, как минимум, 9400 церквей и около 60 монастырей.

Хотя со времени окончания Великой Отечественной войны прошло 75 лет, существуют ее важные аспекты и темы, которые начали глубоко изучаться лишь относительно недавно — последние 20–25 лет. К числу таких тем относится история Русской Православной Церкви, других конфессий СССР, а также государственная религиозная политика Советского Союза и нацистской Германии в 1941–1945 гг. Конечно, эти темы привлекали внимание отечественных и зарубежных исследователей и раньше, однако в силу целого ряда объективных причин были изучены в небольшой степени. Только в начале 1990-х гг. началось обращение к колоссальным, не доступным ранее пластам документов российских архивов, которые пока еще недостаточно введены в научный оборот. Работы по избранной теме, носящие конкретно-исторический характер, можно условно разделить на пять основных групп.

Труды советских исследователей, как правило, имеют очень общий, обзорный характер, к тому же несут идеологический отпечаток прежнего официального негативного отношения к религии[1]. Церковь в них зачастую представляется реакционным, антинародным институтом, а органы государственной власти показаны исключительно в положительном плане. Было принято считать, что дух христианского вероучения «несовместим с духом героической борьбы за честь и свободу Родины». Многие исследователи предпочитали писать не о патриотической деятельности Церкви в годы войны, а о коллаборационизме ее представителей на оккупированных территориях; акцент на сотрудничестве некоторых священнослужителей с гитлеровцами делался и при публикации сборников документов, и в специальных работах. И все-таки даже в подобных изданиях, особенно в первые послевоенные годы, порой признавалась положительная роль патриотической деятельности верующих в период Великой Отечественной войны. Отличительной чертой работ этого направления было почти полное отсутствие документальной базы исследований. Те же ученые, которые использовали доступные им источники, интерпретировали их, исходя из заданных заранее идеологических посылок.

Но, хотя до конца 1980-х гг. условия для объективного изучения государственно-церковных отношений фактически отсутствовали, важные в научном плане работы иногда все же появлялись. Наибольшую ценность имеют монография А. А. Шишкина, посвященная проблеме обновленческого раскола, в том числе его ликвидации в военный период,[2] и книга З. В. Балевица, уделившая значительное внимание деятельности Русской Церкви на оккупированной территории Прибалтики и Северо-Запада России в годы Великой Отечественной войны[3].

Вторую группу составляют труды церковных историков — священнослужителей и мирян Московского Патриархата. Часть из этих работ до сих пор не опубликована и хранится в виде рукописей в библиотеках духовных академий, другие были изданы: митрополита Мануила (Лемешевского), епископа Сергия (Ларина), А. И. Кузнецова, А. Сергеенко, протоиерея Владислава Цыпина, протоиерея Владимира Сорокина и др.[4] Значительное внимание в них уделялось истории обновленческого раскола, в том числе в годы Великой Отечественной войны. Другие же движения в Русской Церкви специально изучал в основном скончавшийся осенью 1995 г. митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев)[5].

На исследования церковных историков порой сильно влияла их принадлежность к Московскому Патриархату. Всячески доказывалась оправданность церковной позиции руководства Патриархата, несколько идеализировалось его отношение к советской власти, излишне критически оценивалась деятельность Русской Православной Церкви Заграницей и т. п. Между тем, многие исторические труды священнослужителей и мирян Московского Патриархата содержат интересные фактические данные, что придает им несомненную ценность.

Значительный вклад в изучение темы внесли зарубежные (англоязычные, немецкие и др.) исследователи. Их повышенное внимание к проблеме неслучайно, ведь именно Великая Отечественная война послужила переломным этапом, позволившим советскому руководству по-иному посмотреть на роль и функции религии в обществе. Историками Д. Поспеловским, Н. Струве, У. Флетчером, Г. Штриккером и другими был создан ряд обобщающих монографий, в целом реалистично освещавших церковную политику советского государства, жестокие антирелигиозные акции властей в довоенный период и смягчение советской религиозной политики в годы Второй мировой войны[6]. Правда, для этих трудов характерна ограниченность источниковой базы, прежде всего архивных документов.

Имеются среди работ зарубежных авторов и остро политизированные исследования. Некоторые из пристрастных в своих взглядах историков считают руководителей Московской Патриархии, пошедших в военный период на сотрудничество с советским правительством, предателями интересов России и Русского Православия. Практически вся советская действительность рисуется у этих авторов в черном цвете. Еще одна сравнительно немногочисленная группа исследователей идеализирует отношения Церкви и советского государства в военные годы, считая, что позиция Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) полностью оправдала себя. Представители этой группы принадлежат, как правило, к левой интеллигенции (Д. Куртис, К. Грюнвальд и другие).

Четвертую группу составляет русская эмигрантская и диссидентская литература. Следует отметить, что если в 1920-е — 1930-е гг. за границей фактически не существовало расхождений в оценках между научными исследователями и публицистикой — СССР считался государством, стремящимся к уничтожению религии, то после Второй мировой войны ситуация существенным образом изменилась. Восстановление патриаршества, проведение грандиозного Поместного Собора 1945 г., активная международная деятельность Московской Патриархии оказали сильное воздействие на позицию значительной части русской эмиграции и руководящие органы Церквей различных конфессий. Многие эмигранты перешли в юрисдикцию Московского Патриархата, представители же Русской Православной Церкви в Америке и Западноевропейского Русского Экзархата стали относиться к ней достаточно лояльно. Непримиримой осталась лишь Русская Православная Церковь Заграницей, однако она оказалась почти в полной изоляции.

Между тем из российских эмигрантов церковной историей военного периода занимались в основном священнослужители и миряне Зарубежной Русской Церкви. В целом работы русских эмигрантов чаще всего субъективны, пристрастны и обычно затрагивают ограниченный круг вопросов какого-то конкретного периода времени. Обобщающих, аналитических монографий ими написано не было. На эту роль претендует трехтомник В. Степанова (Русака)[7]. Однако он является не научным исследованием, а страстной и достаточно наивной публицистической книгой, страдающей нарушением хронологии, отсутствием последовательности изложения, обилием фактических ошибок.

Мимо книг известных религиозных диссидентов А. Краснова-Левитина и В. Шаврова не может пройти ни один ученый, занимающийся изучением церковных расколов 1922–1940-х гг.[8] А. Краснов-Левитин, сам бывший обновленческий священнослужитель (умерший в эмиграции), написал достаточно подробное и богатое фактическими данными исследование, особое внимание уделяя Ленинграду. Однако некоторые моменты истории обновленчества освещены в нем недостаточно объективно, присутствует определенная идеализация движения, к тому же преувеличивается его близость к социалистическим идеям.

Противоположный взгляд на историю церковных движений 1920–1940-х гг. отстаивает другой религиозный диссидент Л. Регельсон. В своем в целом очень интересном исследовании он стремится доказать, что истина была на стороне «непоминающих» за богослужением в храмах гражданские власти и Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского)[9]. По-своему ценны и работы других эмигрантов: А. А. Валентинова, К. Криптона, протопресвитера Михаила Польского, епископа Григория (Граббе) и др.[10]

В среде бывших религиозных диссидентов и сегодня активно дискутируется вопрос: была ли оправдана в годы войны позиция церковного руководства, принявшего новый курс советского правительства в отношении Церкви. В адрес Московской Патриархии раздаются упреки, обвинения в сервилизме и даже в предательстве заветов Христа. Как продолжение прежней линии расценивается нынешнее молчание церковных иерархов в ответ на призывы официально осудить сталинизм и отречься от его прежних восхвалений. Таким образом, внутри четвертой группы существуют очень серьезные различия при оценке позиции Московской Патриархии, во многих случаях заметно влияние групповых пристрастий. Деятельность же Русской Православной Церкви Заграницей, как правило, идеализируется. Кроме того, в силу объективных причин, вся эмигрантская и диссидентская литература имеет ограниченную источниковую базу, материалы российских архивов использовались в ней в небольшой степени.

С начала 1990-х гг. стала быстро расти новая российская, украинская и белорусская историография темы. По ряду спорных моментов она занимает промежуточную позицию. Первоначально большинство российских историков — В. А. Алексеев, М. И. Одинцов, Ю. А. Бабинов, М. Н. Бессонов и другие сохраняли приверженность некоторым прежним концепциям, обелявшим церковную политику советского государства[11]. Но постепенно под влиянием знакомства с рассекреченными документами взгляды этих историков становились более объективными. В дальнейшем появились и принципиально новые работы следующего поколения российских ученых — О. Ю. Васильевой, П. Н. Кнышевского, А. Н. Кашеварова, С. Л. Фирсова, В. Н. Якунина, М. В. Шкаровского и др.

Одной из основных тем, к которой обращаются как светские, так и церковные исследователи, является патриотическая деятельность религиозных организаций СССР в годы Великой Отечественной войны. Активная патриотическая деятельность Московской Патриархии в советской историографии, как правило, замалчивалась. Например, в многочисленной литературе, посвященной обороне Ленинграда в 1941–1944 гг., полностью отсутствуют даже упоминания о том, что в нем имелись действующие храмы. В объемном сборнике «Блокада день за днем» скрупулезно перечисляются самые разнообразные, порой малозначительные события жизни осажденного города, но в нем невозможно найти ни одного свидетельства религиозности ленинградцев. Даже в той части военно-документальной литературы, где в первых изданиях упоминались имена священнослужителей, принимавших участие в партизанском движении, из последующих изданий их изъяли. Так, в книге И. Шубитыдзе «Полесские были» 1969 г. выпуска они есть, а уже в издании 1974 г. — отсутствуют[12]. В то же время делался акцент на сотрудничестве некоторых священников с гитлеровцами. Этому сюжету уделялось внимание и при публикации сборников документов, и в специальных работах[13].

Только с середины 1980-х гг. положение стало меняться. В своей последней книге советского периода Н. С. Гордиенко давал уже более взвешенную оценку деятельности духовенства и паствы в военное время, хотя и отталкивался от постулата, что война, как массовое страдание и всенародное горе, была стимулятором роста религиозности, а духовенство использовало беды людей для усиленного насаждения религиозных чувств. Вопросы эволюции отношений Русской Церкви и советского государства специально он не рассматривал[14]. Этот же автор совместно с другими выпустил две книги, посвященные истории Русской Православной Церкви за рубежом, где затрагивалась и тема ее сотрудничества с нацистским режимом. В соответствии с господствовавшими в СССР стереотипами советские историки обвиняли все духовенство Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) в «социальном предательстве» и «национальной измене»[15].

До конца 1980-х гг. работы священнослужителей и мирян Московского Патриархата по данной теме ограничивались статьями в «Журнале Московской Патриархии» и несколькими небольшими рукописями[16]. Затем стали появляться различные журнальные и газетные публикации[17]. Специальных же изданий до сих пор мало. Одно из немногих исключений составляет небольшая брошюра псаломщика П. К. Раины, посвященная участию православного духовенства Белоруссии в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Автор, сам партизан, после войны окончивший духовную академию, сообщает ценные, неизвестные ранее сведения. Так, в книге содержатся свидетельства участников партизанского движения об активной помощи им митрополита Автокефальной Украинской Православной Церкви Александра (Иноземцева)[18]. Описывая в своем труде патриотическую деятельность Церкви, епископ Сергий (Ларин) уделяет внимание и оказанию СССР моральной поддержки со стороны христианских Церквей мира (он приводит факты солидарности с СССР ряда зарубежных церковных деятелей, не побоявшихся угроз и репрессий)[19]. В 1985 г. к сорокалетию победы в Великой Отечественной войне планировалось издать сборник о патриотической деятельности Русской Церкви, но из-за противодействия советской цензуры он так и не вышел. Лишь небольшая часть из собранных для него материалов была опубликована в 1995 г. в журнале «Наука и религия»[20].

Патриотическая позиция Московского Патриархата оказалась непонятной для многих зарубежных специалистов, ожидавших от нее проведения антисоветской линии или нейтрального отношения к военным событиям. Им казалось, что начавшаяся война должна была обострить противоречия между государством и Церковью, предоставив для нее удобную возможность свести счеты с богоборческой властью. Эти авторы не могут понять, почему иерархи Церкви не возглавили борьбу с советской властью, воспользовавшись ростом религиозности народа в столь удобный, по их мнению, момент начала фашистской агрессии против СССР. И выпады против руководителей Московской Патриархии в основном касаются их политической ориентации, религиозная деятельность отодвигается на второй план. Вплоть до 1980-х гг. многие зарубежные и эмигрантские исследователи, особенно из клира и мирян Русской Православной Церкви Заграницей, стремились объяснить происшедшее, прежде всего, страхом оставшихся на свободе архиереев во главе с Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским) перед новыми репрессиями[21].

В целом патриотическую позицию Церкви в период Великой Отечественной войны и ее безоговорочную поддержку советского правительства зарубежные авторы объясняют следующими причинами: холодным расчетом иерархов Русской Православной Церкви, стремившихся в трудное для страны время укрепить свои позиции в советском обществе, «выторговать» для Церкви уступки у власти; стремлением церковных иерархов избежать ожидаемых репрессий; надеждой приобрести терпимое отношение и религиозную свободу на будущее; любовью к Родине и своему народу.

Исходя из этого, нередко делается вывод, что нормализация отношений между Церковью и государством являлась результатом отступления от традиционной линии поведения как Московского Патриархата, так и советского государства. Поведение священноначалия Московского Патриархата в 1941–1945 гг. частью зарубежных исследователей оценивается как противоречащее настроениям и чувствам широких масс верующих, которые якобы видели в них вождей для борьбы с советским государством. Когда же Русская Православная Церковь заняла патриотическую позицию, то ее руководство будто бы обмануло надежды верующих.

Из российских исследователей наиболее значительный вклад в изучение патриотической деятельности православного духовенства внесли О. Ю. Васильева и В. Н. Якунин. Кандидатская диссертация и статьи О. Ю. Васильевой были в значительной степени посвящены исследованию основных направлений и объективной оценке патриотической деятельности Русской Церкви, ее вклада в общенародное дело достижения победы в Великой Отечественной войне, при этом специально освещался боевой путь танковой колонны имени Дмитрия Донского, построенной на средства верующих[22]. Целый ряд работ, посвященных истории Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны, и прежде всего ее патриотической деятельности, написал самарский историк В. Н. Якунин. В них можно найти сведения об антинацистской позиции православного духовенства, как на советской, так и на оккупированной территории СССР, упоминается и участие в борьбе с гитлеровским режимом православных чешских священнослужителей и Брюссельского архиепископа Александра (Немоловского) и т. д.[23]

Современные российские исследователи считают, что патриотическая деятельность религиозных организаций Советского Союза способствовала: укреплению национального самосознания народа, его духа, традиций и культуры, воспитанию патриотизма, трудолюбия, высокой нравственности, терпения, милосердия и других необходимых воюющему народу качеств, обеспечивших победу над фашистскими агрессорами; консолидации сил страны в противодействии врагу, укреплению морально-политического единства народов СССР; активизации борьбы против оккупантов порабощенной Европы и расширению антифашистского фронта; укреплению собственного авторитета религиозных организаций; улучшению церковно-государственных отношений[24].

Другой важной темой являются религиозная политика советского государства и церковно-государственные отношения в годы Великой Отечественной войны. Эта проблема более 60 лет привлекает внимание исследователей. Зарубежные историки уже в 1950–1970-е гг. высказали ряд гипотез и идей, позднее нашедших подтверждение в рассекреченных советских архивных материалах. Написавший несколько книг У. Флетчер справедливо относил начало изменения государственного религиозного курса к осени 1939–1941 гг., считая, что «с 1939 по 1941 гг. Церкви удалось добиться определенных успехов». По его мнению, после присоединения к СССР западных областей в 1939–1940 гг. Патриарший Местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский) впервые с тех пор, как он возглавил Русскую Церковь, оказался в таком положении, что мог требовать уступок от правительства. Несколько идеализируя эту ситуацию, указанный автор полагал, что уже к началу Великой Отечественной войны имелись все предпосылки для восстановления позитивных отношений между Церковью и государством.

В своих трудах У. Флетчер выделил 1945–1948 гг. как период особенно активного содействия Русской Церкви советским внешнеполитическим акциям. В то же время он датирует начало деятельности Московской Патриархии как «проводника советского империализма» апрелем 1945 г., а не осенью 1943 г., рассматривает только два основных аспекта задач Русской Церкви на международной арене в «сталинскую эпоху». Не оправдывает себя и выделение в качестве последовательных этапов установление контроля Московской Патриархии над Православными Церквами Восточной Европы и попытки получить гегемонию в других регионах — эти акции осуществлялись фактически одновременно. У. Флетчер предвзято оценивает внешнюю деятельность Русской Церкви исключительно с политических позиций[25].

Следует также упомянуть работы Н. Струве, М. Спинки и У. Коларза[26]. Первый из этих историков, подчеркивая, что внешние связи Московской Патриархии являются областью, в которой ее зависимость от государства ощущалась более всего, верно отмечал связь уступок в интересах Церкви с последующими важными международными акциями Патриархии. По мнению Струве, с 22 июня 1941 г., благодаря занятой Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием патриотической позиции, начался новый период отношений Русской Православной Церкви и советского государства: «Поверженная своим врагом и оставленная умирать, Церковь против всякого ожидания восстала, чтобы призывать к борьбе». Однако исторический обзор Н. Струве носит беглый характер и в основном сосредоточен на «хрущевском» периоде и реакции верующих на гонения этого времени. В целом неплохим монографиям М. Спинки и У. Коларза присущи многие названные недостатки трудов У. Флетчера.

Большинство западных историков преувеличивает степень контроля государства над Русской Церковью, не учитывает обратного воздействия, вынужденности считаться с интересами миллионов верующих. Спорной и недостаточно разработанной представляется и периодизация государственной религиозной политики, всплесков репрессивных акций в их работах, в том числе у наиболее плодовитого автора 1980–1990-х гг. — канадского профессора Д. В. Поспеловского. Для его богатых фактическим материалом, несомненно, ценных в научном плане книг характерно, однако, некритичное, дословное воспроизведение большого количества нарративных источников. Поспеловский справедливо подчеркивает, что митрополит Сергий (Страгородский) предпринял важный шаг на пути к фактической легализации Церкви, использовав для этого церковные сборы на оборону страны, начавшиеся задолго до получения на них официального разрешения. Однако с рядом утверждений этого историка трудно согласиться. Так, например, он пишет, что государство в СССР осуществляло административные меры в борьбе с религией, так как «Советы рассматривали Русскую Православную Церковь как угрозу их монополии на власть»[27]. Но церковные организации отнюдь не подменяют органы государственного управления.

Значительное число зарубежных публикаций посвящено изменению позиции советского руководства в отношении Русской Православной Церкви осенью 1943 г. Предполагается, что во время войны И. Сталин нуждался в лояльности со стороны Церкви, которая выражала чувства и настроения значительной части населения страны, помогала поддерживать в народе дух патриотизма. Позиция советского правительства определялась уверенностью, что Церковь, пользуясь значительным влиянием, может оказать благоприятное воздействие на нацию. Кроме того, сталинский режим не желал, чтобы Церковь исчезла из-под наблюдения, уйдя в «катакомбы»: открытая, подконтрольная организация для него была менее опасна, нежели подпольная. Многие зарубежные исследователи также полагают, что массовые открытия храмов на оккупированных территориях заставили И. Сталина понять, что продолжение прежней церковной политики может оказаться для него опасным.

Некоторые из западных историков, например, Д. Куртис, собрав большой фактический материал, оказались неспособными объяснить причины советских гонений на верующих. Принадлежа к поколению американской левой интеллигенции 1930-х гг., позитивно оценивавшей «сталинские достижения», Д. Куртис обвинял в этих гонениях их жертв. А французский историк К. Грюнвальд вообще писал, что репрессии священнослужителей были оправданы, так как вызывались не их религиозными убеждениями, а активной антисоветской деятельностью[28].

Д. Поспеловский так (в основном справедливо) писал в 1995 г. о своих зарубежных предшественниках: «…не будучи православными, а часто плохо зная историю России и историю Русской Православной Церкви дореволюционного периода, они нередко совершали ошибки в суждениях и сравнениях, проявляли неспособность понять органические церковные процессы, внутреннюю (мистическую) жизнь Церкви»[29]. Уже отмечалась и ограниченность источниковой базы работ западноевропейских и американских историков.

В отечественной историографии в конце 1980-х гг. обращение к теме было вызвано качественно новым отношением в условиях перестройки к малоизученным проблемам, неизвестным фактам истории Великой Отечественной войны, месту и роли Русской Православной Церкви в переломные периоды истории. Отечественные историки получили доступ ко многим документам центральных и местных архивов, к исследованиям зарубежных авторов. Начало нового этапа положили юбилейные торжества по поводу 1000-летия введения христианства на Руси в 1988 г. Тогда советское руководство признало патриотический подвиг верующих в военные годы и их высокую гражданскую позицию.

Публикация записки председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпова в 1989 г. историками В. А. Алексеевым и М. И. Одинцовым о встрече И. В. Сталина с руководством Московского Патриархата 4 сентября 1943 г. открыла новую страницу в отечественной историографии. С тех пор тема церковно-государственных отношений стала не только предметом специального исторического исследования, но и одной из приоритетных проблем.

В российской историографии, по существу, первым к данной теме обратился В. А. Алексеев. В 1991–1992 гг. он написал две упоминавшиеся выше монографии, в которых частично рассматривается и государственная религиозная политика в СССР в годы войны. Алексеев собрал интересный фактический материал, выдвинул ряд обоснованных гипотез. В частности, он справедливо подчеркивал значительную силу политической традиции, инерции антирелигиозной борьбы у большей части партийного и комсомольского аппарата, которая определяла и многие аспекты политики государства по отношению к Русскому Православию в целом. Встречу Сталина с тремя митрополитами Московского Патриархата в сентябре 1943 г. и проведение Всероссийского Поместного Собора в конце января — начале февраля 1945 г. В. А. Алексеев увязывает с проведением встреч руководителей стран антигитлеровской коалиции в конце 1943 г. в Тегеране и в феврале 1945 г. в Ялте. Однако автором практически не рассматривается ответная реакция Церкви, не уделяется должного внимания позиции духовенства и мирян. При изучении действий государства отсутствует комплексный подход, исследуются, главным образом, идеологические аспекты. Влияние же внешнеполитической линии руководства страны (оказавшей определяющее воздействие на смягчение отношения к Церкви) почти не учитывается. Нет в книгах и четко выделенной периодизации религиозной политики. Кроме того, В. А. Алексеев — бывший работник аппарата ЦК КПСС; как и в своих статьях 1980-х гг., он несколько идеализирует государственно-церковные отношения.

Таким же недостатком страдает небольшая по объему монография М. И. Одинцова «Государство и Церковь в России. XX в». Военному периоду в ней посвящен лишь один параграф. Основное внимание уделяется изучению деятельности органов, непосредственно осуществлявших государственную политику в религиозном вопросе, и эволюции конституционно-правовой базы государственно-церковных отношений. Попытки совместить представления 1980-х гг. с информацией из рассекреченных архивных фондов порой приводили автора к противоречащим друг другу утверждениям. Так, с одной стороны, говорилось, что с созданием в 1943 г. Совета по делам Русской Православной Церкви возрождался институт оберпрокурорства, с другой, — что заслуги председателя Совета Г. Г. Карпова в возрождении Церкви были велики и пока еще объективно не оценены. Справедливо утверждалось, что «церковный институт» использовался для решения прагматических политико-идеологических целей внутри страны и на внешнеполитической арене, но, в то же время, подчеркивалось, что в аппарате КПСС всегда имелись силы, выступавшие против подчинения государственной религиозной политики идеологии правящей партии[30].

При характеристике военного периода В. А. Алексеев и М. И. Одинцов большое внимание уделяют предпосылкам и обстоятельствам встречи в Кремле в сентябре 1943 г. Сталина с руководством Московского Патриархата[31]. В этом плане от их книг выгодно отличаются работы О. Ю. Васильевой, исследовавшей деятельность Совета по делам Русской Православной Церкви, созданного в 1943 г., и историю Православной Церкви в период оккупации на территории Северо-Запада России и Белоруссии[32]. Другие публикации О. Ю. Васильевой освещают «сталинскую» религиозную политику, в том числе в плане ее реакции на действия германских властей, большое внимание в ряде работ уделено попыткам сделать сразу после окончания войны Московскую Патриархию «Православным Ватиканом» и ожесточенной борьбе с настоящим Ватиканом, что заметным образом влияло на общую картину[33]. Исследовательница аргументированно доказывает объективную неизбежность изменения в СССР государственной религиозной политики в годы войны, но, в то же время, создание лишь видимости взаимопонимания между правительством и Патриархией, преимущественно показной характер многих акций. За ширмой благополучия в религиозном вопросе для Сталина было важным поставить Церковь под жесткий контроль, одновременно сделав ее послушно управляемой силой в своей политической игре.

В своей монографии «Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве» и ряде других работ М. В. Шкаровский признает изменение курса правительства за весь период существования СССР внутри десяти выделенных им временных промежутков, из которых на время Второй мировой войны приходятся два: 1939–1943 и 1943–1948 гг. Они во многом совпадают с переломными этапами в истории государства и общества в предвоенный, военный и послевоенный периоды. И такое совпадение неслучайно, поскольку церковная политика всякий раз по-своему отражает внутреннюю политику властных структур в целом; со своей стороны и Церковь никогда не отделяла себя от интересов общества. М. В. Шкаровский полагает, что в заключенном в сентябре 1943 г. компромиссном соглашении «Патриархия оказалась дальновиднее властей», хотя выгода, несомненно, была обоюдной: не только Церковь усилила свои позиции в социалистическом государстве, но и советская власть получила еще один рычаг воздействия на общество и укрепила свои позиции среди верующего населения[34].

В. Н. Якунин, в свою очередь, считает встречу Сталина с иерархами Московского Патриархата 4 сентября 1943 г. переломной датой в церковно-государственных отношениях периода Великой Отечественной войны и, соответственно, выделяет два этапа в их истории военного времени: с 22 июня 1941 г. до 4 сентября 1943 г., охарактеризовав его как подготовительный, и с 4 сентября 1943 г. до конца Великой Отечественной войны, когда отношения государства и Церкви строились на официальной основе при помощи специально созданного органа — Совета по делам Русской Православной Церкви. По мнению В. Н. Якунина, ведущим фактором в улучшении церковно-государственных отношений являлся патриотизм Русской Православной Церкви в годы войны, бывший продолжением и развитием ее многовековых традиций[35].

Существенный вклад в изучение деятельности Совета по делам Русской Православной Церкви внесла Т. А. Чумаченко, правда, она, как представляется, безосновательно взяла в качестве хронологических рамок своей монографии период 1941–1961 гг.[36] Эта же тема освещается в книге И. В. Шкуратовой[37].

Коллективный труд Т. В. Волокитиной, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носковой и одна из работ М. И. Одинцова посвящены советской религиозной политике в странах Восточной Европы в годы войны и первое послевоенное десятилетие, для которой в то время был характерен ярко выраженный «наступательный» характер[38].

Некоторым аспектам истории советской религиозной политики и Московского Патриархата в годы Великой Отечественной войны посвящены главы в монографиях петербургского исследователя А. Н. Кашеварова об истории взаимоотношений советской власти и Русской Православной Церкви в 1917–1945 гг. и печати Русской Церкви в XX в., а также его статья о церковной печати в военный период[39]. Правда, в этих работах использованы только опубликованные источники.

В нескольких работах российских историков рассматривались отдельные, частные сюжеты советской религиозной политики. Так, П. Н. Кнышевский писал об использовании религиозных организаций советской разведкой, Д. А. Волкогонов — о влиянии личных качеств Сталина на церковную политику государства и т. д.[40] В последнее десятилетие стали появляться исследования, в основном в виде журнальных статей, посвященные ранее не освещавшимся историками проблемам, таким, например, как религиозность крестьянства накануне и в годы Великой Отечественной войны (Г. Е. Корнилов, М. А. Вылцан, Т. А. Чумаченко, М. В. Шкаровский, Е. В. Ивлиева, А. В. Сперанский). Государственно-церковным отношениям в основном были посвящены и диссертационные работы светских российских исследователей, затрагивающие историю Русской Церкви в годы войны, которые начали выходить с 1991 г.[41]

Священнослужители Московского Патриархата относительно недавно начали писать об истории Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны, и одной из приоритетных для них тем является проблема религиозно-государственных отношений. При этом в затрагивающих данную тему трудах церковных историков порой встречаются очень разные оценки. Так, профессор-протоиерей Владислав Цыпин в своих объемных книгах («История Русской Церкви. 1917–1997 гг.» и др.) избегает обобщающих выводов и полемических крайностей, достаточно спокойно излагает самые трагические события. Он уделяет большое внимание положению Церкви в годы войны, включая ее внешние связи, расширение юрисдикции и преодоление расколов и разделений. Отец Владислав указывает на три основные причины изменения церковно-государственных отношений — начавшаяся уже в середине 1930-х гг. эволюция в советской идеологии, совместимость патриотизма верующих и духовенства с советским патриотизмом и внешнеполитические причины: озабоченность влиятельных религиозных кругов США положением религии и Церкви в СССР, желание советского руководства усилить влияние среди православных балканских народов и его стремление побудить патриотически настроенную часть эмиграции к примирению с советским режимом. Отец Владислав также считает, что новая, доброжелательная к Церкви политика государственной власти продолжалась с 1943 г. около 15 лет. Определенным недостатком его работ является недостаточное использование архивных источников[42].

Гораздо более резок в оценках был митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). Он считает, что перелом в церковно-государственных отношениях произошел еще до войны, «когда созрели предпосылки пробуждения русского патриотизма и национального самосознания народа, которым к тому времени два десятилетия правили, от имени которого беззастенчиво выступали откровенные русофобы. Когда же война со всей остротой поставила вопрос о физическом выживании русского народа и существовании государства, в национальной политике советского руководства произошел настоящий переворот» (сходную мысль о предвоенном времени высказывает архимандрит Рафаил (Карелин)). Митрополит Иоанн полагает, что в партийно-государственном руководстве страны происходила борьба двух фракций: националистов во главе с А. А. Ждановым, в меру своего искаженного понимания радевших об интересах страны и нуждах ее населения, и космополитов во главе с Л. П. Берией, ненавидевших Россию и ее народ. Борьба между этими фракциями за влияние на И. В. Сталина привела в начале Великой Отечественной войны к победе коммунистов-националистов. Они и явились инициаторами пересмотра государственной политики во всех областях: от культурной до религиозной.

Владыка Иоанн отмечает, что «примирение» с властью далось церковной иерархии дорогой ценой компромиссов, безусловно, болезненных для православного сознания. В первую очередь это касалось участия священноначалия в кампании прославления Сталина, что было безоговорочным условием «примирения». В целом же митрополит приветствует сталинскую религиозную политику после 1943 г., предполагает, что благоприятный для Церкви этап завершился со смертью Сталина в 1953 г., и наступившая сразу же вслед за этим хрущевская оттепель сопровождалась отказом от национально-патриотических элементов официальной идеологии, ее окончательным переводом на интернациональные рельсы и, соответственно, новым витком антицерковных гонений (как результат процесса «десталинизации»)[43].

Прямо противоположную, резко антикоммунистическую и антисталинскую позицию занимает протоиерей Георгий Митрофанов. Высказанная им в своей книге[44] критика сталинской религиозной политики и положительная оценка власовского движения вызвала в 2009–2010 гг. острую полемику во многих средствах массовой информации.

Внутренняя история Московского Патриархата в период Великой Отечественной войны изучена в меньшей степени. Краткий обзор церковной истории России в 1941–1945 гг. содержится во вступительном томе «Православной энциклопедии»[45]. Относительно полно освещены биографии архиереев Московского Патриархата военных лет в труде протодиакона Александра Киреева[46]. Митрополит Мануил (Лемешевский) также оставил после себя многотомный труд, охватывающий биографии православных епископов с 1893 по 1965 гг.[47] Еще раньше работу, содержащую подборку биографий православного епископата в СССР за 1941–1953 гг., написал русский эмигрантский историк В. И. Алексеев[48]. В 2005 г., к 60-летию победы, вышел специальный номер «Вестника военного и морского духовенства», в котором были напечатаны несколько статей священнослужителей, посвященных биографическим страницам ряда церковных деятелей в годы Великой Отечественной войны[49].

Комментирующие положение Русской Православной Церкви в военное время зарубежные исследователи (У. Флетчер и др.) неоднократно обращаются к личностям Патриарха Сергия (Страгородского) и управляющего делами Московской Патриархии митрополита Николая (Ярушевича), отводя им в своих исследованиях значительное место. При этом оценка деятельности этих иерархов колеблется от восторженной до излишне критичной.

Две книги, в которых рассматривались отдельные сюжеты военного времени, — о Патриархе Сергии (Страгородском) и отрекшемся от веры профессоре Ленинградской духовной академии Александре Осипове написал известный историк Русской Православной Церкви конца XIX — начала XX вв. С. Л. Фирсов[50].

Целый ряд исследований посвящен положению и деятельности Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны на региональном уровне: в Ленинградской, Кировской, Орловской, Куйбышевской, Горьковской, Пензенской, Тамбовской, Пермской, Ижевской, Удмуртской и других епархиях. Так, в частности, С. А. Чеботарев опубликовал монографию по истории Тамбовской епархии в 1940-е — 1960-е гг.[51]

Значительный интерес представляет история религиозной жизни в блокадном Ленинграде. В многочисленной советской литературе, посвященной обороне «северной столицы» в 1941–1944 гг., практически полностью отсутствуют даже упоминания о том, что в ней имелись действующие храмы (10 православных церквей, костел и синагога). Так, сборник «Блокада день за днем» скрупулезно перечисляет самые разнообразные, порой малозначительные события жизни осажденного города, но в нем невозможно найти ни одного свидетельства религиозности ленинградцев. Подобная практика была вызвана господствовавшим в СССР официальным негативным отношением к религии. Крайне скудна в советское время была историография работ, написанных священнослужителями. Она ограничивается несколькими небольшими статьями в «Журнале Московской Патриархии» и ученическим докладом студента Ленинградской духовной академии С. Павлова (ныне игумена Иннокентия)[52].

С конца 1980-х гг. положение начало меняться, вышло несколько публикаций В. Каноненко, А. К. Галкина, Е. Григорян, М. В. Шкаровского[53] и других исследователей, однако все они были ограничены рамками относительно небольших публикаций в журналах или исторических альманахах. Только в 2005 г. появился обобщающий труд М. В. Шкаровского «Церковь зовет к защите Родины»[54].

Основные задачи этой монографии заключались в том, чтобы проследить реальную жизнь общин всех конфессий в блокированном Ленинграде, выяснить роль церковного фактора в обороне города, определить масштабы религиозного подъема в период войны, который, несомненно, помог горожанам выстоять. Для автора важно было установить фактический вклад Церкви в защиту «невской твердыни». Кроме того, интерес представляла религиозная политика властей города — ее колебания, причины изменений, особенности в отношении различных церковных течений и конфессий, масштабы репрессий священнослужителей. Почти не изученной до выхода данной монографии оставалась и история Ленинградской епархии на заключительном этапе войны (в 1944–1945 гг.), который имел свои существенные особенности.

Среди опубликованных трудов немецких и американских ученых, частично посвященных нацистской религиозной политике в отношении Русской Православной Церкви в Германии и на оккупированной территории Восточной Европы, следует назвать монографию Х. Файерсайда. Это — серьезное исследование, хотя работа и страдает определенной узостью источниковой базы, следствием чего стали некоторые пробелы и неточности, кроме того, автор недостаточно разбирается в канонике и истории Православия. Полностью противоречат архивным документам утверждения Файерсайда, что нацисты стремились использовать православных клириков в Германии «в качестве пятой колонны для покорения Церкви внутри СССР», Берлинский митрополит Серафим (Ляде) якобы был объявлен ими «вождем всех православных в III рейхе и на подконтрольных ему территориях» и в свою очередь имел большие властные амбиции, а православная Германская епархия являлась «пронацистским церковным движением»[55].

В немалой части послевоенной публицистики эффективность конструктивной германской церковной политики на Востоке по различным причинам преувеличивалась. Зачастую это сочеталось с переоценкой возможности психологического и политического ведения войны. Подобные идеи отчасти характерны для фундаментальной книги американского ученого А. Даллина[56]. Еще яснее они выражены в другой работе этого автора, где обращается внимание на необходимость избежать ряда ошибок в будущей войне с СССР[57]. Анализируя политику нацистов на занятых восточных территориях, Даллин уделяет внимание и церковным вопросам. В частности, он справедливо подчеркивает двойственность политики германских ведомств: «В сущности, влияние Церквей хотели искоренить, но одновременно использовать их как инструмент пропаганды». Но нельзя согласиться с утверждением ученого о том, что после выборов Патриарха в Москве (сентябрь 1943 г.) в нацистском аппарате те, кто одобрял «политические усилия Русской Церкви», взяли верх над теми, кто хотел ее игнорировать[58]. Процесс определенного изменения церковной политики на Востоке, который начался с осени 1943 г., был достаточно слабо выраженным, непоследовательным и охватил не все германские ведомства.

Ряд обоснованных аргументов против «конструктивности» нацистской политики на Востоке привел немецкий ученый Г. Рейтлингер. К сожалению, в своей книге о гитлеровской политике насилия в России он почти не касался церковных вопросов[59]. Большой интерес представляет статья другого немецкого ученого Х.-Х. Вильгельма «СД и Церкви на занятых восточных территориях 1941/42», содержащая много ценных фактических данных и наблюдений о междоусобной войне германских ведомств. В то же время автор ограничился использованием почти исключительно документов Архива Института современной истории в Мюнхене. В результате Вильгельм сделал целый ряд сомнительных или ошибочных выводов. Например, он писал, что лишь осенью 1941 г. на занятых восточных территориях «постепенно возник скорее все еще побочный интерес к различным конфессиям… Исключительно прикладной интерес развивался в первую очередь у компетентных подразделений Главного управления имперской безопасности [Reichssicherheitshauptamt, сокращенно РСХА], а затем у гражданской администрации и вермахта»[60]. Между тем первые указания относительно проведения церковной политики на Востоке последовали от Гитлера уже в июле 1941 г., а органы гражданского управления уделяли этой проблеме не меньше внимания, чем РСХА. Автор преувеличивает внутрицерковную борьбу, как и степень сотрудничества священнослужителей с нацистами, и явно недооценивает масштабы и потенциальную возможность церковного возрождения в России. Но его общий приговор церковной политике полиции безопасности и СД вполне справедлив[61].

Много ценных фактов можно извлечь из обзорных работ по истории Юго-славии и ее отдельных регионов немецких историков Т. Бремера, К. Бухенау и Л. Штайндорфа[62]. Наиболее фундаментальным трудом немецких ученых по истории русской православной общины в Германии в XX в. является книга К. Геде. Эта исследовательница подробно рассматривает основные этапы унификации евлогианских приходов, справедливо подчеркивая большое значение закона о земельной собственности Русской Церкви в Германии от 25 февраля 1938 г., анализирует позицию различных представителей православного духовенства. Значительный интерес в связи с этим представляет особый раздел «Русская Православная Церковь в Германии и антифашистское сопротивление», содержащий ряд неизвестных прежде фактов. Нацистская же политика в отношении Русской Церкви во время войны из-за недостатка материала изложена очень схематично, причем делается заключение, что в 1944 г. эта Церковь по политическим причинам была полностью «выведена из игры». На самом деле именно в это время нацистские ведомства гораздо активнее, чем в 1941–1943 гг., старались использовать ее в пропагандистско-политических целях. Нельзя согласиться и с утверждением Геде, что православный Берлинский митрополит Серафим (Ляде) стремился к самостоятельности от Синода Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ), то есть к созданию особой Германской Православной Церкви. Но эти и другие отдельные недостатки работы объясняются тем, что у исследовательницы в свое время не было возможности работать в российских (советских) и некоторых западногерманских архивах[63].

Самым непосредственным образом участвуют германские ученые и в дискуссии по проблемам истории Русской Православной Церкви Заграницей в 1933–1945 гг. Так, в 1980–1982 гг. появились две небольшие книги В. Гюнтера, которые преследуют скорее пропагандистские, чем научные цели. Автор относит себя к определенному течению в Русской Церкви и стремится доказать историческую правоту евлогиан, входивших в русский Западно-Европейский Экзархат под управлением митрополита Евлогия (с 1931 г. в юрисдикции Константинопольского Патриарха), не пытаясь разделить позицию нацистского государства и РПЦЗ в гонениях на евлогианскую общину в Германии[64].

В. Гюнтеру возражает в своих работах немецкий историк, в дальнейшем православный священник, Георг Зайде. Он пишет о некорректности обвинений РПЦЗ в сотрудничестве с нацистским режимом, но при этом не рассматривает механизма гонений на евлогиан и их сопротивления унификаторским акциям нацистских ведомств. Вполне справедливы утверждения Г. Зайде, что митрополит Серафим (Ляде) не стремился к территориальному расширению православной Германской епархии за счет оккупированных нацистами территорий. В то же время нельзя согласиться с утверждением автора, что Архиерейская конференция осенью 1943 г. в Вене завершает первую фазу истории РПЦЗ. В 1944 — начале 1945 гг. деятельность последней даже активизировалась, хотя и проходила в основном в прежнем ключе. В целом Г. Зайде в своих многочисленных трудах достаточно квалифицированно описал общую историю Русской Православной Церкви Заграницей, однако военный период у него отражен слишком кратко[65].

Уже несколько десятилетий в эмигрантской литературе идет полемика о проблеме взаимоотношений РПЦЗ с нацистскими ведомствами. Так, в своих изданных впервые в 1947 г. воспоминаниях глава русского Западно-Европейского Экзархата митрополит Евлогий (Георгиевский) пишет о соучастии РПЦЗ в унификаторских акциях нацистов против германских общин евлогиан, продиктованном стремлением увеличить свою паству и завладеть всей русской церковной собственностью в этой стране. Но подобные обвинения направлены, прежде всего, в адрес главы Германской епархии РПЦЗ до 1938 г. архиепископа Тихона (Лященко), что в значительной степени справедливо. В адрес Собора или Архиерейского Синода прямых обвинений не выдвигается[66]. Много внимания русской церковной жизни в нацистской Германии уделяет архиепископ Иоанн (Шаховской) в книге «Письма о вечном и временном», посвятив этому вопросу специальную главу «Город в огне»[67]. В 1936–1945 гг. владыка в сане архимандрита возглавлял германские общины евлогиан и был непосредственным участником событий. Относительно РПЦЗ он пишет нейтрально, в целом положительно оценивает личность главы православной епархии Германии в 1938–1945 гг. митрополита Серафима (Ляде) и сообщает большое количество ценных сведений о поддержке и помощи, оказанной русским духовенством на территории III рейха советским военнопленным и восточным рабочим.

Очень резок в своей полемично заостренной против РПЦЗ книге С. В. Троицкий. Он однозначно негативно оценивает позицию главы этой Церкви митрополита Анастасия в период нацистской агрессии против СССР и даже делает вывод, что последний содействовал нацистам и в чисто военных делах. Подобные заключения Троицкого иногда противоречат им же самим приводимым фактам, в частности признанию, что митрополит Анастасий с начала войны не издал прямых письменных заявлений в пользу Гитлера[68].

В свою очередь, священнослужители и миряне РПЦЗ в большом количестве работ защищают свою юрисдикцию от обвинений в сотрудничестве с нацистами. В трудах протопресвитера Михаила Польского, епископа Григория (Граббе), И. Зализецкого опровергаются утверждения о прогерманской позиции Русской Православной Церкви Заграницей в годы Второй мировой войны и подробно освещается борьба в русском православии за рубежом в середине и второй половине 1940-х гг.[69] Далеко не со всеми их выводами можно согласиться, но многое находит подтверждение на новом архивном материале. В частности, справедливыми представляются утверждения о патриотизме русского зарубежного духовенства, негативном отношении к нему нацистских ведомств в период войны против СССР, кардинальном отличии позиции руководства РПЦЗ в целом и ее Германской епархии от экспансионистских планов нацистского режима. Правда, в указанных работах не говорится о некоторых серьезных просчетах и ошибках членов Архиерейского Синода, например, в оценке нацистских планов относительно России накануне нападения на СССР. В некоторых публикациях мемуарного характера так называемых карловацких священнослужителей можно почерпнуть интересные фактические данные — прежде всего в статье «Архиерейский Синод во Вторую мировую войну» епископа Григория (Граббе)[70] и изданных под псевдонимом Е. Нельской воспоминаниях архиепископа Нафанаила (Львова)[71].

Советскими историками деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны за пределами СССР практически не изучалась. С 1990–х гг. в России стали появляться труды, рассматривающие те или иные аспекты избранной темы. Истории русской церковной эмиграции в Югославии посвящена небольшая, но интересная книга В. И. Косика[72]. Значительный вклад в изучение истории Поместных Православных Церквей в годы Второй мировой войны и отчасти русской церковной эмиграции внес преподаватель Московской духовной академии К. Е. Скурат[73]. Политика нацистского руководства в отношении Католической и Евангелическо-лютеранской Церквей на территории Германии была серьезно изучена в монографии московской исследовательницы Л. Н. Бровко[74].

Значительный вклад в изучение истории русских православных приходов на территории Германии в 1933–1945 гг. и на некоторых оккупированных немецкими войсками территориях внес московский историк А. К. Никитин[75]. На большом архивном материале автор опроверг утверждения о пронацистском характере деятельности руководства Германской епархии РПЦЗ, попытался проанализировать взаимоотношения различных русских православных юрисдикций с германскими ведомствами, определить цели и этапы соответствующей политики нацистского режима. Правда, изучение этой политики применительно лишь к территории III рейха сильно затруднило выявление ее общих закономерностей и особенностей. Сказались и определенные пробелы в источниковой базе — использование только российских архивов, в то время как большинство документов по этой теме все-таки хранится в Германии. Поэтому, например, А. К. Никитин фрагментарно осветил окормление русскими священниками военнопленных и восточных рабочих в 1941–1945 гг., писал только о попытке создания православного богословского института в Берлине, не зная, что подобная попытка ранее предпринималась в Бреслау и т. д. В целом же его работы, несомненно, представляют большую научную ценность, и с большинством выводов автора можно согласиться.

Фундаментальную монографию, исследующую исторический опыт формирования, осуществления государственной политики нацистской Германии в отношении православия и развитие Русской Церкви как института и социального организма в III рейхе и на оккупированной территории балканских государств, Польши и СССР написал М. В. Шкаровский[76].

Основным автором, изучающим историю русских общин в Италии и Греции, является проживающий в настоящее время в Милане петербургский историк М. Г. Талалай. Он опубликовал несколько ценных работ, в том числе по истории приходов во Флоренции, Сан-Ремо, Бари и русских обителей на Святой Горе Афон[77].

При изучении деятельности русской церковной эмиграции в Венгрии и на оккупированной итальянскими и немецкими войсками территории Югославии можно использовать работы славянских, прежде всего сербских и хорватских историков: Р. Радич, П. Позара, В. Джурича, Ю. Кришто и других. При всем различии и нередко значительной политизированности их позиций эти труды представляют значительную ценность вследствие использования значительного комплекса документов государственных и церковных архивов балканских стран[78].

История русской церковной эмиграции в годы Второй мировой войны тесно связана с темой ее участия в деятельности российских антисоветских воинских формирований. Истории самого значительного из подобных формирований — власовского — и личности самого генерал-лейтенанта А. А. Власова посвящено большое количество мемуарной, популярной и научной литературы[79]. Однако связи этого движения с Русской Православной Церковью и окормление российским духовенством некоторых возглавляемых Власовым воинских частей до настоящего времени остается малоизученной. Исключением в этом плане являются две небольшие книги мемуарного характера бывших участников движения — протопресвитера Александра Киселева и протоиерея Димитрия Константинова, специально посвященные проблеме духовного окормления так называемой Русской освободительной армии (РОА)[80]. Оба автора в годы войны непосредственно осуществляли эту функцию и показали в своих работах, что русское зарубежное духовенство выполняло в армии генерала Власова чисто церковную миссию, не занимаясь какой-либо политической деятельностью.

Создание и боевой путь одного из самых крупных антисоветских российских воинских формирований — 15-го казачьего кавалерийского корпуса, воевавшего в 1943–1945 гг. на территории Югославии, частично освещались в работах российских и эмигрантских историков. При этом его церковная жизнь, служение духовенства корпуса оставались вне поля зрения исследователей[81]. История такого уникального явления, как существование с августа 1944 по май 1945 гг. в северо-восточной области Италии — Карнии (Фриули) Казачьего Стана также уже привлекала внимание историков. Основные труды были написаны итальянскими исследователями: П. Карньером, Г. Вениром, П. Дьетто;[82] некоторые сюжеты этой истории освещались и в работах российских, прежде всего эмигрантских авторов: П. Н. Донскова, В. Г. Науменко, А. К. Ленивова, Н. Д. Толстого, Ю. С. Цурганова и др.[83] Однако почти никто из них не изучал деятельность духовенства, игравшего заметную роль во многих сферах жизни Казачьего Стана. Серию статей, посвященных церковной жизни всех четырех значительных антисоветских российских воинских формирований: 15-го казачьего кавалерийского корпуса, Русского корпуса в Югославии, Казачьего Стана и власовской РОА написал М. В. Шкаровский[84].

Религиозная политика оккупационных властей и церковная жизнь на временно захваченной нацистами части Советского Союза также остается одним из недостаточно изученных вопросов. Первыми к его исследованию обратились зарубежные, в основном русские эмигрантские историки. Заметное количество публикаций по этой теме можно объяснить наличием в западноевропейских и американских архивах большой группы источников, прежде всего, трофейных документов, изъятых у нацистов после окончания войны. Зарубежных исследователей привлекали, прежде всего, такие аспекты проблемы, как колебания политики нацистов на оккупированных территориях СССР по отношению к религиозным организациям, попытки создания независимых от Московского Патриархата церковных структур и стихийное возрождение религиозной жизни в период оккупации.

Нацистскую политику по религиозному вопросу на оккупированной территории Советского Союза относительно полно документирует упоминавшаяся монография X. Файерсайда.[85] По-своему интересную работу написал П. Андерсон, неоднократно приезжавший в СССР в качестве переводчика с представителями Епископальной церкви США. Правда, он широко использовал в качестве источника советскую печать, почерпнув оттуда основные статистические данные, что привело к известной односторонности в освещении и оценке многих церковных событий и явлений во время Второй мировой войны[86]. Заметным вкладом в исследование церковной жизни на оккупированной Украине является книга немецкого ученого Ф. Хейера[87].

К работам русских эмигрантов относятся несколько воспоминаний священников, служивших во время оккупации, биографическая книга В. Самарина о периодических изданиях, выходивших на занятой фашистами территории СССР[88], и т. д. Из перечисленной зарубежной литературы выделяются труды В. И. Алексеева и Ф. Г. Ставру. Они единственные из зарубежных исследователей попытались в своей книге дать целостную картину церковной жизни во всех оккупированных областях и республиках Советского Союза[89]. Более поздний журнальный вариант их работы, хотя и имеет меньший объем, дополнен новыми материалами[90]. В. И. Алексеев и Ф. Г. Ставру справедливо утверждали, что впечатление о благоприятном отношении гитлеровской администрации к религиозному подъему на оккупированной территории СССР ложно и этот подъем произошел стихийно. Правда, они ошибочно считали, что в 1941 г. правительство Германии еще не имело ясно сформулированной религиозной политики в странах Восточной Европы. Целью книги провозглашался показ влияния возрождения Русской Церкви на оккупированной территории на резкое ослабление антицерковных акций в СССР. Религиозное возрождение в период оккупации называлось «вторым крещением Руси», утверждалось, что оно сыграло решающую роль в судьбе Русской Церкви, заставило Сталина избрать курс временного сосуществования с ней. Соответственно время с сентября 1943 г. до начала хрущевских гонений называлось «религиозным НЭПом»[91].

Некоторое преувеличение роли исследуемого явления здесь очевидно. Хотя авторы и используют трофейные сводки СД, архивная база книги в целом довольно скудна. Это привело к серьезным пробелам и ошибкам в статистических подсчетах. Лучшей является глава о положении Церкви в Белоруссии, раздел же, посвященный Церкви на Украине, представляет собой в основном беглый пересказ части книги немецкого историка Ф. Хейера с повторением его ошибок. Еще слабее раздел о религиозной жизни в южных и центральных областях России, о многих важных регионах вообще нет никаких сведений. Численность же открытых в период оккупации православных храмов занижается примерно в два раза.

Из обобщающих российских публикаций 2000-х гг. по данной теме интерес представляют монографии нижегородского историка А. А. Корнилова[92], В. Н. Якунина[93], М. В. Шкаровского[94] и совместная работа протоиереев Василия Ермакова, Георгия Митрофанова и Б. Гусева[95], целиком посвященные церковной деятельности на оккупированной нацистами территории СССР.

Довольно большой комплекс работ посвящен отдельным подвергшимся оккупации регионам Советского Союза. Здесь, прежде всего, необходимо отметить историю религиозной жизни в Прибалтике и на оккупированной территории Ленинградской, Новгородской и Псковской области — сфере деятельности единственной существовавшей в годы войны православной духовной миссии — Псковской.

К этой теме исследователи обращались неоднократно. В советское время специально деятельности Псковской миссии и Прибалтийского Экзархата Московской Патриархии в 1941–1944 гг. были посвящены две небольшие книги З. В. Балевица и Я. Я. Веверса, которые уделили главное внимание деятельности Псковской православной духовной миссии и Прибалтийского Экзархата Московского Патриархата 1941–1944 гг.[96] Они далеки от объективности, но если Веверс видит в Псковской миссии лишь агентуру фашистской разведки, то Балевиц все же более объективен. Так, он отмечает, что прихожане православных храмов оказывали советским военнопленным посильную помощь, используя церковные богослужения как подчас единственную возможность для передачи им не только христианской «милостыни», но и ободряющей информации о положении на фронте, а иногда и одежды или оружия, без которых невозможно было бегство из фашистской неволи. Автор противопоставляет действия прихожан позиции руководства Прибалтийского Экзархата и большинства священнослужителей, в то же самое время признавая, что некоторые из священников поддерживали движение народного сопротивления оккупантам. Говоря о прибалтийском православном епископате, Балевиц пишет о том, что он признал выборы Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского), несмотря на сильнейшее давление оккупационных властей, а это было патриотическим поступком; глава же Экзархата митрополит Сергий (Воскресенский) имел антикоммунистические, но отнюдь не прогерманские взгляды.

Обе эти работы не случайно вышли в Прибалтике. В РСФСР написание подобных трудов было под запретом. В архивах сохранились документы, свидетельствующие о том, что, когда в конце 1960-х гг. один из российских писателей предложил написать книгу о Псковской миссии, отзыв КГБ и партийных органов на это предложение был негативным.

За рубежом еще до начала 1990-х гг. вышел ряд общих трудов по истории Русской Православной Церкви, Великой Отечественной войны или отдельных статей, где частично освещалась и деятельность Псковской миссии. В этой литературе выделяются упомянутые труды В. И. Алексеева и Ф. Г. Ставру, в которых уделено значительное внимание церковной жизни в оккупированных областях Северо-Запада России[97]. Кроме того, следует назвать общие труды Х. Файерсайда, А. Даллина и две статьи германских ученых — Е. Тройлиба и В. Кале о деятельности Псковской православной миссии и Прибалтийского Экзархата[98].

В российской историографии 2000-х гг. деятельности Псковской миссии также уделялось внимание в нескольких общих трудах: протоиерея Владислава Цыпина, Н. А. Ломагина, Б. Н. Ковалева, В. Н. Якунина[99]. При этом для указанных авторов характерны различные, порой прямо противоположные подходы и оценке тех или иных сторон деятельности миссии, не изжита полностью и тенденциозность, характерная для работ советских историков. В частности, в одной из работ Б. Н. Ковалева по-прежнему подчеркивается лишь пропагандистский и показной характер немецкой церковной политики[100].

Обширный справочный материал мартирологического свойства о духовенстве, служившем на оккупированной территории Северо-Запада России содержится в сборнике священника Андрея Голикова и С. Фомина «Кровью убеленные»[101]. Много новых сведений о деятельности Псковской миссии имеется у А. К. Галкина, А. А. Бовкало и К. П. Обозного[102], который в 2009 г. также издал специально посвященную этой теме монографию[103].

В упоминавшейся монографии М. В. Шкаровского «Церковь зовет к защите Родины» ставилась задача изучения процесса церковного возрождения на оккупированной немцами и финнами территории Ленинградской области (его масштабов, идеологической и духовной направленности, основных форм проявления и последствий), а также определение роли, которую в нем сыграла деятельность Псковской духовной миссии. В этой связи в монографии прослеживалась и религиозная политика различных германских ведомств. Наконец, следует упомянуть вышедший в 2002 г. сдвоенный выпуск № 26–27 журнала «Санкт-Петербургские епархиальные ведомости», целиком посвященный истории Псковской духовной миссии в связи с 60-летием ее учреждения.

Говоря о церковной жизни в других оккупированных регионах России, необходимо отметить монографию Амельченкова (будущего епископа Петергофского Серафима), посвященную ситуации в Смоленской области[104].

Положение Православной Церкви в Белоруссии в период германской оккупации также привлекало внимание исследователей. Здесь можно отметить труд непосредственного участника событий — возглавлявшего Белорусскую Православную Церковь в 1942 г. архиепископа Афанасия (Мартоса), упоминавшуюся брошюру псаломщика П. Раины об участии духовенства Белоруссии в партизанском движении, монографии В. Н. Черепицы об истории Православной Церкви на Гродненщине, статью священника Владимира Горидовца о церковной жизни на территории Полоцко-Витебской епархии в пери од немецкой оккупации и книгу С. В. Силовой о Белорусской Церкви в период немецкой оккупации 1941–1944 гг.[105]

На Украине положение Православной Церкви в военный период было наиболее сложным среди других оккупированных регионов СССР. Кроме оказания внешнего давления, германская администрация, используя националистические движения, всячески способствовала возникновению и развитию внутреннего церковного раскола, стремясь в конечном итоге уничтожить православие в Украине. В 1941–1943 гг. здесь шла острая борьба между автокефальной и Автономной (в составе Московской Патриархата) Украинскими православными Церквами. Но, несмотря на сложность и противоречивость сложившейся ситуации, большая часть епископата, духовенства и мирян входили в состав автономной Украинской Церкви. При этом они не оставались в стороне от страданий и переживаний своего народа и всячески способствовали укреплению в нем православной веры.

Одним из самых ранних известных трудов по данной теме является вышедшая в 1951 г. в Мюнхене книга «Украинская Автокефальная Православная Церковь»[106]. Через четыре года, также в Мюнхене, была впервые опубликована работа протоиерея Кирилла Фотиева «Попытки украинской церковной автокефалии в XX в.»[107]. Ее значительная часть посвящена военному периоду истории Церкви на Украине и отражает многие основные события того времени. Заметным трудом является работа митрополита Омского и Тарского Феодосия (Процюка) «Обособленческие движения в Православной Церкви на Украине»[108]. Она была написана в конце 1970-х гг. и содержит материалы, собранные владыкой Феодосием главным образом во время его служения на Полтавской кафедре. В этих трудах Автокефальная Украинская Церковь однозначно оценивается как схизматическая, неканоничная и в определенной степени сотрудничавшая с оккупантами, а Автономная Церковь представляется подлинно народной и законной. Указанные работы священнослужителей носят полемический характер и, строго говоря, не являются научными исследованиями.

Значительно более серьезным исследованием церковной жизни на оккупированной Украине является упоминавшаяся книга немецкого ученого Ф. Хейера (более поздний вариант совместно с X. Вейзе), хотя ей присущи многие пробелы и неточности[109]. Можно упомянуть хорошие статьи германских историков Г. Штеле и К. Бёк о религиозной ситуации в Галиции в 1940–1944 гг. и церковной политике оккупационной румынской администрации на Юго-Западе Украины[110]. Ситуации в церковной жизни Украины в военный период касается в своих работах, относящихся к 1990-м гг. и канадский профессор Д. В. Поспеловский. В частности, его труды «Русская Православная Церковь в XX веке» и «Православная Церковь в истории Руси, России и СССР» содержат главы, посвященные истории Церкви на Украине в оккупационный период[111].

Упоминавшиеся труды М. В. Шкаровского «Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве», «Нацистская Германия и Православная Церковь», «Крест и свастика» и ряд других в отдельных главах детально обращены к вопросам жизни православия в Украине в годы войны. Много материалов, посвященных истории Украинской Церкви в военный период, содержит книга игумении Серафимы (Шевчик) «Молитва за Победу», вышедшая в Киеве в 2006 г.[112] Одной из ключевых фигур Автокефальной Украинской Церкви — епископу, а позднее неканоническому Патриарху Мстиславу (Скрыпнику) — посвящена работа киевского историка А. Соколова[113], а истории религиозной жизни на Западной Украине в 1939–1941 гг. — коллективная монография львовских исследователей В. Барана и В. Токарского[114].

В работах историков Московского Патриархата: митрополита Феодосия (Процюка), протоиерея Кирилла Фотиева, игумении Серафимы (Шевчик), протоиерея Владислава Цыпина и др. обосновывается каноничной автономной Украинской Православной Церкви и критикуется деятельность Автокефалистов. Своим высоким научным уровнем в этом ряду выделяется диссертация преподавателя Киевской духовной академии игумена Филарета (Гаврина). Отец Филарет считает, что «история православия в годы войны в очередной раз подчеркивает исключительную важность роли Церкви в жизни государства и общества и единении всех его позитивных сил, даже в том случае, когда государство декларативно демонстрировало свою атеистическую идеологическую направленность». Деятельность Православной Церкви в Украине в период немецкой оккупации, по его мнению, «являет собой бесценный опыт сохранения чистоты православия и единства Церкви в сложнейших внешних и внутренних условиях». Объектом его исследования являются взаимоотношения Православной Церкви с Советским государством в предвоенное время (1936–1941 гг.), а также органами немецкой военной и гражданской администрации в период оккупации (1941–1944 гг.). Для работы игумена Филарета характерно комплексное изучение процессов, определявших различные стороны деятельности Православной Церкви в Украине в указанный период[115].

Значительное количество исторических данных, относящихся к военному периоду, содержится в работах историков, принадлежавших к Автокефальной Украинской Православной Церкви. Среди них в первую очередь необходимо упомянуть труд профессора И. Власовского «Очерк истории Украинской Православной Церкви», впервые изданный в Нью-Йорке в 1961 г.[116] Значительная его часть касается истории Церкви на Украине в период немецкой оккупации. Следует отметить, что автор был не только очевидцем, но и непосредственным деятельным участником описываемых событий, являясь в то время секретарем администратора Автокефальной Украинской Церкви митрополита Поликарпа (Сикорского). Работа автокефального протопресвитера Тимофея Миненко «Православная Церковь в Украине в годы Второй мировой войны 1939–1945 гг.» была написана в Канаде[117]. Она является одной из немногих книг, полностью посвященных указанной теме. Однако ее содержание в основном касается ситуации лишь в одном украинском регионе — на Волыни. Работы И. Власовского и протопресвитера Тимофея Миненко тенденциозно отражают исторический взгляд с позиций украинских автокефалистов (всячески оправдывая их деятельность), однако они имеют определенную ценность ввиду подробных описаний многих событий исследуемой темы на основе недоступных другим исследователям документов Автокефальной Украинской Православной Церкви. Следует отметить также, что после распада СССР в декабре 1991 г. часть украинских и белорусских ученых пытается найти истоки нынешней независимости своих государств в событиях Второй мировой войны.

Наконец, краткий обзор истории Русской Православной Церкви и религиозной политики советского государства в военный период содержится в трех обобщающих трудах светских российских исследователей, посвященных церковной истории XX в.[118]

Несмотря на определенную изученность проблемы, некоторые важные темы еще ждут своих исследователей: религиозный фактор как один из источников победы в Великой Отечественной войне; религиозность различных слоев населения до и во время войны; состояние отдельных православных епархий в военный период; патриотическая деятельность Русской Православной Церкви на местах; роль Церкви в общественной жизни СССР в 1941–1945 гг.; религиозное образование в военные годы; вклад Русской Православной Церкви в организацию движения сопротивления на оккупированных нацистами территориях; связи Московского Патриархата и зарубежных Православных Церквей в период войны; вклад в победу и развитие религиозной деятельности в 1941–1945 гг. неправославных конфессий и ряд других.

Таким образом, изучение истории Русской Православной Церкви и церковно-государственных отношений в СССР в годы Великой Отечественной войны развивается очень активно и имеет хорошие перспективы. При этом многие аспекты темы остаются малоисследованными и требуют дальнейшего изучения прежде всего на основе ставшего за последние 25 лет доступным огромного комплекса документов российских государственных архивов.

Роль существующих публикаций источников пока относительно невелика в силу специфики исследуемой темы и невозможности (за редкими исключениями) для ученых, как отечественных, так и зарубежных, на протяжении многих лет получить доступ к соответствующим архивным материалам или, во всяком случае, опубликовать их.

Опубликованные источники можно разделить на несколько групп. Во-первых, это — источники, характеризующие политику советского государства и коммунистической партии по отношению к религиозным организациям в годы Великой Отечественной войны. Сюда относятся постановления и циркуляры центральных органов ВКП(б) — КПСС, посвященные проведению атеистической пропаганды, использованию Русской Церкви в различных международных акциях и т. д., документы И. В. Сталина, В. М. Молотова и других руководителей коммунистической партии. Государственно-правовое регулирование деятельности религиозных организаций можно проследить по актам законодательных и исполнительных органов советского государства, в том числе в изданиях, предназначенных для служебного пользования[119]. Большую ценность представляют подобные материалы Советов по делам религий и по делам Русской Православной Церкви, опубликованные в виде брошюр тиражом 500–700 экземпляров (в основном доклады председателей Советов на всесоюзных совещаниях уполномоченных). В то же время в этих официальных документах нередко искажалось действительное положение религиозных организаций, сильно преуменьшалось их влияние.

Другую группу составляют опубликованные документы Московского Патриархата. Первые их сборники вышли в годы войны («Правда о религии в России» и «Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война») или сразу после ее окончания. Они содержали послания иерархов, постановления Священного Синода (в том числе о ситуации на оккупированной нацистами территории), патриотические воззвания, письма, телеграммы[120]. При этом первая книга («Правда о религии в России») предназначалась для заграницы, и в выходе большую заинтересованность выражало советское руководство. Вторая книга («Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война») оказалась приурочена к приезду церковной делегации из Великобритании и должна была продемонстрировать единство верующих и неверующих Советского Союза в борьбе с фашизмом.

В 1950–1980-е гг. документальные церковные издания практически не выходили. За последние 15–17 лет положение существенно изменилось. Так, ценным источником стал появившийся в 1994 г. сборник документов Русской Православной Церкви за 1917–1943 гг., в основном хранящихся в уникальной коллекции, собранной М. Е. Губониным[121]. В дальнейшем Православный Свято-Тихоновский богословский институт (в настоящее время Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет) издал еще ряд сборников архивных документов. Выходили сборники материалов и других церковных организаций[122].

Политика нацистского режима в отношении Русской Православной Церкви в Германии была частично освещена в двух публикациях документов 1940–1943 гг. начальника рефентуры по делам иностранных Церквей Рейхсминистерства церковных дел В. Гаугга[123]. Из приведенных в них материалов особенный интерес представляет обширный протокол собрания православной Германской епархии в январе 1942 г. Подборки документов имеются и в упоминавшихся книгах берлинской исследовательницы К. Геде и московского историка А. К. Никитина. Но их публикации являются относительно небольшими по размеру.

С 1991 г. в журналах, исторических альманахах начали публиковаться подготовленные российскими историками подборки архивных документов по истории религиозной политики советского государства. В основном они касались материалов 1920–1930-х гг., но иногда относились и к периоду Великой Отечественной войны. Несколько подобных публикаций подготовил историк М. И. Одинцов, в том числе серию, посвященную деятельности Патриархов Русской Церкви в советский период[124]. Особенно важное значение имели публикации Одинцовым документов периода Великой Отечественной войны к 50-летию победы[125]. Он использовал, как правило, материалы Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории и Архива Московской Патриархии. О. Ю. Васильева в 1995 г. опубликовала показания арестованного советской армией штурмбанфюрера СС Карла Нейгауза, посвященные религиозной политике нацистской Германии[126]. Она же была ответственным составителем изданного в 1996 г. сборника документов «Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1927–1941 гг.», содержавшего, правда, лишь материалы довоенного периода[127].

Ряд публикаций архивных материалов по истории государственной религиозной политики и церковного сопротивления в СССР, в том числе в 1941–1945 гг., подготовил М. В. Шкаровский[128]. Среди его публикаций выделяется сборник документов «Третий рейх и Русская Православная Церковь 1941–1945 гг.», составленный в основном по документам германских архивов, переведенных на русский язык составителем[129].

В 2009 г. в Москве, в серии «Материалы по истории Церкви», вышел объемный сборник документов, посвященный истории Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны[130]. К сожалению, значительная часть опубликованных в нем материалов уже была знакома исследователям, много претензий можно предъявить и к научно-справочному аппарату, прежде всего к комментариям.

В выгодном плане от этого издания отличаются три других сборника документов, увидевших свет в 2009–2010 гг., посвященных: религиозной политике Советского Союза в Восточной Европе в 1943–1953 гг. (составители Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова), переписке Патриарха Московского и всея Руси Алексия (Симанского) с Советом по делам Русской Православной Церкви (редактор Н. А. Кривова, ответственный составитель Ю. Г. Орлова, составители О. В. Лавинская, К. Г. Лященко) и Православию в Молдавии в 1940-е — 1980-е гг. (составитель В. Пассат)[131]. К сожалению, очень неудачным получился один из последних сборников документов по избранной теме, посвященный деятельности Прибалтийского Экзархата и Псковской миссии в 1941–1944 г. (составители С. К. Бернев и А. И. Рупасов)[132]. Строго говоря, он вообще не может считаться научным изданием: отсутствует археографическая обработка документов, легенда, научные комментарии и т. д. Все это значительно снижает достоверность представленных в сборнике материалов.

Среди западноевропейских и американских исследователей только швейцарский историк Гердт Штриккер выпустил сборник документов, в первом томе которого имеются документы по истории государственно-церковных отношений в СССР в годы Второй мировой войны[133].

Интерес представляют и опубликованные нарративные источники различного характера (мемуары, дневники, автобиографии, письма и т. д.), позволяющие сопоставить с ними, откорректировать, дополнить соответствующие архивные материалы. Среди изданий первой половины 1990-х гг. можно выделить автобиографический очерк архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого, работавшего в годы войны хирургом в советском госпитале), воспоминания и дневниковые записи митрополита Вениамина (Федченкова), воспоминания и письма митрополита Нестора (Анисимова)[134]. Пребывание в лагере священника Патриаршей Церкви подробно описывается в воспоминаниях об отце Арсении[135]. Это было только начало, в дальнейшем количество подобного рода изданий выросло в несколько раз. Только у архиепископа Василия (Кривошеина, пребывавшего до 1946 г. на Афоне) было издано четыре книги воспоминаний[136].

Значительную ценность представляют опубликованные воспоминания и исследования активных деятелей русской церковной эмиграции в период Второй мировой войны: митрополита Евлогия (Георгиевского), архиепископа Нафанаила (Львова), архиепископа Иоанна (Шаховского), архиепископа Виталия (Максименко), правителя дел Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей епископа Григория (Граббе), известного русского церковного деятеля и писателя В. Маевского, секретаря Загребского митрополита Гермогена (Максимова), М. Оберкнежевича, военнослужащих Русского корпуса в Югославии и других[137].

Важным источником для изучения церковной жизни на оккупированной территории СССР служат воспоминания ее участников и свидетельства очевидцев (в основном членов Псковской православной духовной миссии). В настоящее время в различных изданиях, как в России, так и за рубежом, опубликовано более десяти таких воспоминаний и дневников: протоиереев Алексия Ионова, Георгия Бенигсена, Георгия Тайлова, Василия Ермакова, архимандритов Кирилла (Начиса), Алексия (Черная), игумена Георгия (Соколова), мирян Р. В. Полчанинова, П. Н. Жадана, В. И. Молчанова, Н. Китер и др.[138] Хотя, конечно, при использовании нарративных источников необходимо учитывать их субъективный характер.

Так как материалы военного времени сохранились далеко не полностью, при изучении темы может быть использована периодическая печать 1940-х — 2010-х гг.: российские и союзные газеты и журналы, издания общественных организаций и т. п. В них содержатся интересные сведения о патриотической деятельности Церкви в годы войны, борьбе с влиянием религиозных организаций в советский период или развитии церковной жизни в СССР. Однако интерпретация фактов и далеко не всегда надежный цифровой материал требуют тщательной дополнительной проверки. Особое внимание следует уделить периодическим изданиям Московского Патриархата. После значительного изменения курса государственной религиозной политики в сентябре 1943 г. возобновилось издание «Журнала Московской Патриархии». В этом журнале приводились сведения о внутренней жизни Патриархата, аналогичных которым нет в других источниках. Правда, необходимо учитывать жесточайшую цензуру, осуществлявшуюся Советом по делам Русской православной церкви и Советом по делам религий.

Другим опубликованным источником являются печатные издания, выходившие в годы войны на оккупированной территории Советского Союза и содержавшие информацию о религиозной жизни: газеты «За Родину» (Псков), «Псковский вестник», «Лужский вестник», «За Родину» (Дно), журнал Псковской Духовной Миссии «Православный христианин», богослужебные календари и т. д. Часть этих изданий имеется в архивах Санкт-Петербурга и Москвы.

Трудно переоценить и значение русских эмигрантских журналов, выходивших в Германии, Франции, Югославии, Венгрии, Словакии и США. Прежде всего, следует отметить статьи и публикации документов из православных периодических изданий военных лет: выходившей до лета 1944 г. газеты «Православная Русь» (Ладомирова, Словакия), журналов «Церковная жизнь» (Белград), «Церковное обозрение» (Белград), «Сообщения и распоряжения Высокопреосвященнейшего Серафима, митрополита Берлинского и Германского и Средне-Европейского митрополичьего округа» (выходившего в 1942–1944 гг. в Берлине), «Бюллетень Представительства Архиепископа Берлинского и Германского для русских православных эмигрантских приходов в королевстве Венгрия» (Уйвидек — Нови Сад, Венгрия).

После окончания Второй мировой войны некоторые из русских эмигрантских журналов публиковали преимущественно религиозные материалы (в том числе военного периода), прежде всего, «Вестник русского христианского движения» (Париж) и «Русское Возрождение» (Нью-Йорк). Отдельные работы по истории Русской Церкви в годы Второй мировой войны печатались в журналах «Грани», «Посев», «Континент» и других. Несколько периодических изданий в послевоенные годы издавалось в своеобразном центре Русской Православной Церкви Заграницей — г. Джорданвилле (США): «Православная Русь», «Православный путь», «Православная жизнь». Публикации в указанных журналах отражают взгляды представителей различных направлений русской церковной эмиграции: Американской митрополии (с 1970 г. Автокефальной Американской Православной Церкви), Русской Православной Церкви за границей, Западноевропейского Экзархата — и зачастую страдают тенденциозностью и полемичностью. В то же время некоторые сюжеты из истории «религиозного возрождения» в годы Второй мировой войны на оккупированной территории СССР, катакомбного движения и другие освещались только в них. Можно использовать и самиздатовские религиозные журналы: «Вече» и «Надежда». Их подборки хранятся в библиотеках Научно-информационных центров общества «Мемориал».

Основной источниковой базой рассматриваемой темы являются материалы государственных архивов России, Украины, Белоруссии, Германии, США, Болгарии, Хорватии, Италии и Греции. Их можно условно разделить на четыре основные группы. Во-первых, это российские, украинские и белорусские государственные архивы, где сосредоточены документы высших и местных партийных и государственных учреждений СССР. К этой группе относятся Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный архив социально-политической истории, Российский государственный военный архив, Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины, Национальный архив Республики Беларусь, а также региональные белорусские и российские архивы.

Среди последних следует выделить архивы Санкт-Петербурга и Ленинградской области, где хранится документация местных органов власти, контролировавших религиозные организации Северо-Запада России в годы Великой Отечественной войны: Центральный государственный архив Санкт-Петербурга и Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга.

Их важное значение в изучении избранной темы определяется особой ролью северной столицы для судеб Русской Православной Церкви. Петербург (Петроград, Ленинград) значительную часть XX в. во многом оставался церковным центром страны. Неслучайно все Патриархи, избранные после Октябрьской революции, были Ленинградскими митрополитами (Патриарх Алексий I, Пимен, Алексий II) или временно управляющими епархией (Патриарх Сергий). В годы Великой Отечественной войны особенной активностью отличалась религиозная жизнь блокадного Ленинграда, а на оккупированной части Ленинградской области чрезвычайно успешно действовала Псковская православная духовная миссия (единственная допущенная немцами на захваченную территорию СССР). Все это обусловливало повышенное внимание органов власти к местной религиозной обстановке. Благодаря налаженности делопроизводства, лучшей, чем в большинстве других районов, в петербургских архивах сохранилось много различных материалов по проблемам контроля за деятельностью религиозных организаций и борьбы с ними: руководящие указания партийных и государственных органов, сводки о религиозной ситуации в городе и области, информационные материалы, составлявшиеся уполномоченными Совета по делам Русской Православной Церкви и Совета по делам религиозных культов, органами НКВД-МГБ-КГБ и т. д.

Ко второй группе относятся ведомственные архивы России и Украины: Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, Центральный архив Федеральной службы безопасности (ФСБ) Российской Федерации, архивы Управлений ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, Новгородской, Псковской и ряда других областей, Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины, Архив Комитета государственной безопасности (КГБ) Республики Беларусь, архивы Управлений КГБ по Витебской и Гродненской областям, а также отдел фондов Государственного музея истории Великой Отечественной войны в городе Минске. В некоторых регионах фонды архивно-следственных дел органов госбезопасности в 1990-е гг. были частично переданы в областные и республиканские архивохранилища: в Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области, Центр документации новейшей истории Костромской области, Центральный государственный архив общественных объединений Украины, Государственный архив Российской Федерации и др. Близки к ним по составу документов и архивы общества «Мемориал», в которых хранятся в основном материалы о репрессиях граждан СССР, в том числе в годы Великой Отечественной войны. Естественно, что следственные дела являются очень специфическим видом документов, требующим особой осторожности при работе с ними.

В третью группу входят государственные архивы Западной, Юго-Восточной Европы и США, прежде всего германские: Федеральный архив в Берлине, Политический архив Министерства иностранных дел в Бонне, Федеральный военный архив во Фрейбурге, Архив Института современной истории в Мюнхене и Бранденбургский главный земельный архив в Потсдаме. К этой же группе относятся: Хорватский государственный архив в Загребе, Исторический архив Священного Синода Элладской Церкви в Афинах, Центральный государственный архив Болгарии в Софии, Бахметьевский архив русской и восточно-европейской истории и культуры в Колумбийском университете г. Нью-Йорка, архив Стенфордского университета, вблизи г. Сан-Франциско, одна часть которого хранится в Гуверовском институте войны, революции и мира, а вторая — в специальной коллекции университетской библиотеки.

Наконец, к четвертой группе можно отнести церковные архивохранилища, содержащие фонды религиозных организаций и учреждений (ряд подобных фондов имеется и в государственных архивах Российской Федерации). История Московского Патриархата в 1941–1945 гг. отложилась в Архиве Отдела внешних церковных связей Московской Патриархии, Архиве Церковно-научного центра «Православная энциклопедия» в Москве и многочисленных епархиальных архивах, прежде всего в Архиве Санкт-Петербургской епархии. Много материалов по истории русской церковной эмиграции в годы Второй мировой войны содержится в Синодальном архиве Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) в Нью-Йорке, Архиве Свято-Троицкой духовной семинарии РПЦЗ в Джорданвилле (США), Архиве Германской епархии РПЦЗ в Мюнхене, Архиве Средне-Европейского Экзархата Московского Патриархата в Берлине, Архиве Автокефальной Американской Православной Церкви в г. Сайоссете (штат Нью-Йорк) и Архиве русского прихода святителя Николая Чудотворца в Риме.

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) выделяется фонд Совета по делам Русской Православной Церкви (Ф. Р-6991), представляющий основную ценность. Ведь этот орган контролировал и во многом управлял всей деятельностью Московской Патриархии в 1943–1965 гг. Анализ его документов позволяет детально проследить начало этапа «примирения» в отношениях между государством и Церковью осенью 1943 г. и развитие этих отношений в 1944–1945 гг. (Оп. 1. Д. 1–81; Оп. 2. Д. 1–43, 53, 59а). В фонде содержатся: протоколы заседаний Совета и Священного Синода, переписка с Патриархом, записи бесед церковных иерархов с работниками Совета, докладные записки в ЦК ВКП(б) — КПСС, инструкции, аналитические обзоры, документы о международной деятельности Московской Патриархии. По ним можно наглядно проследить трансформацию работы Совета — от первоначального стремления, помимо установления контроля, способствовать нормализации государственно-церковных отношений до попыток осуществить разгром церковной организации (уже в послевоенный период).

Подобный материал в отношении других конфессий на территории СССР содержит фонд Совета по делам религиозных культов. Следует отметить и ряд других фондов. Так, в особой папке И. В. Сталина (Ф. Р-9401) имеются документы 1944 г. о насильственном переселении 1673 истинно-православных христиан из центральных областей России в Сибирь и на Алтай. Они свидетельствуют о том значении, которое высшее руководство страны придавало борьбе с катакомбным движением. Информация об участии священнослужителей в международной антифашистской содержится в фонде Всеславянского комитета (Ф. 6646. Оп. 1. Д. 20, 35, 36). Большую ценность составляет и доходящий до 1941 г. фонд Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей (Ф. Р-6343).

В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) материалы по истории темы содержатся в фонде Центрального комитета ВКП(б) — КПСС (Ф. 17), в следующих пяти описях: Оп. 88 — Сектор информации Организационно-инструкторского отдела (Д. 351), Оп. 121 — Технический секретариат Оргбюро, Оп. 122 — Организационно-инструкторский отдел, Оп. 125 — Управление пропаганды и агитации (Д. 44, 79, 92, 93, 188, 235, 261, 313, 327, 329, 332, 407), Оп. 132 — Отдел пропаганды и агитации (Д. 7, 111, 497). Среди материалов, большей частью не введенных в научный оборот, находятся секретные циркуляры ЦК, постановления Секретариата и Политбюро ЦК, документы Управления пропаганды и агитации, рассказывающие об организации контроля за деятельностью религиозных объединений, о роли партийных комитетов в проведении этой работы, сборе секретной информации о религиозной ситуации в стране, различного вида сводки, поступившие в ЦК из НКВД-МГБ, Совета по делам Русской Православной Церкви и других государственных органов. Значительный интерес представляют немецкие трофейные документы, содержащие данные о религиозной политике нацистской Германии и патриотической позиции конфессий на территории СССР. В этом же архиве следует упомянуть фонд Центрального штаба партизанского движения при ставке Верховного Главнокомандования, содержащий информацию об участии священнослужителей в партизанском движении, (Ф. 69. Оп. 1. Д. 747, 1075) и председателя ЦК «Союза воинствующих безбожников» Емельяна Михайловича Ярославского (Ф. 89. Оп. 4. Д. 92, 94, 96, 175).

Российский государственный военный архив в Москве (РГВА), хранит большую часть трофейных документов III рейха, вывезенных из Германии в 1945–1946 гг. Очень богат фонд Рейхсминистерства церковных дел (Ф. 1470), при этом его материалы территориально относятся лишь к оккупированным европейским странам и самой Германии, исключая СССР. Можно упомянуть следующие дела, содержащие переписку с различными государственными ведомствами и православными архиереями о положении Русской Церкви, проведении богослужений для восточных рабочих и советских военнопленных (Оп. 1. Д. 5, 9, 17–19: Оп. 2. Д. 5, 10, 11, 17). Не менее содержателен, применительно к избранной теме, фонд Главного управления имперской безопасности — РСХА (Ф. 500). Он включает специальное дело с приказами шефа полиции безопасности и СД о религиозной политике на оккупированной территории СССР за июль-ноябрь 1941 г. (Оп. 5. Д. 3). В нескольких делах хранится скопированная службами РСХА частная и деловая переписка русских священнослужителей за 1937–1942 гг. (Оп. 3. Д. 450, 453, 454, 456). Фонд Рейхсминистерства занятых восточных территорий (Ф. 1358) относительно небольшой, и по церковной тематике в нем могут быть использованы лишь доклады о положении в Прибалтике и Белоруссии за 1942–1943 гг. (Оп. 1. Д. 11, 12, 14) и бюллетени министерства (Оп. 4. Д. 10–12). Отдельные документы о Русской Православной Церкви хранятся также в фондах командующего полицией безопасности и СД «Остланда» (Ф. 504), Рейхсминистерства юстиции (Ф. 1146), Полицейских и административных учреждений Германии и временно оккупированных территорий (Ф. 1323), Рейхсминистерства просвещения и пропаганды (Ф. 1363) и ряде других.

В Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга (ЦГА СПб) большая часть материалов по теме хранится в 15 фондах. Следует отметить, что епархиальные власти лишь в 1990-е гг. получили возможность создавать собственный полноценный архив, документов до 1943 г. в нем почти нет, и поэтому источники, содержащиеся в ЦГА СПб, являются уникальными. Значительная доля их ранее была засекречена и закрыта для исследователей, другая находилась в свободном доступе, но практически не вовлекалась в научный оборот.

В архиве содержатся в основном материалы государственных учреждений, регулирующих деятельность религиозных организаций, в Ленинградской области. Наиболее крупный комплекс документов хранится в фонде Ленгорисполкома (Ф. 7384), в описи дел городской комиссии по делам культов. Это, прежде всего, дела по наблюдению за деятельностью храмов северной столицы с 1917 по 1943 гг.: исторические справки, инвентарные описи, анкеты и списки членов приходских советов, священнослужителей, протоколы приходских собраний, переписка, планы, фотографии церковных зданий и т. д. Значительную ценность представляют данные об открытии и закрытии храмов, проведении религиозных празднеств, регистрации различных религиозных обществ. Имеются в материалах комиссии и дела по разрушению церквей, арестам и высылке священнослужителей в 1930-е — 1940-е гг. Аналогичные сведения по другим городам Ленинградской области содержатся в документах Леноблисполкома, до 1944 г. имевшего в своем составе органы, регулировавшие деятельность религиозных объединений (Ф. 7179).

История Ленинградской епархии в первые годы Великой Отечественной войны отражается не только в материалах Ленгорисполкома, Леноблисполкома, но и некоторых райисполкомов. Например, в фонде Дзержинского райисполкома (Ф. 4769) имеется отчет общины Спасо-Преображенского собора о всех сторонах ее деятельности за 1941–1944 гг. Сведения о религиозной жизни на подвергшейся оккупации части Северо-Запада России, а также Прибалтики содержатся в фонде Коллекции документов немецких оккупационных властей (Ф. 3355). В библиотеке архива хранится и ценнейшая трофейная коллекция газет, выходивших в период оккупации. Данные по избранной теме за 1943–1945 гг. можно почерпнуть из фондов Ленинградских уполномоченных Советов по делам Русской Православной церкви (Ф. 9324) и по делам религиозных культов (Ф. 2017). В целом материалы архива позволяют достаточно полно представить историю религиозных организаций региона за военный период.

В Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб) интерес представляют материалы фондов Ленинградского областного комитета ВКП(б) — КПСС (Ф. 24) и некоторых райкомов партии: Выборгского, Московского, Василеостровского, Невского и Петроградского (Ф. 2, 3, 4, 5, 6). Могут быть использованы политсводки, отчеты, переписка, различного рода доклады органов НКВД (МВД) и НКГБ (МГБ), в которых имелись сведения о религиозных организациях. К примеру, важная информация о ликвидации тайной иосифлянской общины содержалась в справке областного управления НКВД от 1 октября 1942 г. Однако надо учитывать условия создания этих документов, а также источник их происхождения. В отличие от официальных отчетов, порой приукрашивавших действительность, секретная переписка дает более правильное представление о событиях.

В Центральном государственном архиве высших органов власти и управления Украины (ЦГАВОВУ) в Киеве особенный интерес представляют фонды штаба рейхсляйтера Розенберга на оккупированных восточных территориях (Ф. 3676), командующего полицией безопасности и СД в г. Киеве (Ф. 4398). В них содержатся документы, касающиеся отношения к Православной Церкви на Украине со стороны немецких оккупационных органов власти. Также следует упомянуть фонд Совета по делам религий при Совете Министров УССР (Ф. 4648), а именно опись 1 данного фонда, отражающую деятельность уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви по Украинской ССР в период с 1943 по 1945 гг.

В Национальном архиве Республики Беларусь следует выделить фонд Совета по делам религий при Совете Министров БССР (Ф. 951), содержащий богатый материал о церковной жизни в республике в период оккупации и после изгнания захватчиков — в 1944–1945 гг., в частности, о патриотических денежных взносах верующих (Оп. 1. Д. 1–3; Оп. 2. Д. 1–3). Интересны и документы Государственной комиссии БССР по оценке ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками, в том числе о разрушении храмов и убийствах священников (Ф. 861. Оп. 1. Д. 36), а также материалы немецких оккупационных органов власти (генерал-комиссара Белоруссии и т. п.) о церковной жизни в 1941–1944 г. (Ф. 370. Оп. 1. Д. 1–3, 25, 177, 305, 378, 382, 386, 387, 414, 433, 436). Наконец, в этом архиве могут быть использованы документы различных органов Коммунистической партии Белоруссии, имеющие отношение к церковной деятельности в годы войны (Ф. 4. Оп. 2. Д. 146; Оп. 29. Д. 146, 539; Оп. 47. Д. 19).

В Государственном архиве Гродненской области к избранной теме относятся некоторые документы фонда уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви по этой области (Ф. 478. Оп. 1. Д. 10, 12, 32, 52; Оп. 2. Д. 1), а в Государственном архиве Витебской области — материалы местного уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви и немецких оккупационных органов власти (Ф. 2290. Оп. 1. Д. 22–27, 140; Ф. 1431. Оп. 1. Д. 1).

В относящемся ко второй группе архивов Центральном архиве Министерства обороны Российской Федерации к избранной теме относится небольшое количество документов, в частности, о передаче советской армии танковой колонны «Дмитрий Донской» и другой боевой техники, построенной на церковные пожертвования (Ф. 32. Оп. 11302. Д. 275; Ф. 364. Оп. 116513. Д. 15; Ф. 516. Оп. 187899. Д. 10).

В Центральном архиве Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦАФСБ) и архивах региональных управлений ФСБ хранятся сотни следственных дел, содержащих материалы о репрессиях представителей духовенства и мирян различных конфессий в годы Великой Отечественной войны. Так, в Архиве Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (АУФСБ СПб ЛО), содержатся сведения о репрессиях священнослужителей в годы блокады и на бывших оккупированных территориях после их освобождения. Наибольший интерес здесь представляют дела протоиерея А. Кибардина, иеромонаха Тихона (Зорина), священников В. Апраксина, И. Молчанова, М. Рождественского, архимандрита Клавдия (Савинского) и др. (Ф. архивно-следственных дел). Очень информативными по избранной теме являются архивно-следственные дела руководителей Псковской православной духовной миссии: протопресвитера К. Зайца, протоиерея Н. Жунды и др., а также группы насельников Псково-Печерского монастыря, в т. ч. настоятеля обители игумена Павла (Горшкова) — в Архиве Управления ФСБ по Псковской области. Следственные дела членов Псковской миссии (священников П. Кононова, Н. Соловьева и др.) хранятся и в Архиве Управления ФСБ по Новгородской области.

В Государственном архиве общественно-политической истории Воронежской области находятся следственные дела и другие материалы, позволяющие изучить историю оппозиционного советской власти катакомбного церковного движения в его главном очаге — Центральном Черноземье России — в 1940–1950-е гг. (Ф. 9323). В Центре документации новейшей истории Костромской области могут быть использованы следственные дела 1940-х — 1950-х гг. катакомбников и священнослужителей Московского Патриархата (Ф. 3656).

В Центральном государственном архиве общественных объединений Украины (ЦГАООУ) в Киеве находится большая группа архивно-следственных дел украинских священнослужителей конца 1930-х — 1940-х гг. (Ф. 263), а также документы, касающиеся отношений Церкви и советского государства на Украине в послеоккупационный период (Ф. 1).

В Архиве Комитета государственной безопасности Республики Беларусь содержатся сведения о репрессиях ряда православных священнослужителей на бывших оккупированных территориях после их освобождения — в 1944–1945 гг.: следственные дела архимандрита Серафима (Шахмутя), священников Анатолия Гандаровича, Николая Гуриновича и др. Подобные же дела могут быть изучены в Архиве КГБ по Гродненской области: священников Анатолия Миссюка, Афанасия Яссиевича, Николая Устиновича, — а также в Архиве КГБ по Витебской области: протоиерея Павла Каменцова, председателей церковного подотдела Витебской городской управы В. Н. Еленевского, П. В. Пароменского и др. В отделе фондов Государственного музея истории Великой Отечественной войны в городе Минске хранится большая группа сообщений Белорусскому митрополиту священников и приходов Белоруссии об их деятельности в годы немецкой оккупации.

Третью группу образуют государственные архивы Западной, Юго-Восточной Европы и США. При этом наибольшее значение имеет Федеральный архив (Бундесархив) в Берлине (Bundesarchiv Berlin — ВА). Фонд Рейхсминистерства занятых восточных территорий содержит важнейшие акты, разработанные в министерстве и определившие церковную политику гражданской администрации на занятой германскими войсками территории СССР. Основная их часть, как и сообщения с мест представителей ведомства Альфреда Розенберга, хранятся в трех делах, имеющих единое название «Религиозная свобода на занятых восточных территориях и церковная политика РМО и рейхскомиссаров 1941–44» (R 6/177, 178, 179). Большой интерес представляет также дело с перепиской А. Розенберга с шефом Имперской канцелярии Ламмерсом 1940–44 гг. (R 6/22) и дело «Критические отзывы и жалобы рейхсминистра Розенберга фюреру и рейхсканцлеру 1941–43» (R 6/18). Они позволяют проследить, как шла разработка закона о религиозной свободе на занятых восточных территориях, какая острая борьба различных ведомств велась по поводу этого указа, который в итоге так и не был принят. Дело «Создание самоуправления на занятых восточных территориях и участие местных жителей в управлении 1942–44» (R 6/281) содержит много ценных сведений о положении религиозных организаций в рейхскомиссариате «Украина» и попытках германских властей использовать в своих целях Украинскую Автокефальную Православную Церковь.

В фонде Главного управления имперской безопасности имеется богатейшая информация о положении Русской Церкви на оккупированной территории СССР в трех группах сообщений представителей этого ведомства за 22 июня 1941 — 21 мая 1943 гг. (R 58/60, 214–225, 697–699). Указанный источник содержит не только информационные сводки, но и заявления православных священнослужителей в германские органы власти, порой копии важнейших церковных документов, например, акта объединения Украинских Автокефальной и Автономной Церквей от 8 октября 1942 г. Следует отметить также протокол беседы Гитлера с Розенбергом и рейхскомиссаром Э. Кохом о германской политике на Украине от 19 мая 1943 г. (R 58/1005), докладные записки о «русском вопросе» 1942 г., Украине 1940 г. (R 58/13, 37) и документы об особом обращении с восточными рабочими (R 58/243).

Фонд Рейхсминистерства церковных дел содержит, прежде всего, материалы о положении приходов Русской Православной Церкви на территории Германии, однако с информативной целью министерство также получало различные сообщения и докладные записки о ситуации на оккупированной территории СССР, Центральной и Юго-Восточной Европы: в Греции (в том числе на Святой Горе Афон), Протекторате Богемия и Моравия (в Чехии), Болгарии, Румынии и Сербии. Они отложились главным образом в деле «Православная Церковь в новых рейхскомиссариатах Востока 1941–45» (R 5101/22183). Это дело заканчивается важным документом от 29 января 1945 г., в котором говорится об указаниях, данных рейхслейтером Мартином Борманом германским средствам пропаганды в связи с избранием нового Московского Патриарха. Интересны и материалы о попытках создания Православного богословского института в Бреслау или Берлине в деле «Православная Церковь Заграницей, 1936–39» (R 5101/23173) или о религиозной ситуации на оккупированной территории Польши и Западной Белоруссии, 1939–41 гг. (R 5101/22181).

В фонде Рейхсминистерства иностранных дел хранятся дела, содержащие донесения немецких посольств и уполномоченных МИД о религиозной ситуации в европейских странах. В двух подобных делах, в частности, имеются сведения о положении русских обителей на Святой Горе Афон (R 901). Кроме того, в Федеральном архиве отдельные акты, относящиеся к германской церковной политике на Востоке, содержатся в фондах Имперской канцелярии (R 43/II), Рейхсминистерства юстиции (R 22), Рейхсминистерства финансов (R 2), Внешнеполитической службы национал-социалистической германской рабочей партии (NS 43) и др.

Очень ценным архивохранилищем является Политический архив Министерства иностранных дел в Бонне (Politisches Archiv des Auswärtigen Amts Bonn — АА), где хранятся десятки дел с аналитическими записками, отчетами, письмами, телеграммами немецких дипломатических служб о религиозной ситуации в странах Восточной и Центральной Европы, в том числе в Сербии, Хорватии, Греции, Словакии, Венгрии и т. д. (Inland I-D, 4740–4742, 4797–4800 и др.).

Третьим важным для темы германским архивом является Федеральный военный архив во Фрейбурге (Bundesarchiv-Militärarchiv Freiburg — BA-MA), материалы которого позволяют исследовать церковную политику военной администрации на оккупированных территориях СССР. В фонде командующих армейскими тыловыми областями хранятся указы, определившие отношение к Русской Православной Церкви военнослужащих вермахта, деятельность в этой области военной администрации и армейских отделов пропаганды (RH 22/7, 171, 272a). А одно из дел составляет доклад о переговорах представителя командующего частями вермахта на Украине с православным епископом Николаевским (RH 22/160). В фонде комендантов тыловых армейских областей были обнаружены интересные документы о деятельности Псковской православной духовной миссии на Северо-Западе России в 1941–1943 гг. (RH 23/281). Материалы Верховного командования армии (ОКХ) / Генерального штаба армии свидетельствуют об определенном внимании, которое ОКХ уделяло церковной проблеме в России. Здесь можно встретить и суждение Восточного отдела иностранной армии о необходимости изменить религиозную политику на Востоке от 25 ноября 1942 г. (RH 2/2089), и подборку подробнейших сведений из прессы, сообщений радио, допросов военнопленных, донесений разведки о церковной жизни в СССР за июль 1944 — апрель 1945 гг. (RH 2/2336), и доклады абвера 1943 г. о настроениях населения в религиозной сфере на Украине и Северо-Западе России (RH 2/2560).

В фонде Верховного командования вермахта (ОКВ) привлекают внимание доклады, отчеты, информационные записки отделов пропаганды при командующих армейскими тыловыми областями, содержащие информацию о деятельности различных конфессий на оккупированной территории СССР (RW 4/v. 235, v. 236), а также русской эмигрантской организации НТС в Смоленске (RW 4/v. 254). Подобная же информация имеется в ежемесячных докладах за 16 октября 1941 — 17 июня 1942 гг. командующего частями вермахта на Украине в фонде территориальных командующих в СССР (RW 41/1). Наконец, необходимо упомянуть дело «Вербовка в армию Власова, 1944–45», в котором говорится о душепопечении пленных советских солдат и офицеров, хранящееся в фонде лагерей военнопленных, рабочих и строительных команд военнопленных (PH 49/111).

В архиве Института современной истории в Мюнхене (Institut für Zeitgeschichte München — IfZ), также, как и в Федеральном архиве Берлина, имеется фонд Рейхсминистерства занятых восточных территорий. Он меньше по объему, но содержит много важных документов, отсутствующих в Берлине. Определенную ценность в этом плане представляет большая их подборка, рассказывающая о германской политике по отношению к Русской Церкви в Прибалтике и на Северо-Западе России, в том числе об участии православных священнослужителей во «власовской акции» в 1943 г. (МА 794, 795, 797). Там содержатся и сообщения Экзарха Прибалтики митрополита Сергия (Воскресенского) в Рейхскомиссариат «Остланд» о партизанском движении в Ленинградской области.

Есть отдельные подобные материалы и в других делах Рейхсминистерства занятых восточных территорий, дающих больше сведений о душепопечении военнопленных или деятельности генерала А. А. Власова (МА 246, 540, 541, 546). Судьба власовского движения, в котором участвовали и православные священники, прослеживается также в документах Верховного командования армии — ОКХ (МА 143) и Рейхсминистерства пропаганды (МА 26/1–2). О церковной ситуации в Хорватии и Сербии и других странах Восточной Европы говорится в материалах немецкого военного командования (MA 1039), Главного управления имперской безопасности (МА 447, 558, Fа 231/3). В свою очередь, дела Внешнеполитической службы «Восток» включают в себя информативные сводки и докладные записки о положении Православных Церквей на территории Германии, Польши и Украины в 1934–1942 гг. (МА 128/1, 128/3, 128/7).

История русских приходов в Берлине и его окрестностях в 1930-х — 1945 гг. отражена в материалах небольшого Бранденбургского главного земельного архива в Потсдаме (Brandenburgdisches Landeshauptarchiv Potsdam — BLHA). Здесь хранятся: наблюдательные дела двух евлогианских общин (Polizeipräsidium Berlin Pr. Br. Rep. 30 Berlin C, 1325, 4383, 4439), объемное дело о строительстве православного собора в Берлине 1936–1938 гг. (Stadtpräsident Pr. Br. Rep. 60, 479), документы о передаче Германской епархии русской церкви в Потсдаме (Regierung Potsdam Rep. 2AII, 294; Rep. 2AIII, 25911) и т. д.

Следует отметить, что материалы аналогичных фондов в германских и российских архивах в основной массе не повторяются и взаимно дополняют друг друга. Дело в том, что только часть документации различных ведомств III рейха была вывезена в СССР, другая же часть осталась в Германии. И если довоенный период национал-социалистической политики по отношению к Русской Православной Церкви лучше документирован в российских архивах, то военный, напротив, в германских. Поэтому исследователям необходимо работать и в тех, и в других. Трофейные же немецкие акты, вывезенные в США, в настоящее время скопированы, и их можно просмотреть в Федеральном архиве Берлина и Институте современной истории в Мюнхене.

Для изучения истории русской церковной эмиграции в годы Второй мировой войны можно использовать хранящиеся в Хорватском государственном архиве в Загребе (Drzavni arhiv hrvatske u Zagrebu) материалы архивно-следственного дела митрополита Загребского Гермогена Максимова) и большой группы других священнослужителей и мирян различных конфессий, осужденных по указанию коммунистического руководства Югославии Военным трибуналом при коменданте г. Загреба 29 июня 1945 г. (д. K 167/1945), а также некоторые документы Синода Элладской Православной Церкви за 1941–1943 гг., хранящиеся в Историческом архиве Священного Синода Элладской Церкви в Афинах (Historical Archives of the Holy Synod of the Greek Church — HAHS). Большая группа подобных материалов содержится в Центральном государственном архиве Болгарии в Софии (Централен държавен архив — ЦДА). Здесь интерес представляют как фонды занимавшихся церковными делами русской эмиграции учреждений и ведомств этой страны, так и документы самой Болгарской Православной Церкви 1930-х — 1945 гг., прежде всего, фонд Священного Синода (Ф 791к).

Русские церковные документы за 1941–1945 гг. содержат архивы двух американских университетов. Первый из них — Бахметьевский архив русской и восточно-европейской истории и культуры — находится в Колумбийском университете г. Нью-Йорка (The Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture, New York). В этом архиве могут быть использованы главным образом документы фонда известного деятеля Русской Православной Церкви Заграницей протоиерея Владимира Востокова, служившего в годы Второй мировой войны в Югославии. Другой архив принадлежит Стенфордскому университету, расположенному в Силиконовой долине вблизи г. Сан-Франциско (Калифорния). Одна часть архива хранится в Гуверовском институте войны, революции и мира (Hoover Institution on war, revolution and peace Archives, Stanford University): коллекции А. Даллина, Н. Иванова, Б. Николаевского, Г. Фишера, — а вторая — в специальной коллекции университетской библиотеки (Stanford University, Special collections Librarian). Здесь особенный интерес представляет фонд епископа Григория (Граббе) — управляющего делами Архиерейского Синода РПЦЗ в годы Второй мировой войны (тогда еще являвшегося мирянином).

Четвертую группу образуют церковные архивы, прежде всего, Синодальный архив Русской Православной Церкви за границей в г. Нью-Йорке (CA). Из состава его документов могут быть использованы материалы нескольких десятков дел: переписка председателя Архиерейского Синода митрополита Анастасия (Грибановского) и Берлинского епископа Серафима (Ляде) 1938–1939 гг. (Д. 24/42), заявления православного духовенства, желающего выехать в Россию, и письма об отправке церковной литературы и утвари на территорию СССР 1941–1942 гг. (Д. 17/41), документы окормлявшего казачьи части в 1943–1944 гг. обновленческого архиепископа Николая Автономова (Д. 49/44), переписка митрополита Анастасия с различными гражданскими и церковными инстанциями в период оккупации Югославии 1941–1944 гг. (Д. 15/41), документы русских общин в Венгрии 1941–1942 гг. (Д. 18/41), материалы русских приходов в Италии (Д. 18/46), дела с протоколами заседаний Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей за 28 ноября 1940 — 18 сентября 1946 гг. и протоколами Архиерейских Соборов 1921–1949 гг., личные дела митрополита Анастасия (Грибановского), архиепископа Аверкия (Таушева), епископа Георгия (Граббе) и т. д. Большой интерес, в частности, представляют три письма митрополита Анастасия и Архиерейского Синода германским ведомствам с проектами организации Высшей церковной власти в России.

На севере штата Нью-Йорк, в небольшом городке Джорданвилле находится Архив Свято-Троицкой духовной семинарии Русской Православной Церкви Заграницей. Здесь для изучения темы интерес представляют личные фонды генерала П. Н. Краснова, церковного писателя В. А. Маевского (собравшего большое количество документов русских обителей на Святой Горе Афон), историков В. И. Алексеева, протопресвитера Михаила Польского, журналиста В. К. Абданк-Коссовского, содержащие материалы по истории русской церковной эмиграции в годы Второй мировой войны, а также фонд Русский фашизм.

Эти материалы дополняет Архив Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей в г. Мюнхене (АГЕ). Здесь хранятся дело «Разная переписка. Военные годы» с документами начальника канцелярии Архиерейского Синода РПЦЗ до начала 1930-х гг. Е. И. Махараблидзе, книга постановлений 1934–1948 гг. Духовного собора русского монастыря преподобного Иова Почаевского, который почти до конца войны находился в Словакии и вел большую издательско-миссионерскую работу. В архиве также имеются три дела по истории мюнхенской православной общины 1929–1945 гг., книга постановлений 1934–1948 гг. Духовного Собора русского монастыря преп. Иова, который почти до конца войны находился в Словакии и вел большую издательско-миссионерскую работу. Следует отметить и дело «Указы Архиерейского Синода РПЦЗ. Распоряжения Патриархии. 1923–1951», в котором собраны предвоенные письма, циркуляры Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия 1940–1941 гг., а также различные материалы по истории Православной Церкви в оккупированной нацистами Белоруссии.

В Архиве Среднеевропейского Экзархата Московского Патриархата в Берлине хранятся документы фонда протоиерея Сергия Положенского (до ноября 1938 г. возглавлявшего «евлогианский» приход русского Западно-Европейского Экзархата в берлинском районе Тегель), которые ярко свидетельствуют о сильнейшем давлении на прихожан со стороны нацистских ведомств и мужественном сопротивлении «евлогиан».

Следует упомянуть и Архив Автокефальной Американской Православной Церкви в Сайоссете (штат Нью-Йорк) — The Archives of the Orthodox Church in Amerika Syosset (OCA Archives). В этом архивохранилище содержатся материалы известного церковного историка протоиерея Димитрия Константинова, переписка Болгарской, Сербской и других Поместных Православных Церквей с Американской Православной Церковью (в то время митрополией) в период Второй мировой войны. Можно использовать и документы Архива русского прихода святителя Николая Чудотворца в Риме (в юрисдикции Московского Патриархата), в частности, переписку многолетнего настоятеля архимандрита Симеона (Нарбекова) и протоколы заседаний приходского совета за 1939–1945 гг.

История Московского Патриархата в 1941–1945 гг. документально отложилась в Архиве Отдела внешних церковных связей Московской Патриархии, в частности, в фонде Америка (Д. 10), и Архиве Церковно-научного центра «Православная энциклопедия» в фонде Московская Патриархия (Ф. 3). Отдельная опись этого фонда — «Внутренне-церковное управление: 1925–1944 гг.» (Оп. 2) — содержит 120 определений Московской Патриархии 1941–1943 гг. о назначении, перемещении и награждении архиереев. Можно использовать и документы по истории Русской Церкви в годы Великой Отечественной войны в епархиальных архивах Московского Патриархата, в частности, в Архиве Санкт-Петербургской епархии. В нем хранятся личные дела священников, служивших в блокадном Ленинграде и на оккупированной части епархии, документы приходов, а также переписка Ленинградских митрополитов Алексия (Симанского) и Григория (Чукова) 1944–1945 гг. с духовенством, освобожденной от немцев территории области.

Подводя итог характеристике источников по избранной теме, можно выделить следующие группы документов: законодательные, нормативные акты, определявшие задачи, формы, методы проведения государственной религиозной политики в масштабах Советского Союза и роль при этом различных партийно-государственных структур; документы, освещавшие роль репрессивных органов в проведении курса властей по отношению к религиозным организациям, формы, масштабы и последствия репрессий; материалы, характеризующие конкретную деятельность на различных уровнях органов госбезопасности, КПСС, государства по реализации общей политики и всех составляющих ее элементов; документы различных ведомств нацистской Германии, осуществлявших религиозную политику на оккупированной территории СССР и в самой Германии по отношению к Русской Православной Церкви; церковные документы, показывавшие реакцию Московской Патриархии и других конфессий в годы Второй мировой войны на действия государственных органов, их внутреннюю жизнь; материалы основных движении церковного сопротивления; нарративные источники, содержащие разносторонний материал о чувствах, мыслях, настроениях и поведении священнослужителей и верующих различных религиозных течений. Отметим, что большая часть этих источников стала доступной для исследователей лишь в 1990-е гг., в связи с проводимой работой по рассекречиванию архивных фондов. Все упомянутые источники были в той или иной степени использованы при написании данной монографии.

В ходе большой исследовательской работы автором были впервые составлены списки убиенных нацистами, их пособниками и националистами священнослужителей и мирян Русской Православной Церкви, а также скончавшихся от голода в блокированном Ленинграде православных священнослужителей, опубликованные в приложении.

Монография написана доктором исторических наук, главным архивистом Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, профессором Санкт-Петербургской духовной академии и Общецерковной аспирантуры и докторантуры имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия Михаилом Витальевичем Шкаровским.

Глава I. Изменение государственно-церковных отношений в СССР в годы Великой Отечественной войны

1. Патриотическая деятельность Русской Православной Церкви

Годы Великой Отечественной войны стали тем уникальным периодом в советской истории, когда подавляющее большинство верующих жителей Советского Союза поддержало правительство страны и проявило глубокое чувство патриотизма и желание отстоять свою Родину от нацистских захватчиков. Это произошло, несмотря на то что религиозные организации в СССР подвергались длительное время сильнейшим репрессиям, достигшим своего пика в конце 1930-х гг. Подавляющее большинство районов страны к лету 1941 г. (а ведь среди сельского населения, согласно переписи 1937 г., две трети являлись верующими) оказалось вообще без действующих храмов.

Германия напала на Советский Союз 22 июня 1941 г., в день всех святых, в земле Российской просиявших. Казалось бы, начавшаяся война должна была обострить противоречия между государством и Московским Патриархатом. Однако этого не произошло. Складывавшиеся веками национальные и патриотические традиции Русского Православия оказались сильнее горечи обид, и верующие приняли активное участие в борьбе с напавшим на страну врагом.

Перед священноначалием Русской Православной Церкви не стоял вопрос выбора. О нападении на СССР Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) узнал, вернувшись в свою скромную резиденцию из Богоявленского собора, где он служил литургию. Сразу же ушел к себе в кабинет, написал и собственноручно отпечатал на машинке «Послание пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви». Это было в тот момент, когда многие государственные и партийные руководители пребывали в растерянности — И. В. Сталин смог обратиться к народу только на 12-й день после начала войны. О каком-нибудь давлении властей на Патриаршего Местоблюстителя при написании им первого военного послания говорить не приходится. «Невзирая на свои физические недостатки — глухоту и малоподвижность, — вспоминал позднее архиепископ Димитрий (Градусов), — митрополит Сергий оказался на редкость чутким и энергичным: свое послание он не только сумел написать, но и разослать по всем уголкам необъятной Родины»[139].

В послании говорилось: «Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину… Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой… Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу… Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу». В своем обращении митрополит Сергий нигде не упомянул ни Советский Союз, ни его правительство. Он писал: «…Мы, жители России, надеялись, что пожар войны, охвативший почти весь земной шар, до нас не дойдет…» (в этих словах можно найти упрек советским властям, еще в июне 1941 г. уверявшим, что войны не будет). Местоблюститель призывал священников не оставаться молчаливыми свидетелями и тем более не предаваться «лукавым соображениям» о «возможных выгодах» по другую сторону фронта, что было бы, по его словам, «прямой изменой Родине и пастырскому долгу»[140]. Здесь звучал намек на то, что после всех репрессий у некоторых священнослужителей могли появиться подобные мысли. Это пастырское послание было разослано по всем приходам страны и уже вскоре читалось после богослужений.

26 июня в Богоявленском соборе митрополит Сергий отслужил молебен «о даровании победы». С этого времени во всех храмах Московского Патриархата стали совершаться подобные молебствия, по специально для них составленным текстам: «Молебен в нашествии супостатов, певаемый в Русской Православной Церкви в дни Отечественной войны»[141].

В проповеди, произнесенной Местоблюстителем после молебна 26 июня, также содержалось прямое указание на то, что положение в СССР перед войной было неблагополучно: «Пусть гроза надвигается. Мы знаем, что она приносит не одни бедствия, но и пользу: она освежает воздух и изгоняет всякие миазмы. Да послужит и наступающая военная гроза к оздоровлению нашей атмосферы духовной… Мы уже видим некоторые признаки этого очищения»[142].

Так началось активное участие Русской Православной Церкви в патриотической борьбе. В речи на Архиерейском Соборе 1943 г. митрополит Сергий, вспоминая июнь 1941 г., говорил: «О том, какую позицию должна занять наша Церковь во время войны, нам не приходилось задумываться…»[143].

26 июля глава Ленинградской епархии митрополит Алексий (Симанский) написал свое обращение к духовенству и мирянам: «Церковь зовет к защите Родины». Особенную же известность получило его слово за литургией, произнесенное 10 августа в Московском Богоявленском соборе. Владыка говорил, прежде всего, о патриотизме и религиозности русского народа: «Как во времена Димитрия Донского и св. Александра Невского, как в эпоху борьбы с Наполеоном, не только патриотизму русских людей обязана была победа русского народа, но и его глубокой вере в помощь Божию правому делу… мы будем непоколебимы в нашей вере в конечную победу над ложью и злом, в окончательную победу над врагом»[144]. С патриотическими посланиями выступили и другие архиереи: митрополит Киевский Николай (Ярушевич), архиепископ Астраханский Филипп (Ставицкий), Экзарх Московского Патриархата в США митрополит Вениамин (Федченков).

Послания главы Русской Православной Церкви носили не только призывный и консолидирующий характер, но и имели разъяснительные цели. В них определялась твердая позиция Церкви по отношению к захватчикам и войне в целом, независимо от положения на фронте. Так, 4 октября 1941 г., когда Москве угрожала смертельная опасность и население переживало тревожные дни, митрополит Сергий выпустил послание к московской пастве, призывая к спокойствию верующих[145].

В ноябре 1941 г., уже находясь временно в Ульяновске, владыка Сергий издал новое обращение, укрепляющее в народе уверенность в близком часе победы: «Премудрый же и Всеблагий Вершитель судеб человеческих да увенчает наши усилия конечной победой и да ниспошлет успехи воинству русскому, залог нравственного и культурного преуспевания человечества»[146].

Особое внимание в своей патриотической деятельности Русская Православная Церковь уделяла работе с верующими на оккупированной территории. В январе 1942 г. в специальном обращении к православным людям на временно оккупированной немцами территории Патриарший Местоблюститель напомнил, чтобы они, находясь в плену у врага, не забывали, что они — русские, и сознательно или по недомыслию не оказались предателями своей Родины. Одновременно митрополит Сергий призывал содействовать партизанскому движению. Так, в послании было подчеркнуто: «Пусть ваши местные партизаны будут для вас не только примером и одобрением, но и предметом непрестанного попечения. Помните, что всякая услуга, оказанная партизану, есть заслуга перед Родиной и лишний шаг к нашему собственному освобождению от фашистского плена»[147].

Обращаясь к населению и пастырям оккупированных территорий, владыка Сергий писал: «Участник партизанской войны не только тот, кто с оружием в руках нападает на вражеские отряды. Участник и тот, кто поставляет партизанам хлеб и все, что им нужно в их полной опасности жизни; кто скрывает от предателей и немецких шпионов; кто ходит за ранеными и прочее. Не давайте врагу чувствовать себя хозяином вашей области, жить в ней сытно и безопасно. Пусть тыл для него будет не лучше фронта, где громит его наша Красная армия»[148].

Сотрудничавших с оккупантами отлучали от Церкви и лишали сана. Об этом говорилось в постановлении Архиерейского Собора от 8 сентября 1943 г. «Осуждение изменников вере и отечеству»[149]. Всего за годы войны Патриарший Местоблюститель обращался к верующим с патриотическими посланиями 24 раза, откликаясь на все основные события в военной жизни страны.

Патриотическая позиция Русской Православной Церкви имела важное значение для верующих граждан страны, которые сражались на фронте, в партизанских отрядах или трудились в тылу. Тяжелые испытания и лишения войны стали одной из причин значительного роста религиозности в стране. Представители разных слоев населения искали и находили в Церкви моральную опору и утешение, своеобразную психологическую нишу. Существует множество свидетельств активного проявления религиозных чувств, начиная с 22 июня 1941 г. Так, упоминавшийся торжественный молебен 26 июня в Богоявленском соборе Москвы «прошел при исключительно большом стечении народа, как внутри, так и вокруг храма»[150].

В посланиях иерархов и проповедях священников Русская Церковь не только утешала верующих в скорби, но и призывала их к самоотверженному труду в тылу, мужественному участию в боевых операциях, поддерживала веру в окончательную победу над врагом, способствуя тем самым формированию высоких патриотических чувств и убеждений среди тысяч соотечественников. Кроме того, и от имени Церкви подвергались осуждению дезертирство, сдача в плен, сотрудничество с оккупантами. Все это способствовало изживанию пораженческих настроений, получивших определенное распространение в первый период войны, и в конечном итоге, по словам митрополита Ленинградского Алексия, создавало «нравственные условия победы», которые в значительной мере изменили ход военных событий.

Проявления патриотической деятельности Русской Православной Церкви были очень многообразны. Сотни священнослужителей, включая тех, кому удалось вернуться к 1941 г. на свободу, отбыв срок в лагерях, тюрьмах и ссылках, были призваны в ряды действующей армии. Так, уже побывав в заключении, заместителем командира роты начал свой боевой путь по фронтам войны С. М. Извеков, будущий Патриарх Московский и всея Руси Пимен. Наместник Псково-Печерского монастыря в 1950-х — 1960-х гг. архимандрит Алипий (Воронов) воевал все четыре года, оборонял Москву, был несколько раз ранен и награжден орденами. Будущий митрополит Калининский и Кашинский Алексий (Коноплев) на фронте был пулеметчиком; когда в 1943 г. он вернулся к священнослужению, на груди его блестела медаль «За боевые заслуги». Протоиерей Борис Васильев, до войны диакон Костромского кафедрального собора, в Сталинграде командовал взводом разведки, а затем сражался в должности заместителя начальника полковой разведки и т. д.[151]

В докладе председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпова секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецову о состоянии Московского Патриархата от 27 августа 1946 г. указывалось, что многие представители духовенства награждены орденами и медалями Великой Отечественной войны, и приводились конкретные примеры: священник Ранцев (Татарская АССР) — орденом Красной Звезды, протодиакон Зверев и диакон Хитков (Крымская область) — каждый четырьмя медалями и др.[152]

Активно участвовали священнослужители и в партизанском движении. На оккупированной территории они подчас являлись единственным связующим звеном между населением и партизанами. Священники укрывали отставших при отступлении от частей красноармейцев, сбежавших из лагерей военнопленных, вели патриотическую агитацию среди населения, сами вступали в ряды антифашистских отрядов. Десятки их были награждены медалью «Партизану Великой Отечественной войны». В том же докладе Г. Г. Карпова говорится, что в Курской области священник Говоров скрывал у себя бежавших из фашистского плена летчиков и помог им перейти к своим, а протоиерей Семыкин не только помогал пленным красноармейцам, но и после прихода советских войск мобилизовал местное население для дежурства и ухода за ранеными в полевом госпитале[153].

Помогавших партизанам священнослужителей можно разделить на три категории: активно участвовавших в партизанском движении, в частности, проводивших разведку, оказывавших содействие в агитации и пропаганде и помогавших денежными средствами и продовольствием. Третья категория была самая распространенная, по некоторым сведениям, к ней относилось более половины от всего числа священнослужителей[154]. Многие священники на оккупированной территории в своих проповедях говорили об обязательной победе русского оружия и служили молебны об успехах Красной армии.

Особенно многочисленны были примеры участия священнослужителей в антифашистской борьбе на оккупированной территории в «партизанской республике» — Белоруссии. Так, протоиерей Александр Романушко из Полесья с 1942 по лето 1944 гг. лично участвовал в боевых операциях, ходил в разведку. В 1943 г. он при отпевании полицая при большом скоплении народа и в присутствии вооруженной охраны, прямо на кладбище сказал: «Братья и сестры, я понимаю большое горе матери и отца убитого, но не наших молитв и „Со святыми упокой“ своей жизнью заслужил во гробе предлежащий. Он — изменник Родины и убийца невинных детей и стариков. Вместо „Вечной памяти“ произнесем же: „Анафема“». Подойдя к полицаям, он просил их искупить свою вину, обратив оружие против фашистов. Эти слова произвели на людей очень сильное впечатление, и прямо с кладбища многие ушли в партизанский отряд. Из письма отца Александра, посланного осенью 1944 г. митрополиту Алексию (Симанскому), известно, что число священников в Полесской епархии уменьшилось на 55 % в связи с расстрелами их фашистами за содействие партизанам[155]. Можно привести множество подобных примеров. Не случайно даже в выпущенном в годы войны кинофильме «Секретарь райкома» священник помогает партизанам, и в конце фильма набат церковного звона призывает на защиту Отечества.

Необходимо отметить не только присутствие священнослужителей в составе действующей армии или антифашистского подполья, но и обращение к вере многих солдат, офицеров, партизан, в том числе старших командиров. Из свидетельства очевидцев известно, что начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников (полковник царской армии) носил финифтевый образ святителя Николая и молился: «Господи, спаси Россию и мой народ!» Его преемником на посту начальника Генштаба стал сын священника из Кинешмы маршал А. М. Василевский. В освобожденной Вене в 1945 г. по приказу маршала Ф. И. Толбухина (двоюродный брат которого — протоиерей — служил все годы блокады в Ленинграде) были отреставрированы витражи в русском соборе и отлит в дар храму колокол с надписью «Русской Православной Церкви от победоносной Красной армии». После Сталинградской битвы стал посещать православные храмы маршал В. Н. Чуйков. Широкое распространение среди верующих получила убежденность, что всю войну с собой в машине возил образ Казанской Божией Матери маршал Г. К. Жуков. В 1945 г. он вновь зажег неугасимую лампаду в Лейпцигском православном храме-памятнике, посвященном «Битве народов» с наполеоновской армией. А в конце 1940-х гг., отправленный командовать Одесским военным округом, проезжая Киев, Г. К. Жуков принес в храм и попросил оставить в алтаре свою «военную» икону Казанской Божией Матери[156].

Естественно, что верующими становились и рядовые солдаты, ежедневно рисковавшие своей жизнью. В одном из писем с фронта, характеризующем типичность ситуации того периода, солдат М. Ф. Черкасов писал домой матери: «Мама, я вступил в партию…Мама, помолись за меня Богу»[157]. О росте религиозности в армии в годы войны свидетельствуют архивные документы, очевидцы и даже литераторы, например, писатель В. Ф. Тендряков[158]. Некоторые из обратившихся в годы войны к вере на фронте в дальнейшем приняли сан священника. Так, среди поступивших на открытые в 1945 г. в Ленинграде Богословско-пастырские курсы около половины составляли бывшие военнослужащие.

О проявлениях религиозных настроений в войсках, как правило, быстро становилось известно в вышестоящих инстанциях, но те в основном ограничивались пассивным наблюдением. Так, в декабре 1941 г. после освобождения Ельни местный священник отец Василий, по предложению командовавшего советской частью полковника, отслужил благодарственный молебен о победе, произнести многолетие Сталину и отслужил панихиду по павшим воинам[159].

Подобные молебны о даровании победы советской армии происходили в дни освобождения и в некоторых других городах Смоленской области в Гжатске, Вязьме и т. д. 16 февраля 1944 г. при взятии г. Луги советскими войсками генерал Лобанов вызвал в д. Заозерье ранее помогавшего партизанам священника Михаила Образцова и предложил ему в присутствии населения окрестных деревень, работников штаба и красноармейцев отслужить благодарственный молебен об одержании победы. После молебна генерал публично поблагодарил священника за антифашистскую деятельность[160].

После освобождения Севастополя протоиерей Иоанн Крышановский с разрешения генерала Ветрова созвал горожан в полуразрушенный немцами собор, где совершил благодарственный молебен о даровании победы, на котором «присутствовали воинские части», и, по отзывам свидетелей, произнес «замечательную речь, навсегда оставившую след в сердцах слушателей»[161].

В отчете уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви в Марийской АССР за 1944 г. отмечалось: «… к великому сожалению, церковь посещает даже командный состав воинских частей. Характерный случай: верующие переносили в сентябре месяце иконы из Цибикнурской церкви в Йошкар-Олу, и по пути следования к этим иконам прикладывались… командиры воинских частей и жертвовали деньгами — было собрано 17 000 рублей»[162].

Г. Г. Карпов, докладывая в ЦК ВКП(б) о праздновании Пасхи в московских и подмосковных храмах в ночь с 15 на 16 апреля 1944 г., также подчеркивал: «Почти во всех церквах города в том или ином количестве были военные офицерского и рядового состава, общим числом более 500 человек… В области были также посещения церквей офицерским и рядовым составом. Так, например, в Казанской церкви (с. Коломенское Ленинского района) военных было 50 человек, в церкви Александра Невского (пос. Бирюлево Ленинского района) — 275 человек, в Троицкой церкви г. Подольска — 100 человек»[163].

Были случаи, когда с фронтов посылались в Москву телеграммы с просьбами направить в действующую армию материалы с проповедями духовенства Русской Церкви. Так, 2 ноября 1944 г. в Главное политуправление РККА с 4-го Украинского фронта поступила телеграмма, заверенная подполковником Лесновским, с просьбой «по встретившейся надобности в самом срочном порядке выслать материалы Синода для произнесения проповедей в день празднования годовщины Октября, а также ряд других руководящих материалов Православной Церкви»[164]. Таким образом, командование хотело откликнуться на настроения солдат. Есть свидетельства о выступлениях в действующей армии не только священников, но и архиереев[165]. Например, о совершении в ноябре 1942 г. под Сталинградом, на другом берегу Волги, митрополитом Николаем (Ярушевичем) молебна перед Казанским образом Божией Матери[166].

Когда эта решающая битва войны близилась к концу, 19 января Патриарший Местоблюститель в Ульяновске возглавил крестный ход на Иордань. Он горячо молился о победе русского воинства, но неожиданная болезнь заставила его слечь в постель. В ночь на 2 февраля 1943 г. митрополит Сергий, как рассказывал его келейник, архимандрит Иоанн (Разумов), пересилив недуг, попросил помочь подняться с постели. Встав с трудом, он положил три поклона, благодаря Бога, и затем сказал: «Господь воинств, сильных в брани, низложил восстающих против нас. Да благословит Господь людей своих миром! Может быть, это начало будет счастливым концом». Утром радио передало сообщение о полном разгроме немецких войск под Сталинградом[167].

Показательно для определения значительного роста религиозности рождение в военные годы легенд, объясняющих все крупнейшие победы советских войск: под Москвой, Курском, Сталинградом и другие — помощью Небесных сил. Одна из них в современном изложении гласит: «Зимой 1941 г…изрядно смутившийся Сталин вспомнил свое единственное незаконченное образование — Тбилисскую духовную семинарию… и призвал к себе в Кремль духовенство для молебна о даровании победы; тогда же…чудотворная Тихвинская икона Богоматери из Тихвинской в Алексеевском церкви была на самолете обнесена вокруг Москвы, и Москву от врага спасли»[168]. Но эта легенда, в отличие от некоторых других событий, не опирается на реальные события.

Гражданским подвигом стало поведение духовенства и мирян Ленинграда. В городе и его северных пригородах, оказавшихся в кольце блокады, находилось 10 действующих православных храмов, где, несмотря на страшный голод, ежедневно шли службы. Всего за время блокады от голода умерло около 20 православных священнослужителей. Ленинград сражался не только силой оружия, но и молитвой Церкви, силой общего воодушевления. Религиозный фактор сыграл существенную роль в обороне города. Действовавшие весь период блокады храмы активно способствовали мобилизации материальных средств и духовных сил жителей «северной столицы».

Московская Патриархия оказывала влияние и на антифашистскую борьбу в оккупированных странах Европы. В 1942–1944 гг. Русская Православная Церковь многократно обращалась с посланиями к народам захваченных Германией или союзных ей стран: Греции, Югославии, Болгарии, Румынии, Чехословакии, приняла активное участие в работе Всеславянского комитета борьбы с фашизмом. В некоторых национальных формированиях, воевавших в составе советской армии, были военные священники. В частности, в югославской части в этом качестве служил московский протоиерей Димитрий Цветков.

Многие русские эмигранты — священники и миряне — участвовали в движении Сопротивления в разных странах Европы. Среди них можно вспомнить протопресвитера Андрея Врасского, епархиального миссионера Западно-Европейской епархии Русской Православной Церкви Заграницей, погибшего в концлагере Бухенвальд; скончавшегося в тюрьме настоятеля прихода Московского Патриархата в Берлине протоиерея Григория Прозорова; казненную нацистами прихожанку русской церкви в Берлине Лиану Берковец; расстрелянного за участие в антинацистской организации «Белая Роза» прихожанина русской церкви в Мюнхене Александра Шмореля, канонизированного Русской Православной Церковью Заграницей в 2012 г. и др. В частности, будущий знаменитый митрополит Сурожский Московского Патриархата Антоний (Блюм) вспоминал: «Одно время французская полиция поручила мне заведовать машиной скорой помощи во время бомбежек, и это давало мне возможность перевозить, куда надо, нужных Сопротивлению людей»[169]. Двоюродная сестра владыки Антония была схвачена и расстреляна нацистами.

Находившееся в Париже основанное русскими эмигрантами общество «Православное Дело» почти весь период оккупации нацистами Франции постоянно помогало евреям. Его основатели и сотрудники: монахиня Мария (Скобцова, Кузьмина-Караваева), священник Димитрий Клепинин и псаломщик Юрий (Георгий) Скобцов были арестованы гестапо и погибли в концлагере. В 2004 г. их прославил в лике святых Константинопольский Патриархат[170].

Одним из самых важных направлений патриотического служения духовенства и верующих Русской Православной Церкви в период войны стала материальная помощь государству и советской армии. Уже с лета 1941 г. не только ленинградские и московские, но и практически все православные приходы страны начали сбор денежных пожертвований и ценных предметов в фонд обороны, хотя всецерковный призыв «трудами и пожертвованиями содействовать нашим доблестным защитникам» митрополит Сергий огласил 14 октября[171]. Особенно активно в первые месяцы проявило себя духовенство Горького и Харькова.

Протоиерей единственной церкви г. Горького А. Архангельский в апреле 1942 г. писал Патриаршему Местоблюстителю: «Любовь к родине, защита ее целостности от врагов была заветом всех православных христиан. Поэтому верующие особенно горячо отнеслись к призыву о помощи на нужды фронта, на нужды и помощь раненым бойцам. Достаточно указать, что нами собрано пожертвований и передано в Фонд обороны свыше двух миллионов рублей. Верующие охотно несли по примеру своих предков не только деньги, облигации, но и лом серебра, меди и другие вещи, обувь, полотенца, полотно и пр. Было заготовлено и сдано немало валяной и кожаной обуви, шинелей, носков, перчаток, белья. Одной шерсти перевязали на носки более 4 пудов. Был организован особый сбор на подарки для бойцов в день годовщины Красной армии, давший свыше 30 000 рублей. Подарки были разнесены по госпиталям для раненых, которые сердечно приняли такую внимательную о них заботу. Выпуск денежной вещевой лотереи также встретил поддержку среди верующих. Церковный совет внес за билеты 35 000 руб. с переводом их непосредственно в Фонд обороны для Красной армии»[172].

Верующие жители Ижевска к сентябрю 1942 г. внесли в фонд обороны 300 тыс. рублей и теплых вещей для воинов еще на 20 тыс. 28 ноября 1942 г. прихожане Свято-Троицкого собора Саратовской епархии сдали на строительство танковой колонны 25 тыс. рублей, и с каждым месяцем суммы пожертвований росли. В 1943 г. верующие Саратова собрали 2339 тыс. руб., а к 15 сентября 1944 г. еще 1350 тыс. руб., из них 600 тыс. на строительство шести самолетов эскадрильи имени Александра Невского. Прихожане и члены причта Покровской церкви Астрахани в начале 1943 г. пожертвовали 400 тыс. рублей. В Свердловской епархии на оборону страны за 1942 — август 1944 г. собрали 2829 тыс. рублей и т. д.[173]

В конце 1944 г. каждая епархия прислала в Синод отчеты о своей патриотической деятельности по специальной форме. Выяснилось, что к этому времени общая сумма церковных взносов на нужды войны по предварительным неполным данным составила более 200 млн. рублей, в том числе по Горьковской области — 9234 тыс., Ставропольскому краю — 6130 тыс., Свердловской области — 4615 тыс., Красноярскому краю — 4179 тыс. и т. д.[174]

Особую страницу составляет создание на церковные средства танковой колонны «Димитрий Донской». Не существовало почти ни одного даже сельского прихода на свободной от фашистов земле, не внесшего свой вклад в общенародное дело. В воспоминаниях о тех днях протоиерея церкви села Троицкого Днепропетровской области И. Ивлева говорится: «В церковной кассе денег не было, а их надо было достать… Я благословил двух 75-летних старушек на это великое дело. Пусть их имена будут известны людям: Ковригина Мария Максимовна и Горбенко Матрена Максимовна. И они пошли, пошли уже после того, как весь народ уже внес свою посильную лепту через сельсовет. Пошли две Максимовны просить Христовым именем на защиту дорогой Родины от насильников. Обошли весь приход — деревни, хутора и поселки, отстоявшие в 5–20 километрах от села, и в результате — 10 тысяч рублей, сумма по нашим разоренным немецкими извергами местам значительная»[175].

Собирались средства на танковую колонну и на оккупированной территории. Примером тому — гражданский подвиг священника Феодора Пузанова из села Бродовичи-Заполье. На оккупированной Псковщине для строительства колонны он сумел собрать среди верующих целую котомку золотых монет, серебра, церковной утвари и денег. Эти пожертвования на общую сумму около 500 тысяч рублей были переданы партизанами на Большую землю[176].

40 танков «Т-34», которые составили общецерковную танковую колонну, были построены на заводе Челябинска. Их передача частям Красной армии состоялась у деревни Горелки, что в пяти километрах северо-западнее Тулы, по месту расположения комплектующих военных лагерей.

На торжественном митинге в день передачи колонны, 7 марта 1944 г., выступил митрополит Николай (Ярушевич). Он весь период войны был одним из основных организаторов и руководителей патриотической деятельности духовенства Московской Патриархии. Уже летом 1941 г., будучи Экзархом западных областей Украины и Белоруссии, владыка был вынужден покинуть свою резиденцию в Луцке, и, переезжая с места на место в прифронтовой полосе, своими богослужениями и проповедями поддерживал дух местного населения. Патриарший Местоблюститель одобрил эту инициативу и 15 июля 1941 г. назначил его митрополитом Киевским и Галицким, Экзархом всея Украины. Но 19 сентября Киев был оставлен советскими войсками, и владыка Николай эвакуировался в Москву и в период пребывания митрополита Сергия в эвакуации в Ульяновске в октябре 1941 — августе 1943 гг. был управляющим Московской епархии.

Сохранилась обширная переписка того времени между митрополитами Николаем и Сергием. В ней, в частности, говорилось, что 25 патриарших храмов Москвы и пригородов ко дню рождения советской армии — 23 февраля 1942 г. собрали 1159 тыс. рублей, а к 1 мая на подарки военнослужащим — 541 тыс. рублей[177]. Под руководством владыки Николая московские приходы внесли также 2 млн. рублей на танковую колонну «Димитрий Донской», свыше 1 млн. — на эскадрилью «Александр Невский» и т. д. Сам митрополит неоднократно выступал с патриотическими воззваниями и обращениями, а 2 ноября 1942 г. был утвержден одним из 10 членов Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. В этом качестве он совершил десятки поездок по разрушенным в ходе боев районам.

В работе подобных областных комиссий участвовали десятки архиереев и священников, в том числе митрополит Ленинградский Алексий. В заключительный период войны представители духовенства привлекались и в состав других государственных комиссий, конгрессов и комитетов. Так, настоятель смоленского Свято-Успенского собора протоиерей Тимофей Глебов после освобождения города участвовал в работе четырех военных комиссий по отысканию заложенных нацистами мин[178]. Ленинградский протоиерей Николай Ломагин не только входил в государственную комиссию, но и выступил свидетелем обвинения на знаменитом Нюрнбергском процессе в Германии.

С каждым годом войны сумма церковных взносов заметно росла. В 1943 г. саратовские православные клирики и миряне 131 тыс. рублей внесли на восстановление Сталинграда, а новосибирские — 110 тыс. на строительство сибирской эскадрильи «За Родину». Но особенное значение в заключительный период войны имел начатый в октябре 1944 г. сбор средств в фонд помощи детям и семьям бойцов Красной армии.

10 октября возглавлявший Русскую Православную Церковь после смерти митрополита Сергия митрополит Ленинградский Алексий в своем письме к И. Сталину сообщал: «Эта забота со стороны всех верующих нашего Союза о детях и семьях наших родных воинов и защитников да облегчит великий их подвиг, а нас да соединит еще более тесными духовными узами с теми, кто не щадит и крови своей ради свободы и благоденствия нашей Родины»[179]. Еще в мае 1944 г. митрополит Алексий и его сестра А. Погожева передали свою дачу на станции Сиверская под детский дом детей погибших солдат и офицеров[180]. С января по май 1945 г. только в Астраханской области было собрано 300 тыс. рублей на подарки раненым бойцам, которые лежали в госпиталях Астрахани. В Саратовской области верующие собрали 3313 тыс. рублей[181].

После освобождения части территории СССР ее духовенство и миряне также активно включались в патриотическую работу. Так, в Орле после изгнания фашистских войск было собрано 2 млн. рублей. «День освобождения Донбасса» — 10 сентября, в 1944 г. священники Ворошиловградской области ознаменовали сбором денежных средств — 202 тыс. рублей в фонд Красной армии[182]. Десятки тысяч рублей вносили священники освобожденного Крыма.

В отчете епископа Смоленского Сергия о патриотической деятельности духовенства его епархии за 1945 г. говорилось: «Сборы в храмах, производившиеся в фонд обороны, после 9 мая заменились сборами на детей фронтовиков, которые до последнего времени производятся по всей епархии деньгами, облигациями и натурой. Натура в виде яичек, масла, полотна и других продуктов сдавалась в ближайшие госпитали, детские дома, комитеты Красного Креста, сельсоветы и даже поезда с ранеными… Сделано распоряжение по церквам епархии об увековечении памяти павших воинов. Продукты, особенно „красное яичко“, собирались в достаточном количестве, например, Смоленским собором сдано в местный госпиталь № 421 1000 яиц, 18 килограммов масла и много других продуктов питания…»[183].

А в телеграмме, отправленной Святейшему Патриарху Алексию I в августе 1945 г., епископ Сергий писал: «В период после 9 мая производились сборы в пользу детей и семей фронтовиков. От Смоленского Собора на „красное яичко“ в местный госпиталь было сдано питательных продуктов на 16 000 руб., а от епархии на этот предмет собрано 52 440 руб. В Троицу на детей-сирот убитых воинов передано в банк от Собора 20 000 руб. и от неизвестных лиц 4000 руб. То же производится и по всей епархии. За текущий год в епархии собрано на оборону 1 336 596 руб»[184].

Епископ Уманский Иосиф (Чернов) в апреле 1944 г. сразу же после вступления советских войск в город обратился с воззванием к его жителям: «Поздравляем вас с освобождением от иноверцев — немецких оккупантов… мы призываем вас… помочь вашими пожертвованиями через Церковь или банк в Фонд обороны страны… Женщины и девушки! Не пожалейте своих колец и серег, своих ценностей, шейных крестиков и других золотых и серебряных предметов, они пойдут на помощь вашим мужьям и братьям. Помогите стране! Боголюбивые старушки! Не пожалейте для ваших сыновей ничего, ваша лепта будет принята самим Господом… да вознаградит вас Господь здесь и в загробной жизни»[185].

В рапорте благочинного Черкасского района Киевской области протоиерея Е. Телишенко Патриарху говорилось, что сразу же после освобождения Черкасс 14 ноября 1943 г. он призвал к сбору пожертвований на оборону страны, и в результате к 1 июля 1945 г. было собрано 223 тыс. рублей и 39 тонн продуктов. Монахи Киево-Печерской Лавры за 1944 г., хотя из 30 тыс. рублей их ежемесячных доходов 25 тыс. выплачивалось в виде налогов, дополнительно внесли на оборону страны более 70 тыс. рублей[186] и т. д.

В советских документах можно встретить самые разные суммарные цифры патриотических взносов Русской Церкви в годы войны — от 50 млн. до 10 млрд. рублей[187]. Но если первая цифра явно занижена, то вторая представляется многократно завышенной. По подсчетам Московской Патриархии, к лету 1945 г. было собрано более 300 млн. рублей, не считая драгоценностей, вещей и продуктов. Эту же цифру указывает в своем отчете в ЦК ВКП(б) от 27 августа 1946 г. Г. Г. Карпов[188].

Реально общая сумма была больше как минимум на несколько десятков миллионов рублей, так как далеко не везде был организован четкий учет взносов даже прихожан Патриаршей Церкви, не говоря уже об обновленцах, григорианах и иосифлянах. Естественно, не учитывались и суммы, вносимые верующими под влиянием призывов иерархов Церкви непосредственно в банки.

Трудно назвать все виды патриотической деятельности духовенства. К ним относятся и антифашистские послания к народам захваченных Германией стран, и постановление Архиерейского Собора 8 сентября 1943 г. «Осуждение изменников вере и отечеству», в котором говорилось, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — лишенным сана»[189].

В прифронтовой полосе при храмах существовали убежища для престарелых и детей, а также перевязочные пункты, особенно в период отступлений 1941–1942 гг., когда многие приходы взяли на себя попечение об оставленных на произвол судьбы раненых. Участвовало духовенство и в рытье окопов, организации противовоздушной обороны, мобилизуя людей, утешая потерявших родных и кров. В тылу, в сельских местностях бывали случаи, когда священники после воскресной литургии призывали верующих вместе с ними выйти на колхозные поля для выполнения тех или иных срочных работ[190].

Особенно много священнослужителей трудилось в военных госпиталях. Такие госпитали были устроены в значительной части монастырей и находились на полном содержании и обслуживании монашествующих. Так, например, сразу же после освобождения Киева в ноябре 1943 г. Покровский женский монастырь исключительно своими силами организовал госпиталь, который обслуживали в качестве медсестер и санитарок насельницы обители, а затем в нем разместился эвакогоспиталь, в котором сестры продолжали работать до 1946 г. Монастырь получил несколько письменных благодарностей от администрации за отличное обслуживание раненых, а настоятельница игуменья Архелая была представлена к награждению орденом за патриотическую деятельность. Настоятельницу другого — Одесского Михайловского женского монастыря игуменью Анатолию (Букач) наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», так как она с сестрами оказала советской армии большую помощь медикаментами, продуктами и одеждой[191].

Слишком активную, по мнению властей, помощь духовенства госпиталям они порой даже пытались ограничить. Так, 12 мая 1943 г. заместитель наркома государственной безопасности Б. З. Кобулов писал секретарю ЦК ВКП(б) А. С. Щербакову: «По сообщению УНКВД по Тульской области, в г. Калуге местный епископ Православной Церкви Питирим обратился к командованию госпиталя № 2751/ФЭП № 1 с предложением принять шефство над госпиталем. Согласовав этот вопрос с…политотделом Западного фронта, командование госпиталя приняло предложение… В дальнейшем, осуществляя это шефство, церковный совет собрал среди верующих 50 000 рублей, приобрел на них до 500 подарков, которые были розданы раненым… На те же средства церковники купили и передали госпиталю плакаты, лозунги, портреты руководителей партии и правительства, нанимали парикмахеров, баянистов и т. д. В апреле месяце силами церковного хора в госпитале дважды устраивались концерты с программой русских народных песен и песен советских композиторов. Получив эти сведения, НКГБ СССР приняты меры к недопущению впредь попыток со стороны церковников входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом шефства»[192].

В Красноярске в годы войны в должности главного хирурга эвакогоспиталя трудился епископ Лука (Войно-Ясенецкий), известный ученый-медик, прошедший лагеря и ссылки. Благодаря его операциям большому числу раненых воинов были сохранены жизнь и здоровье. В кабинете, операционной владыки висели иконы, и каждую операцию он начинал с молитвы. Это вызвало недовольство Г. Г. Карпова, и 4 мая 1944 г. председатель Совета по делам Русской Православной Церкви попросил Патриарха Сергия принять соответствующие «меры воздействия». И все же в 1945 г. за капитальный труд «Очерки гнойной хирургии» возведенному в сан архиепископа владыке Луке была присуждена Сталинская премия I степени, большую часть которой он пожертвовал на помощь сиротам[193].

В 1945 г. главный православный праздник — Пасха — отмечался 6 мая, в день святого Георгия Победоносца, и непосредственно предшествовал Дню Великой Победы. В Пасхальном послании Святейшего Патриарха Алексия I от 6 мая говорилось: «Пасхальная радость Воскресения Христова соединяется ныне со светлой надеждой на близкую победу правды и света над неправдой и тьмой… Свету и силе Христовой не возмогли противиться и препятствовать темные силы фашизма, и Божие всемогущество явилось над мнимой силой человеческой». Именно 6 мая германское командование впервые выразило желание сложить оружие.

Празднование Пасхи в 1945 г. особенно широко отмечалось в стране. В «северной столице» оно проходило без всяких ограничений: в первый раз за военный период были разрешены ночные богослужения, крестные ходы, организована массовая выпечка куличей и изготовление пасх, которые свободно продавались в магазинах (несмотря на существовавшие в тот период продовольственные карточки). В связи с ночным пасхальным богослужением был временно отменен комендантский час.

В сообщении Ленинградского уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви А. Кушнарева отмечалось: «Пасхальная заутреня впервые за время войны проходила ночью. Кроме того, в отличие от предыдущих лет, пасхальные богослужения проводились с крестным ходом, что также, естественно, отразилось на увеличении количества верующих, присутствующих на богослужении… В 1945 г. количество присутствующих на асхальном богослужении значительно увеличилось: если в прошлом 1944 г. на богослужении во всех церквах Ленинграда было до 35 000 чел., то в этом году количество присутствующих доходило до 90 000 человек. Помещения соборов и церквей не вмещали всех желающих, и вокруг церквей образовывались большие толпы народу»[194].

Через несколько дней — в ночь со вторника на среду Светлой седмицы — был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Долгожданная Победа соединилась с Пасхальной радостью. И закономерно, Святейший Патриарх Алексий присутствовал на трибуне мавзолея во время проведения в Москве 24 июня 1945 г. Парада Победы.

Таким образом, Русская Православная Церковь внесла значительный вклад в общую победу над нацистской Германией. Всего за патриотическую деятельность почти 40 представителей духовенства были награждены медалями «За оборону Ленинграда» и «За оборону Москвы», более 50 удостоены медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», несколько десятков — медали «Партизану Великой Отечественной войны». Личным примером духовенство Московского Патриархата призывало народ к мобилизации всех сил в помощь обороне и укреплению тыла. Все это, наряду с другими факторами, не могло не оказать воздействия и на религиозную политику советского правительства[195].

В настоящее время Русская Православная Церковь много делает для патриотического воспитания населения России, и изучение ее вклада в победу над нацистской Германией в этом плане большое значение. Важную роль в этой связи имеет устройство храмов-памятников Великой Отечественной войны (в частности, Блокадного храма Успения Пресвятой Богородицы на Малой Охте в Санкт-Петербурге), музейных экспозиций, выставок, фильмов, радиопередач, экскурсий и т. п.

2. Церковная жизнь блокадного Ленинграда

Церковная жизнь блокированной с суши «северной столицы» России составляет важную, однако недостаточно известную страницу ее истории. Без ее знания трудно понять, чем же держался город, ведь помощь извне была очень мала. До сих пор почти не освещена роль блокадного духовенства в укреплении духа защитников Ленинграда. Среди страха, голода, страданий измученной паствы священники православных храмов показывали примеры удивительной стойкости, христианского терпения и выдержки. Они поддерживали и ободряли прихожан, не давая погаснуть надежде, что не будет оставлен и побежден народ русский, что их соборная молитва окажется услышана, и город выстоит. Именно вера являлась тем источником, откуда черпали силы многие защитники и жители «северной столицы».

К началу Великой Отечественной войны в одной из крупнейших епархий страны — Ленинградской — уцелел лишь 21 православный храм. К тому же были еще не изжиты церковные расколы 1920-х гг. Большинство храмов относилось к Московскому Патриархату, Ленинградскую епархию которого возглавлял митрополит Алексий (Симанский). В самом городе и северных пригородах, оказавшихся в кольце блокады, в его ведении находились шесть храмов: Николо-Богоявленский кафедральный и Князь-Владимирский соборы, церкви Никольская Большеохтинская и Волковская кладбищенские, Димитриевская Коломяжская и Спасо-Парголовская. К обновленческому движению[196] принадлежали Спасо-Преображенский собор и церкви на Серафимовском кладбище и станции Лисий Нос. Ими управлял протопресвитер Алексий Абакумов. Наконец, в городе оставался последний иосифлянский[197] храм — Свято-Троицкий в Лесном, где служил иеромонах Павел (Лигор). Общее количество штатных православных священнослужителей в Ленинграде не превышало 25 человек, кроме того, было около 30 приписных, заштатных и тайных священников.

С первых же дней войны духовенство «северной столицы» посвятило себя защите Родины. Ленинградский митрополит Алексий (Симанский) утром 22 июня служил литургию в Неделю всех русских святых в Князь-Владимирском соборе. Престол, посвященный этому празднику, был устроен в притворе храма в декабре 1920 г., к 1941 г. он был давно упразднен, но сам праздник продолжал отмечаться в соборе архиерейским служением. Вернувшись после службы в свою квартиру при Николо-Богоявленском соборе, митрополит узнал о начале войны. Получив вскоре патриотическое послание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия от 22 июня, владыка Алексий сразу же сделал его достоянием всех православных города. А 26 июля митрополит сам написал обращение к верующим и духовенству «Церковь зовет к защите Родины», в котором отмечалось: «…война — священное дело для тех, кто предпринимает ее по необходимости, в защиту правды и, приемля раны и страдания и полагая жизнь свою за однокровных своих, за Родину, идет вслед мученикам к нетленному и вечному венцу. Поэтому Церковь и благословляет эти подвиги и все, что творит каждый русский человек для защиты своего отечества… Церковь неумолчно зовет к защите Матери-Родины. Она же, исполненная веры в помощь Божию правому делу, молится о полной и окончательной победе над врагом»[198]. Отмечая горячий отклик ленинградцев на послание митрополита Сергия, владыка поддержал инициативу приходских советов и многих верующих по оказанию помощи обороне страны.

Особенную известность получило слово митрополита Алексия за литургией, произнесенное 10 августа в Московском Богоявленском соборе. В нем говорилось, прежде всего, о патриотизме и религиозности русского человека: «Русский человек бесконечно привязан к своему отечеству, которое для него дороже всех стран мира. Ему особенно свойственна тоска по Родине, о которой у него постоянная дума, постоянная мечта. Когда Родина в опасности, тогда особенно разгорается в сердце русского человека эта любовь. Он готов отдать все свои силы на защиту ее; он рвется в бой за ее честь, неприкосновенность и целость и проявляет беззаветную храбрость, полное презрение к смерти… Как во времена Димитрия Донского и святого Александра Невского, как в эпоху борьбы с Наполеоном, не только патриотизму русских людей обязана была победа русского народа, но и его глубокой вере в помощь Божию правому делу; как тогда и русское воинство и весь русский народ осенял Покров Взбранной Воеводы, Матери Божией, и сопутствовало благословение угодников Божиих, — так и теперь, мы веруем, вся небесная рать с нами. Не за какие-нибудь наши заслуги пред Богом достойны мы этой небесной помощи, но за те подвиги, за то страдание, какие несет каждый русский патриот в своем сердце за любимую Мать-Родину… и какие бы ужасы ни постигли нас в этой борьбе, мы будем непоколебимы в нашей вере в конечную победу над ложью и злом, в окончательную победу над врагом»[199].

Через несколько дней после богослужения в Москве митрополит возвратился в свой город, к которому уже рвались немецкие войска. Авторитет и влияние Ленинградского владыки в это время были настолько велики, что 12 октября Патриарший Местоблюститель в своем завещательном распоряжении именно его назначил своим преемником.

Тысячи верующих ленинградцев ушли в первые дни войны из родного города на фронт. Духовенство «северной столицы» не только утешало молитвами оставшихся прихожан, но и поощряло их к самоотверженному труду, вселяло веру в победу над врагом. Священнослужители в своих проповедях разоблачали антихристианскую и античеловечную сущность нацистской идеологии. Горячий отклик в сердцах верующих находили ежедневные молитвы о победе русского оружия. Но не одними молитвами и проповедями вносила Церковь свой вклад в защиту Родины.

По предложению митрополита Алексия, уже с 23 июня приходы Ленинграда начали сбор пожертвований на оборону. Владыка поддержал желание верующих отдать на эти цели имевшиеся в храмах запасные суммы, порой очень значительные. Следует отметить, что сбор средств на нужды обороны получил широкое распространение среди приходских общин города с июля 1941 г., хотя всецерковный призыв «трудами и пожертвованиями содействовать нашим доблестным защитникам» глава Русской Православной Церкви митрополит Сергий огласил только 14 октября 1941 г.[200] Особенно активно проявлялось желание оказывать запрещенную с 1918 г. благотворительную помощь. Вспоминали опыт Первой мировой войны, когда многие приходы устраивали госпитали.

Вскоре после начала войны тревожные сводки с фронта стали дополняться прибытием живых свидетелей сражений, раненые бойцы заполнили городские больницы и переоборудованные под госпитали школы и другие учреждения. Забота о раненых стала важным делом жителей Ленинграда, и в городской совет Красного Креста и Ленгорисполком начали поступать заявления от церковной общественности. В одном из таких заявлений от президиума «двадцатки» (приходского совета) Князь-Владимирского собора от 24 июля 1941 г. говорилось: «В минуты трудно переживаемых обстоятельств военного времени долг каждого гражданина — идти навстречу Отечеству в облегчении разного рода затруднений. Этому учит нас и религия наша. Исполняя завет Христов о любви к ближнему, представители верующих — двадцатка Князь-Владимирского собора — выражает свое желание открыть в тылу лазарет для раненых и больных воинов. На оборудование и содержание лазарета двадцатка могла бы предоставить все имеющиеся у нас средства — свыше 700 тыс. рублей. В дальнейшем, если материальные условия доходности собора не изменятся, двадцатка принимает на себя решение, отказавшись решительно от всех расходов, кроме самых неотложных по содержанию собора, ежемесячно субсидировать лазарет в сумме 30 (тридцать) тысяч рублей»[201].

Приходской совет собора выполнил свое обещание и 8 августа передал для раненых воинов 710 тыс. из 714 тыс. имевшихся у общины рублей. Однако открыть и содержать свой лазарет прихожанам не разрешили, подобная конкретная благотворительная деятельность осталась под запретом и после начала войны. Приходам позволяли перечислять деньги только в общие фонды: Красного Креста, обороны и т. п. Но даже такое ограничение не погасило воодушевления верующих и духовенства. Храмы отказывались от всех расходов, кроме самых необходимых. Повсеместно солдатам собирали теплые вещи, прихожане жертвовали продовольствие для больных и т. д. В своем обращении от 26 июля 1941 г. митрополит Алексий упомянул, что какие-то неведомые богомольцы принесли в храм и положили у иконы святителя Николая в укромном месте пакет, в котором оказалось 150 золотых десятирублевых монет старой чеканки; они тут же были внесены в банк на нужды обороны. 385 тыс. рублей в первые дни войны выделил Николо-Богоявленский собор, всего же к концу 1941 г. свои патриотические взносы сделали все православные приходы Ленинграда на общую сумму 2144 тыс. рублей[202].

С конца июня 1941 г. храмы стали заметно заполняться народом: горожане приходили помолиться за своих близких. Существует много свидетельств активного проявления религиозных чувств буквально с 22 июня 1941 г. Перед лицом надвигавшейся великой беды у людей пропал страх подвергнуться репрессиям за посещение храмов, проповедь Слова Божия и т. п. Это была первая победа над воинствующим безбожием. Тяжелые испытания и лишения войны тоже стали одной из причин значительного роста религиозности в стране. Представители разных слоев населения искали и находили в Церкви моральную опору и утешение, своеобразную психологическую нишу. Способствовали всплеску религиозности и патриотические призывы церковных иерархов, появившееся чувство православного возрождения, а также эсхатологическое восприятие произошедших событий у части горожан. В сводках партийных информаторов и Ленинградского Управления НКВД осенью 1941 г. сообщалось о широком распространении в городе путем рассылки анонимных писем религиозного содержания[203].

Богослужения пришлось приспособить к военным условиям: утром они начинались в 8 часов, вечером — в 16, ведь молящимся нужно было успеть благополучно вернуться домой до наступления комендантского часа. Молодые церковнослужители ушли в армию, народное ополчение, на оборонное строительство. Оставшиеся изучали средства противопожарной и противовоздушной обороны и возглавили соответствующие группы прихожан, созданные при каждом храме. Были образованы и группы сохранения порядка на случай паники во время богослужения. Среди оборонных мероприятий важное значение имела маскировка соборов, которые могли бы стать ориентирами и целями при воздушных налетах на город. В августе началась маскировка их золотых куполов с помощью чехлов, маскировочных сетей и окраски в защитный цвет. До сих пор на окнах Николо-Богоявленского собора остались внутренние ставни, сделанные в начале войны. Тогда они плотно закрывались, чтобы даже огонек свечи или лампадки не просочился наружу и не стал ориентиром для фашистских бомбардировщиков.

Фронт стремительно приближался к Ленинграду. 15 июля в городе были введены продовольственные карточки. Немало ленинградцев, среди них и несколько священников, опасаясь за свои семьи, проводившие лето на даче, выехали за ними, но неожиданно сами оказались в оккупации[204]. 8 сентября сомкнулось кольцо блокады. Начались артиллерийские обстрелы города. От снарядов и бомб пострадали Никольский, Князь-Владимирский соборы, здание бывшей духовной академии, где тогда размещался госпиталь. Даже отдаленная Коломяжская церковь св. Димитрия Солунского в ночь с 17 на 18 ноября 1941 г. подверглась бомбардировке. Один из ее прихожан — С. И. Каякин — был убит прямо в церковной сторожке. В сообщении приходского совета о последствиях ночного налета также говорилось о причиненных церкви повреждениях: «Входные двери с левой стороны храма повреждены и раскрыты силой воздуха, выбиты стекла с левой стороны здания, внутри здания повреждены четыре образа, разбиты в них стекла»[205]. Кроме того, была разрушена ограда и повреждена церковная сторожка.

Но богослужения в действовавших храмах продолжали совершаться ежедневно. Первоначально по сигналу тревоги верующие уходили в бомбоубежища, затем привыкли, и службы зачастую не прерывались, лишь дежурные МПВО поднимались на крыши храмов. «Всегда точно в 8 часов утра начиналось утреннее богослужение и в 4 часа дня вечернее, — вспоминал позднее прихожанин Князь-Владимирского собора, — иногда во время служб раздавались сигналы воздушной тревоги. Сначала молящиеся уходили в оборонные убежища, но потом уже настолько свыклись с шумной работой тяжелых зениток, с раскатистым гулом отдаленных фугасных разрывов, с дребезжанием стекол, что продолжали стоять, как ни в чем не бывало, только дежурные МПВО занимали свои места. Наши нервы оказались крепче, чем предполагали наши враги. На всякий случай у нас в соборе ввели дежурство двух медицинских сестер на праздничные и воскресные богослужения для оказания медицинской помощи. Особенно тяжело стало с наступлением зимних холодов. Стали трамваи, прекратилась подача электрического света, керосина не было… Иногда в соборе мы заставали с утра весьма неприятную картину. В соборе более 500 стекол, за ночь от упавшей вблизи бомбы воздушной волной выбито несколько стекол, по собору гуляет свежий ветер. Пока шла срочная зашивка фанерой окон, масло в лампадах замерзало, руки стыли»[206].

В сентябре были разрушены или оказались на оккупированной территории шесть действующих православных церквей в южных пригородах Ленинграда. В частности, полностью была уничтожена Троицкая кладбищенская церковь в Старом Петергофе (ныне г. Петродворец). В рапорте благочинного Ленинградской епархии протоиерея Николая Ломакина от 1 сентября 1943 г. подробно говорилось о трагедии, случившейся в Старом Петергофе: «23 сентября 1941 г. Новый Петергоф был оккупирован немецкими захватчиками, и положение храмов г. Старого Петергофа резко изменилось. Свои обстрелы и разрушение храмов фашисты обставили так, что вместе с храмами погибли молившиеся в них (преимущественно старики, женщины, дети), искавшие под сводами храмов убежища и спасения от обстрелов и бомбежек. Под сводами Троицкой церкви и в самой церкви собралось свыше 2000 человек, из них не менее 100 детей. В подвале Лазаревской церкви и на кладбище (в склепах) укрывалось до 2000 человек. В убежище Серафимовской церкви было до 1000 человек. Эти цифры примерно определяют число жертв, погибших под развалинами храмов… интенсивный обстрел Троицкого храма продолжался в течение недели до полного разрушения здания и гибели находящихся в нем людей… фашисты не давали возможности выйти на улицу находившимся под сводами Троицкой церкви и других храмов гражданам — старикам, женщинам и детям, открывая по ним минометный и пулеметный огонь. Отсюда среди находившихся в подвалах храмов и убежищах (под каменными зданиями) появились массовые эпидемические заболевания и поголовная вшивость… А малейшая попытка выйти на свежий воздух каралась бесчеловечными фашистами расстрелом больных»[207].

Лазаревская и Серафимовская церкви к 1941 г. не действовали и не имели своего причта, а в Троицкой церкви настоятелем служил семидесятидвухлетний протоиерей Василий Спиридонов, который чудом уцелел при обстреле и скончался от голодного истощения в Старом Петергофе в феврале 1942 г. Также огнем германской артиллерии была полностью уничтожена Никольская кладбищенская церковь в г. Колпино, храм святых Адриана и Наталии в Старо-Паново, церковь Преображения Господня в г. Урицке (Лигово), серьезно пострадал и Князь-Владимирский храм в пос. Усть-Ижора. Уцелела лишь одна из действовавших в южных пригородах церквей — Знаменская в г. Пушкине, она оказалась на оккупированной территории, и богослужения в ней продолжались до лета 1942 г.

К концу сентября 1941 г. немецкие войска под Ленинградом были остановлены; в город войти они не смогли. Интересно, что родилось широко распространенное предание, сам этот факт объяснившее вмешательством небесных сил. Оно неоднократно описывалось в литературе: «Промыслом Божиим для изъявления воли Господней и определения судьбы русского народа был избран Илия… — митрополит Гор Ливанских (Антиохийский Патриархат). После Александра III (Патриарха) Илия… горячо, всем сердцем молился о спасении страны Российской перед иконой Казанской Божией Матери. Три дня без сна, еды и пития. Через трое суток бдения ему явилась Сама Матерь Божия и объявила ему волю Божию: „Успеха в войне не будет, доколе не отворят все закрытые по стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии; не выпустят из тюрем и не возвратят с фронтов священство для богослужения в храмах. Сейчас готовится к сдаче Ленинград. Город святого Петра не сдавать. Доколе мое изображение находится в нем — ни один враг не пройдет. Пусть вынесут чудотворную икону Казанскую и обнесут ее крестным ходом вокруг города…“»[208].

Нужно объяснить, что подобное видение митрополиту Библа и Ботриса (Гор Ливанских) Илие (Караму), по его свидетельству, действительно было. Когда в год начала Великой Отечественной войны Патриарх Антиохийский Александр III обратился к христианам всего мира с просьбой о молитвенной и материальной помощи России, горячо любивший русский народ митрополит Илия ушел в затвор и молился в пещерной церкви перед чудотворной иконой Божией Матери о спасении России. По церковному преданию и со слов самого владыки, на четвертые сутки затвора во время молитвы ему явилась в огненном столпе Божия Матерь и возвестила о том, что он избран как истинный молитвенник и друг России для того, чтобы передать определение Божие для страны и народа русского. Особо Пресвятой Владычицей был упомянут один из самых чтимых в России ее образов — Казанская икона. Митрополит через Красный Крест связался с представителями Русской Православной Церкви и советского правительства и передал им «Господне определение». Далее же в историю вплетаются легендарные события: «В Ленинграде вынесли из Владимирского собора Казанскую икону Божией Матери и пошли крестным ходом. И произошло удивительное. Гитлер изменил свои планы… Благоприятный момент для врага был упущен. Враг был отброшен. Подтвердилось пророчество святителя Митрофана: город святого Петра избран Самой Богородицей и пока в нем находится Казанская Ее икона и есть молящиеся, враг не сможет войти в город. После Ленинграда Казанская икона Божией Матери начала свое шествие по России»[209].

Молитвы перед чудотворными иконами в Ленинграде были, как и крестные ходы, в ограде храмов. Но распространенная версия о шествии с Казанским образом Божией Матери вокруг города или облете его с иконой на самолете митрополитом Алексием, вдоль окропленной святой водой линии, где вскоре остановят фашистов, документально не подтверждается.

В 1947 г. митрополит Илия, по приглашению Московской Патриархии и советских властей, приезжал в СССР. В своем заявлении корреспонденту ТАСС он так необычно охарактеризовал цель своего приезда: «Поездка в Советский Союз доставила мне истинное удовольствие. Целью моего визита было возложение священной короны на Казанскую икону Божией Матери, находящуюся в Ленинграде. Я выполнил эту миссию и совершил несколько богослужений в прекрасных храмах города-героя»[210].

Владыка Илия прибыл в Ленинград 25 ноября, в поездке в «северную столицу» от советского правительства его сопровождал Алексей Николаевич Косыгин, а от Московской Патриархии — митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков). Митрополит посетил Князь-Владимирский собор, увидел находившуюся всю войну в храме чудотворную икону и возложил на нее золотой венец (при исследовании в 1990-е гг. выяснилось, что этот венец — позолоченный). После возложения венца владыка Илия произнес проповедь, в которой рассказал, как явилась ему Божия Матерь и что Она поведала ему[211].

Хотя митрополит говорил по-арабски через переводчика, но, по воспоминаниям свидетелей, его проповедь произвела очень сильное впечатление на собравшихся. Владыку же особенно умилило общенародное пение акафиста Казанской иконе Божией Матери. Тропарь «Заступнице усердная…» действительно пели стоявшие в храме, на площадке перед ним и прилегающих проездах[212]. В Санкт-Петербурге до недавнего времени жили участники этого исторического события, в частности, один из старых прихожан Князь-Владимирского собора. Шесть дней находился митрополит Илия в городе святого апостола Петра, успев посетить несколько храмов, православную духовную академию и семинарию (28 ноября, в сопровождении архимандрита Василия (Самахи)), ряд музеев и выставок, в том числе знаменитый Блокадный музей (уничтоженный в 1949 г. в связи с трагичным «Ленинградским делом»), где оставил запись в книге почетных гостей[213].

Существует и церковное предание о помощи небесных сил при обороне г. Колпино. С XVIII в. жителями этого города особенно почитался чудотворный образ святителя Николая Чудотворца, хранившийся в местном Свято-Троицком соборе. В 1937 г. собор был закрыт, в начале августа 1941 г. спецгруппа НКВД даже взорвала верхнюю часть его колокольни. По мнению военного командования, они могли служить ориентиром для немецкой артиллерии. По одной из версий, образ святителя Николая Чудотворца перед самым закрытием собора был спрятан в надежном месте несколькими благочестивыми прихожанками. Во время войны многие старушки говорили, что «пока Никола в городе, фашист в Колпино не войдет». Сообщая об этом, историк-краевед М. Ю. Мещанинов в своей книге отмечал: «Святитель Николай не оставил своей милостью наш город. Несмотря на свою мощь и силу, германская армия, практически молниеносно дошедшая до Колпино, была остановлена, и, несмотря на отчаянные попытки, не смогла прорвать оборону. Воистину, Угодник Божий любит сие место»[214]. Уже после окончания войны жительницы Колпино передали образ святителя Николая в открывшуюся в 1946 г. в Невском районе Ленинграда Свято-Троицкую церковь «Кулич и Пасха».

Но, хотя германские войска и были остановлены, стальное кольцо блокады стиснуло Ленинград. Его жители оставались «900 дней и ночей» отрезанными от всей страны. Рано наступившая зима оказалась на редкость суровой. В городе почти прекратилась подача электроэнергии, остановился транспорт, многие здания не отапливались. В храмах температура упала до нуля, перед иконами уже не ставили свечей, зажигали только лампады, веретенное (из нефти) масло еще было. Все больше людей умирало от голода. В особенно тяжелом положении оказались десятки тысяч беженцев из области и Прибалтики. У них не было никаких запасов и средств для поддержания жизни, и беженцы первыми стали умирать от голода и холода. Митрополит Алексий раздавал им милостыню и сам, и через прихожан, но это могло спасти лишь немногих. Как недавно стало известно из рассекреченных архивных документов, всего в блокаду умерло около 1 миллиона 100 тысяч человек. Город постепенно превращался в кладбище. Согласно свидетельствам очевидцев, людей хоронили не только в специально отведенных для этого местах, но и в ограде Князь-Владимирского собора и некоторых других православных храмов.

Протоиерей Николай Ломакин, давая 27 февраля 1946 г. свидетельские показания на Нюрнбергском процессе, рассказывал: «Вследствие невероятных условий блокады, вследствие непрерывных налетов немецкой авиации на город, вследствие артиллерийских обстрелов города, количество отпеваний усопших дошло до невероятной цифры — до нескольких тысяч в день. Мне особенно сейчас хочется рассказать трибуналу о том, что я наблюдал 7 февраля 1942 г. 3а месяц до этого случая, истощенный голодом и необходимостью проходить большие расстояния от дома до [Никольского Большиохтинского] храма и обратно, я заболел. За меня исполняли обязанности священника мои два помощника. 7 февраля, в день родительской субботы, накануне Великого Поста, я впервые после болезни пришел в храм, и открывшаяся моим глазам картина ошеломила меня — храм был окружен грудами тел, частично даже заслонившими вход в храм. Эти груды достигали от 30 до 100 человек. Они были не только у входа, но и вокруг храма. Я был свидетелем, как люди, обессиленные голодом, желая доставить умерших к кладбищу для погребения, не могли этого сделать и сами, обессиленные, падали у праха погибших и тут же умирали. Эти картины мне приходилось наблюдать очень часто…»[215]. Всем ленинградским священно-служителям, в том числе митрополиту Алексию приходилось постоянно заниматься скорбным делом отпевания умерших[216].

Даже в самую страшную блокадную зиму 1941–42 гг. храмы продолжали функционировать (лишь Серафимовская кладбищенская церковь в январе-апреле 1942 г. была закрыта), давая горожанам духовное утешение и поддержку. Так, согласно сохранившемуся в архиве расписанию богослужений в Николо-Богоявленском соборе за декабрь 1941 г., службы проходили ежедневно утром (с 8 до 10) и вечером (с 16 до 18 часов)[217]. Весь период блокады продолжался значительный рост религиозного чувства горожан. Тысячи людей со слезами раскаяния обращались к Господу и принимали крещение. Среди людей в тяжелой степени дистрофии, умиравших от голода, было много тех, кто перед смертью вспоминал слова Евангелия и призывал имя Господне.

Верующими становились и защищавшие город бойцы, нередко рисковавшие своей жизнью. Ярким свидетельством этому является записка, найденная в шинели погибшего русского солдата: «Послушай, Бог… Еще ни разу в жизни с Тобой не говорил я, но сегодня мне хочется приветствовать Тебя. Ты знаешь, с детских лет мне говорили, что нет Тебя. И я, дурак, поверил. Твоих я никогда не созерцал творений. И вот сегодня ночью я смотрел из кратера, что выбила граната, на небо звездное, что было надо мной. Я понял вдруг, любуясь мирозданьем, каким жестоким может быть обман. Не знаю, Боже, дашь ли Ты мне руку, но я Тебе скажу, и Ты меня поймешь: не странно ль, что средь ужасающего ада мне вдруг открылся свет и я узнал Тебя? А кроме этого мне нечего сказать, вот только, что я рад, что я Тебя узнал. На полночь мы назначены в атаку, но мне не страшно: Ты на нас глядишь… Сигнал. Ну что ж, — я должен отправляться. Мне было хорошо с Тобой. Еще хочу сказать, что, как Ты знаешь, битва будет злая, и, может, ночью же к Тебе я постучусь. И вот, хоть до сих пор Тебе я не был другом, позволишь ли Ты мне войти, когда приду? Но, кажется, я плачу, Боже мой. Ты видишь, со мной случилось то, что нынче я прозрел. Прощай, мой Бог, иду. И вряд ли уж вернусь. Как странно, но теперь я смерти не боюсь». Не только рядовые, но и старшие офицеры нередко не скрывали своей веры. Так, неоднократно свои религиозные чувства публично проявлял командующий Ленинградским фронтом маршал Л. А. Говоров. По некоторым сведениям, в 1943 г. он присутствовал на богослужениях в Никольском кафедральном соборе[218].

На глазах разваливалось «замешанное на крови и пытках 1930-х гг.» уродливое здание «воинствующего безбожия». В этом смысле Великая Отечественная война, говоря словами митрополита Сергия, действительно стала «очистительной грозой». Богослужения проходили при переполненных храмах. Даже в будние дни подавались горы записок о здравии и упокоении. Литургию в них, вопреки церковным канонам, нередко служили так же, как это делали священники-заключенные в лагерях — на ржаной просфоре. Вместо вина порой использовался свекольный сок.

Защиту и утешение верующие, прежде всего, искали в храмах у чтимых святых образов. В Князь-Владимирском соборе, помимо главной святыни города — Казанской иконы Божией Матери, был и другой чтимый образ — Божией Матери «Скоропослушница». В Николо-Богоявленском соборе особым почитанием пользовались иконы святителя Николая (считалось, что Угодник Божий отводит полет смертельных снарядов от собора) и Божией Матери «Неопалимая Купина», с которыми митрополит Алексий совершал крестные ходы вокруг храма. Впрочем, владыка проводил их и с другими иконами. М. В. Долгинская, служившая с весны 1942 г. в войсках ПВО, вспоминала, что однажды во время ее возвращения в казарму на Фонтанке внезапно начался налет германской авиации. Она побежала к Никольскому собору, чтобы укрыться. «И вдруг из ворот вышли люди. Они двинулись вокруг храма гуськом, держась в темноте друг за друга. Впереди всех шел митрополит Алексий, подняв к небу икону „Знамение“. Каждый вечер после литургии он обходил с нею собор. Даже налет не остановил его»[219].

В Спасо-Преображенском соборе в период блокады находились три чудотворных образа — Спаса Нерукотворного образа, Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» и Божией Матери «Всех скорбящих Радосте с грошиками». Наиболее чтимые иконы Никольской Большеохтинской церкви — Божией Матери «Скоропослушница» и Смоленской Божией Матери — до войны были переданы из закрытых близлежащих храмов. Историю еще одной особо почитаемой иконы Иосифа Древодела недавно рассказал один из старейших членов причта церкви святителя Николая диакон Иоанн (Андрушенко): «Ее принесли в храм во время войны. Один благочестивый раб Божий, его звали Константин Лукичев, работал неподалеку в бане. Баня находилась на Большеохтинском проспекте, он работал там истопником и сторожем ночным, печь топил. Во время блокады привезли ему машину дров и икон, печь топить. Он все это разобрал и одну икону — образ Иосифа Древодела — отнес домой и спрятал. Потом его взяли в армию, и он погиб на фронте уже после снятия блокады. Осталась жена его, Екатерина Николаевна, которая принесла икону в нашу церковь. Сначала прятали, потом определили в храме. Сейчас она находится в алтаре».

В церкви святого Иова всю блокаду находились иконы, принесенные из других закрытых и разрушенных храмов Волкова кладбища: Спаса Нерукотворного образа, Казанской и Тихвинской Божией Матери, «Не рыдай Мене, Мати» и Божией Матери «Скоропослушница». У этих святых образов прихожане искали заступничества, просили о помощи и находили укрепление в вере. На Серафимовском кладбище во время блокады (в основном в братских могилах) было погребено более 100 тысяч умерших от голода горожан. Кладбищенская церковь преподобного Серафима Саровского никогда не пустовала. Главной святыней храма являлся образ святого Серафима с частицами его мощей, мантии, гроба и камня, на котором преподобный молился тысячу дней и ночей. Почитались верующими также образ Божией Матери «Умиление» — список с келейного образа преподобного Серафима — и портрет старца, написанный при его жизни бывшим насельником Саровской обители иеромонахом Иоасафом. Помимо собственных икон, в церкви находились чтимые образы из расположенного неподалеку закрытого Благовещенского храма: древняя Смоленская икона Божией Матери, привезенная в Петербург при императоре Петре I выходцами из Смоленской губернии, Тихвинская икона Божией Матери, образы Николая Чудотворца и Знамения Божия. Голодные ослабевшие люди приходили к ним и со слезами и великой верой припадали к чудотворным иконам, молясь о воевавших на фронте близких и о тех, кто ушел в жизнь вечную. Следует упомянуть, что, несмотря на запрещение в 1930-е гг. колокольного звона, в Серафимовской церкви колокола уцелели, и в начале войны они по старому обычаю были спущены с колокольни «под спуд». Прихожане разобрали пол и потолок, вырыли глубокие ямы и осторожно с молитвой схоронили колокола. А через два с половиной года — утром 27 января 1944 г. радостное известие о снятии блокады собрало у храма обессиленных людей, которые в едином стихийном порыве сняли перекрытия, раздолбили мерзлую землю, достали и подняли колокола. Без всякого разрешения властей в Серафимовской церкви зазвонили в день прорыва блокады ровно в 16 часов. Люди сменяли друг друга, и звон колоколов не умолкал больше суток[220].

Приходили верующие и к закрытой в 1940 г. часовне Ксении Блаженной на Смоленском кладбище, где в период блокады также производились массовые захоронения умерших от голода горожан. Люди молились у закрытых дверей часовни и по давней традиции писали записочки со своими просьбами и мольбами. Живущие ныне блокадники рассказывают, что детьми они воспринимали святую как реально существующего человека, который живет с ними в осажденном городе. И все потому, что от взрослых часто слушали: «Надо сходить к Ксеньюшке», или «Пойдем к Ксеньюшке, она поможет». Сохранились свидетельства о явлениях и помощи в годы войны преподобной Ксении не только жителям Ленинграда, но и воинам советской армии даже при освобождении Праги в 1945 г. Много верующих также бывало у окошечка усыпальницы святого отца Иоанна Кронштадтского, молясь великому чудотворцу. Саму усыпальницу, замурованную еще в 1926 г., в годы блокады размуровали и устроили в ней бомбоубежище, но вход в него для почитателей святого все равно был закрыт.

Показательны для определения высокого уровня религиозности ленинградцев в период блокады многочисленные легенды и предания о чудесных явлениях, знамениях и фактах помощи Божией. Одна из таких легенд повествует об эвакуации людей из блокадного Ленинграда катерами через Ладожское озеро. Накануне предстоящего рейса три катера спешно загружались, и на одном из них ходила с иконой какая-то старушка. Капитан подошел к ней: «Бабуля, не время с иконами ходить!». Та ответила спокойно: «Сынок, делай свое дело, а я свое делать буду». Загрузили катера людьми и поплыли. Начался обстрел. Два катера сразу же пошли ко дну, а третий, со старушкой, уцелел, и люди на нем. Некоторые верующие блокадники долгое время вспоминали о дочери священника, ходившей с подругами по Петроградской стороне с иконой Богородицы, обернутой в чистую тряпочку. Обходили с молитвой целые кварталы, и ни один «замоленный» дом не был разрушен[221]. Подобные предания существуют о женщине, обходившей дома в районе пр. Стачек и т. д.

Но помимо легендарных в период блокады происходило и много реальных случаев «чудесного» спасения людей, когда помощь приходила совершенно неожиданным образом. Одну из таких историй недавно рассказала верующая блокадница Н. М. Федорова: поздней осенью 1941 г. в их семье не осталось никакой еды, и мать несколько дней варила старые газеты и давала их есть детям. Когда те совсем обессилели, она вышла на улицу и пошла как в забытьи, несмотря на артиллерийский обстрел. Пробегавший мимо матрос, желая спасти, толкнул ее, и мать упала на снег, а когда поднялась, увидела, что под ней лежали три иконы — Святителя Николая, Иоанна Богослова и икона Божией Матери, на которой было написано «Хлебная Пресвятая Богородица». Женщина поняла, что находка была не случайной, ведь когда она шла, ничего на земле не видела, подняла иконы, приложила к груди и побрела дальше. Она шла, пошатываясь, и, видимо, имела такой изнуренный вид, что проезжавшая мимо машина остановилась, из нее вышел незнакомый военный и дал мешочек с килограммом овса. «Хлебная» Богоматерь послала хлеб. Мать с радостью пошла домой и накормила детей. И только этот мешочек спас их от голодной смерти. С тех пор Хлебную икону Божией Матери хранили и сейчас хранят в семье как святыню и никогда с ней не расстаются[222].

Другой случай — помощи святого старца — приведен в литературе о преподобном Серафиме Вырицком: «В годы блокады семья Сошальских жила в Ленинграде. До войны Зоя Сошальская часто бывала в Вырице; во время бомбежек и артобстрелов она взяла за привычку мысленно, а то и вслух повторять: „Батюшка отец Серафим! Спаси-помоги!“ После снятия блокады при первой же возможности она отправилась к старцу. Придя в его дом на Майском проспекте, Зоя первым делом спросила: „Батюшка, ты меня, наверное, уже забыл?“ Старец с доброй улыбкой откликнулся: „Где уж тебя забудешь! Надоела мне, кричавши: спаси-помоги, отец Серафим!“ Побеседовав с Зоей, старец благословил ее на принятие монашества в Пюхтицком монастыре и прибавил: „Будешь еще в Иерусалиме игуменьей…“ Но потом добавил: „Нет, хватит с тебя, пожалуй, и послушания казначеи!“ Слова старца в точности сбылись»[223].

И все-таки защиту и утешение люди получали, прежде всего, в действовавших храмах. Конкретную цифру посещавших в тот период церкви ленинградцев указать невозможно, однако сохранились свидетельства очевидцев. Один из прихожан Князь-Владимирского собора позднее вспоминал о декабре 1941 г.: «…температура упала до нуля. Певчие пели в пальто с поднятыми воротниками, закутанные в платки, в валенки, а мужчины даже в скуфьях. Так же стояли и молились прихожане. Вопреки опасениям, посещаемость собора нисколько не упала, а возросла. Служба у нас шла без сокращений и поспешности, много было причастников и исповедников, целые горы записок о здравии и за упокой, нескончаемые общие молебны и панихиды. Сбор средств на Красный Крест был так велик, что Владимирский собор внес на дело помощи больным воинам свыше миллиона рублей и передал лазаретам до 200 полотенец»[224].

Митрополит Алексий в своем докладе 8 сентября 1943 г. на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви также указывал: «И мы можем отмечать повсюду, а живущие в местах, близких к военным действиям, как, например, в Ленинграде, в особенности, как усилилась молитва, как умножились жертвы народа через храмы Божии, как возвысился этот подвиг молитвенный и жертвенный. Тени смерти носятся в воздухе в этом героическом городе-фронте, вести о жертвах войны приходят ежедневно. Самые жертвы этой войны часто, постоянно у нас перед глазами…»[225].

Ленинград сражался не только силой оружия, но и молитвой Церкви, силой общего воодушевления. В чин Божественной литургии вводились специальные молитвы о даровании победы нашему доблестному воинству и избавлении томящихся во вражеской неволе. Так, ежедневно за богослужением возносилась молитва «О еже подати силу неослабну, непреобориму и победительну, крепость же и мужество с храбростью воинству нашему на сокрушение врагов и супостат наших и всех хитрообразных их наветов»[226]. Служили тогда и особый «Молебен в нашествии супостатов, певаемый в Русской Православной Церкви в дни Отечественной войны».

Все свои силы для того, чтобы службы продолжались, прилагал митрополит Алексий. Не обращая внимания на артобстрелы, он, зачастую пешком, посещал ленинградские храмы, беседовал с духовенством и мирянами. «Нет таких слов, — отмечал очевидец, — чтобы описать ужасы, которые пережили ленинградцы в дни жестокой блокады своего города… Непрерывные бомбежки и артиллерийские обстрелы, голод и отсутствие воды, лютые морозы и кромешная тьма, погибшие голодной смертью люди — все это трудно представить тем, кто не пережил это. Митрополит Алексий сам испытывал все эти бедствия и проявил героическую бодрость духа и огромное самообладание. Он постоянно совершал богослужения, ободрял и утешал верующих, вселял в них глубокую веру и надежду на победу над врагом. И, несмотря на голод и бомбежки, обессиленные люди с опухшими лицами, едва держась на ногах, ежедневно наполняли храм, где служил их любимый архипастырь, и во множестве лично у него приобщались Святых Тайн. В дни блокады владыка Алексий служил литургию один, без диакона, сам читал помянники и каждый вечер служил молебен святителю Николаю, а оставшись один в храме, в котором в то время и жил, обходил храм с иконой великого Угодника Божия, моля его, чтобы он сохранил храм и город от вражеского разрушения»[227].

Следует пояснить, что до лета 1941 г. митрополит жил в скромной комнате на колокольне Князь-Владимирского собора. Затем он переехал в небольшую квартиру на хорах третьего этажа Николо-Богоявленского собора, который стал кафедральным. Кабинет митрополита Алексия сохранился до настоящего времени. Если владыка служил в Князь-Владимирском соборе, он иногда использовал свою прежнюю комнату до той поры, пока 15 марта 1942 г. на колокольне храма не произошел пожар, и она частично выгорела внутри. Еще во время Первой мировой войны епископ Тихвинский Алексий напутствовал уходивших на фронт и облегчал страдания людей. Во время блокады он сам разделял страдания паствы и поддерживал дух страждущих. «Каждую ночь владыка служил полунощницу, читал чин Двенадцати псалмов. При этом, стоя на коленях и кладя земные поклоны, горячо молился пред образом Вседержителя, испрашивая у него милость и прощение всему православному народу, а отходящим в эту ночь в ледяных квартирах Ленинграда в мир иной — вечного покоя и Царствия Небесного… Люди любили владыку, потому что он был прост, смиренен и доступен. Он принимал всех, кто хотел с ним поговорить и получить благословение. Кротким и приветливым в обращении, пребывающим в мирном расположении духа запомнился владыка Алексий Симанский старым, пережившим блокаду ленинградцам. Владыка умел поговорить и с именитым профессором университета, и с солдатом, и с замученными блокадными горожанами»[228].

Интересные свидетельства о жизни митрополита Алексия в период блокады имеются в воспоминаниях его бывшего иподиакона К. К. Федорова: «Во время войны митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий, который не имел личного транспорта, старался служить во всех трех действовавших в военном городе соборах, а также в церквах. Однажды, в 1942 г. митрополит Алексий служил в Спасо — Парголовской церкви. С ним были дьякон Павел Маслов и его сын иподиакон Олег, который поставил сына регента К. М. Федорова, Костю, держать посох митрополита. Так он стал посошником, а затем иподиаконом и старшим иподиаконом, и практически телохранителем митрополита Алексия (а впоследствии — митрополита Григория). В блокаду трамваи не ходили, и до Никольского собора мальчик добирался пешком по Литейному и затем — по Садовой, или, что было редко, — в кузове попутного грузовика. Ему было тогда 13 лет. Константин с сестрой Галиной носили овощи с огорода владыке митрополиту в собор. Резиденция митрополита состояла из кабинета и кухни на хорах Николо-Богоявленского кафедрального собора, перегороженных занавеской. Дьякон Павел Маслов и иподиаконы часто оставались ночевать на хорах собора за клиросом, а Костю, как самого маленького, владыка иногда укладывал на свой диван в кабинете, накрывая подрясником, подбитым мехом колонка с красивыми кисточками, а сам при этом ложился спать в ванной, накрытой досками. Сестра митрополита, жившая с ним, А. В. Погожева, спала в кухне, где было тепло, т. к. дровами топили плиту. В войну собор, как и другие храмы, в целом, не отапливался»[229].

Двери квартиры митрополита были открыты для всех посетителей. По воспоминаниям протоиерея Николая Ломакина: «Очень многим владыка из личных средств оказывал материальную помощь, немалым лишая себя, по-христиански делился пищей. Желая молитвенно утешить и духовно ободрить пасомых, …он нередко сам отпевал усопших от истощения мирян, невзирая при этом на лица, — и обставлял эти погребения особенно торжественно»[230]. В летописях России эпохи Смутного времени начала XVII в. найдутся примеры патриотической деятельности епископа в осажденном городе. Но подобного по продолжительности «блокадного сидения», завершившегося победой, история не знает.

Голодная блокада не щадила и священнослужителей. Всего в блокадном городе умерло, считая заштатных и приписных, 18 православных священников, т. е. каждый третий. Только в Князь-Владимирском соборе в конце 1941–1942 гг. умерло восемь служащих и членов клира: два приписных священника отцы Петр и Митрофан, архидиакон Симеон Верзилов, бывший регент хора Киров, сторож и певчий В. Ф. Воробьев (13 октября 1941 г.), три дворника — Т. Петров, С. Столляр и Герасимов, а также бессменный председатель приходского совета И. М. Куракин (14 марта 1942 г.). С 1 января ушел за штат по болезни престарелый протоиерей церкви святого Иова на Волковом кладбище Евгений Флоровский, прожил он после этого не долго. 6 сентября 1942 г. ушел за штат по болезни и служивший в Никольской Большеохтинской церкви протоиерей Николай Решеткин, он также вскоре скончался. Умерли от голода приписанный к Никольскому собору протоиерей Николай Измайлов, заштатные протоиереи Димитрий Георгиевский, Николай Селезнев и многие другие. В Никольском соборе прямо за богослужением умер регент, скончался звонарь А. А. Климанов, не пережил голодную зиму и келейник митрополита Алексия инок Евлогий. Из 34 певчих к февралю 1942 г. в хоре осталось 3 человека[231].

Как раз в это самое страшное время блокады ставший по приглашению владыки Алексия регентом кафедрального собора Николай Дмитриевич Успенский начал заново создавать хор. В первые месяцы войны преподаватель Ленинградской консерватории, известный музыковед, автор нескольких книг о старинном певческом искусстве был директором музыкального училища и начальником объекта противовоздушной обороны. Когда бомбы попали в Кировский театр оперы и балета, сильно пострадало и музыкальное училище. Сам Н. Д. Успенский был ранен и тяжело контужен, долгое время он вообще не мог ходить, но став в феврале 1942 г. регентом, активно принялся за воссоздание хора. К этому времени норму хлеба увеличили, правда, истощенным это уже не могло помочь, смертность росла с каждым днем. И все же Николай Дмитриевич смог отыскать тех, кто еще мог петь, своих учеников, артистов эвакуированных театров, участников самодеятельности. К концу февраля в хоре уже было 15 человек. Накануне Пасхи дом, в котором проживал Успенский — оказался разрушен немецкими бомбами, а сам он чудом остался жив. Погибли рояль, вещи, старинные ноты. Семье Успенского дали квартиру в соседнем доме, и Николай Дмитриевич продолжил свое служение Церкви. В декабре 1942 г. он стал председателем приходского совета и комендантом Никольского собора, исполнял обязанности псаломщика, сохранив и пост регента. В кафедральном соборе Н. Д. Успенский служил до конца войны, а в дальнейшем много лет в качестве профессора преподавал в Ленинградской духовной академии и семинарии[232].

Можно привести много примеров подвижнического служения ленинградского духовенства. Так, в частности, интересные воспоминания о своем отце протоиерее Владимире Дубровицком оставила балерина Кировского театра М. В. Дубровицкая: «Я долго не говорила отцу о своих поездках на фронт, боялась, что он меня не отпустит. К тому же и здоровье у меня было неважное. Но когда папа узнал, что я выступаю в частях и на кораблях, ни слова против не сказал. Отец наш, Владимир Антонович, был человек мягкий, но мужественный. Всю войну не было дня, чтобы отец не пошел на свою работу. А она у него была вот какая — священник Никольского собора. Бывало, качается от голода, я плачу, умоляю его остаться дома, боюсь, упадет, замерзнет где-нибудь в сугробе, а он в ответ: „Не имею я права слабеть, доченька. Надо идти, дух в людях поднимать, утешать в горе, укрепить, ободрить“. И шел в свой собор. За всю блокаду — обстрел ли, бомбежка ли — ни одной службы не пропустил. Помню, выйду его проводить, смотрю, как снег в спину бьет, ветер рясу раздувает, вот-вот с ног свалит, и понять не могу, на чем он держится — ведь последний кусок мне отдавал. Ночью проснусь — он сидит, о чем-то думает. За мою сестру переживал очень: Лариса ведь всю войну „Катюшей“ командовала, несколько раз ранена была. Но отец страдал молча, никогда не жаловался, да еще и других поддерживал… Деньги, что у нас были, отец пожертвовал на оборону, тогда многие священнослужители так поступали. Многих потом наградили медалями „За оборону Ленинграда“ и „За доблестный труд в Великую Отечественную войну“, нашего папу — тоже»[233]. Этот рассказ можно дополнить тем, что Л. В. Дубровицкая служила офицером на Ленинградском фронте, была награждена двумя орденами «Красного Знамени» и медалью «За боевые заслуги», а сама балерина Милица Дубровицкая, как и ее сестра, после ранения и перенесенной дистрофии стала инвалидом.

Священнослужители, сами испытывая все невзгоды, понимали, как нуждаются люди в поддержке, утешении. А ведь многие из них, уже очень немолодые, жили далеко от своих храмов. Даже старейший протоиерей Иоанн Горемыкин на восьмом десятке лет каждый день пешком добирался с Петроградской стороны в Коломяги. Некоторые верующие и сейчас помнят, как обессилившего в блокаду священника везли в конце войны к службам на финских саночках. Сохранились свидетельства прихожан, что он порой последний паек свой отдавал голодающим. В начале 1942 г., получив вызов от одного из сыновей из Саратова, о. Иоанн прочитал письмо сына, советуясь с прихожанами, как поступить. Какая-то женщина в черном платке упала на колени: «Батюшка, на кого же ты нас оставишь? Сироты мы без тебя…» И протоиерей наотрез отказался эвакуироваться. Отец Иоанн благословлял земляков на фронт, а сыну, работавшему в городе главным инженером одного из военных заводов, сказал: «Как это так? Все идут защищать Родину, а мой сын будет отсиживаться?» И Василий Горемыкин пошел в армию. Командующий фронтом маршал Л. А. Говоров, узнав об этом, специально приезжал в Коломяжскую церковь благодарить протоиерея[234]. Правда, другой сын пастыря Димитрий, только за то, что он служил священником в церкви на оккупированной территории Ленинградской области, был в 1944 г. арестован и отправлен на несколько лет в лагерь.

В некрологе отца Иоанна особенно отмечалось его блокадное служение: «Несмотря на преклонный возраст и истощение, мужественно под обстрелами проходил большие расстояния для служб в церкви. Обходил больных, раненых и малодушных, вселяя бодрость и окрыляя надеждой — горячей молитвой и упованием на милосердие Божие»[235].

Особо следует отметить также служение архимандрита Владимира (Кобеца), лично тушившего зажигательные бомбы, собиравшего пожертвования верующих в фонд обороны и обслуживавшего одновременно два прихода. В своем заявлении 20 декабря 1945 г. митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию отец Владимир писал: «Я исполнял священнические обязанности в Князь-Владимирском соборе без всяких прекословий, особенно в дни блокады города нашего. Приходилось служить почти каждый день, так как другим священникам было невозможно придти исполнить свою череду, а я живу поблизости, и я рисковал жизнью под обстрелом, а все-таки старался не оставлять богослужение и утешить страждущих людей, которые пришли помолиться Господу Богу, в храме стекла падают на голову, а я не останавливал службу. Часто привозили меня на саночках в храм, я не мог идти; второе — по воскресеньям и праздничным дням я ездил служить в Лисий Нос, и случались всякие несчастья, даже пешком идти 25 км под обстрелом и с разными препятствиями, и я никогда не отказывался от возложенного на меня дела»[236]. При этом отец Владимир имел больное сердце. После войны он служил наместником Псково-Печерского монастыря. Несколько лет архимандрит отказывался от настойчивых предложений принять епископский сан, но, в конце концов, стал архиереем.

Священники и их паства в блокированном городе жили одной судьбой. Вокруг храмов существовали объединения людей, которые помогали друг другу выжить, выстоять. Нуждающимся людям оказывали материальную помощь, и это многим спасало жизнь. Так, только община Никольского собора в 1942 г. оказала денежной помощи на 143, 6 тыс. рублей. Существуют и частные свидетельства об удивительной самоотверженности и взаимопомощи, которые проявлялись внутри относительно небольшой, по сравнению со всем населением города, группы православных верующих.

Фактически автономно, без какого-либо существенного вмешательства городских властей функционировала община обновленческого Спасо-Преображенского собора. В его подвале было оборудовано бомбоубежище на 500 человек для прихожан и жителей окрестных домов, в котором старались поддерживать положительную температуру. Имелся кипяток, запас медикаментов, в случае необходимости в подвале можно было переночевать. Людям помогали деньгами, дровами, свечами, маслом для освещения и т. д. В соборе с довоенных времен имелся запас строительных материалов, и прихожанам делали из железных листов печи для обогрева квартир, выделяли фанеру, картон, чтобы заменить ими выбитые взрывной волной оконные стекла.

Несмотря на оказываемую помощь, люди умирали. В конце 1941 г. слег настоятель протопресвитер Алексий Абакумов. 12 декабря он писал «двадцатке»: «Температура 38,8. Назначен постельный режим. К воскресенью мне не встать. Не можете ли мне отпустить и прислать бутылку деревянного масла, чтобы не сидеть в темноте.» Собор выделил отцу Алексию и масло, и 1000 рублей пособия. Но силы старца таяли, и 19 декабря он скончался. Жертвами блокады стали также протоиереи Петр Георгиевский и Иоанн Громов. Зиму 1941/42 гг. из 100 соборных певчих пережили лишь 20. Первыми от голода погибали мужчины, в их числе и помощник регента И. В. Лебедев. 28 декабря он писал: «Я, можно сказать, понемногу умираю. Силы мои подорвались. Я сейчас лежу. Одни кожа и кости. Сидим несколько дней на одном хлебе. Конечно, все теперь так существуют, но хочется жить… Со мной вместе голодает жена, дочь и девятилетний внук, отец которого на фронте. Нет ни продуктов, ни денег. Спасите жизнь». Лебедеву было выдано 300 рублей, но спасти его не удалось. Умерли председатель двадцатки собора Е. Д. Балашева и 10 человек служащих[237].

Однако многим все же помощь общины сберегла жизнь. Так, певчий А. Галузин 3 октября 1941 г. обращался к двадцатке: «Прошу Вас — помогите мне, сколько-нибудь, я нахожусь в ужасном положении. У меня нет на зиму ни сапог, ни пальто, ни одежды. Неужели я погибну? Мать больна, лекарства купить не на что. Прошу Вас — не дайте погибнуть. Помогите выбраться из ужасной пропасти». Ему было выделено 250 рублей. Впоследствии Галузин ушел добровольцем в армию. Удалось спасти и певчего П. И. Большева. 10 января 1942 г. он писал: «Я третий день, как слег в постель и не могу совершенно встать. Думаю, чувствую, что так и кончу свою жизнь на этом. Ни денег, ни вещей у меня нет… Положение мое ужасное. Помогите. Жить еще хочется». Певчему было выдано пособие в 300 рублей. После выздоровления Большев поступил в красноармейский ансамбль песни и пляски, работавший в прифронтовой полосе[238].

К весне 1942 г. из шести членов предвоенного клира в Спасо-Преображенском соборе осталось лишь двое — протопресвитер Павел Фруктовский и протодиакон Лев Егоровский. Оба они жили на очень большом расстоянии от храма: настоятель — на Васильевском острове, у Смоленского кладбища, протодиакон же — за городом, в Парголово. Но даже в самую тяжелую пору они постоянно служили в соборе. В ходатайстве прихожан осенью 1943 г. о награждении Фруктовского медалью «За оборону Ленинграда» говорилось: «…в зиму 1941 — 42 гг., когда отсутствовало трамвайное сообщение, а живет отец Павел от собора 15 км., он, опухший от недоедания, в возрасте 65 лет, ежедневно посещал собор, он был единственный священник, временами он приходил на службу совсем больной и домой уже не мог возвращаться и ночевал в холодном соборе»[239]. Много месяцев Фруктовский обслуживал приход на пределе физических возможностей: он один и литургисал, и исповедовал, и отпевал, и совершал все требы. Но община выстояла. Весной 1942 г. она приступила к уборке прилегавших к храму площади и улиц, начала обрабатывать выделенный ей для огорода участок земли.

Особенно следует отметить подвиг женщин, помогавших выжить или облегчить страдание умиравших в осажденном Ленинграде. За подобную деятельность в июне 1944 г. была награждена золотым наперсным крестом монахиня Александра (Богомолова). Активно помогала бедствовавшим сестра митрополита Алексия монахиня Евфросиния (Симанская) и многие другие.

Были, конечно, отдельные случаи, когда и среди пастырей или членов приходских советов попадались люди, не выдержавшие испытания тяготами блокады. 8 марта 1943 г. председатель «двадцатки» Серафимовской церкви К. И. Андреев написал инспектору административного надзора Ленсовета Татаринцевой, что священник Симеон Рождественский большую часть треб выполняет на могилах, и поэтому доход церкви резко упал, вымогает продукты, не дал пожертвовать серебряное кадило на танковую колонну, а на протесты отвечает: «Наплевать мне на средства церкви, я хочу есть и буду, а вы как хотите, ешьте мякину и копеечки сдавайте в государство» (впрочем, полностью доверять, скорее всего тенденциозному письму Андреева нельзя). Вскоре — 22 марта, митрополит Алексий, несмотря на острую нехватку священников, отстранил отца Симеона от служения и отправил за штат. В письме Татаринцевой от 25 июня 1943 г. владыка объяснил свое решение тем, что Рождественский не платил налоги и не жертвовал в фонд обороны, а, будучи переведен в сентябре 1942 г. в Серафимовскую церковь, «самовольно сжег там несколько икон». Несмотря на давление властей, с которыми отец Симеон, возможно, был связан особым образом, митрополит отказался предоставить ему штатное место и 17 января 1944 г. лишь причислил его к Князь-Владимирскому собору[240]. Следует упомянуть, что три-четыре священника, служивших в храмах города, имели недобрую славу среди верующих из-за того, что были связаны с органами госбезопасности.

Еще одним обличительным документом является письмо в «отдел культов Ленсовета» от группы прихожан Николо-Богоявленского собора от 25 мая 1942 г. о злоупотреблениях некоторых членов «двадцатки». В этом заявлении говорилось, что пожертвования прихожан на содержание храма «расходуются неведомо куда» и, видимо, идут на личные нужды председателя «двадцатки» Л. И. Фаустова, в соборе нет бухгалтера и ревизионной комиссии, дрова расхищаются и т. п.[241] Косвенным подтверждением справедливости упреков является тот факт, что Фаустов был вскоре смещен со своего поста. Однако подобных примеров имеется очень мало. Подавляющее большинство священно- и церковнослужителей честно, нередко рискуя жизнью, исполняли свой долг. Значительная часть их не пережила зиму 1941/42 гг.

С приходом весны город начал оживать. Н. Д. Успенский вспоминал, что весной 1942 г. «уже по-другому оплакивали мертвых. Их снова хоронили в гробах, отпевали. Не стало жуткого, тупого равнодушия к смерти». Но с началом весны из-под снега показались незахороненные трупы, возникла опасность эпидемии. И священнослужители вместе с прихожанами вышли убирать территорию вблизи храмов. В частности, члены клира Никольского собора расчистили не только двор храма, но и переулок у Кировского театра и часть набережной Крюкова канала[242].

Приближалась первая военная Пасха. В праздничном послании митрополита Алексия, прочитанном в Вербное воскресенье во всех ленинградских храмах, подчеркивалось, что в ее день — 5 апреля исполняется 700 лет со дня разгрома немецких рыцарей в Ледовом побоище святым князем Александром Невским — небесным покровителем города на Неве. Владыка утешал и ободрял своих пасомых, которые нуждались в духовной поддержке в тяжелые дни блокады, призывая «больше чем когда-либо хранить бодрость и твердость духа, помня слова апостола Павла: „Бодрствуйте, стойте в вере, мужайтесь, укрепляйтесь“». Митрополит призывал также верующих самоотверженно помогать бойцам честной работой в тылу: «Победа достигается силой не одного оружия, а силой всеобщего подъема и мощной веры в победу, упованием на Бога, венчающего торжеством оружие правды, „спасающего нас от малодушия и от бури“ (Псал. 54). И само воинство наше сильно не одною численностью и мощью оружия, в него переливается и зажигает сердца воинов тот дух единения и воодушевления, которым живет теперь весь русский народ… А помочь общему делу, содействовать успеху наших воинов на фронте, мы можем очень многим, если здесь, в тылу, по мере сил и умения, а главное усердия, приводить в порядок и благоустраивать то, что расстроено войной. Нетрудно каждому из нас найти такую работу тут же у себя под рукой. И мы видим многие примеры такого усердия, как со стороны нашего юношества, так и пожилых людей, как мужчин, так и женщин, ежедневно, несмотря на личные домашние дела, собирающихся на общую работу по приведению в порядок различных участков городского хозяйства… враг бессилен против нашей правды и нашей беспредельной воли к победе, которой не могут сломить никакие наши временные неудачи… Наш град находится в особенно трудных условиях, но мы твердо верим, что его хранит и сохраняет Покров Матери Божией и небесное предстательство его покровителя святоого Александра Невского. Не только вера в то, что слышит Господь ежедневные молитвы Церкви о победе над врагом и приклоняется Своим милосердием к нашим нуждам, но и внешние обстоятельства говорят, что победа наша близка, и что мы накануне благоприятных условий»[243].

Пасхальное богослужение собрало много народа, однако меньше, чем год назад: сказывались последствия войны. Каждый третий житель города умер от голода, в первой половине 1942 г. развернулась массовая эвакуация. Важно отметить, что почти все служащее духовенство осталось на своих местах. Многие верующие вместо куличей освящали кусочки блокадного хлеба. Митрополит Алексий пасхальное богослужение совершил в Николо-Богоявленском соборе. Хотя с огромным трудом удалось раздобыть и вставить стекла в выбитые окна, в храме было темно и холодно. К празднику прихожане сумели изготовить насколько десятков свечей, но их не хватало. Слабый свет лампад едва рассеивал мрак. В любую минуту мог снова начаться налет. «Но враг не в силах был погасить свет, который горел внутри нас. Мы хранили в себе этот свет, верили в победу», — писал позднее в своих воспоминаниях митрополит Алексий. За литургией было прочитано только что полученное Пасхальное послание митрополита Сергия, с которым он обратился к верующим из Ульяновска. Сохранились воспоминания Н. Н. Розова о пасхальной службе в другом — Князь-Владимирском соборе: «Не могу забыть Пасху 1942 г. Из-за блокадного положения города жителям запрещалось ходить ночью, пасхальная служба была в 6 часов утра. В конце ее настоятель огласил патриотическое послание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, добавив от себя фразу о бомбежке Ленинграда после зимнего перерыва в Великую субботу. Народу на этой пасхальной службе было мало». В других же, недавно записанных воспоминаниях А. В. Молотковой впечатление от службы оказалось несколько иным: «Были в Князь-Владимирском соборе, причащались и исповедовались. Народу было много, пел бедненький хор. Причастие из хлеба». На Троицу 1942 г. Анна Васильевна ходила в Серафимовскую церковь. По ее словам, народу было очень много, шли пешком в большом количестве с Петроградской стороны. Люди «очень плакали и свечей брали много, но праздник чувствовался». А. В. Молоткова также вспоминала, что в самое тяжелое время зимы 1941/42 гг. ей приснился сон, который она восприняла как предсказание победы СССР: напротив друг друга стояли два столба с надписями «Советская власть» и «Германия», затем второй начал медленно падать и, наконец, полностью рухнул[244].

Свободное празднование Пасхи в 1942 г. разительно отличалось от того, что было всего год назад. Жившая тогда в Ленинграде Н. Китер вспоминала: «В Пасхальную ночь 1941 г. тысячные толпы народа стояли плечом к плечу вокруг храмов с горящими свечами в руках и единодушно пели пасхальные песнопения, не обращая внимания на беснование конной милиции, тщетно пытающейся их разогнать, так как все уличное движение вокруг храмов было нарушено»[245].

Пасхальное богослужение 1942 г. было специально перенесено на 6 часов утра, что позволило избежать больших жертв. Именно к Пасхе немцы приурочили особенно яростный налет на Ленинград. Бомбили прицельно, стараясь поразить действующие храмы. Налет начался 4 апреля, в Великую Субботу, в 5 часов вечера и продолжался всю ночь. Бомба попала в здание, расположенное рядом с Никольской Большеохтинской церковью. Ее настоятель протоиерей Михаил Славнитский вынес из разрушенного дома несколько стариков и детей. Шедшие на богослужение уцелели только благодаря тому, что оно было перенесено. Особенно серьезные повреждения были нанесены в Пасхальную ночь Князь-Владимирскому собору. Немецкие самолеты не только сбрасывали на него бомбы, но и обстреливали на бреющем полете из пулеметов. В заявлении председателя «двадцатки» храма Л. Парийского инспектору Ленсовета говорилось: «4-го апреля 1942 г., в 7 ½ ч. вечера, при налете фашистской авиации на город, осколками сброшенного снаряда частично повреждены стены на южной стороне собора и на колоннах при входе в собор, местами повреждена штукатурка до кирпичей, выбиты почти все стекла с южной стороны собора, жертв не было. Меры к исправлению приняты. Окна или закрыты деревянными ставнями, или фанерой. Стекла будут вставляться». Согласно акту специальной комиссии под покровительством митрополита Алексия от 30 ноября 1943 г., общий ущерб собора от попадания снарядов и бомб с августа 1941 по 1 мая 1943 г. составил 5514 тыс. руб.[246]

Летом и осенью 1942 г. прихожане ленинградских храмов активно занимались огородами, запасая продукты для второй блокадной зимы. Многие из них также были привлечены к заготовке дров и строительству оборонительных сооружений. Враг по-прежнему стоял под стенами города, несколько месяцев существовала угроза нового штурма. Наконец, 18 января 1943 г. блокада Ленинграда была прорвана, однако обстрелы и бомбежки продолжались. На первой неделе Великого поста был такой сильный обстрел, что ни причт, ни молящиеся не могли выйти из Никольского собора с раннего утра до поздней ночи. Вообще в 1943 г. особенно часто обстреливался именно Никольский собор, однажды в него попали три снаряда, причем осколки врезались в стену кабинета митрополита. Владыка вошел в алтарь, показал причту осколок снаряда и, улыбаясь, сказал: «Видите, и близ меня пролетела смерть. Только, пожалуйста, не надо этот факт распространять. Вообще, об обстрелах надо меньше говорить… Скоро все это кончится. Теперь недолго осталось»[247].

Упомянутый осколок сохранился и сейчас находится в Троице-Сергиевой лавре. Во время другого обстрела Никольского собора митрополит Алексий, понимая, что у верующих могут не выдержать нервы, и, если они побегут из храма у дверей будет давка, вышел на хоры и, сказав слово, успокоил людей. В итоговом официальном «Акте о злодеяниях и варварском разрушении Ленинграда немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками за время войны и блокады», составленном в мае 1945 г. и подписанном наряду с руководителями города Патриархом Московским и всея Руси Алексием говорилось: «Гитлеровские бандиты не щадили и храмы Ленинграда, многие из которых являются всемирно известными историческими памятниками. Полностью разрушено 6 и повреждено 66 зданий религиозных культов. Повреждены Исаакиевский собор, Казанский собор, Измайловский собор. Из действующих соборов Ленинградской епархии наибольшие повреждения получил собор Николы Морского, ущерб которого определен в 29 652 000 рублей…»[248].

Следует отметить, что представители духовенства наравне со всеми жителями несли труды по обороне города, входили в группы самозащиты МПВО. Например, в справке, выданной 17 октября 1943 г. архимандриту Владимиру (Кобецу) Василеостровским райжилуправлением, говорилось, что он «состоит бойцом группы самозащиты дома, активно участвует во всех мероприятиях обороны Ленинграда, несет дежурства, участвовал в тушении зажигательных бомб». В газетном сообщении о вручении медали «За оборону Ленинграда» протоиерею Михаилу Славнитскому отмечалось, что он состоит в группе самозащиты и несет дежурство по обеспечению общественного порядка в своем доме[249].

Активно включилось духовенство города в подписку на военные займы, сбор пожертвований в фонд обороны. К 1 июня 1944 г. сумма таких пожертвований достигла 390 тыс. руб., в том числе митрополит внес 50 тыс. руб., протоиереи П. Тарасов — 44 тыс., В. Румянцев — 29 тыс., Н. Ломакин — 24 тыс. рублей, золотой крест и кольцо с бриллиантами, А. Мошинский — 29 тыс., Ф. Поляков — 23, 2 тыс., А. Смирнов — 21 тыс., М. Славнитский — 17,4 тыс., а протодиакон Л. И. Егоровский, сдавший 49 тыс. руб., получил персональную телеграмму с благодарностью от И. Сталина[250].

Однако основной поток даяний шел от верующих. Хотя к середине 1942 г. население Ленинграда резко сократилось, деятельность городских церквей, особенно патриотическая работа, не только не пришла в упадок, но даже возросла. Оставшиеся ленинградцы сплачивались вокруг своих храмов. Так, например, доходы Князь-Владимирского собора в 1942 г. несколько снизились по сравнению с 1941 г. и составили 501 082 руб., но уже в 1943 г. выросли до 922 656 руб. Причем из последних на содержание храма было потрачено 221 519 руб., а 76 % всех расходов пошло в фонд обороны. В Николо-Богояленском соборе в 1942 г. из общей суммы расходов 1440 тыс. руб. в Красный Крест и фонд обороны было передано 595 тыс., а в 1943 г. из 2262,7 тыс. — уже 1882,1 тыс. (83 % всех расходов). И это не считая уплаты налогов, проведения ремонтных работ и т. п. Большой подъем вызвало обращение Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия 30 декабря 1942 г. с призывом начать сбор средств на танковую колонну имени Димитрия Донского. Уже через 4 месяца была собрана необходимая сумма, превышавшая 8 млн. руб., из них 1 млн. являлся ленинградским. Вносились также пожертвования на авиаэскадрилью имени Александра Невского, ко дню Красной армии 1943 г. в госпитали города и войсковые лазареты поступило свыше 600 остро необходимых полотенец и т. д. Всего же верующие ленинградцы за 1942 г. собрали 1485 тыс. руб., а за 1943–5051 тыс. руб. (в том числе священнослужители внесли 218,8 тыс.)[251].

В своем Пасхальном послании 1943 г. митрополит Алексий писал: «Второй раз уже встречаем мы светлый праздник в грозных условиях Отечественной войны, и свет духовного созерцания заслоняется туманом скорби, и заботливые помыслы прерывают нить радостных размышлений и светлых чувств… В чем же источник силы, проявляющейся у наших защитников, не щадящих жизни своей для спасения Родины?… Враг угрожает не только тебе или мне, или вообще отдельным группам общества: он угрожает Отечеству, угрожает тому, что одинаково дорого и вождю, и воину, и священнику, и рабочему человеку, и крестьянину… Во всех нас заговорил русский, сын одного Отечества, и все встали не за себя, не за свои личные блага, а за общую Мать-Родину, которой грозит разорение и гибель. Все сознают, что не жертвующий собой и всем своим достоянием для обороны государства является изменником Отечества. Такое святое чувство, соединяющее людей, превращает человека в героя, таким героизмом, во имя любви к Родине, проникнут весь народ. А над всем сим — непоколебимая вера, присущая русскому православному человеку, вера в бесконечную милость Божию, сильную превозмочь гордость насилия и даровать победу народу, явившему столь великую крепость духа в годину тяжелой опасности. „Бог нам прибежище и сила“ (Пс. 45, 2). Это ли, братие, не может возбудить в наших душах радость и светлые надежды? Это ли не может в нас влить новые силы — поддержать величие нашей страны нелицемерным служением?»[252].

В Пасхальную ночь с 24 на 25 апреля комендантский час был отменен, и служба состоялась ночью. «На Пасху 1943 г. собор был переполнен!» — вспоминал о богослужении в храме святого-князя Владимира Н. Н. Розов. В июне 1943 г. митрополиту Алексию «в воздаяние понесенных трудов, особенно при осаде Ленинграда» было пожаловано право предношения креста за богослужениями, а 8 декабря 1943 г. присвоен титул митрополита Ленинградского и Новгородского, владыка почти два года не покидал блокадный город, и это сыграло очень важную роль в нормальном функционировании приходов. На место скончавшихся от голода и болезней священников митрополит рукополагал новых.

4 ноября 1941 г. он совершил хиротонию заштатного диакона Симеона Рождественского и 21 декабря назначил его в Никольскую Большеохтинскую церковь, 7 апреля 1943 г. рукоположил во священника диакона Николая Артемьева, назначив его настоятелем Серафимовской церкви, и т. д. Впрочем, по мере изменения государственной религиозной политики стали подавать прошения о возвращении к церковной деятельности оставившие службу в период гонений священнослужители. Так, 15 мая 1942 г. написал заявление о назначении его в одну из церквей Ленинграда диакон Иоанн Кунаев, когда-то в 1922–1930 гг. служивший в подворье Коневского монастыря на Большой Охте. А в июне 1943 г. подал заявление в Ленсовет священник Леонид Хропов. Он много лет не служил, жил в пос. Ольгино и работал членом райисполкома. Теперь же решил возобновить служение в Князь-Владимирской церкви пос. Лисий Нос и, с благословения митрополита Алексия, стал готовиться к экзамену. Отец Леонид, видимо, из-за запрета Ленсовета, так и не вернулся к церковном служению, но несколько человек, в том числе диакон Иоанн Кунаев, смогли это сделать[253].

В своем «Послании к ленинградской пастве» от 22 июня 1943 г., во вторую годовщину начала войны, митрополит Алексий еще раз отметил патриотическую деятельность своей паствы: «Как охотно и обильно всюду текли жертвы на воинские нужды и на подарки — подлинные дары любви воинам, а также больным и раненым. И текли, и текут, и будут течь обильными неиссякаемыми потоками, свидетельствуя о неиссякаемой любви нашей и преданности делу спасения Отечества, в твердой вере, что и для всех нас не оскудеет дивная помощь Божия». В этом послании митрополит подвел итоги войны за прошедшие два года и призвал всех благословить Бога-Избавителя, даровавшего нашему воинству славные победы над врагом: «Мы знаем, что верен Бог и неложен в обетованиях Своих: Он посылает Свою помощь, и еще большую пошлет для покорения не только врагов наших, но и самого духа вражды и тревоги, этого темного духа фашизма, который уже столько времени колеблет Европу… Сегодня, в знаменательный для нас день, мы с особенным усердием соединяемся в молитве и „приносим Господу жертву хвалы, и возвещаем о делах Его пением“, и молим Его благость, да умножит Он силу нашего воинства для окончательного одоления врага. Да успокоится и почиет сердце наше пред Господом! Довольно торжествовала смерть и печаль! Да пошлет Господь торжество жизни и радости! Да сохранит Он град сей и живущих, и молящихся в нем!»[254].

О патриотических взносах в своей епархии митрополит Алексий сообщал Патриаршему Местоблюстителю. Так, 25 мая 1943 г., владыка написал митрополиту Сергию, что во исполнение его распоряжения в ленинградских храмах продолжается сбор средств на танковую колонну имени Димитрия Донского и в мае уже переведено 1230 тыс. рублей, всего же взносы составили 5 451 343 рубля. Следует отметить, что митрополит Сергий, из Ульяновска призывавший верующих оказывать посильную помощь и ближним, и дальним, особенно волновался за ленинградскую паству. Получая письма из Ленинграда, он с горечью говорил близким: «Нам-то хорошо здесь и покойно, а вот им-то каково, находясь в руках смерти». Когда летом 1942 г. по Волге пошли караваны судов, вывозивших в глубь страны детей блокадного Ленинграда, Патриарший Местоблюститель с церковного амвона обращался к пастве, прося о помощи детям-сиротам. И люди откликнулись и несли маленьким безвинным жертвам войны то немногое, чем сами располагали[255]. И в 1943 г. владыка Сергий продолжал переживать за ленинградскую паству и стремился как-то помочь ей.

О средствах, собранных для советской армии Ленинградской епархией, митрополит Алексий дважды — в январе и мае 1943 г. извещал телеграммами И. В. Сталина, и 17 мая Верховным главнокомандующим была отправлена ответная телеграмма, опубликованная в газете «Правда»: «Прошу передать православному духовенству и верующим Ленинградской епархии, собравшим, кроме внесенных ранее 3 682 143 рублей, дополнительно 1 769 200 рублей на строительство танковой колонны им. Димитрия Донского, мой искренний привет и благодарность Красной армии. И. Сталин»[256].

Активная патриотическая деятельность подавляющей части духовенства и верующих Православной Церкви послужила одной из существенных причин начала значительных изменений ее взаимоотношений с государством. В Ленинграде также произошли некоторые изменения. Помимо церковных взносов в фонд обороны, одной из сфер сотрудничества стала маскировка храмов, которые могли стать ориентирами и целями при воздушных налетах на город. Первая пробная маскировка была проведена 6 августа 1941 г. в Никольском соборе: сделали покрытие золоченого креста одного из куполов с помощью ткани и покраску нижней части купола. Работы по маскировке собора были сложными и продолжались в 1942 г., в том числе и в зимнее время. Наконец, 25 сентября 1942 г. был подписан акт о выполнении в полном объеме маскировочных спецработ, причем приходской совет оплатил их стоимость, составившую только в августе-сентябре 20 600 руб. Подобные работы проводились и в отношении других храмов города, не только действующих, но и закрытых.

В подвальных помещениях ряда храмов были устроены бомбоубежища. Под Казанским собором в период блокады находился детский сад и одно время — отдел штаба Ленинградского фронта. Многие храмы использовались для хранения культурных ценностей. Так, Сампсониевский собор был занят филиалом Эрмитажа, Крестовоздвиженскую церковь занимало фильмохранилище, Афонское подворье и Новодевичий монастырь — архивы, Владимирскую церковь — филиал Публичной библиотеки и т. д. Особенно много музейных коллекций было размещено в Исаакиевском соборе в надежде на то, что германские войска, считая его гигантское здание ориентиром, не будут специально пытаться уничтожить храм. Этот расчет оказался правильным, за весь период блокады в собор не было прямого попадания бомб или снарядов, и бесценные коллекции уцелели.

Целый ряд церковных зданий выполнял функции, связанные с патриотическим воспитанием жителей города и бойцов Ленинградского фронта. Особенно большую роль при этом играла Александро-Невская лавра. С началом Великой Отечественной войны комплекс зданий лавры сразу стал использоваться для военных целей. Первоначально в конце лета — осенью 1941 г. на территории монастыря был устроен укрепленный район с 9 опорными боевыми точками[257]. По воспоминаниям одной из бывших блокадниц, огневая точка была устроена даже в помещении ее квартиры в угловом здании лавры, выходившем на набережную Невы. В Федоровском корпусе вблизи Троицкого собора разместилось бомбоубежище, а большая часть самого собора оказалась занята под воинский склад, причем одно время в нем хранили и боеприпасы.

В конце 1941 г. в части лаврских зданий разместился приемно-распределительный госпиталь № 1. Сюда в обязательном порядке поступали все больные и раненые военнослужащие, прежде чем попасть в какое-либо другое лечебное учреждение. В приемно-распределительном госпитале врачи оказывали первую медицинскую помощь, осуществляли диагностику и сортировку раненых и больных и направляли их затем в соответствующие лечебные учреждения. В функции врачей и медсестер также входило выявление «самострелов» и симулянтов, имелся в госпитале и штат политработников, которые изучали письма бойцов родным[258]. Присутствие на территории лавры большого количества военнослужащих стало одной из причин устройства в храмах монастыря мест патриотического воспитания защитников города.

Обращение в ходе войны к русским патриотическим, в том числе православным церковным традициям играло чрезвычайно важную роль в обороне Ленинграда. Достаточно упомянуть тот факт, что с городом на Неве была тесно связана жизнь, деятельность или история захоронений знаменитых русских полководцев — А. Суворова, М. Кутузова, Ф. Ушакова, святого князя Александра Невского, в честь которых учредили ордена в советских вооруженных силах (так, орден Александра Невского был учрежден 29 июля 1942 г. по личному указанию Сталина). В Благовещенской церкви лавры находилась могила генералиссимуса А. В. Суворова, и в 1942 г. было произведено ее художественное оформление. По эскизам художников Н. М. Суетина и А. В. Васильева в ноябре были выполнены два живописных панно, знамена и транспаранты. Сюда, к могиле непобедимого полководца, приходили воины, отправлявшиеся на защиту родного города.

Также осенью 1942 г. художницами А. А. Лепорской и А. А. Ранчевской было произведено декоративное оформление притвора в Троицком соборе, где до 1922 г. находилась рака с мощами св. кн. Александра Невского. В воспоминаниях одного из блокадников говорилось: «Весной 43-го по городу расклеили афиши, извещающие о том, что открыт доступ к местам захоронения великих русских полководцев — Александра Невского, Суворова, Кутузова, Петра I. Я, конечно, сразу помчался в Александро-Невскую лавру. Вхожу в Троицкий собор и гляжу: на карнизе, рядом со статуями, растут молоденькие березки! В соборе я, прежде всего, устремился к месту, где стояли мощи Александра Невского. Там был поставлен грубо побеленный фанерный ящик с надписью, утверждающей, что на этом месте были поставлены Петром I мощи Александра Невского. Зашел я в Благовещенскую церковь, на могилу А. В. Суворова: на ней, кроме плиты с автоэпитафией, поставлено склоненное красное знамя; такое же было на месте мощей Александра Невского». Имя князя стало особенно популярно после выхода на экраны художественного фильма «Александр Невский» и воспринималось в качестве символа борьбы с германской агрессией на русские земли. Поэтому в 1944 г. в Троицком соборе была устроена выставка, посвященная святому-князю Александру Невскому, которую посетило большое количество военнослужащих Ленинградского фронта и жителей города[259].

Значительную роль в патриотическом воспитании играли также Петропавловский и Казанский соборы. На площади перед последним у памятников полководцам Отечественной войны 1812 г. Кутузову и Барклаю де Толли давали клятву уходившие на защиту Ленинграда воины. Для этой цели памятники в виде исключения не были закрыты мешками с песком. Одновременно воины посещали и расположенную в соборе могилу фельдмаршала М. И. Кутузова. В архивах имеются фотографии, запечатлевшие эту церемонию. Уже в первые месяцы войны антицерковная экспозиция занимавшего храм Музея истории религии была закрыта, и к осени 1941 г. устроена выставка «Героическое прошлое русского народа». Живописные полотна, рассказывавшие о военной истории России, и плакаты, призывавшие к борьбе с захватчиками, были размещены сначала напротив собора, а в октябре — на его колоннаде. С 1942 г. в Казанском соборе была развернута выставка «Отечественная война 1812 г.», которую активно посещали делегации с фронта.

Существенным шагом городских властей навстречу верующим стало выделение православным приходам минимально необходимого количества вина и муки для причащения богомольцев, так как в блокированном городе эти продукты было невозможно купить. Согласно опубликованному литературному варианту, данное решение в Ленсовете приняли после того, как в начале 1942 г. митрополит Алексий внес в фонд обороны пожертвованные верующими три с половиной миллиона рублей и золотые украшения с драгоценными камнями на большую сумму: «На следующий день владыке позвонили из Смольного и просили передать благодарность прихожанам от городского комитета обороны. Поинтересовались, не надо ли чего? Владыка ответил, что кончилось красное вино для богослужения, и с дровами тоже плохо. Сказали, что все будет доставлено. Предложили прикрепить его к столовой Смольного, но он отказался, сказав: „Как все, так и я“. Тогда после короткого молчания голос в трубке ответил: „Мы будем вам помогать с продуктами и дровами“. Владыка поблагодарил».

Весьма вероятно, что подобный разговор был, но только в конце осени 1941 г. (церковные пожертвования к тому времени уже составили значительную сумму). Сохранившиеся же архивные документы свидетельствуют, что первое заявление о выделении муки и вина поступило курировавшей церковные дела в Ленсовете старшему инспектору административного отдела А. В. Татаринцевой от общины Никольского собора 1 ноября 1941 г.: «Ввиду отсутствия запаса белой муки для выпечки богослужебных просфор, а также красного вина, крайне необходимого для совершения литургии, президиум двадцатки Никольского собора обращается к Вам с покорнейшею просьбой не отказать в Вашем ходатайстве перед соответствующими органами об отпуске Никольскому собору для богослужебных целей (исключительно для выпечки богослужебных просфор) каждый месяц по 20 кг белой муки и по 40 бутылок красного вина-кагора». 3 ноября похожее ходатайство поступило к А. Татаринцевой от приходского совета церкви святого Иова, в заявлении говорилось, что с 11 сентября просфоры выпекаются при храме в небольшом количестве из муки, пожертвованной верующими, но теперь из-за невозможности приобретения вина и муки «в церкви в ближайшее время могут прекратиться богослужения»[260].

Для принятия решения об оказании помощи приходам городскому руководству понадобилось почти два месяца. И все-таки в самый разгар страшной голодной зимы с 29 декабря 1941 г. по 3 января 1942 г. семи православным общинам города были впервые выделены в общей сложности 85 кг муки и 100 бутылок (75 литров) вина. Продукты были выданы не бесплатно, прихожане оплачивали их по государственным расценкам. Так, община церкви святого Иова заплатила за 10 кг муки и 7,5 литров вина 296 рублей[261].

Следующая выдача семи общинам состоялась через полтора месяца — 17–23 февраля 1942 г. Теперь им передали 160 кг муки и 150 бутылок вина. За несколько дней до этого — 26 февраля, А. Татаринцевой поступила письменная благодарность от верующих, в которой говорилось: «Князь-Владимирский собор сообщает о получении 23 февраля с.г. по разверстке Ленгоротдела вина и муки для культовых надобностей и приносит Вам глубокую благодарность за оказанное Вами содействие в деле получения этих крайне необходимых продуктов». Странно, вероятно, было читать эти слова человеку, лишь недавно рьяно искоренявшему православие в Ленинграде и собственноручно сжегшему в 1940 г. иконы из часовни Ксении блаженной. Конечно, выделяемых продуктов хватало лишь для удовлетворения минимальных богослужебных потребностей. Так, согласно свидетельству прихожан, в мае 1942 г. в Никольской Большеохтинской церкви просфоры были размером с пятикопеечную монету, а вина выделялось не более двух столовых ложек на службу, и председатель «двадцатки» К. И. Андреев, ссылаясь на данное Татаринцевой указание, «принуждал совершать Причастие с предельно разбавленным водой вином». Из-за нехватки дров крещение младенцев происходило в нетопленой церкви и т. п.[262]

Начиная с февраля 1942 г. выдача продуктов для богослужений стала ежемесячной. Размер ее на протяжении двух лет почти не менялся. В марте-мае 1942 г. семь общин получали по 135 кг муки и 85 литров вина ежемесячно, во второй половине 1942 г. — восемь общин (в их число вошел приход закрытой несколько месяцев из-за хранения в ней трупов Серафимовской церкви) — по 145 кг и 82–94 литра, а в 1943 г. те же восемь приходов — по 150 кг и 90 литров ежемесячно.

Помимо предоставления продуктов для богослужений городские власти сделали и ряд других уступок верующим. Общинам Никольского и Спасо-Преображенского соборов был предоставлен воск для изготовления свечей. Известный ученый-музыковед Н. Д. Успенский, ставший в феврале 1942 г. регентом в Никольском соборе и создавший новый хор, сумел добиться выдачи певчим не только хлебных, но и других продуктовых карточек. На Охте для отопления собора в начале 1942 г. выделили деревянный дом.

Своеобразное признание значительной роли религиозного фактора в обороне города со стороны властей произошло весной-летом 1942 г. Когда принималось решение оставить в городе лишь тех, кто необходим для удовлетворения потребностей фронта и «насущных нужд населения», приходское духовенство получило возможность продолжить свое служение. Были эвакуированы лишь два штатных священника — 27 марта Сергий Бычков и 24 июля Илия Попов. Заштатных священнослужителей также было эвакуировано немного, всего лишь два-три человека. Впрочем, и в действующую армию священнослужители Ленинграда призывались чрезвычайно редко, лишь в конце июня 1941 г. — диакон Иоанн Долгинский и протоиерей Николай Алексеев, а в марте 1943 г. — диакон Михаил Воронин[263].

Явной уступкой Церкви было последовавшее в апреле 1942 г. разрешение в ряде крупных городов совершать Пасхальный крестный ход вокруг храмов с зажженными свечами. Произошло фактическое снятие некоторых ограничений на внебогослужебную деятельность, проведение массовых религиозных церемоний. О них даже стали сообщать в средствах массовой информации. Так, по указанию городского руководства фотографы, В. Г. Куликов и А. А. Шабанов снимали во время богослужения внутренний и внешний вид соборов и церквей Ленинграда на Пасху 1942 г. и Рождество 1943 г.[264]

В кинохронике начали показывать немыслимые еще недавно кадры: в освобожденных городах жители с иконами встречают советских солдат, и некоторые из бойцов, осеняя себя крестным знамением, прикладываются к иконам; освящается танковая колонна, построенная на пожертвования верующих, и т. д. Следует упомянуть, что зимой 1942/43 г. на студии Ленкинохроники был снят документальный фильм «Сбор ленинградскими верующими средств на танковую колонну имени Димитрия Донского и эскадрилью имени Александра Невского». Его автор, известный фронтовой кинодокументалист Н. А. Сотников, в 1976 г. вспоминал: «…это был приказ, боевое задание и, как мне намекнули, задание правительственное. Фильм предназначался для показа за рубежом, цели имел пропагандистские, должен был способствовать открытию второго фронта… С самого начала фильму были созданы максимально привилегированные условия — и не только по военным, блокадным меркам. Он должен был в производственном отношении идти „по зеленой улице“. Высокие полномочия давались на период работы над фильмом и мне. Во всяком случае, я таких ни ранее, ни далее никогда не имел. Любая моя просьба по этому фильму воспринималась как приказ. А консультантом мне было рекомендовано пригласить самого митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия»[265]. Владыка принял съемочную бригаду утром в Николо-Богоявленском соборе, и в тот же день около полудня состоялась съемка сбора пожертвований в этом храме. По свидетельству Н. Сотникова, его удивило, сколько верующих пришли внести свою лепту в оборону родного города и страны.

Практически прекратились репрессии против священнослужителей Московского Патриархата и обновленцев. Последние аресты их состоялись в Ленинграде в конце августа 1941 г. В то время город «очищался от неблагонадежных элементов», заподозренных в шпионаже. В подавляющем большинстве случаев пострадали совершенно невинные люди, например, был посажен в тюрьму знаменитый писатель Даниил Хармс. Арестовали и жену бывшего обновленческого митрополита Николая (Платонова) Екатерину Ивановну. Возникло даже коллективное церковное «дело». 28 августа «взяли под стражу» священника Никольского Большеохтинского храма Николая Ильяшенко и нескольких служащих этой церкви. Но осудить их не удалось. 4 сентября 1941 г. отца Николая эвакуировали в тюрьму г. Новосибирска, а 7 июля 1942 г. дело прекратили за недоказанностью обвинения и священника освободили. В первые месяцы войны был арестован священник Спасо-Парголовской церкви отец Симеон. Он умер в ленинградской тюрьме к 1943 г. По свидетельству прихожан, тело священника неизвестные люди привезли и положили на дороге у храма, заявив верующим: «Это ваш. Сами и хороните». Пастыря похоронили без гроба вблизи церкви на Шуваловском кладбище. Согласно приказу Военного Совета Ленинградского фронта от 9 марта 1942 г., подлежал административной высылке из Ленинграда протоиерей Князь-Владимирского собора Филофей Поляков. Однако для него было сделано исключение, и постановлением от 6 апреля высылку отменили[266]. Репрессии против духовенства и мирян в блокадном Ленинграде полностью не прекратились, но теперь они касались только «антисоветских» подпольных течений Русской Православной Церкви.

Однако отношения Церкви и государства в первый период войны диалогом еще не стали. В это время нередки были рецидивы прежней политики, грубых административных насильственных акций по отношению к православным приходам. Например, в заявлении Татаринцевой от председателя «двадцатки» Серафимовской церкви К. И. Андреева от 29 января 1942 г. говорилось, что с 22 января ее здание было изъято Приморским райсоветом «под склад-распределитель для приема покойников, доставляемых из города, и постепенного их захоронения. По распоряжению председателя товарища Белоусова, без меня и члена „20-ки“ церковь была вскрыта, причем все имущество, утварь и прочее свалено к алтарям. Доступа в здание для меня нет». Вскоре при содействии милиции Андреев попал в церковь и обнаружил крупную недостачу денег, церковных продуктов и т. д.[267]

Зимой 1941/42 гг. разобрали на дрова часовню сгоревшей в марте 1941 г. и официально действовавшей до того времени церкви на Красненьком кладбище. У протодиакона Льва Егоровского служащие одной из воинских частей, несмотря на протесты, разобрали на дрова принадлежавшую ему хозяйственную постройку и т. п. Сохранялся запрет на посещение церкви военнослужащими и некоторыми другими категориями граждан[268]. Кроме того, сохранялась довоенная практика максимально тяжелого налогообложения священнослужителей, преследовавшая ранее цель заставить их отказаться от сана.

Неизбежность значительного изменения курса государственной религиозной политики стала ощущаться уже вскоре после победы в Сталинградской битве[269]. В Ленинграде городское руководство также с большей охотой шло навстречу просьбам верующих. Важной вехой во взаимоотношениях государства и Церкви в блокированном городе стало 1 мая 1943 г. В этот день была введена новая «Инструкция об отнесении населения к группам снабжения при выдаче продовольственных и промтоварных карточек». Служители культа были приравнены в ней к советским служащим, а ведь в 1918–1937 гг. они вообще относились к так называемым «лишенцам».

3 мая 1943 г. приходской совет Никольского собора обратился в общий отдел Ленгорисполкома сразу с двумя ходатайствами: об установке в квартире митрополита Алексия при соборе телефонного аппарата и о выдаче пропусков «на право хождения по улицам во время воздушной тревоги для работы в храме» трем священнослужителям и председателю «двадцатки» Н. Успенскому. И вскоре оба разрешения были получены. Летом комендант Князь-Владимирского собора Л. Парийский впервые исполнил ответственное поручение властей — с 5 июля по 26 августа он был командирован в южные районы Ленинградской области (часть из которых недавно освободили от немецкой оккупации) с целью получения представления о религиозной жизни в них. После окончания поездки Парийский представил в административный отдел Ленсовета подробный отчет[270]. Позднее — в 1944 г. — подобные задания священно- и церковнослужители выполняли неоднократно.

С осени 1943 г. представителей ленинградского духовенства стали привлекать к участию в общегородской общественной работе. Так, протоиерей Павел Тарасов участвовал в деятельности городской специальной комиссии, а протоиерей Николай Ломакин — в городской и областной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Митрополит Алексий вел переговоры о подготовке и издании книги о патриотической работе в Ленинградской епархии в годы войны (в итоге книга не вышла). А 11 октября 1943 г., по поручению Президиума Верховного Совета СССР, впервые за все годы советской власти 12 ленинградским священнослужителям были вручены правительственные награды — медали «За оборону Ленинграда». Позднее этой медалью наградили еще несколько клириков, но отнюдь не всех. Так, протопресвитер Павел Фруктовский, понесший столько трудов в 1941–1942 гг., оказался обойденным. Причиной послужил факт его высылки из Ленинграда в 1935 г. Всего же правительственные награды получил 21 ленинградский священнослужитель, в том числе 12 — две медали: «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Происходили и другие перемены. 14 декабря 1943 г. Ленинградскому митрополиту разрешили иметь технический аппарат, и 15 апреля 1944 г. в здании Никольского собора открылась Епархиальная канцелярия[271].

Во всех этих преобразованиях, как уже говорилось, существенную роль сыграла патриотическая деятельность Русской Православной Церкви. Ее проявления были очень многообразны. Сотни священнослужителей, включая тех, кому удалось вернуться к 1941 г. на свободу, отбыв срок в лагерях, тюрьмах и ссылках, были призваны в ряды действующей армии. Многие иереи к началу войны остались без прихода, без паствы и призывались на общих основаниях. Десятки из них защищали город святого Петра или служили потом в Ленинградской епархии. Орденом Славы третьей степени был награжден пулеметчик, будущий протоиерей Стефан Козлов. В последние годы своего служения он был клириком петербургского храма святого-князя Александра Невского. Личное мужество в боях за Родину проявил священник Тихвинской церкви с. Романшино Лужского района Георгий Степанов, награжденный медалью «За отвагу»[272]. Будущий архиепископ Пермский Никон (Фомичев) в период блокады служил начальником военно-восстановительного поезда Октябрьской железной дороги, имел несколько наград. Сразу же после окончания войны — 17 июня 1945 г. — он был рукоположен в Ленинграде во диакона, а 12 мая 1946 г. — во иерея.

Когда в 1985 г., к 40-летию победы, в Ленинградской епархии составили список своих здравствующих священнослужителей — участников Великой Отечественной войны, то их оказалось 23 человека. Вот лишь некоторые примеры: викарий епархии архиепископ Мелитон (Соловьев) воевал на фронте в звании лейтенанта; настоятель Александро-Невской церкви пос. Волосово протоиерей Петр Лебедев, инвалид войны, был награжден орденом Славы третьей степени; протодиакон Серафимовской церкви Ленинграда Виктор Комаров был старшиной роты в 3-й Ленинградской дивизии; диакон Лужского собора Николай Одар-Боярский защищал Ленинград в звании гвардии старшина; протоиерей Никольской Большеохтинской церкви Виктор Сашин служил младшим лейтенантом, был ранен и т. д.[273]

К сожалению, почти не сохранились воспоминания служивших на Ленинградском фронте священников. Одним из немногих исключений является рассказ московского протоиерея Бориса Пономарева (принявшего сан после войны), который был призван в армию 23 июня 1941 г. и сразу попал в Ленинград, где служил около трех лет: «Меня спрашивают, какое ваше самое сильное впечатление от войны? В самое тяжелое время блокады Ленинграда… недалеко от входа (на кладбище) мы увидели девочку лет тринадцати, склонившуюся и стоявшую на одном колене. На ней была шапка-ушанка, и вся она была немного занесена снегом, а сзади на санках был труп женщины, умершей от голода, — видимо, мать девочки, которую она не успела похоронить (и замерзла сама). Эта страшная картина потрясла меня на всю жизнь…

В первые дни войны я видел сон — большое изображение иконы Покрова Божией Матери. После этого у меня появилась уверенность в том, что нас защищает Царица Небесная… В 1942 г. в Ленинграде (после госпиталя) у меня была возможность побывать в Никольском соборе. В храме в это время читали часы и находились истощенные голодом люди… Я спросил: „Когда совершает богослужение митрополит Алексий?“. Мне ответили, что владыка находится в алтаре… Митрополит Алексий очень милостиво благословил меня и спросил: „Вы, наверное, прислуживали в храме?“. Я сказал, что да, и сказал, где. Владыка заметил, что хорошо помнит служившего там владыку и его мать. Я дерзнул предложить митрополиту Алексию свою порцию хлеба, а он ответил: „И вам так же трудно переносить блокаду и голод. Если можете, передайте матушке-алтарнице“. Владыка меня спросил, когда война кончится, буду ли я служить при храме. Я ответил: „Владыка, у меня призвание с детства: не оставлять храм“. Я положил земной поклон перед престолом, и владыка меня благословил и дал служебную просфору, очень маленькую, размером с пуговицу. После снятия блокады у меня бывали увольнительные, и в будничные дни мне доводилось читать в Никольском соборе часы… В первый день Пасхи верующие приносили освящать маленькие кусочки хлеба вместо куличей. Какое было утешение для всех ленинградцев, что в храмах осажденного города ежедневно совершалось богослужение»[274].

Следует отметить, что некоторые священнослужители в период блокады писали антифашистские стихотворения. Например, протоиерей Павел Тарасов 20–22 марта 1943 г. сочинил два, хотя и неумелых, но искренних стихотворения. Одно было посвящено родной армии:

«…Пусть знает подлый враг, что нет той силы,

Что сможет полонить советский наш народ.

Что воин наш — сын Родины любимый,

С победой все идет и все пойдет вперед».

Другое стихотворение называлось «Гитлеру»:

«…Над миром ты всюду несчастье,

И голод, и слезы несешь.

Но близок уж день тот, когда ты

Своей головы не снесешь…»[275].

Знаменитая блокадная поэтесса Ольга Берггольц, по свидетельству ее сестры Марии Федоровны, была верующей, как и другая прославленная ленинградская поэтесса Анна Ахматова (эвакуированная в Среднюю Азию в конце 1941 г.). Символично, что Церковь участвовала, хотя и косвенно, в открытии «Дороги Жизни». Многовековые записи наблюдений за Ладожским образом валаамских монахов позволили гидрографу Е. Чурову сделать прогноз поведения Ладожского льда[276].

Торжественно и празднично отмечалось ленинградским духовенством и верующими полное освобождение города от вражеской блокады. Во всех храмах, по благословению митрополита, 23 января 1944 г. были совершены благодарственные молебствия, перед началом которых настоятели читали слово владыки Алексия: «Слава в вышних Богу, даровавшему нашим доблестным воинам новую блестящую победу на нашем родном, близком нам Ленинградском фронте… Эта победа окрылит дух нашего воинства и как целительный елей утешения падет на сердце каждого ленинградца, для которого дорога каждая пядь его родной земли»[277].

По утверждению писателя Леонида Пантелеева (А. И. Еремеева), в конце блокады «был… объявлен приказ по Советской армии, разрешающий военнослужащим, заявившим о желании посещать церковные службы, делать это „в коллективном порядке“. В 1944 г. в Ленинграде, в нижнем храме Никольского Морского собора я своими глазами видел, как за всенощной человек 20–30 солдат и офицеров стояли в строю, двумя шеренгами, и молились. По окончании службы, когда старик священник вышел с крестом в руке на амвон и молящиеся, как всегда, хлынули прикладываться, седовласый батюшка отвел в сторону крест и громко сказал: „В первую очередь военные!“ И вот — капитаны, лейтенанты, ефрейторы и рядовые — в серых непарадных фронтовых шинелях, прижимая к левой стороне груди свои полевые фуражки и ушанки, — двинулись к амвону. И каждому, когда он целовал крест, батюшка истово, по-отцовски, по-дедовски говорил: „Храни тебя Господь!“…»[278]

28 января 1944 г. митрополит Алексий вместе с членами областной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков посетил освобожденные пригороды — Петергоф, Пушкин, и под впечатлением увиденной картины варварского разрушения дворцов и храмов написал гневную статью для «Журнала Московской Патриархии».

В конце 1943 г. — начале 1944 г. в истории Ленинградской епархии произошло еще одно важнейшее событие — присоединение к Московскому Патриархату обновленческих храмов города. В феврале 1944 г. на заседании Священного Синода митрополит Алексий выступил с докладом о принятии им в церковное общение всех трех обновленческих храмов Ленинграда и пригородов[279].

Более сложные процессы происходили в когда-то наиболее сильном оппозиционном правительству и Патриархии иосифлянском движении. Пытавшиеся сначала удержаться на легальном положении, в 1930-е гг. почти все уцелевшие в ходе репрессий иосифляне ушли в подполье и стали сближаться с катакомбниками. Территория Ленинградской области покрылась целой сетью тайных иосифлянских, или, по-другому, истинно-православных общин. Существовали они и в Ленинграде, естественно, оказавшись в кольце блокады. Именно против них городские органы НКВД наносили основные удары. В справке начальника областного управления Наркомата внутренних дел говорилось о ликвидации за время войны к 1 октября 1942 г. в городе 625 контрреволюционных групп и формирований, в том числе семь церковно-сектантских. Тайных иосифлян власти также называли «сектантами», так что, скорее всего, речь идет в основном о них. Из этих семи пока известна лишь одна организация, «раскрытая» в июне 1942 г. — иосифлянская община архимандрита Клавдия (Савинского), существовавшая с 1937 г. в северном пригороде Ленинграда — Коломягах. Община имела свою подпольную церковь и после трагической зимы 1941/1942 гг. насчитывала 18 человек, они были арестованы, и некоторых, в том числе архимандрита Клавдия, вскоре расстреляли[280].

Через несколько месяцев городским органам НКВД удалось раскрыть еще одну группу иосифлян. 19 января 1943 г. оказался арестован ее руководитель протоиерей Михаил Рождественский — брат известного «новомученика», канонизированного Зарубежной Русской Православной Церковью Измаила Рождественского. 13 марта окружной военный трибунал войск НКВД приговорил отца Михаила к 10 годам лишения свободы с содержанием в лагере[281]. Но властям не удалось полностью уничтожить тайные общины истинно-православных в Ленинграде.

Кроме того, в городе действовала и официально разрешенная иосифлянская Троицкая церковь в Лесном. Ее приход выстоял даже в страшные 1937–38 гг. В июле 1941 настоятеля храма иеромонаха Павла выслали из Ленинграда в Поволжье, но он успел вернуться, прежде чем сомкнулось кольцо блокады. В начальный период Великой Отечественной войны, традиционно отстраняясь от участия в общественной жизни, эта община держала себя более отчужденно по отношению к военным властям Ленинграда, чем другие православные. Первый взнос в 15 тысяч рублей обществу Красного Креста она сделала 2 ноября 1941 г. Однако в дальнейшем и иосифляне включились в патриотическую деятельность, и к сентябрю 1943 г. их пожертвования достигли 137 тысяч рублей[282].

Патриотический подъем и сплочение верующих различных течений Православия в критической обстановке блокадного Ленинграда коренным образом изменили ситуацию. 24 ноября 1943 г. прихожане Троицкой церкви обратились к митрополиту Алексию с просьбой принять их под свое архипастырское покровительство: «Отделившись от Русской Православной Церкви, руководимой Его Святейшеством Патриархом Московским и всея Руси Сергием, мы, последователи митрополита Иосифа, совершили великий грех пред Русской Церковью, нарушив ее единство, и одновременно не меньший грех совершили мы и перед Советской властью и Родиной, стремясь поставить себя в какое-то изолированное положение вне государства… Прошедшие годы, и особо годы Великой Отечественной войны, показали ненужность, несостоятельность существования иосифлян, мы оказались „заблудшей овцой“, оторванной от своего стада. Когда все паствы и пастыри других храмов творили горячие молитвы к Господу нашему над ненавистниками всего рода человеческого — фашистскими грабителями… и делали посильные денежные вклады в фонд Красного Креста и на нужды обороны Родины нашей, — мы, иосифляне, были в стороне, и горько теперь сознавать нам это…». В тот же день митрополит Алексий наложил резолюцию о принятии общины Свято-Троицкого храма в каноническое общение с Патриаршей Церковью. Причем последний иосифлянский священнослужитель церкви иеромонах Павел был лишен монашества и сана[283].

Следует отметить, что для большинства иосифлян было характерно эсхатологическое восприятие всего происходившего. По свидетельству переживших то страшное время верующих, сама блокада многими православными людьми (далеко не только иосифлянами) воспринималась как заслуженное и неизбежное наказание городу за то, что он стал центром революции и того движения, которое обусловило гонения на Церковь. Всплеск религиозности, помимо прочего был вызван и таким эсхатологическое мировосприятием. Это ощущение подвигало многих верующих на активную, зачастую самоотверженную деятельность, прежде всего, в области помощи ближним.

15 мая 1944 г. скончался Святейший Патриарх Сергий, и, согласно его завещанию, в должность Патриаршего Местоблюстителя вступил митрополит Алексий. Вместо него епархию возглавил архиепископ Псковский Григорий (Чуков), в сентябре 1945 г. официально назначенный митрополитом Ленинградским. Религиозный подъем в епархии на заключительном этапе войны наглядно подтверждают статистические данные по Ленинграду. Например, если в Никольском соборе в первой половине 1944 г. было совершено около 86 тысяч требоотправлений и церковных обрядов, то в первом полугодии 1945 г. — 110 тысяч. Количество отпеваний покойников составляло в I квартале 1944 г. 42,8 % всех захоронений на кладбищах Ленинграда, во II квартале — 48,2 %. В результате значительно выросли доходы городских священнослужителей — в 1945 г. в среднем, по разным оценкам, на 130–180 % и превысили аналогичные показатели в Москве более, чем в 3 раза, выйдя на третье место среди всех крупных городов СССР[284].

Религиозный подъем проявился и в том, что с освобождением Ленинграда от блокады патриотическое движение верующих в епархии еще более усилилось. Только за три первых послеблокадных месяца было собрано 1 млн. 191 тысяч рублей. Ленинградцы горячо поддержали своего духовного вдохновителя митрополита Алексия, 25 октября 1944 г. опубликовавшего послание об открытии всецерковного сбора в фонд помощи детям и семьям бойцов Красной армии. Общая сумма патриотических взносов духовенства и верующих Ленинградской епархии за июль 1941 — июнь 1945 гг. составила 17 423, 1 тысяч рублей, в том числе 16 274, 5 тысяч собрали жители «северной столицы»[285].

2 февраля 1945 г. на Поместном Соборе митрополит Алексий был избран Патриархом Московским и всея Руси. Вскоре после интронизации он приехал в Ленинград. Свое слово за богослужением в Никольском соборе 1 апреля владыка посвятил блокаде: «Вспоминается мне, как под грохот орудий, под страхом смерти вы спешили придти в этот святой храм, чтобы излить перед Господом свои скорбные чувства… Вспоминаю я, как мы совершали богослужения под грохот разрывов, при звоне падающих стекол, и не знали, что с нами будет через несколько минут… И хочется мне сказать: Град возлюбленный! Много горького пришлось пережить тебе, но теперь ты, как Лазарь, восстаешь из гроба и залечиваешь свои раны, а скоро и предстанешь в прежней красоте… Я призываю благословение Божие на град сей, на братий сопастырей моих, о которых сохраняю самые теплые воспоминания. Они разделяли со мной все труды, испытывали много скорбей, еще больше, чем я, и теперь несут тяжелый подвиг… И будем молиться, чтобы Господь простер благословение свое над Русской Церковью и над дорогой Родиной нашей»[286].

Таким образом, обращение к Церкви в блокадном Ленинграде носило массовый характер, более значительный, чем в большинстве других районов страны. В сознании людей происходили глубокие сдвиги. На борьбу их подвигала не только тревога за судьбу Матери-Родины, но и осознание того, что угроза нависла над их православным Отечеством. Кроме того, в религиозном сознании как бы воочию переживался апокалипсис. То, что голодные, обессилевшие люди все же заполняли храмы, говорит о том, что православная вера и в тот трагический период являлась жизненно необходимой частью народной жизни, была тем источником, откуда черпали силы многие защитники и жители блокадного города. Религиозный фактор сыграл существенную роль в обороне города.

Действовавшие весь период блокады храмы активно способствовали мобилизации материальных средств и духовных сил ленинградцев. Это не могли не учитывать городские власти, их церковная политика начала меняться еще до кардинального изменения общегосударственного курса. В то же время, «потепление политического климата» затронуло не все религиозные движения. Органы госбезопасности продолжали выявлять и подвергать репрессиям оппозиционные советской действительности церковные группы и организации. Да и общее изменение религиозной политики носило во многом показной, временный характер. И все же Православная Церковь начала бурно возрождаться в годину тяжелых испытаний для русского народа. Она была вместе с ним, в том числе в нечеловеческих условиях блокадного Ленинграда, заслуженно укрепив свой авторитет и расширив влияние.

3. Религиозная политика советского государства в годы войны

Начавшаяся 22 июня 1941 г. Великая Отечественная война коренным образом изменила привычный уклад жизни в СССР. Не могло не измениться и положение Церкви, отношение к ней советского государства. Уже первые слова обращения И. В. Сталина к народу 3 июля 1941 г.: «Дорогие соотечественники! Братья и сестры!» были подсказаны не марксистско-ленинской идеологией, а, скорее, церковной проповедью. По свидетельству советского религиоведа Э. И. Лисавцева, первые контакты председателя Совнаркома с Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием состоялись в июле 1941 г.[287] Реальная действительность заставляла Сталина, руководство ВКП(б) начать пересмотр своей религиозной политики, перейти к диалогу во имя единства верующих и атеистов в борьбе с общим врагом России.

Впрочем, первоначально изменения были небольшие. Архиереям Русской Православной Церкви не препятствовали распространять свои патриотические воззвания, хотя это и являлось нарушением закона. Полностью прекратилась антирелигиозная пропаганда, была свернута деятельность «Союза воинствующих безбожников», правда, формально он не был распущен. И. В. Сталин через секретаря А. Н. Поскребышева порекомендовал «главному безбожнику» Е. Ярославскому публично отметить новую патриотическую позицию Церкви. Тот не посмел ослушаться и, после долгих сомнений, 2 сентября подготовил статью «Почему религиозные люди против Гитлера» для печати, подписав ее экзотическим трудноузнаваемым псевдонимом Каций Адамиани. В статье, первоначально предназначенной только для зарубежного читателя, высоко оценивалась патриотическая деятельность Московской Патриархии, а также некоторых других религиозных объединений СССР[288].

В 1942 г. вышла другая статья Е. Ярославского о православном христианском писателе Ф. М. Достоевском. Предметом исследования была приписываемая Достоевскому ненависть к немцам[289]. Метаморфоза одного из главных гонителей Церкви 1920-х — 1930-х гг. была особенно показательна. К октябрю 1941 г. оказались закрыты практически все антирелигиозные периодические издания. Флагман же советского атеизма, журнал «Под знаменем марксизма», начал печатать статьи о выдающихся русских исторических деятелях, великом русском народе, героизме советских солдат и т. п., а в 1944 г. и совсем прекратил свое существование.

В первой половине 1941 г. еще нередко проводились аресты священнослужителей. Однако с начала 1942 г. аресты клириков Московского Патриархата почти прекратились. Более того, из лагерей освободили десятки священно-служителей, в том числе к сентябрю 1943 г. несколько архиеерев. Постепенно начали возрождаться епископские кафедры. Появились первые, пока еще редчайшие случаи восстановления закрытых храмов. Так, последняя действующая — Свято-Троицкая — церковь г. Горького перестала функционировать 10 декабря 1940 г. и была вновь открыта 10 августа 1941 г.[290] Религиозные центры СССР признали де-факто, им снова разрешили устанавливать связи с заграничными церковными организациями.

Осень 1941 г. была очень тяжелым временем для страны. Фронт приблизился к Москве. 12 октября серьезно заболевший митрополит Сергий написал завещание, в котором на случай своей смерти передавал полномочия Местоблюстителя Ленинградскому митрополиту Алексию (Симанскому), вторым кандидатом был указан архиепископ Сергий (Гришин), а третьим — митрополит Николай (Ярушевич). За несколько дней до этого, 7 октября, по указанию центральных властей Московский горисполком принял решение об эвакуации из столицы руководителей основных религиозных организаций СССР. Эту, по существу, принудительную эвакуацию провели 14 октября, несмотря на то, что у митрополита Сергия была высокая температура. Историк В. И. Алексеев высказал вполне обоснованную точку зрения, что церковное руководство отправили в тыл с целью не допустить возможности захвата его германскими войсками в случае падения Москвы и использования нацистами в пропагандистских целях[291].

Первоначально планировалась эвакуация в Оренбург, но затем по просьбе владыки Сергия этот город заменили на более близкий к Москве Ульяновск. Здесь с 19 октября 1941 г. до конца лета 1943 г. (22 месяца) и проживал Патриарший Местоблюститель вместе с сотрудниками своей канцелярии. Патриархии был отведен двухэтажный дом по улице Водников, 15, на первом этаже которого устроили храм, а на втором — покои митрополита. Сюда поступала корреспонденция из епархий, правительственных органов и из-за рубежа, с докладами и за новыми назначениями приезжали священнослужители. В этом доме совершались архиерейские хиротонии, проводились совещания, разрабатывались планы развития церковной деятельности, как на советской, так и на временно оккупированной немцами территории.

Сначала был эвакуирован из Москвы и митрополит Николай (Ярушевич), но уже в ноябре 1941 г. ему разрешили вернуться в столицу. Экзарх Украины стал заместителем митрополита Сергия. Он сразу же начал активно сотрудничать с властями в организации пропаганды за границей и вскоре был включен в качестве представителя Московской Патриархии в различные государственные и международные организации (Всеславянский комитет).

В феврале 1942 г. было разрешено в пропагандистских целях возобновить издательскую деятельность Русской Православной Церкви. 10 марта Л. Берия написал И. Сталину о том, что немцы пытаются использовать Церковь на оккупированной территории в своих целях, и НКВД считает целесообразным силами Московской Патриархии подготовить книгу, разоблачающую действия фашистов. Вскоре Политбюро приняло секретное решение о подготовке и публикации этого издания. Предисловие к книге «Правда о религии в России» (а не в СССР!) написал Патриарший Местоблюститель. Подготовлена она была в чрезвычайно короткие сроки и уже летом 1942 г. вышла из печати. Книга была издана тиражом 50 тыс. экземпляров, одновременно на нескольких языках и распространялась, согласно свидетельству Совета по делам Русской Православной Церкви, в США, Великобритании, Швеции, на Ближнем Востоке и за линией фронта[292].

В 1943 г. была подготовлена и напечатана еще одна пропагандистская книга «Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война», посвященная патриотической деятельности Московской Патриархии, в подготовке которой также принял участие Владыка Сергий. Однако когда митрополит Ленинградский Алексий обратился к властям с ходатайством о разрешении издать подобную книгу, посвященную Ленинградской епархии, ему ответили отказом[293].

Явной уступкой Церкви было последовавшее в апреле 1942 г. разрешение в Москве, Ленинграде и ряде других городов совершать Пасхальный крестный ход вокруг храмов с зажженными свечами, на эту ночь отменили комендантский час. Произошло фактическое снятие некоторых ограничений на внебогослужебную деятельность и проведение массовых религиозных церемоний. Характерно, что в блокадном Ленинграде в самую страшную голодную зиму 1941–1942 гг. все православные храмы снабжались минимально необходимым количеством вина и муки для причащения богомольцев[294].

В марте 1942 г. в Ульяновске был проведен Собор епископов, осудивший создание Автокефальной Украинской Православной Церкви. В начале этого года вновь появилась возможность совершать архиерейские хиротонии. Митрополит Сергий вскоре подобрал несколько кандидатур священнослужителей, которых он хорошо знал и которым доверял. Уже 3 января он отправил письмо протоиерею Николаю Чукову с предложением «использовать Ваши силы более продуктивно для Церкви Божией. Я разумею архиерейство и, конечно, с принятием монашества»[295].

В мае-октябре были хиротонисаны во епископов предварительно постриженные в монахи вдовые протоиереи: Сергий Городцов (в монашестве Варфоломей), Владимир Градусов (в монашестве Димитрий) и Николай Чуков (в монашестве Григорий). 14 октября, в день хиротонии епископа Григория, митрополит Сергий вечером, за ужином, говорил о желательности возобновления издания «Журнала Московской Патриархии» и указал на владыку Григория как на редактора[296]. К концу пребывания Патриаршего Местоблюстителя в Ульяновске число архиереев Московского Патриархата достигло 17.

Однако отношения Церкви и государства в первый год войны подлинным диалогом еще не стали. Сохранялся запрет на посещение храмов военнослужащими и некоторыми другими категориями граждан. Оставалась довоенная практика тяжелого налогообложения священнослужителей. В это время нередки были рецидивы прежней политики, грубо-административных, насильственных акций, прежде всего по отношению к приходам.

К лету 1942 г., когда стала очевидной политическая значимость церковного вопроса, сложилась система сбора информации о деятельности религиозных организаций на оккупированной территории и в пределах СССР. Основным информатором правительственных и партийных органов стал Наркомат внутренних дел. От него же исходили инициативы по проведению различных акций в отношении религиозных организаций. В архивах сохранилось большое количество докладных записок заместителей наркома внутренних дел В. Н. Меркулова (с апреля 1943 г. наркома госбезопасности) и Б. З. Кобулова секретарю ЦК ВКП(б) А. С. Щербакову, в 1942–1943 гг. курировавшему религиозные вопросы по партийной линии. В этих записках запрашивались санкции на издание типографским способом и распространение патриотических воззваний священнослужителей, проведение соответствующих радиопередач, ограничение контактов православного духовенства с военнослужащими и т. д.[297]

5 января 1943 г. Патриарший Местоблюститель предпринял важный шаг на пути к фактической легализации Церкви, использовав сборы на оборону страны. Он послал И. Сталину телеграмму, прося его разрешения на открытие Патриархией банковского счета, куда вносились бы все деньги, пожертвованные на нужды войны в храмах СССР. 5 февраля председатель Совнаркома дал свое письменное согласие и от лица Красной армии поблагодарил Церковь за ее труды. Получив разрешение открыть банковский счет, Патриархия приобрела урезанный статус юридического лица[298].

В начале 1943 г. И. Сталин и его ближайшее окружение пришли к окончательному решению о необходимости приступить к нормализации государственно-церковных отношений. На него повлияла целая группа внутренне и внешнеполитических факторов. Одной из причин была активная патриотическая деятельность подавляющего большинства духовенства и мирян. За полтора года войны, несмотря на отсутствие необходимого аппарата управления, печатного органа и юридического статуса, Русская Православная Церковь показала свою силу в борьбе против нацизма, сумела во многом расширить и упрочить влияние в стране. Один из руководителей органов безопасности и разведки, П. А. Судоплатов, свидетельствовал, что информация оперативных работников НКВД, действовавших на оккупированной территории, «о патриотическом настрое церковных кругов совпала с неофициальными зондажными просьбами Рузвельта, переданными через Гарримана Сталину, улучшить политическое и правовое положение Православной Церкви». Кроме того, Судоплатов отмечал роль сотрудников госбезопасности: «В своей записке в правительство мы также поддержали эти предложения, имея в виду важную консолидирующую роль Русской Православной Церкви в набиравшем силу антифашистском движении славянских народов и на Балканах»[299].

Определенное значение имело обращение в ходе войны к русским национальным патриотическим традициям. «Идеологическая работа в массах» приобрела совершенно иные, чем прежде, черты. Этот поворот осуществлялся целенаправленно во всех областях — от культурно-исторической до религиозной. В процессе завершения перехода от интернационального к национально-патриотическому курсу Церкви отводилась роль катализатора и цементирующего компонента. В ней снова увидели опору государственности и патриотизма. Были введены ордена и медали в честь великих русских полководцев, в том числе в июле 1942 г. орден святого князя Александра Невского. В кинохронике начали показывать немыслимые еще недавно кадры: в освобожденных городах жители с иконами встречают советских солдат, и некоторые из бойцов, осеняя себя крестным знамением, прикладываются к иконам; освящается танковая колонна, построенная на пожертвования верующих, и т. д.

Помимо обращения к национальным патриотическим традициям советское руководство стремилось нейтрализовать воздействие гитлеровской пропаганды, представлявшей Германию защитницей христианства в России. В конце 1942 — начале 1943 гг. были освобождены некоторые края и области на юге РСФСР, и Московская Патриархия понадобилась для введения в контролируемое русло стихийно возродившейся церковной жизни на подвергшихся оккупации территориях. Уже вскоре на эти земли было направлено до 50 % быстро растущего епископата Патриархата.

Существенным образом влияли и отношения с союзниками. И. Сталин действовал по плану, в котором уделял Церкви значительное внимание для придания собственному режиму власти видимости демократического, веротерпимого государства. В его расчетах Московской Патриархии отводилась существенная роль в налаживании контактов с влиятельными религиозными кругами на Балканах, Ближнем Востоке, в Англии, США. Однако даже отношения с союзниками по антигитлеровской коалиции были здесь не главными. Внешнеполитические планы Сталина являлись более глобальными. С весны 1943 г., когда исход войны стал ясен, он начал разрабатывать планы создания мировой державы, в которых Церкви отводилась немаловажная роль. 5 июня 1943 г. Сталин подписал постановление Государственного комитета обороны, в котором религиозные организации впервые были отнесены к категории интересов советской разведки[300].

Изменение государственно-церковных отношений можно рассматривать как негласное признание «вождем народов» своей крупной политической ошибки, которое далось ему не без труда. Но И. Сталин руководствовался, прежде всего, прагматическими расчетами, в свете которых все идеологические и т. п. аргументы отходили на задний план. Инициатива этого поворота всецело принадлежала председателю Совнаркома, никто из его окружения, как показывает анализ их идейных позиций, изучение личных качеств, документов, не мог предложить таких радикальных перемен.

Говорить о будто бы проявившейся к концу жизни у И. Сталина религиозности не приходится. Хотя временами он, по свидетельству очевидцев, и был склонен к мистике, любил цитировать Библию. «Члены его охраны рассказывали, как он по ночам таинственно ездил на могилу своей жены — Аллилуевой, как суеверно относился к Троцкому, исступленно желая его смерти, как настойчиво добивался сохранения тела Ленина для трепетного поклонения ему народа и т. д. Он суеверно, но искренне считал, что народ не может нормально жить без создания культа»[301].

Однако прагматизм у И. Сталина, несомненно, преобладал. И в атеизме, и в религии он видел общественные феномены, которые должны служить его системе каждый по-своему. Атеизм был для «вождя народов» лишь политическим средством, элементом в общей системе формирования людей в нужном направлении. Широко известен следующий случай. Составляя библиотеку для дачи, Сталин собственноручно выписал все необходимые издания. И приписал: «Прошу, чтобы не было никакой атеистической макулатуры!» Историк Д. А. Волкогонов совершенно справедливо по этому поводу заметил: «Он мог терпеть атеизм, но только как средство пропаганды тех догм, которые содержались в его собственных работах»[302].

Неизбежность значительного изменения курса государственной религиозной политики стала ощущаться многими связанными с Церковью людьми уже вскоре после победы в Сталинградской битве. По донесениям органов госбезопасности, весной-летом 1943 г. многочисленные «бродячие» священники и епископы агитировали верующих подавать властям ходатайства об открытии храмов, среди московского духовенства распространялись слухи о том, что вскоре должна состояться встреча иерархов с руководством страны.

Кое-где местные власти уже фактически отказались от прежней линии. Так, в 1942–1943 гг. в 14 районах Ярославской области беспрепятственно, хотя и неофициально, без юридического оформления, стал функционировать 51 храм. Иногда церкви открывались даже при содействии руководящих деятелей государства. Так, в документах Совета по делам Русской Православной Церкви отмечалось, что в 1943 г. М. И. Калинин «указывал Ярославскому облисполкому на неправильное отклонение ходатайств жителей Сусанинского района об открытии церкви. При этом он указал, что не следует возбуждать недовольство верующих теперь, когда требуется единство всего народа для победы над фашизмом, и разрешил открыть церковь в Сусанинском районе». По личному указанию председателя Президиума Верховного Совета СССР (еще в 1920-х гг. являвшегося сторонником либеральной религиозной политики), в 1943 г. также открыли две церкви в Ивановской области[303].

В Красноярске в январе-феврале профессор медицины, ссыльный епископ святитель Лука (Войно-Ясенецкий) был вызван первым секретарем обкома ВКП(б), который сказал ему, что отношения между Церковью и государством скоро улучшатся, и владыка сможет вернуться к своему епископскому служению. И вскоре, к началу марта 1943 г., открылся первый храм в пригороде краевого центра, а владыку Луку назначили архиепископом Красноярским. 5 марта он писал сыну: «Я думаю, что резко изменилось отношение правительства к Церкви: всюду открываются и ремонтируются за счет горсоветов храмы, назначаются епископы, митрополит Николай Киевский назначен членом комиссии по немецким зверствам…»[304]. Затем в Красноярске был открыт второй храм.

Впрочем, еще далеко не везде местные власти шли навстречу желанию верующих. Например, в июне 1943 г. начальник Управления Наркомата госбезопасности по Пензенской области полковник Николаев с тревогой и недоверием писал в обком ВКП(б): «За последнее время среди верующих слоев населения области широко распространились настроения за открытие церквей. В мае с.г. епископ Филарет (Волокитин X. Т.) установил связь с активными церковниками в гор. Пензе и районах области, распространил слух, что он направлен в Пензу митрополитом Сергием, от которого якобы имеет полномочия на открытие церквей. Собрал более 1000 подписей верующих и возбудил ходатайство об открытии церкви в Пензе… Особое влияние на религиозно настроенную массу оказывают бродячие попы, монахи, появившиеся за последнее время в области после отбытия срока наказания и выселения из режимных городов». В этом спецсообщении отмечалось, что за организацию религиозного шествия ста женщин в с. Николо-Азясь Мокшанского района в начале июня были арестованы три «церковницы»[305].

Весной-летом 1943 г. в руководстве страны обсуждался вопрос о том, какому органу поручить проведение новой религиозной политики. На первом этапе было решено оставить это право за созданным в апреле Наркоматом государственной безопасности. Но скоро стало ясно, что ему данное направление деятельности явно не удается (сказывались традиции 1930-х гг.). И среди религиозных организаций он воспринимался как наследник их гонителей — ГПУ и НКВД. Для внешнеполитического имиджа СССР также было полезно хотя бы внешне вывести Церковь из-под контроля спецслужб. В результате возобладало мнение, что при Совнаркоме следует образовать специальный орган, который осуществлял бы связь правительства с Русской Православной Церковью. Тогда же родилась идея встречи И. Сталина с ее иерархами. К ней стали интенсивно готовиться. С июля начались оживленные переговоры работников НКГБ с представителями Московской Патриархии — митрополитом Николаем (Ярушевичем) и управляющим делами протоиереем Николаем Колчицким. Органами госбезопасности Сталину были представлены подробные материалы о состоянии Церкви, наиболее видных ее руководителях, патриотической деятельности духовенства, возможных кандидатах для избрания Патриархом и т. д.[306]

Конкретный момент для намеченной встречи — первые числа сентября — был выбран неслучайно. В начале осени 1943 г. подготавливалась Тегеранская конференция, на которую возлагались большие надежды, связанные с открытием Второго фронта. Для оказания воздействия на союзников — Великобританию и США — было решено использовать влияние Англиканской церкви, руководство которой уже не раз обращалось с просьбой разрешить визит своей делегации в Москву. Встреча этой делегации с русскими иерархами во главе с Патриархом отвела бы многие обвинения СССР за религиозные преследования. Инициатива государства встретила ответную положительную реакцию руководства Русской Православной Церкви.

И могла ли Московская Патриархия поступить иначе — не быть вместе с правительством своего народа в Отечественной войне, не пойти по трагическому, но, в конечном счете, неизбежному пути через церковно-государственную пропасть? Не могла она и не использовать возможность хотя бы частичного религиозного возрождения на основной территории СССР. Окончательное «примирение» с властью далось церковной иерархии ценой компромиссов, болезненных для религиозного сознания. В частности, это касалось участия в кампании прославления И. Сталина, а также содействия осуществлению планов сталинской имперской внешней политики.

В конце августа 1943 г. власти разрешили возвращение митрополита Сергия из эвакуации, о чем он уже неоднократно просил сам. К примеру, 3 июля нарком госбезопасности В. Н. Меркулов докладывал А. С. Щербакову: «Руководители церковных центров… в последнее время высказывают большое недовольство таким длительным пребыванием в эвакуации. Митрополит Сергий даже опасается отстранения его от руководства Церковью в связи с тем, что находящийся в Москве митрополит Николай (Ярушевич) не только управляет практическими делами Московской Патриархии, но и состоит членом Чрезвычайной государственной комиссии по выявлению и расследованию немецких зверств, принимает по церковным вопросам иностранных представителей и корреспондентов»[307].

Важнейшей вехой новой религиозной политики стало 4 сентября 1943 г. Днем на даче у И. Сталина состоялось совещание с участием Г. Маленкова, Л. Берии, представителей НКГБ[308]. В этот же день на ночном официальном приеме в Кремле И. Сталин и В. Молотов встретились с митрополитами Сергием (Страгородским), Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем). В архивном деле сохранилась запись беседы в ходе этой «исторической» встречи,[309] сделанная присутствовавшим на ней полковником госбезопасности Георгием Григорьевичем Карповым (1897–1967). В ходе беседы были обсуждены вопросы об открытии приходов, духовных учебных заведений, выпуске церковных изданий, выборах Патриарха и др.

Так, иерархам было сказано, что со стороны правительства нет возражений против желания Церкви избрать на Соборе епископов Патриарха и создать постоянный Синод, причем Сталин настоял на созыве Собора через три-четыре дня. Митрополит Алексий в числе других высказался за образование Синода и обосновал это предложение, как наиболее желаемую и приемлемую форму, сказав также, что избрание Патриарха на Архиерейском Соборе считает вполне каноничным. Митрополит Сергий первым заговорил о подготовке кадров священнослужителей и выразил желание открыть с этой целью несколько епархиальных курсов. Сталин предложил открыть не курсы, а семинарии и Академии, на что митрополиты Сергий и Алексий ответили, что для этого у Церкви пока нет сил. Выслушав, Сталин сказал: «Как хотите, но правительство не будет возражать и против открытия семинарий и академий»[310].

Относительно открытия новых храмов митрополит Алексий также поддержал в разговоре Патриаршего Местоблюстителя, отметив неравномерность распределения церквей в Советском Союзе и высказав пожелание в первую очередь открывать их в областях и краях, где совсем нет храмов или где их очень мало. В ответ было дано разрешение на открытие духовных академий и училищ, дополнительных приходов в епархиях, выпуск ежемесячного церковного журнала.

В сделанной Карповым записи также отмечалось: «Затем митрополит Алексий поднял вопрос перед т. Сталиным об освобождении некоторых архиереев, находящихся в ссылке, лагерях, тюрьмах и т. д. Товарищ Сталин сказал им: „Представьте такой список, его рассмотрим“. В заключение беседы Ленинградский владыка остановился на вопросах, имеющих отношение к „церковной кассе“. В записи Карпова об этом говорится так: „а) митрополит Алексий сказал, что он считает необходимым предоставление епархиям права отчислять некоторые суммы из касс церквей и из касс епархий в кассу центрального церковного аппарата для его содержания (Патриархия, Синод), и в связи с этим же митрополит Алексий привел пример, что инспектор по административному надзору Ленсовета Татаринцева такие отчисления делать не разрешила; б) что в связи с этим же вопросом он, а также митрополиты Сергий и Николай считают необходимым, чтобы было изменено Положение о церковном управлении, а именно, чтобы священнослужителям было дано право быть членами исполнительного органа Церкви. Товарищ Сталин сказал, что против этого возражений нет“. Подводя итоги беседы, председатель Совнаркома заверил, что Церковь может рассчитывать на помощь правительства»[311].

Сообщение о приеме в Кремле уже на следующий день — 5 сентября — было опубликовано в газете «Известия». Вскоре после завершения встречи владыка Сергий передал властям список священнослужителей, находившихся в заключении. 27 октября он написал еще одно заявление, адресовав его Г. Карпову: «Прошу Вас возбудить перед Правительством СССР ходатайство об амнистии перечисленным в прилагаемом списке лицам, которых я бы желал привлечь к церковной работе под моим ведением. Я не беру на себя решать вопрос, насколько эти лица заслужили отбываемое ими наказание. Но я питаю уверенность, что оказанная им со стороны Правительства милость побудит их (и даст возможность) приложить все свое старание, чтобы показать свою лояльность Правительству СССР и без следа загладить прошлую вину». К заявлению был приложен список на 26 священнослужителей, в том числе 24 архиереев[312]. Почти все они к тому времени уже были расстреляны или погибли в лагерях ОГПУ-НКВД. Уцелевших освободили, но это была очень небольшая часть томившихся в тюрьмах и лагерях священнослужителей.

Здесь, как и во многом другом, надежды Московской Патриархии не оправдались. Целый ряд обещаний выполнен не был. Для И. Сталина оказалось важным, прежде всего, создать видимость благополучия в религиозном вопросе, а за этой ширмой поставить Церковь под жесткий контроль, встроить ее в систему режима своей власти. Неслучайно данную работу он поручил Наркомату госбезопасности. Для осуществления контролирующей роли по постановлению Совнаркома от 14 сентября был создан специальный орган — Совет по делам Русской Православной Церкви при правительстве СССР во главе с полковником госбезопасности Г. Г. Карповым.

Последний с 1940 г. возглавлял 4-й отдел 3-го управления НКВД по борьбе с церковно-сектантской контрреволюцией. Это позволило ему избежать наказания за прошлую деятельность. 1 февраля 1941 г. Военный трибунал войск НКВД Ленинградского военного округа постановил возбудить уголовное преследование в отношении работников Псковского окружного отдела НКВД во главе с Карповым за то, что они «проводили вражеские установки Заковского и Литвина, внедряли их в следственную работу, втянули в преступную деятельность почти всех оперативных работников окротдела и районных отделений, давали прямые установки на фальсификацию следственных дел и этим сами занимались, производили массовые незаконные аресты только по национальному признаку, внедрили фальсификацию протоколов допроса, массовые избиение и стойки в разных позах и другие методы издевательства…». Группа работников отдела была осуждена по этому обвинению, но Карпова спас перевод в центральный аппарат НКВД в Москву[313].

Заместителем председателя Совета стал полковник госбезопасности К. А. Зайцев. В беседе с Г. Г. Карповым 13 октября 1943 г. В. М. Молотов указал ему и уполномоченных Совета в основных областях и республиках подобрать «из чекистов». Характерно, что Г. Карпов некоторое время совмещал свою новую деятельность с исполнением прежних обязанностей начальника 3-го отдела. На его соответствующий вопрос В. Молотов ответил: «Если Ваше должностное положение в НКГБ не публикуется в газетах и не придано официальной гласности, то я считаю возможным совмещение»[314]. Закончил свою карьеру Карпов в чине генерал-майора. И вплоть до середины 1950-х гг. Совет по делам Русской православной церкви находился под опекой всемогущих тогда органов госбезопасности.

Решение ключевых проблем государственной религиозной политики И. В. Сталин оставил за собой. Менее важными вопросами в правительстве занимались В. М. Молотов, а с 1946 г. К. Е. Ворошилов, в ЦК ВКП(б) — поочередно Г. Маленков и А. А. Жданов. Самостоятельная роль руководимого Карповым Совета на первых порах была не слишком значительной. В то же время надо отметить, что относительная внутренняя самостоятельность Церкви в первое послевоенное десятилетие была гораздо большей, чем в последующие периоды. В данных осенью 1943 г. И. Сталиным устных принципиальных указаниях Г. Карпову говорилось: «… б) Совету не представлять собой бывшего обер-прокурора, не делать прямого вмешательства в административную, каноническую и догматическую жизнь Церкви и своей деятельностью подчеркивать самостоятельность церкви; в)… обеспечить соответствующие встречи, приемы, формы общения с Патриархом, которые могли бы быть использованы для соответствующего влияния; г) не смотреть в карман Церкви и духовенства…; е) Совету обеспечить, чтобы епископат являлся полновластным хозяином епархии… право архиерея распоряжаться церковными суммами; ж) не делать препятствий к организации семинарий, свечных заводов и т. п.»[315].

Конечно, самостоятельность Патриархии была сильно ограниченной, но все же в тот период она касалась и комплектования кадров духовенства. Государственные органы еще не видели необходимости в проведении специальной кадровой политики, осуществлении отбора лояльных священнослужителей среднего и низшего звеньев. Служба госбезопасности могла без соблюдения какой-либо законности арестовать почти любого нежелательного священника или архиерея. В отчете Г. Карпова генеральному прокурору СССР А. Вышинскому на приеме в Совнаркоме в конце 1943 г. по вопросу назначения и перемещения священнослужителей говорилось: «Совет имеет предложения: а) Патриарх согласовывает вопрос с Советом только о назначениях, касающихся Синода, епископата и первосвященнослужителей кафедральных (соборов), б) на местах епископы согласовывают вопрос с уполномоченными по делам Церкви только в отношении настоятелей церквей и благочинных; в) назначение всех остальных (вторые священники, диаконы) решается епископатом самостоятельно»[316].

Глубокие изменения в жизни Русской Православной Церкви начались сразу же после встречи в Кремле. Уже 8 сентября в Москве состоялся Собор епископов, на котором 19 иерархов единогласно избрали Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия. Собор также обратился к христианам всего мира с призывом объединиться для окончательной победы над фашизмом. Митрополит Алексий (Симанский) выступил на Соборе с докладом «Долг христианина перед Церковью и Родиной в эпоху Отечественной войны». 12 сентября произошла интронизация Патриарха, и через неделю в здании бывшего германского посольства, переданного Московской Патриархии, он приветствовал прибывшую из Великобритании делегацию Англиканской церкви во главе с архиепископом Йоркским Кириллом Гарбеттом.

В сентябре 1943 г. при активном участии Патриарха Сергия вышел первый номер «Журнала Московской Патриархии». Предстоятель также занимался вопросами организации церковной жизни на освобожденной от оккупации территории СССР, подготовкой открытия свечного завода и типографии. Происходило создание отделов Московской Патриархии, епархиальных управлений, открытие храмов. Все это требовало большого напряжения и постоянной заботы.

Уже в сентябре 1943 г. в качестве первоочередной задачи Патриарх Сергий поставил подготовку пастырских кадров для возрождаемых церковных общин. За день до своей интронизации — 11 сентября (по другим сведениям, 8 сентября на Соборе) — он поручил архиепископу Григорию (Чукову), как наиболее опытному богослову-педагогу, разработать проект организации в стране духовных учебных заведений среднего и высшего типа[317].

1 октября того же года владыка Григорий представил обширный доклад «Об организации богословских школ», получивший одобрение Патриарха и Синода. К докладу были приложены тщательно разработанные «Положение о Богословско-пастырских курсах» и «Положение о Богословском институте» с учебными планами с предварительным расчетом расходов на их содержание. В дальнейшем они стали основой «Положения об академиях и семинариях»[318].

В лице владыки Григория, бывшего ректора Ленинградского богословского института в 1920-е гг., устанавливалось преемство новой школы от старой. В своем приветственном слове участникам торжеств по случаю 65-летия возрождения духовных школ «северной столицы» от 9 октября 2011 г. Патриарх Московский и всея Руси Кирилл подчеркнул: «Как в свое время святитель Филарет Московский стоял у истоков открывшейся в 1809 г. Петербургской духовной академии, так и митрополит Григорий посвятил становлению и развитию богословского образования в возрожденной после Великой Отечественной войны духовной школе всю свою творческую энергию, богатый опыт и знания»[319].

Доклад «Об организации богословских школ» был заслушан 22 октября на заседании Священного Синода, принят почти полностью (исключили лишь упоминание общеприходских собраний из-за невозможности их организации) и представлен в Совет по делам Русской Православной Церкви, куда также сообщили сведения о размерах необходимых помещений и библиотеке. 29 октября представители Московской Патриархии во главе с Патриархом Сергием обсудили с Г. Г. Карповым вопрос об открытии Богословского института и курсов в Москве[320]. После этой беседы в положения были внесены дополнения: введено преподавание Конституции СССР и ограничено число студентов на каждом курсе — до 30 человек в Богословском институте и до 25 — на Богословско-пастырских курсах[321].

В третьем номере возрожденного «Журнала Московской Патриархии» была помещена статья архиепископа Григория «Учреждение духовно-учебных заведений», в которой говорилось: «Вместе с вопросом о Церковном Соборе, избрании Патриарха и учреждении Священного при нем Синода Правительство сочувственно отнеслось к предположениям об учреждении богословских школ для подготовки образованных кандидатов священства. С этой целью, по поручению Святейшего Патриарха, Саратовским архиепископом Григорием был представлен в Священный Синод проект организации богословских школ среднего и высшего типа, одобренный Священным Синодом. По этому проекту в Москве предполагается учредить Православный богословский институт, как высшую богословскую школу, а по епархиям — Богословско-пастырские курсы, как богословские школы среднего типа»[322].

28 ноября 1943 г. Совет народных комиссаров принял постановление об открытии Богословского института и Пастырских курсов в Москве в 1944 г. На следующий день председатель Г. Г. Карпов беседовал с Патриархом Сергием, митрополитами Алексием и Николаем и архиепископом Григорием (Чуковым) относительно некоторых деталей, касающихся предстоящего открытия духовных учебных заведений[323]. В декабре в «Журнале Московской Патриархии» было опубликовано объявление о приеме на Богословско-пастырские курсы и в Православный богословский институт в Москве.

4 мая 1944 г. на своей последней встрече с Г. Г. Карповым Патриарх Сергий поддержал ходатайство архиепископа Григория об открытии Пастырско-богословских курсов в г. Саратове. Патриарх также попросил ускорить решение вопроса с открытием православного храма в его родном городе Арзамасе Горьковской области[324].

Институт и курсы в Москве были открыты в помещениях Новодевичьего монастыря 14 июня 1944 г. (месяц спустя после кончины Патриарха Сергия), архиепископ Григорий присутствовал на этой церемонии и говорил речь[325]. Выступавший после него проректор Богословского института профессор С. В. Савинский отметил: «Много потрудился над делом создания курсов и института Преосвященный Григорий, архиепископ Псковский, работавший над „Положением“ о наших школах и их учебными планами. На опыте Ленинградских курсов и института прекрасно знакомый со всеми сторонами духовной школы, он дал, можно сказать, основные установки в деле организации учебной жизни наших курсов и института»[326].

Под названиями средняя (курсы) и высшая (институт) духовные школы просуществовали два года. Учебный процесс в них, по сравнению с дореволюционным и даже послереволюционным периодом, осложняло то обстоятельство, что воспитанники, родившиеся при советской власти, в большинстве случаев не имели никакого религиозного образования. «Среди многих трудностей, переживаемых современной духовной школой, — писал в 1946 г. А. В. Ведерников, бывший в то время инспектором Богословского института, — самой наибольшей представляется богословская неподготовленность тех, кто стремится поступить в число ее питомцев. Кроме общего светского образования, совершенно чуждого всякой религиозности, поступающие в духовную школу приносят чаще всего одно желание служить Богу в священном сане. Но для этого нужно овладеть высотами богословской науки, которая требует довольно основательной начальной подготовки, возможной только при наличии религиозного воспитания с детства»[327].

Тем не менее, была найдена оптимальная форма системы богословского образования, которая, с одной стороны, отвечала бы потребностям Русской Церкви в большом числе подготовленных пастырей, а с другой — учитывала особенности контингента учащихся новой духовной школы. Эта форма в основных чертах сохранилась до 1990-х гг. в виде двухступенчатой школы — средней и высшей, с 1946 г. получившей название: первая — духовной семинарии, вторая — духовной академии с четырехлетним курсом обучения в каждой. Таким образом, полный цикл богословского образования был рассчитан на восемь лет. Первые два класса семинарии стали пропедевтическими, дающими знание основ вероучения и знакомящими со Священной историей и церковным уставом, а также способствующими воцерковлению питомцев. Следующие два богословских класса давали подготовку, необходимую для пастырской деятельности. В задачу академии должно было входить совершенствование богословских знаний, полученных в семинарии, с сохранением пастырской направленности. Кроме того, новые условия церковной жизни требовали от пастыря широкой образовательной подготовки. Поэтому в программу академии, кроме дисциплин богословского, церковно-исторического и практического цикла, древних и новых языков, включалось также преподавание истории религий, русской религиозной мысли, логики, психологии, истории философии с метафизикой и христианской педагогики[328].

«Таким образом, замысел следует признать высоким: мыслилось возрождение богословской науки и русской богословской традиции»[329]. Духовная школа должна была стать именно богословской, а не только пастырско-практической. Для осуществления задуманного проекта Совет народных комиссаров первоначально даже дал согласие Московской Патриархии на приглашение из-за границы 4–5 русских профессоров-богословов (но это приглашение не состоялось). К сожалению, в полном объеме замысел оказался неосуществленным: помешали противодействие советских властей, неподготовленность студентов и недостаток квалифицированных преподавателей (после репрессий 1930-х гг. в живых остались не более десяти наставников дореволюционных духовных академий). Эти неблагоприятные факторы, а также вынужденная практическая направленность образования, вызванная необходимостью скорейшей подготовки многочисленных кадров священнослужителей, не лучшим образом сказывались на научном уровне новой духовной школы, который оказался существенно ниже, чем у ее предшественниц. И все же после массовых чисток и репрессий уцелела небольшая группа профессоров старых духовных школ, обеспечившая определенное преемство традиций: протоиерей Николай Чепурин, В. В. Четыркин, А. И. Сагарда, С. В. Савинский, Т. Д. Попов и др.

План воссоздания организационной структуры Русской Церкви, также лишь частично реализованный на практике, разработал другой выдающийся церковный деятель — святитель архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). 15 июня 1944 г. он изложил его в письме к митрополиту Алексию (Симанскому). Власти вовсе не желали восстановления мощной церковной организации. Это ярко проявилось в вопросе открытия храмов. 28 ноября 1943 г. Совнарком принял постановление, согласно которому ходатайства верующих сначала рассматривались местными органами, в случае их одобрения пересылались в Совет по делам Русской Православной Церкви, после предварительного решения которого поступали в Совнарком, а затем снова в Совет.

Такая многоступенчатая процедура была выработана с целью тщательно дозировать открытие новых храмов. Бесконтрольный стихийный рост количества приходов вызывал сильнейшую тревогу в правительстве. Так, в феврале 1944 г. в Ярославской области, по неполным данным, самовольно действовало уже более 90 церквей. Властям представлялось необходимым обуздать этот поток, превратив его в тоненький ручеек. В одной из ноябрьских бесед с Г. Карповым В. Молотов указывал: «Пока не давать никаких разрешений на открытие церквей… В последующем по вопросу открытия входить за санкцией в правительство и только после этого спускать указания в облисполкомы… Открыть церкви в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать решения этого вопроса»[330]. И только 5 февраля 1944 г. Совет принял постановление об официальном открытии первых 18 храмов[331]. Кроме того, по мере освобождения оккупированных территорий — на Украине, в Ставропольском крае и т. д. началась кампания по изъятию у церковных общин зданий, до 1941 г. использовавшихся для общественных целей, причем порой без предварительного предупреждения верующих.

28 сентября 1944 г. епископ Сумский Корнилий отправил Патриаршему Местоблюстителю доклад о закрытии в епархии 30 храмов. В нем указывалось: «Одиозное отношение местных сельских соввластей выражается местами весьма грубо: в селе Павленковы Хутора храм был закрыт накануне праздника Успения Пресвятыя Богородицы, что особенно возбудило верующих против местной соввласти. В некоторых местах представители соввласти выбрасывали иконы из храмов… с руганью обращались со священниками, ударяя кулаками по столу, кричали на председателей церковных советов и церковных старост, не стесняясь выпускать со своих уст грязную ругань по адресу последних…»[332]. Это явление приняло такой массовый характер, что встревожило руководство Совета по делам Русской Православной Церкви.

5 октября 1944 г. в докладной записке В. Молотову по итогам первого года работы Совета Г. Карпов приводил ряд фактов «административного и самочинного» закрытия храмов. Так, в слободе Ново-Астрахани Ворошиловградской области открытая в период оккупации церковь в течение трех месяцев была пять раз закрыта и столько же раз открыта. Председатель Совета выдвинул целый ряд предложений: «1) Воздержаться от закрытия приходских церквей…хотя бы они (церкви и молитвенные дома) были открыты и в период временной оккупации. 2) Занятые в период немецкой оккупации под молитвенные собрания государственные и общественные здания… разрешить изымать из пользования церковных общин, представляя последним месячный срок для подыскания на правах аренды других помещений для культовых целей. 3) В целях борьбы с нелегальными церковными группами там, где они приняли широкие размеры, и в тех областях и районах, где настойчиво ставится вопрос об открытии церквей, пойти на расширение сети действующих церквей до 2–3 на район… 4) Разрешать слом недействующих церковных зданий только в исключительных случаях, в случае угрозы обвала и т. п. Переоборудование недействующих церковных зданий не разрешать. 5) Не препятствовать церковным приходским советам в производстве необходимого ремонта церковных зданий… Строительство же новых молитвенных зданий… не разрешать»[333]. Большая часть предложений Г. Карпова была одобрена, и 1 декабря 1944 г. Совнарком принял соответствующее постановление. Но и в 1945 г. под предлогом отсутствия священников у прихожан Украины, Белоруссии, западных областей РСФСР были изъяты сотни храмов.

Тяжелую борьбу по этому поводу пришлось выдержать управляющим Ленинградской епархии. Первоначально, несмотря на то, что многие клирики, как отмечалось в отчете уполномоченного за II квартал 1944 г., «высказывали свое удивление и недовольство проведенными мероприятиями, заявляя: ‘‘А почему это при немцах можно было служить без всяких ограничений в отношении количества приходов?’’»[334], 16 июня архиепископ Григорий (Чуков) указывал, чтобы все священнослужители совершали богослужения только в тех храмах, при которых они состоят. Однако уже в августе наличие огромного количества бездействующих церквей заставило владыку Григория и митрополита Алексия (Симанского) ходатайствовать перед Советом по делам Русской Православной Церкви о разрешении клирикам проводить службу и требы в соседних пустующих храмах. В ответ на соответствующий запрос Совета уполномоченный по Ленинградской области 23 сентября высказал по этому поводу резко негативное мнение, приведя следующие основания: «1. В инструкции Совета по делам РПЦ при СНК СССР для уполномоченных Совета, раздел III, § 4, пункт 3 говорится: „Район деятельности приходского причта ограничивается местожительством верующих данного прихода“. 2. На основании этой же инструкции была проведена регистрация священников к определенному и одному приходу в соответствии с назначением служителя культа правящим архиереем» и т. д.[335]

Хотя в епархии совершались новые рукоположения, в августе был составлен список кандидатов в священники и диаконы из 23 человек и утверждены в должности 43 клирика бывших оккупированных районов, их остро не хватало, у владыки скопилось 30 прошений верующих о назначении священников в церкви. 1 сентября архиепископ Григорий был вынужден издать указ: «Недостаток священнослужителей при большом числе вакантных священнических мест в епархии вызывает необходимость сосредоточения наличного состава духовенства в храмах наиболее центральных…»[336].

В отчете в Патриархию о состоянии пяти порученных его управлению епархий от 22 ноября 1944 г., в списке важнейших нужд, архиепископ вновь указывал: «2. Возможно скорее разрешить въезд в зоны, ранее оккупированные немцами, т. к. из 208 существующих в названных епархиях церквей — в 119 церквах нет священников, а пока разрешить причтам обслуживать верующих соседних приходов совершением требоисправлений и богослужений в храмах, не имеющих священников. 3. Организовать по епархиям особые „фонды церковной утвари“ из закрытых, разрушенных или ограбленных немцами церквей для пополнения недостающего в действующих храмах. 4. Устроить по епархиям свечные заводы и организовать печатание разрешительных молитв и венчиков и изготовление нательных крестиков…»[337].

Но разрешение на служение клириков одновременно в нескольких храмах так и не было получено. Взаимоотношения с властями налаживались постепенно и с большим трудом. Многие церкви в западных районах епархии, вследствие длительного отсутствия в них богослужений, в 1944–1945 гг. были официально исключены из списка действующих. Характерным для такой двойственной тактики является ответ Совета по делам Русской Православной Церкви на запрос Ленинградского уполномоченного от 28 февраля 1944 г.: «Во время оккупации немецкими войсками части районов Ленинградской области в некоторых действующих церквах были повешены колокола, и служба проходила с колокольным звоном. При освобождении от оккупантов этих районов нашей Красной армией церкви оставались функционировать с колокольным звоном. Прошу Ваших указаний». Резолюция Совета гласила: «В действующих церквах, в которых служба производится с колокольным звоном, колокола снимать не следует, но колокольный звон не производить, объяснив это условиями военного времени»[338].

Следует указать, что в 1944–1945 гг. на освобожденных территориях также проводились многочисленные аресты духовенства «за сотрудничество с фашистами», в подавляющем большинстве случаев без всяких реальных оснований. Только на Северо-Западе России было арестовано не менее 50 священнослужителей, в том числе уже утвержденных в должности архиереями и даже иногда назначенных благочинными. В январе 1945 г. в Ленинграде в здании Дома офицеров состоялся судебный процесс над членами управления Псковской православной миссии, большинство обвиняемых были приговорены к 15–20 годам лагерей. Всех их полностью реабилитировали еще в 1956 г.[339] Один из осужденных по этому процессу — протоиерей Ливерий Воронов — до своей кончины в середине 1990-х гг. служил профессором Санкт-Петербургской духовной академии.

Ярко характеризует атмосферу поиска «изменников» и «предателей» спецсводка начальника Управления НКВД по Ленинградской области Шикторова за октябрь 1944 г.: «4-го октября с. г. при попытке проникнуть в Ленинград органами УНКВД ЛО был задержан Амозов И.В…который оказался активным участником к/р организации, называвшейся „Управление Православной миссии“… В ходе расследования раскрыта вторая к/р организация „Епархиальный Совет Эстоии“, который путем националистической агитации среди населения вел борьбу за отторжение Эстонии от Советского Союза и образование королевства. Такая же организация существовала и на территории Псковской области с центром в пос. Пальцево, под руководством барона Врангеля. Выявлено 86 участников этой к/р организации, активных агентов гестапо, проводивших агитационную работу среди населения Эстонии, Латвии, Литвы, Украины, Ленинградской, Псковской и Новгородской областей»[340].

По данному делу был арестован и настоятель Псково-Печерского монастыря игумен Павел (Горшков). Осужденная вместе с ним Т. А. Хитрова была в 1944 г. отпущена в числе 10 других заключенных из немецкого лагеря в монастырь по ходатайству игумена о выделении «рабочих рук». Позднее она вспоминала: «Вскоре за этой радостью пришла другая радость: Печеры были освобождены Красной армией. На другой день о. тец Павел выступил на митинге перед печорской общественностью. По окончании речи ему бурно аплодировали и выразили благодарность местные Советы и, конечно, народ. И вдруг в конце недели монастырь посетил следователь, который потребовал от отца Павла список, кто с ним работал. Он всех переписал и ушел. Через несколько дней я была вызвана и посажена в Печерскую тюрьму, а оттуда этапом нас отправили в Ленинград». Пытками от нее добились «признания» в изменнической деятельности и вместе с другими вызволенными игуменом из нацистского концлагеря приговорили к 10 годам заключения. Отец Павел был осужден на 15 лет и умер в тюремной больнице[341].

В ВКП(б) существовала сильная оппозиция новому «примиренческому» курсу религиозной политики. Согласно информационным запискам в ЦК 1944–1945 гг., партийные агитаторы на местах нередко заявляли: «Это решено сейчас, во время войны, потому что союзники нам предложили, а после войны изменится отношение к Церкви»[342]. И уже 27 сентября 1944 г., когда исчезли сомнения в победе, появилось постановление ЦК ВКП(б) «Об организации научно-просветительской пропаганды». Оно было сформулировано очень осторожно, говорило о вреде суеверий, предрассудков, о необходимости борьбы с пережитками прошлого, но совершенно не упоминало о задачах антирелигиозной работы[343].

Историк В. А. Алексеев справедливо считает, что инициатором принятия постановления был сам председатель Совнаркома: «Сталин не мог не осознавать, что… партийные, комсомольские кадры, идеологические работники и активисты плохо понимали весь замысел его новой линии в области церковно-государственной политики. Некоторым из них казалось, что „братание с попами“ есть измена заветам основоположников марксизма-ленинизма… он и решил совершить определенный маневр — напомнить партии и комсомолу о важности борьбы с предрассудками и суевериями… И вместе с тем, старательно избежав… конкретных упоминаний об антирелигиозной работе… Сталин продолжил свою линию на дальнейшую „легализацию“ церковных институтов в стране»[344].

Интересно отметить, что в 1944 г., вскоре после смерти Е. Ярославского, созданный им Центральный музей истории и атеизма лишили помещения. Его здание передали Комитету по делам кинофикации под киностудию «Союзмультфильм», а музей фактически оказался выброшенным на улицу. К этому времени антирелигиозная секция при Институте философии академии наук была уже ликвидирована, не подавал никаких признаков жизни и Центральный совет Союза воинствующих безбожников. Некоторые из его бывших активистов не желали смиряться. Широко известный в 1930-е гг. литератор и лектор Б. П. Кандидов весной 1945 г. отправил обширное послание секретарю ЦК А. А. Жданову, напоминая ему о сотрудничестве в прошлом с Е. Ярославским и предлагая «развернуть антирелигиозную работу». Однако отзыв Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) на это письмо оказался резко негативным. Автора упрекали в том, что он «живет старыми взглядами». Так как Б. Кандидов не собирался перестраиваться, по-прежнему клеймя в своих лекциях «реакционную роль церковников», «Правда» 23 июня 1945 г. специально выступила против методов «этого вредного лектора», а партийное руководство Казани, где он тогда находился, вообще запретило ему выступать по антирелигиозной тематике[345].

В конце 1943–1944 гг. Совнарком принял более 10 постановлений, касающихся условий и порядка функционирования религиозных организаций, льгот духовенства, прав и обязанностей государственных органов, ведавших церковной политикой. В первые же месяцы этой работы стало очевидно, что новый церковный курс требует и изменения правовой основы — законодательства о религиозных культах. В конце 1943 г. Совет по делам Русской Православной Церкви сообщал правительству, что ранее принятые декрет 1918 г. и постановление ВЦИК и Совнаркома РСФСР 1929 г., кроме основных положений, устарели и необходимо новое, теперь уже союзное законодательство. Проект его был подготовлен, на заседании Совета по делам Русской Православной Церкви 7 января 1944 г. принят за основу и представлен в правительство, однако так и остался нерассмотренным[346]. Вероятно, в этом случае также повлияли опасения И. Сталина перед лицом недовольства в партии открыто продемонстрировать законодательное закрепление нового курса. Секретными же постановлениями Совнарком неоднократно вносил изменения в статьи закона 1929 г., касающиеся прав религиозных обществ.

Урегулирование государственно-церковных отношений распространилось и на другие религиозные организации. В октябре 1943 г. Совнарком принял постановление об организации при СНК Армянской ССР Совета по делам Армяно-григорианской Церкви, а в мае 1944 г. — о создании Совета по делам религиозных культов при СНК СССР. Их права, обязанности и организационная структура строились по аналогии с Советом по делам Русской Православной Церкви[347].

Важные изменения произошли в последний год войны. 15 мая 1944 г. в 6 часов 50 минут утра от кровоизлияния в мозг скоропостижно кончался Патриарх Сергий. Еще накануне, в воскресенье 14 мая, он сам вел службу в кафедральном Богоявленском соборе и совершал новые посвящения епископов. Смерть Предстоятеля стала тяжелой утратой для Русской Православной Церкви. В этот же день на экстренном заседании Священного Синода было принято постановление о вступлении в должность Патриаршего Местоблюстителя, согласно завещанию Патриарха Сергия, митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского). На этот раз с выборами нового главы Русской Православной Церкви Сталин не торопился, желая придать им крупный международный резонанс. 21–23 ноября в Москве состоялся Собор епископов, на котором был обсужден проект положения об управлении в Церкви и определен порядок избрания Патриарха. При обсуждении последнего вопроса архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) напомнил постановление Поместного Собора 1917–1918 гг. о том, что Патриарх должен избираться тайным голосованием и жребием из нескольких кандидатов. Это предложение не встретило поддержки, был выдвинут единственный кандидат — митрополит Алексий[348].

В своем выступлении он доложил об открытии новых многочисленных храмов, начале богословского образования, возобновлении издательской деятельности. А 24 ноября епископов принял Г. Г. Карпов и заявил, что при содействии Совета по делам Русской Православной Церкви: «…3) дана возможность изготовления и получения церквами необходимых предметов религиозного культа; 4) все священнослужители, состоящие на службе в церковных приходах, освобождаются от призыва по мобилизации, независимо от возраста; 5) внесен ряд поправок в налоговые вопросы, облегчающих условия жизни служителей религиозных культов»[349].

31 января 1945 г. в Москве начал свою работу Поместный Собор Русской Православной Церкви. Такого полномочного собрания ее духовенства и мирян не было с 1918 г. На Поместный Собор были также впервые приглашены православные Патриархи и их представители из Румынии, Болгарии, Сербии, стран Ближнего Востока, Грузии, зарубежные русские иерархи. Значительную сложность в тех условиях представляло уже размещение и обеспечение всем необходимым 204 участников. Собор вообще стал единственным, исключая военные правительственные совещания, собранием такого масштаба в годы войны. На первом его заседании было обсуждено и принято «Положение об управлении Русской Православной Церковью», составленное при активном участии работников Совета по делам Русской Православной Церкви, а на втором — 2 февраля — митрополита Алексия открытым голосованием избрали Патриархом Московским и всея Руси.

Согласно принятому положению, Церковь становилась сплоченной иерархически, на всех уровнях соподчиненной организацией. Высшая власть принадлежала Поместному Собору, который при необходимости созывал Патриарх. Последний управлял Церковью вместе со Священным Синодом из шести членов, в том числе трех постоянных — митрополитов Киевского, Ленинградского и Крутицкого. По вопросам, требующим согласования с правительством, Патриарх сносился с Советом по делам Русской Православной Церкви. Круг этих вопросов не очерчивался, что давало Совету возможность неограниченного вмешательства в церковную жизнь. При Синоде могли существовать учебный комитет, издательский отдел, хозяйственное управление, Отдел внешних церковных сношений и т. п., которые вскоре и были образованы. Епархии управлялись епископами, назначаемыми Патриархом. Настоятели храмов, в свою очередь назначенные епархиальными архиереями, были непременными членами приходской общины и председателями ее исполнительного органа церковного совета[350]. Положение значительно расходилось с существовавшей ранее практикой, например, строгим разграничением функций в приходе — богослужебные для пастырей, хозяйственно-финансовые для мирян, и санкция на его принятие была серьезной уступкой со стороны государства.

Проведение Поместного Собора способствовало дальнейшему оживлению религиозной жизни в стране. Об этом писал 30 августа 1945 г. в своей докладной записке в ЦК ВКП(б) и Г. Карпов. Встревоженный организационно-инструкторский отдел ЦК даже стал собирать информацию о реагировании различных групп населения на решения Собора. Картина для властей складывалась неутешительная. Так, рабочие Харьковского тракторного завода считали, что «избрание Святейшего Патриарха имеет большое значение, и этим самым руководители Церкви будут влиять на наше государство. При предстоящих выборах в Верховный Совет церковники смогут попасть в состав депутатов и будут отстаивать интересы Церкви». Рабочие Сталинградской области думали, что «наверное, скоро в школах введут изучение Закона Божия». Многие жители Мордовии также полагали, что в этом плане вскоре «все вернется к старому». Крестьяне нередко вычитывали в официальных документах то, чего в них не было. В результате рождались различные полулегендарные слухи. Например, житель с. Краснопавловка Харьковской области М. С. Исиков обратился к местному уполномоченному Совета по делам Русской православной церкви с письмом, в котором, ссылаясь на речь Г. Карпова на Соборе, просил установить 12 годовых праздников, «признаваемых всем христианским миром»[351].

Иллюзии радикального изменения положения Церкви в государстве поддались и некоторые партийные работники. Так, в тезисах отдела пропаганды и агитации Дрогобычского обкома КП(б)У «Об исторических особенностях Православной Российской и Западно-Украинской греко-католитической церквей», написанных 26 февраля 1945 г., говорилось, что «религия в истории человечества играла и передовую прогрессивную роль в национальной жизни народа», освобожденная Октябрьской революцией, Православная Церковь «обновила свое благородное лицо» и т. п. Тезисы с санкции первого секретаря обкома зачитывались на организованных районных совещаниях священников. Реакция на подобные действия последовала жесткая. В докладной записке организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) от 16 апреля 1945 г. указывалось: «1. Рассылка и разработка тезисов, ориентирующих партийные организации на проведение политической работы среди духовенства, является неправильной и ошибочной. 2… Составители этих тезисов в трактовке вопроса о взаимоотношениях между религией и наукой, Церковью и государством переоценивают роль Церкви и занимают позицию, граничащую с заискиванием перед духовенством…». В результате ЦК КП(б)У принял специальное решение по вопросу о выпуске этих тезисов[352].

По всей стране был предпринят ряд мер по ограничению влияния духовенства на широкие слои населения. Запрещались имевшие еще место в некоторых городах страны (Сарапул, Ижевск и др.) случаи шефства церковных общин над госпиталями, детскими садами, инвалидными домами, непосредственная выдача священниками пособий раненым воинам и их семьям.

И все же к концу войны уже можно говорить о частичном возрождении Московского Патриархата. Было восстановлено большинство архиерейских кафедр, воссозданы епархиальные управления, духовные учебные заведения, открыты свечные мастерские и т. п. К январю 1945 г. число архиереев достигло 41, а к началу 1946 г. — 61. За три года (1943–1946) были хиротонисаны 36 человек, 17 же удалось выжить в тюрьмах и лагерях. Так, например, подвергавшийся арестам четырежды епископ Мануил (Лемешевский) был освобожден в сентябре 1944 г. и в феврале 1945 г. назначен на Чкаловскую (Оренбургскую) кафедру[353].

Прежде всего, архиереев направляли в подвергшиеся оккупации епархии. 29 октября 1944 г. на приеме в Совете по делам Русской Православной Церкви Г. Карпов спросил Патриаршего Местоблюстителя и членов Синода, не считают ли они целесообразным «назначения епископов делать в первую очередь для епархий на освобожденной от немцев территории, а затем уже в тыловых епархиях». Согласно записи беседы, архиереи «нашли это правильным»[354].

Весной 1945 г. перемещенный на Псковскую кафедру с поручением временного управления Ленинградской и Новгородской епархиями архиепископ Григорий (Чуков) приступил к осуществлению своего проекта возрождения духовного образования в различных регионах страны. 15 марта Г. Г. Карпов представил на утверждение И. В. Сталина подготовленные владыкой Григорием предложения об открытии в стране девяти Богословско-пастырских курсов, в том числе в Ленинграде. Через несколько дней разрешение было получено[355].

В письме Г. Г. Карпова Ленинградскому уполномоченному А. И. Кушнареву от 26 марта 1945 г. сообщалось, что Совнарком СССР разрешил организацию Богословско-пастырских курсов. 12 апреля Священный Синод постановил открыть курсы в восьми городах (Ленинграде, Киеве, Одессе, Минске, Луцке, Саратове, Ставрополе, Львове) и предложить преосвященным этих епархий «озаботиться подысканием преподавательского состава и помещений для курсов и общежитий» учащихся[356].

В Ленинграде довольно быстро, уже в конце апреля, удалось найти подходящее здание — бывшей духовной семинарии на набережной Обводного канала, д. 19 (ныне д. 17). Для государства на тот момент оно не представляло большой ценности, поскольку немецкие артиллерийские обстрелы и бомбардировки в период блокады превратили его восточную часть в руины[357]. Общее руководство подготовкой к организации курсов принадлежало владыке Григорию, который написал специальное «Положение о Богословско-пастырских курсах в г. Ленинграде», разработал учебный план, подобрал административный и педагогический персонал, положил основание богословской и учебной библиотеки.

Уже 15 мая архиепископ Григорий в письме Патриарху Алексию I сообщил о мерах, предпринятых для подготовки к открытию в Ленинграде курсов «по возможности с осени»: «1) Осмотрено здание для Богосл[овских] курсов, вполне соответствующее по вместительности для учебных занятий и общежития (это один из флигелей б. СПб. духовной семинарии). Уполномоченный по делам РПЦ по Ленингр[адской] обл[асти] поставил пред Ленсоветом вопрос о передаче этого здания для нужд курсов. Вопрос разрешается. 2) В качестве преподавателей мною намечены пока кандидаты богословия: прот. П. Фруктовский, прот. Н. Ломакин и Н. Д. Успенский, а также свящ. С. Румянцев. Вопрос о Заведующем будет разрешен по выяснении всего персонала преподавателей. 3) Ближайшие заботы и наблюдение по ремонту и приспособлению здания, как и по приобретению инвентаря и составлению библиотеки, мною поручается прот. Ломакину. 4) „Положение“ о Богосл[овских] курсах и „План учебных занятий“ в общем будут те же, какими руководятся Моск[овские] Богосл[овские] курсы. Они в ближайшее время будут представлены на утверждение Вашего Святейшества. Для заблаговременных соображений о составе слушателей необходимо сделать, возможно безотлагательно, объявление о предстоящем открытии Богосл[овских] курсов по всем храмам Ленинграда и епархии (как и соседних: Новгородской, Псковской и Олонецкой)»[358].

12 июня, согласно резолюции Патриарха Алексия I от 28 мая, было объявлено о начале приема слушателей на двухлетние (открытые уже как трехлетние) Богословско-пастырские курсы лиц старше 18 лет, со средним образованием, по рекомендациям приходских священников. Архиепископ Григорий сам составил условия приема и написал текст объявления об открытии в Ленинграде Богословско-пастырских курсов[359]. Их торжественное открытие произошло 22 ноября 1945 г. Осенью тоже года начали работать Богословско-пастырские курсы еще в семи городах. В следующем году они были преобразованы в семинарии, кроме того, открылись Московская и Ленинградская духовные академии.

Помимо возрождения духовного образования довольно активно шло и открытие храмов. За 1944 г. поступило 6702, а за 1945 г. еще 5986 заявлений об открытии 4292 церквей. Из них было удовлетворено 716, то есть всего около 17 %. На 1 июня 1945 г., по подсчетам Совета по делам Русской Православной Церкви, общее количество действующих храмов Московского Патриархата составляло 10 243, в том числе на Украине — 6072 и в РСФСР — 2297. Распределены они были крайне неравномерно. Если в некоторых украинских областях имелось по 400–500 церквей, то в большинстве автономных республик, краев, областей Сибири, Дальнего Востока и Поволжья их число не превышало двух четырех. Количество священников и диаконов в начале 1946 г. равнялось 9254. В 1945 г. еще функционировало 104 монастыря (вместе с 22 закарпатскими), в которых проживало 4632 насельника[360].

Подводя итоги, следует отметить, что изменения, которые произошли в государственной религиозной политике с началом Великой Отечественной войны, оказались небольшими. В целом они соответствовали курсу, наметившемуся в 1939 г. в связи с отказом от массированного наступления на Церковь 1929–1938 гг. Поэтому можно говорить о едином периоде религиозной политики в СССР в 1939 — августе 1943 г. Для него было характерно, прежде всего, вынужденное допущение активизации церковной деятельности без серьезных видимых уступок, закрепленных законодательно.

Качественно новый этап начался в сентябре 1943 г. Правительство СССР разрешило выборы Патриарха, возобновление церковной издательской деятельности, духовного образования, открытие сотен храмов. Были внесены соответствующие изменения в законодательные акты. Эти перемены были вызваны целым комплексом причин: активной патриотической деятельностью Московской Патриархии, обращением в ходе войны к русским национальным патриотическим традициям, массовым религиозным возрождением на оккупированной территории, стремлением нейтрализовать воздействие фашистской пропаганды. Самым существенным образом влияли и отношения с союзниками — США и Великобританией.

Несомненно, Верховный главнокомандующий действовал по заранее разработанному плану, в котором с некоторых пор стал уделять Церкви значительное внимание для придания собственному режиму власти видимости демократического, веротерпимого государства. В его расчетах Московской Патриархии отводилась существенная роль в налаживании контактов с патриотическим движением, религиозными кругами на Балканах, Ближнем Востоке, в Северной Африке, установлении связей с влиятельными течениями в Англии, США, Канаде, способными оказать воздействие на правительство. Шаги И. В. Сталина навстречу Церкви вызвали симпатию в этих странах. Однако даже отношения с союзниками по антигитлеровской коалиции были здесь не главными. Внешнеполитические планы «вождя народов» были гораздо более глобальными. С весны 1943 г., когда исход войны стал ясен, он начал размышлять о будущем послевоенном переделе мира, разрабатывать планы создания мировой державы. В этих имперских замыслах Церкви отводилась немаловажная роль.

Однако уступки государства оказались не такими значительными, как представлялось первоначально. Для Сталина было важным в первую очередь сделать Патриархию послушной частью режима, существовавшего в СССР. Полностью этого добиться не удалось, хотя церковные иерархи были вынуждены пойти на многие компромиссы, болезненные для православного сознания. И все же необходимо подчеркнуть, что в суровых, порой жесточайших условиях Русская Православная Церковь сумела выстоять. Пройдя через гонения, прещения, террор первых двух десятилетий советской власти, она вновь начала возрождаться во время тяжелых испытаний для всего русского народа.

4. Ликвидация обновленческого и григорианского расколов

Годы Великой Отечественной войны стали временем ликвидации болезненных для Русской Православной Церкви обновленческого и григорианского расколов, спровоцированных и в значительной степени организованных государственными органами в период НЭПа. Эти два раскольничьих движения встретили войну по-разному. Обновленчество с началом ее пережило кратковременный период оживления своей деятельности. Уже 22 июня 1941 г. Первоиерарх митрополит Виталий Введенский и заместитель Первоиерарха митрополит Александр Введенский выпустили яркое патриотическое воззвание. Оно было написано Александром Введенским, обладавшим ораторским и литературным талантами. Близко знавший заместителя Первоиерарха А. Э. Левитин позднее писал, что тот взялся за дело «с необыкновенной энергией»: «Война снова выдвинула его в первые ряды, в эти дни все люди с популярными именами шли в ход»[361].

Впрочем, Александр Введенский недолго оставался заместителем. Митрополит Виталий, не способный из-за болезней, возраста и характера проявлять необходимую активность, постепенно отходил от дел. В сентябре 1941 г., он отпраздновал 50-летие своего священнослужения, но это было последнее его служение в качестве Первоиерарха. 6 октября митрополит Виталий ушел в отпуск и передал власть своему заместителю. 10 октября в новом заявлении он уточнил свой уход, охарактеризовав его как бессрочный, и указал, что все свои полномочия и прерогативы передает митрополиту Александру, назвав его новым титулом — «Святейший и Блаженнейший Первоиерарх Московский и всех Православных Церквей в СССР». Титул был введен без санкции Собора, но все обновленческие иерархи одобрили его. 12 октября митрополит Александр в качестве Первоиерарха написал свое первое патриотическое воззвание[362].

В эти октябрьские дни тяжелых боев под Москвой, когда не исключалась сдача столицы, обновленческий Первоиерарх был вызван в отдел эвакуации Московского городского совета, и там, по свидетельству А. Левитина, генерал госбезопасности сообщил, что митрополита Александра с семьей и митрополита Виталия в ближайшее время эвакуируют в Оренбург. «Там, в глубоком тылу, вам будет удобнее управлять Церковью, — вежливо заключил он разговор». Все возражения были отвергнуты. На указание полной невозможности оставить Москву без обновленческого архиерея генерал предложил рукоположить молодого архимандрита, служившего настоятелем Воскресенского собора в Сокольниках о. Сергия Ларина, уже несколько лет связанного с органами госбезопасности[363].

В срочном порядке 9 и 11 октября были проведены хиротонии Анатолия Филимонова во епископа Коломенского и Сергия Ларина во епископа Звенигородского. А 12 октября состоялось последнее заседание обновленческого Высшего Церковного Управления, на котором было принято решение об упразднении ВЦУ и переходе всей полноты церковной власти к Первоиерарху с правом передачи ее по его усмотрению любому лицу из иерархии. Также было решено образовать Московское епархиальное управление в составе двух новых архиереев, под председательством епископа Коломенского Анатолия. Кроме того, ВЦУ на своем последнем заседании единогласно постановило лишить сана и отлучить от Церкви с анафематствованием бывшего митрополита Ленинградского Николая Платонова, в 1938 г. отрекшегося от Бога. Постановление было послано благочинному церквей Ленинграда протопресвитеру Алексию Абакумову для опубликования в храмах города. Следует отметить, что в январе 1942 г., незадолго до своей смерти от голода в блокадном Ленинграде, согласно некоторым свидетельствам, Н. Платонов раскаялся и вновь был принят в молитвенное общение с Православной Церковью[364].

13 октября Первоиерарх и митрополит Виталий в одном вагоне с руководителями Московского Патриархата, баптистских общин, старообрядческим архиепископом выехали на восток и через несколько дней прибыли в Ульяновск. Там почти два года и находилась резиденция главы обновленческой Церкви. Служил Александр Введенский в небольшом храме в отдаленном районе Ульяновска, отданном обновленцам осенью 1941 г. (ранее он использовался под склад органами НКВД). Обладавшему большим честолюбием Введенскому очень хотелось сделать еще один шаг и официально объявить себя Патриархом. 29 октября и 4 ноября 1941 г. он отправил в Московское епархиальное управление письма, подписанные: «Первоиерарх-Патриарх Александр» с указанием поминать его по формуле: «Великого Господина и отца, Святейшего и Блаженнейшего Первоиераха Александра, Патриарха Московского и православных церквей Богохранимой страны нашей». 4 декабря в Ульяновске состоялась его патриаршая интронизация. Эта акция была совершена без санкции обновленческого епископата и общин. Большая часть духовенства восприняла ее негативно, Московское епархиальное управление также высказалось против патриаршества Введенского и не дало указаний церковным приходам возносить его по новому титулу. В результате в конце декабря 1941 г. глава обновленческой Церкви, вероятно, также и под воздействием государственных органов, вынужден был отказаться от титулования себя Патриархом[365].

В Ульяновске Первоиерарх продолжал активно писать патриотические воззвания. Так, 23 июня 1942 г. он выпустил послание к годовщине начала Великой Отечественной войны, а в августе — послание «Пастырям и мирянам Кавказа», где было сильно влияние обновленцев: «Братья и сестры наши возлюбленные, в грозный час обращаемся мы с нашим первосвятительским словом. Враг беспощадный топчет родные земли Кавказа, заливая их кровью и огнем… Православные! Все, от священства и до малейшего мирянина, все способные братья, боритесь!.. А если Господь судит, по своему промыслу, временно попустить врагу теснить нас, то, даже находясь в оккупации, не складывайте своего оружия. Подобно другим вашим братьям, которые оказались в оккупации, не склоняйте своей главы пред сатаной, боритесь с ним. Бог — Великий Мститель за попираемую правду. Бог — Вседержитель да сохранит вас, да освободит Родину нашу. Да воссияют в ней мир и свободная жизнь. Молитесь, православные. Братья и сестры, помолившись, идите бороться и побеждать»[366].

В апреле 1943 г. воззвание Первоиерарха, приуроченное к празднику Пасхи, было издано типографским способом в количестве 6000 экземпляров и распространено на оккупированной территории СССР[367].

Духовенство обновленческих храмов все годы войны честно исполняло патриотический долг. Оно звало людей на ратные и трудовые подвиги, собирало средства для раненых воинов, в фонд обороны и т. д. Так, в Спасо-Преображенском кафедральном обновленческом соборе Ленинграда молебен о даровании победы Красной армии впервые отслужили 29 июня 1941 г. В этот же день было положено и начало сбору добровольных пожертвований на оборону. Управляющий епархией протопресвитер Алексий Абакумов обратился с речью к прихожанам: «Коварный враг вероломно напал на наше отечество, намереваясь поработить землю Русскую и обратить в ничто многолетние труды ее обитателей. Огнем и мечом угрожает он нашим городам и селам, смертию устрашает сопротивляющихся, узы рабства готовит свободолюбивым сынам нашей Родины. С дерзновением восстанем против злых умыслов неприятеля, не перестанем умолять Господа о даровании победы Красной армии и живым делом помощи откликнемся из стен нашего собора на призыв Правительства об общем сопротивлении врагу»[368].

На известие о начале войны регент хора, комендант храма А. Ф. Шишкин, отозвался сочинением талантливого произведения для церковного хора на текст: «Боже великий и вечный, святый… Силою твоею защити страну нашу, Господи. Господи! Победи Крестом твоим борющую ны…». Этот концерт одобрил известный церковный композитор В. А. Фатеев, умерший во время блокады[369].

Ленинградские обновленцы продолжали свою патриотическую деятельность и дальше. Только в апреле 1942 г. они внесли в фонд обороны 240 тыс. рублей. Но к этому времени в Спасо-Преображенском соборе в результате смерти от голода трех членов причта остался единственный служащий священник — протопресвитер Павел Фруктовский, который едва справлялся со своей службой. Наконец, 24 февраля 1943 г. двадцатка вступила в переговоры с заштатным обновленческим протоиереем Сергием Румянцевым. Он был приглашен на вакансию второго священника с тем, чтобы впоследствии занять и остававшуюся уже пять лет вакантной обновленческую Ленинградскую архиерейскую кафедру. В марте сектор административного надзора Ленгорисполкома удовлетворил ходатайство двадцатки о регистрации отца Сергия Румянцева, вскоре он был удостоен сана протопресвитера. Его кандидатуру на архиерейскую кафедру утвердил Первоиерарх, который 8 апреля прислал отцу Сергию телеграмму: «Предлагаю Вам немедленно прибыть ко мне в Ульяновск, Радищева, 103 для хиротонии во епископа Ленинградского»[370].

В 1942 г. в Ульяновске уже была совершена одна архиерейская хиротония во епископа Рыбинского Димитрия Лобанова, но в этот раз власти разрешили выехать ленинградскому протопресвитеру только в Москву. В столице 18 апреля 1943 г. и состоялась последняя хиротония обновленческого епископа, им стал Сергий Румянцев, женатый и имевший детей. В Московском Воскресенском соборе в Сокольниках его рукоположение во епископа Ладожского, викария Ленинградского с поручением временно управлять Ленинградской епархией совершили архиепископ Звенигородский Андрей Расторгуев и епископ Ташкентский и Среднеазиатский Сергий Ларин. Сергий Румянцев, уважаемый прихожанами, был избран ими, а не назначен сверху. Этот случай оказался «лебединой песней обновленческого брачного епископата»[371].

К середине 1943 г. Первоиерарх управлял 13 правящими архиереями (6 митрополитами, 4 архиепископами, 3 епископами) и, кроме того, более 10 иерархов находились на покое как безместные. Ощущалось явное «перепроизводство» обновленческих архиерейских кадров, и Александр Введенский назначал их, главным образом, на священнические места.

В 1943 г. патриотические взносы обновленцев еще более выросли. Спустя месяц после своей хиротонии, 21 мая, епископ Сергий Румянцев обратился с посланием, опубликованным в «Ленинградской правде», к 1-му секретарю Ленинградского обкома ВКП(б) А. А. Жданову: «По настоящий момент мы, ленинградские православные обновленцы, собрали и внесли в фонд обороны 820 000 рублей и с неослабевающей энергией и любовью продолжаем сбор средств. Молю Господа, да подаст он Вам, вождь трудящихся города Ленинграда, дорогой Родине и героической Красной армии скорейшую, полную победу над врагом»[372].

В число первых церковных деятелей, награжденных в октябре-ноябре 1943 г. медалью «За оборону Ленинграда», вошли и представители обновленчества — епископ Сергий, протоиерей Лев Егоровский и не менее пяти служащих Спасо-Преображенского собора. В наградной характеристике С. Румянцева от 22 ноября 1943 г. говорилось: «Принимал активное участие среди верующих обновленческой ориентации в сборе средств в фонд обороны Государства. Собрано и внесено на оборону около полутора миллионов рублей»[373]. Общую цифру патриотических денежных взносов обновленцев СССР установить не удалось. Понятно только, что она составляла несколько десятков миллионов рублей — ленинградцы пожертвовали всего около двух миллионов рублей, еще больше внесли москвичи и т. д.

Весна-лето 1943 г. стали последним периодом относительной стабильности обновленчества. В начале мая Первоиерарх разослал архиереям телеграмму: «В воскресенье 9/V предлагаю отпраздновать двадцатилетний юбилей Собора 1923 г. После литургии отслужите благодарственный молебен и передайте мое первосвятительское благословение духовенству и мирянам, дабы вся церковная жизнь епархии точно и неизменно основывалась на принципах великого Собора 1923 г. Надо всегда помнить, что мы, православные обновленцы, твердо сознаем свое обновленческое достоинство». Юбилей был торжественно отпразднован. Епископ Ладожский Сергий в архипастырском слове после молебна даже заявил: «Сейчас, в дни войны, путь церковно-общественной жизни, принятый Собором 1923 г., оправдался в полной мере»[374]. Однако уже через несколько месяцев стала ясна полная ошибочность этих слов.

Оживление обновленчества в начальный период войны оказалось очень кратковременным. Да и в то время большинство окормляемых Александром Введенским архиереев старались не афишировать свою юрисдикцию и как можно меньше отличаться от «староцерковников». Возросшие в годы войны авторитет, нравственная мощь, организационное укрепление Московского Патриархата, а также изменение отношения государства к нему способствовали изживанию остатков церковных расколов «слева». В 1942 — первой половине 1943 гг. государственные органы постепенно стали отвергать обновленцев. Так, когда в апреле 1942 г. Первоиерарх назначил митрополита Корнилия Попова на Воронежскую кафедру, в облисполкоме последнему отказали в регистрации, заявив, что не знают Первоиерарха Александра Введенского и не могут регистрировать присылаемых им лиц, а вот Патриаршего Местоблюстителя Сергия знают и с удовольствием зарегистрируют назначенного им епископа.

Почти то же произошло и с архиепископом Филаретом Яценко, назначенным весной 1942 г. в Свердловск. Обновленцев игнорировали при составлении комиссий по расследованиям преступлений гитлеровцев и т. д. Характерно, что когда Первоиерарх пожертвовал в фонд обороны свою драгоценную панагию, И. В. Сталин в своей благодарственной телеграмме обратился к нему как к частному лицу, назвав его по имени и отчеству. Когда в феврале 1943 г., следуя примеру Московской Патриархии, «для опровержения клеветы фашистов о положении религии в СССР» А. Ф. Шишкин написал книгу «Церковь и Государство в России», печатать ее отказались — необходимость в подобной обновленческой литературе миновала[375].

Единичные случаи перехода храмов обновленцев в Московский Патриархат появились уже в 1942 г. Так, община Серафимовской кладбищенской церкви в Ленинграде перешла под управление митрополита Алексия (Симанского) в апреле, а приход Князь-Владимирского храма на станции Лисий Нос — в сентябре этого же года[376]. В начале 1943 г. часть обновленческих архиереев, осознавая надвигавшийся крах обновленчества, стала искать пути к возвращению в Московский Патриархат. Епископ Звенигородский Сергий Ларин вступил в конфиденциальные переговоры с митрополитом Николаем (Ярушевичем) об условиях, на которых могло бы произойти воссоединение. Епископ Сергий готов был пожертвовать Александром Введенским для того, чтобы обновленческие священнослужители воссоединились в сущем сане, хотя и с пожизненным запрещением женатых епископов. Когда об этих контактах стало известно Первоиерарху, он перевел (5 апреля) Ларина из Москвы в Ташкент, и переговоры заглохли[377].

Весной 1943 г. началось все нарастающее стихийное возвращение обновленческих приходов в Московский Патриархат, однако окончательный перелом произошел в конце года. Решающими факторами здесь явились избрание митрополита Сергия Патриархом Московским и всея Руси и прием И. Сталиным церковного руководства, удовлетворение предложений и пожеланий последнего. Теперь обновленчество утрачивало свою юридическую сущность и в глазах правительства. В секретном докладе Г. Карпова И. Сталину от 12 октября 1943 г. указывалось: «В связи с избранием Сергия Патриархом Московским и всея Руси среди духовенства обновленческой церкви отмечается растерянность. Одна часть обновленческого духовенства не видит перспектив сохранения обновленческого течения и высказывает желание перейти в Сергиевскую Церковь. Со стороны некоторых из них есть даже прямые обращения в Московскую Патриархию»[378].

В докладе приводились многочисленные конкретные примеры. Так, архиепископ Тульский Петр Турбин прислал митрополиту Николаю (Ярушевичу) телеграмму, в которой приветствовал избрание Патриарха, выражал надежду на соединение обеих Церквей и просил принять его в юрисдикцию Патриархата. Заштатный архиепископ Михаил Постников, проживавший в Москве, в своем заявлении митрополиту Николаю также высказался за необходимость объединения Церквей. А управляющий Московской обновленческой епархией архиепископ Андрей Расторгуев даже обратился к настоятелю патриаршего храма на Пятницком кладбище с просьбой принять его на службу в качестве второго священника. Г. Карпов подчеркивал, что «отмечены также случаи, когда верующие обновленческих приходов стремятся уйти из обновленчества и перейти в подчинение Патриарха Сергия». Например, в трех районах Ставропольского края они отказались от обновленческих священников и обратились к благочинному патриарших храмов, прося назначить им настоятелей. Приходы в городах Армавире и Майкопе Краснодарского края уже перешли в Московский Патриархат. В Туле 20 сентября 1943 г. на собрании прихожан обновленческого собора Всех Святых была принята резолюция: «В переживаемое наше тяжелое время не место в жизни Православной Русской Церкви внутренним спорам и разногласиям… Приветствуем с духовной радостью избрание на пост главы Православной Церкви митрополита Сергия и образование Священного Синода. Выражаем надежду на будущее умиротворение и соединение Православной Русской Церкви» и т. д.[379]

Обновленческому епископату было не все равно, приносить покаяние при присоединении индивидуально или объединяться с Московским Патриархатом, создав общий коллегиальный орган типа Синода, что внешне выглядело бы как добровольное слияние двух равноправных течений в Русской Православной Церкви. В сентябре — начале октября 1943 г. архиереи Московского епархиального управления, во многом игравшего роль руководящего центра обновленчества в период эвакуации Первоиерарха, начали проявлять инициативу в направлении создания подобного коллегиального органа. Однако из нее ничего не вышло. Помешали ширящийся переход в Патриархат кающихся обновленческих священников, отрицательная позиция Патриарха Сергия и возвращение в Москву Александра Введенского. Первоиерарх еще в июне 1943 г. высказывал «большое недовольство таким длительным пребыванием в эвакуации», но получил разрешение властей переехать в столицу только в середине октября[380].

Александр Введенский не желал смириться с надвигавшимся крахом обновленчества и считал, что оно может сохраниться в качестве своеобразного течения — типа старообрядческого толка или секты. При этом он опирался на наиболее стойкую часть своего епископата — митрополита Свердловского Филарета Яценко, епископов Сергия Румянцева, Димитрия Лобанова и некоторых других. Г. Карпов в докладе от 12 октября 1943 г. писал, что Александр Введенский, «не допуская возможности объединения обеих Церквей на равных началах», «узнав об избрании Сергия Патриархом, предполагал даже ставить вопрос о патриаршестве в обновленческой Церкви в целях уравнения ее положения с сергиевской Церковью», но, видя растерянность среди своего духовенства и возможность распада обновленчества, отказался от своего намерения[381].

Вернувшись в столицу, Первоиерарх вступил в управление Московской епархией, состоявшей из 9 приходов. К 7 ноября он, по установившейся традиции, послал телеграмму И. Сталину, опубликованную в прессе. Однако юридическое положение обновленчества оставалось неясным. В связи с образованием двух государственных органов, курировавших религиозные организации, Александр Введенский поставил вопрос о передаче обновленческой Церкви в ведение Совета по делам религиозных культов, что фактически узаконило бы ее существование как полностью независимой организации. Но Первоиерарху без каких-либо оснований отказали в просьбе, возглавляемые им иерархи и приходы остались в ведении Совета по делам Русской Православной Церкви. Власти отказывались рассматривать обновленчество как независимое религиозное течение, и это не предвещало ничего хорошего[382].

Осенью 1943 г. позиция государственных органов окончательно определилась. В упоминавшемся докладе И. Сталину Г. Карпов, излагая свою точку зрения, писал, что возглавляемый им Совет, «исходя из того, что обновленческое течение сыграло свою положительную роль на известном этапе и последние годы не имеет уже того значения и базы, и принимая во внимание патриотические позиции Сергиевской Церкви, считает целесообразным не препятствовать распаду обновленческой Церкви и переходу обновленческого духовенства и приходов в патриаршую сергиевскую Церковь». Эти соображения получили полное одобрение председателя Совнаркома, написавшего на докладной записке две резолюции: «Тов. Карпову. Согласен с Вами. И. Сталин» и «Правильно. И. Сталин». 16 октября Г. Карпов направил в Совнаркомы союзных республик, в краевые и областные исполкомы секретное письмо: «Совет по делам Русской Православной Церкви при Совнаркоме СССР сообщает для сведения, что в тех случаях, когда обновленческое духовенство по своему желанию переходит из обновленческой ориентации в патриаршую сергиевскую Церковь, препятствовать не следует. Также не следует препятствовать переходу групп верующих или в целом приходов по желанию верующих из обновленческой в сергиевскую Церковь. Условия приема митрополитов, епископов и священников обновленческой ориентации устанавливает патриарх Сергий и на месте его епископат»[383].

Выбор И. Сталина в пользу Московского Патриархата был продиктован, прежде всего, прагматическими соображениями. Обновленчество нe пользовалось широкой поддержкой верующих внутри страны и за рубежом, большая часть Поместных Православных Церквей их не признавала, воспринимая как раскольников и узурпаторов церковной власти. Кроме того, на оккупированной территории германским командованием были закрыты почти все обновленческие храмы, а духовенство репрессировано, в то время как там появились тысячи новых патриарших храмов. Причина отвержения обновленчества заключалась и в том, что относительно консервативная Московская Патриархия в гораздо большей степени являлась носительницей национальных традиций. Это было особенно важно в годы войны.

Патриархия проводила по отношению к кающимся обновленцам твердую линию. Причем она несколько ужесточилась в течение последних месяцев 1943 г. В первой половине октября в беседе с Г. Карповым Патриарх Сергий, возражая против какого-либо общения с Александром Введенским, ставил «следующие условия принятия обновленческого духовенства: а) женатых митрополитов и епископов, не лишая сана, отстранить от церковной деятельности, оставив их за штатом; б) монашествующих (или вдовых) митрополитов и епископов принять в патриаршую Церковь, но переводя митрополитов в архиепископы или епископы, а епископов в священники, допуская в последующем их восстановление в прежнем сане»[384].

Однако после сессии Священного Синода 20–28 октября, рассматривавшей среди прочих вопросов прошения о воссоединении обновленческих митрополита Ярославского Корнилия и архиепископа Тульского Петра, эти условия стали более жесткими. В дальнейшем в сущем сане принимались только священнослужители, получившие его до 1923 г., когда обновленцы были запрещены Патриархом Тихоном, если они не вступали в брак. А священнослужители обновленческого поставления принимались мирянами или в том сане, который они имели до уклонения в раскол.

5 ноября 1943 г. в зале заседания Священного Синода в Москве был совершен чин приема в Московский Патриархат первого обновленческого архиерея — архиепископа Михаила (Постникова). Свое письменное покаяние он прочитал вслух и был принят в сане епископа, как рукоположенный в 1922 г., с назначением на Архангельскую кафедру. А затем в течение нескольких месяцев по стране прокатилась волна ликвидации обновленческих общин и массового возвращения духовенства. Произошло это не без вмешательства гражданских властей.

В декабре у Александра Введенского родилась дочь и ему был выдан пропуск для поездки в Ульяновск к семье с правом возвращения в Москву. Однако затем в течение 10 дней ему не разрешали обратный выезд в столицу. За эти дни в юрисдикцию Патриарха Сергия перешли шесть из семи обновленческих московских храмов, и 21 декабря архиепископ Звенигородский Андрей Расторгуев со всем причтом кафедрального собора Воскресения в Сокольниках. Одновременно прекратилась связь с цитаделью обновленчества — Средней Азией. Отчаянные телеграммы Первоиерарха оставались без ответа, наконец, им было получено сообщение, что Средне-Азиатская епархия признала Патриарха Сергия, «в связи с чем поминовение Вашего имени за богослужением нами прекращено». Епископ Ташкентский Сергий Ларин 27 декабря был присоединен мирянином, но вскоре после этого получил поставление во епископа Московского Патриархата. Позднее выяснилось, что из Средней Азии шли в Москву и Ульяновск к Александру Введенскому десятки писем и телеграмм от священников и мирян с запросами, но ни одного из них Первоиерарх не получил. Вслед за Средней Азией пали две другие обновленческие твердыни — Кубань и Северный Кавказ[385].

Переход принесшей покаяние общины ленинградского Спасо-Преображенского собора в Московский Патриархат произошел 9 января 1944 г. В феврале на заседании Священного Синода митрополит Алексий (Симанский) выступил с докладом о принятии им в церковное общение всех обновленческих приходов епархии[386].

Завершилась история обновленчества в Ленинграде принятием в общение с Патриархатом Сергия Румянцева. Его прошение на имя митрополита Алексия было подано в июне 1944 г., однако к нему подошли особенно требовательно. В постановлении Священного Синода и Патриаршего Местоблюстителя от 28 июня указывалось: «Принимая во внимание крайний соблазн, посеянный среди духовенства и верующих Ленинграда принятием обновленческого епископского посвящения Румянцевым, служившим до последнего времени председателем православных двадцаток в ряде храмов Ленинграда и являвшимся, таким образом, представителем православных общин верующих, хотя Румянцев в то же время пребывал в обновленчестве, будучи заштатным обновленческим священником… для принятия его в каноническое общение с Православной Церковью необходима такая же гласность его обращения, какою сопровождалось его выступление в качестве обновленческого епископа, когда им открыто совершались службы, посвящения клириков и произносились проповеди». Синод поручил принять Румянцева «через публичное покаяние по установленному для приема обновленческих епископов чину… как мирянина»[387].

24 июля последний в Никольском кафедральном соборе принес покаяние перед лицом архиепископа Псковского и Порховского Григория (Чукова). Румянцев был принят как мирянин, но уже вскоре удостоен рукоположения в сан диакона и священника, став настоятелем Троицкой церкви в Лесном. Оставаясь пресвитером, он еще долго служил в Ленинграде.

Кроме правящих и пребывающих на покое обновленческих архиереев, в Московский Патриархат перешли не менее четырех вернувшихся к 1945 г. из ссылки митрополитов и архиепископов. Всего, по некоторым сведениям, принесли покаяние 25 архиереев старого — до 1923 г. — поставления, в том числе 2 марта 1944 г. митрополит Виталий Введенский, и 13 архиереев нового поставления[388]. Происходило покаяние иерархов, как правило, в зале заседания Священного Синода, покаяние рядового духовенства также совершалось келейно — в алтаре храмов. Епархии, являвшиеся в основном обновленческими, принимались архиереями, специально назначенными для этого Патриархией (Среднеазиатская, Северокавказская и Кубанская).

Попытки не столько принести покаяние, сколько воссоединиться, оставшись почти в полном одиночестве, начал предпринимать и глава обновленческой Церкви. В письме епископу Александру (Толстопятову) от 20 апреля 1944 г. Патриарх Сергий сообщал: «А. Введенский решил сделать нечто великое или, по крайней мере, громкое. Прислал мне к Пасхе телеграмму: ‘‘Друг друга обымем!’’ — себя именует руководителем меньшинства в православии, меня — руководителем большинства. Телеграмма подписана: доктор богословия и философии, Первоиерарх православных церквей в СССР. Я ответил: ‘‘А. И. Введенскому. Воистину Христос Воскресе! Патриарх Сергий’’»[389].

Первоиерах служил в единственном оставшемся у него Пименовском храме столицы вместе с митрополитом Филаретом Яценко, но последнему в конце 1944 г. Московский уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви запретил служить как незарегистрированному. Перед Всероссийским Поместным Собором в январе 1945 г. Александр Введенский пытался получить приглашение на него через Г. Карпова, но потерпел неудачу. Неудачей закончились и попытки встретиться с прибывшими в Москву на заседания Собора Восточными Патриархами. После этих тщетных попыток Первоиерарх стал поминать в храме нового Патриарха Алексия, а в июне 1945 г. написал ему письмо с просьбой о приеме в юрисдикцию Московского Патриархата. Начались переговоры. В частных беседах Введенский говорил, что готов принести покаяние с условием остаться в сане епископа, не запрещенного, а действующего. Но в сентябре последовало окончательное решение — он может быть принят лишь мирянином и занять единственное возможное место — рядового сотрудника «Журнала Московской Патриархии». Поэтому воссоединение не состоялось. 26 июля 1946 г. Александр Введенский умер от паралича, а 9 октября этого же года была отслужена последняя обновленческая литургия в Пименовском храме — накануне поступило предписание Совета по делам Русской Православной Церкви о передаче церкви Московскому Патриархату[390].

Таким образом, в 1946 г. остатки обновленчества фактически прекратили существование. Лишь архиепископ Александр Щербаков и митрополит Филарет Яценко еще несколько лет не сдавались. Первый приезжал из Казахстана, где он жил, в Москву, просил в Совете по делам религиозных культов зарегистрировать общину в г. Джамбуле, открыть там молитвенный дом, а его самого признать Первоиерархом, главой обновленчества. После неоднократных отказов в 1948 г. он был принят в юрисдикцию Московского Патриархата в сане протоиерея. Митрополит Филарет не раз подавал прошения о принятии его в сане епископа, но получал отказы. Так и не покаявшись, он до середины 1950-х гг. считал себя заместителем Первоиерарха и продолжателем дела обновленчества, однако не имел ни одного прихода[391].

К середине 1940-х гг. исчезло и другое раскольническое течение, отколовшееся от Московского Патриархата, — григорианство. Начало войны застало его в состоянии глубокого упадка. В октябре 1941 г. после переезда в Ульяновск Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) остававшаяся там небольшая кладбищенская григорианская церковь перешла в его юрисдикцию. 12 июля 1943 г., еще до избрания Патриарха, принес покаяние епископ Фотий (Тапиро), он был принят в звании монаха, но затем поставлен на Краснодарскую кафедру. Вскоре после этого покаялись последние три григорианских епископа: Гермоген (Кузьмин), Иосиф (Вырыпаев) и Феодосий (Григорович). Двое первых были приняты в сане архимандритов, а о. Феодосий — в сане иеромонаха[392].

Хотя обновленческое и григорианское духовенство так же, как и Московская Патриархия, с началом Великой Отечественной войны заняло патриотическую позицию, к этому времени и обновленчество, и григорианство уже фактически изжили себя. Экстремальные условия, в которых оказалась страна, лишь наглядно выявили этот факт. Первые признаки начала стихийного процесса возвращения раскольнических приходов и духовенства в Московский Патриархат появились в конце 1941–1942 гг. Ликвидация обновленческого и григорианского движений сопровождалась давлением на них государственных органов. Советское руководство, прежде всего из прагматических соображений, осенью 1943 г. сделало окончательный выбор в пользу Московского Патриархата. Его диктовала И. Сталину политическая ситуация в СССР и за рубежом. Кроме того, Патриархия была кровно заинтересована в ликвидации расколов. И государственные органы, изменив в 1943 г. курс своей религиозной политики, не могли не учитывать это, полностью перестав поддерживать уже не интересовавшие их (фактически созданные ими же в 1920-е гг.) церковные движения. К середине 1940-х гг. и обновленчество, и григорианство практически полностью исчезли.

5. Международная деятельность Московского Патриархата

К началу Великой Отечественной войны Московская Патриархия уже несколько лет не вела международную деятельность. В докладе 1946 г. в ЦК ВКП(б) председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпова отмечалось, что к 1935–1936 гг. она полностью прекратила связь с заграницей[393]. Правда, еще оставалось пять приходов в ее юрисдикции в Западной Европе, несколько в США, но их связи с Московской Патриархией практически прервались. Государственные органы СССР целенаправленно ликвидировали все контакты Русской Церкви с внешним миром, чтобы сведения о ее разгроме и уничтожении духовенства не стали достоянием мировой общественности.

С нападением Германии ситуация изменилась. Теперь для руководства СССР большое значение приобрели отношения с союзниками по антигитлеровской коалиции, прежде всего Великобританией и США. Правительствам этих стран было небезразлично положение Церкви в Советском Союзе. Так, особую заинтересованность в этом вопросе проявил президент Ф. Д. Рузвельт. Уже в конце октября 1941 г. прибывший в Москву его личный представитель А. Гарриман сообщил И. Сталину об обеспокоенности американской общественности судьбой Русской Церкви и передал просьбу президента улучшить ее правовое и политическое положение. Советское руководство учло и имевшиеся у Московской Патриархии значительные возможности для установления тесных контактов с влиятельными религиозно-клерикальными течениями в западных странах, и ее способность влиять на антифашистскую борьбу в оккупированной Восточной Европе. В поступившей к И. Сталину докладной записке из НКВД отмечалась важная консолидирующая роль Русской Православной Церкви в набиравшем силу антифашистском движении славянских народов на Балканах[394].

И сразу же после наступившего перелома в ходе Сталинградской битвы, когда положение на фронтах улучшилось, руководство Московского Патриархата выступило с целым рядом посланий к православным верующим восточно-европейских стран. В ноябре и декабре 1942 г. митрополит Сергий (Страгородский) обратился к румынскому духовенству и солдатам румынской армии с призывами «окончить воину с русским народом, с которым румыны связаны узами христианского братства, и прекратить пролитие братской единоверной крови»[395].

Эти послания готовились и распространялись с санкции высшего партийного руководства. Например, 23 апреля 1943 г. заместитель наркома внутренних дел В. Н. Меркулов писал секретарю ЦК ВКП(б) А. С. Щербакову: «По просьбе Всеславянского комитета борьбы с фашизмом, глава Православной Церкви в СССР митрополит Сергий составил антифашистское обращение к славянским народам»[396]. После одобрения ЦК обращение Патриаршего Местоблюстителя «Всем христианам в Югославии, Чехословакии, Элладе и прочих странах и народам, томящимся под гнетом фашистских оккупантов» было напечатано в типографии и переправлено через линию фронта.

Особенно активно участвовал в организации пропаганды за границей митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич). Он был членом созданного правительством Всеславянского комитета, призывавшего братьев-славян поддержать СССР в борьбе с нацистами. В мае 1943 г. митрополит впервые появился в президиуме на III Всеславянском митинге в Москве, и его речь опубликовали в газетах. Состоя членом Чрезвычайной комиссии по расследованию преступлений фашистских захватчиков, владыка Николай оказался в числе подписавших заявление о том, что убийство тысяч польских офицеров под Катынью было совершено немцами. Неоднократно писал митрополит Николай и антифашистские послания к народам Европы, например, «Братьям-славянам!» от 11 июня 1943 г.[397]

Но подобная деятельность являлась только началом. Уже весной 1943 г. И. В. Сталина стал беспокоить вопрос о будущем разделе сфер влияния в Европе. Он понимал, что преодолеть идеологический барьер с ее народами будет неизмеримо легче, если прибегнуть к религии, обеспечить передачу своих идей по церковным каналам. Прежде всего, предполагалось использовать Православные Церкви Восточной Европы. Кроме того, с Московским Патриархатом были связаны и более глобальные планы утверждения его первенства в православном мире, превращение в своего рода «Московский Ватикан». Определенное значение имело и то, что во многих странах имелась паства Русской Церкви. Советскому руководству представлялось возможным распространять, таким образом, свое влияние на значительную часть мира. Ведь в это время существовали русские Экзархаты, епархии, благочиния, Духовные миссии в Китае, Японии, Северной и Южной Америке, Палестине, Корее, Бельгии, Венгрии и т. д. Лишь небольшая часть из них оставалась в каноническом подчинении Московского Патриархата, однако духовные связи с Церковью-Матерью сохранялись. И 5 июня 1943 г. И. В. Сталин подписал секретное постановление Государственного комитета обороны «Об утверждении мероприятий по улучшению зарубежной работы разведывательных органов СССР», в котором религиозные организации впервые были отнесены к категории интересов советской внешней разведки[398].

Международная деятельность Московского Патриархата существенно активизировалась с сентября 1943 г., сразу же после приема председателем Совнаркома митрополитов Сергия, Алексия и Николая в Кремле. Конечно, нельзя ее оценивать исключительно с политических позиций. Русская Православная Церковь имела традиционные многовековые связи с различными религиозными конфессиями. И поэтому было естественным, как только оказались сняты запреты, восстановление их. Эти контакты касались и сугубо церковных вопросов. Однако внешние связи Патриархии являлись областью, в которой зависимость Церкви от государства ощущалась в наибольшей степени. Некоторые иерархи были заинтересованы в восстановлении могущественной Русской Православной Церкви с ее дореволюционным международным влиянием, сочувствовали они и идее «Великой Руси». Правда, активность руководящих деятелей Московской Патриархии в выполнении чисто политических акций, тяготивших их, оказалась весьма далека от расчетов сталинского окружения.

8 сентября, в день избрания Патриарха Сергия, было принято «Обращение Собора епископов Русской Православной Церкви ко всем христианам мира». А через полторы недели произошла встреча Первосвятителя с делегацией Англиканской церкви. В начале осени руководители стран антигитлеровской коалиции готовились к первой личной встрече в Тегеране. Для оказания воздействия на союзников с целью скорейшего открытия второго фронта И. В. Сталин использовал различные способы, в том числе влиятельные общественные движения. В числе таких организаций, с руководителями которых председатель Совнаркома вел личную переписку, был Объединенный комитет помощи Советскому Союзу в Англии во главе с одним из высших деятелей Англиканской церкви, настоятелем Кентерберийского собора X. Джонсоном. В движение за скорейшее предоставление помощи СССР в Великобритании активно включились и другие иерархи, в том числе Архиепископ Кентерберийский Коэмо Г. Ланг, написавший специальную молитву о даровании победы русскому воинству[399]. Руководство Англиканской церкви в конце лета 1943 г. обратилось к советскому правительству с просьбой разрешить визит своей делегации в Москву. Накануне Тегеранской конференции такой визит был признан И. Сталиным желательным и полезным.

Делегация Англиканской церкви во главе с архиепископом Йоркским Кириллом Гарбеттом прибыла в Москву 19 сентября 1943 г. и в тот же день была принята Патриархом Сергием. За 10 дней своего пребывания в СССР делегация несколько раз встречалась с иерархами Московского Патриархата, осмотрела разрушенный оккупантами Ново-Иерусалимский монастырь в Истре. Пропагандистская цель визита была полностью достигнута. Во время прощального посещения Патриарха Сергия архиепископ Йоркский Гарбетт заявил: «По приезде в Англию меня будут осаждать корреспонденты, они будут спрашивать „есть ли в России свобода отправления религиозного культа“, и я отвечу, что „безусловно, да“, а когда книга „Правда о религии в России“ будет переведена в Англии на английский язык, она принесет много пользы в деле понимания в Англии разных сторон русской церковной жизни»[400].

Делегацию Московского Патриархата несколько раз приглашали посетить Лондон. Но И. В. Сталин в тот момент высказался против поездки, и когда Патриарх Сергий обратился за разрешением на ответный визит к Г. Г. Карпову, то получил отказ. Заместитель председателя Совнаркома В. М. Молотов 13 октября 1943 г. дал председателю Совета по делам Русской Православной Церкви следующие указания: «От посылки в Англию церковной делегации следует воздержаться. В разговоре с Патриархом, если он будет напоминать, скажите, что в силу национальной гордости нам не следует кланяться и так быстро реагировать на их предложение, к тому же и воюют они еще плохо. Одно дело, когда они приезжали к нам на поклон, другое дело нам ехать туда. Я считаю, что нужно воздержаться»[401].

Получив отказ, Патриарх Сергий больше не проявлял особой инициативы в международных делах. В этом плане показательна история с проживавшей в Каире и Иерусалиме греческой принцессой Ириной (наполовину русской по национальности). В конце 1943 г. она вступила в переписку с Первосвятителем. 4 мая 1944 г. Г. Г. Карпов передал Патриарху Сергию письмо принцессы, в котором она предлагала оказать материальную помощь со стороны Московского Патриархата православному Патриарху Антиохийскому Александру и двум русским женским монастырям в Палестине — Горненскому и Елеонскому (по 200 английских фунтов в месяц каждому). Патриарх Сергий заявил Г. Г. Карпову, что он обдумает вопрос о помощи Антиохийскому Первосвятителю, монастыри же находятся в юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей, и поэтому оказание им помощи малоприемлемо[402].

В конце 1943 — начале 1944 гг. принцесса Ирина посылала подарки Советской армии и трижды писала Патриарху Сергию о своем желании встретиться с ним в Москве. Однако все международные связи Московской Патриархии находились под жестким контролем советских властей, и на приезд принцессы в СССР требовалась их санкция. Видимо, понимая, что подобная санкция не будет получена, Патриарх даже не сделал запрос в правительство (впрочем, там знали об этих просьбах, но молчали)[403]. Вероятно, советское руководство даже косвенно не желало укреплять позиции монархистов в Греции, и Патриарх Сергий это понимал.

Тем не менее, Предстоятелю Русской Церкви приходилось определенное внимание уделять внешнеполитическим проблемам. Так, например, на заседаниях Священного Синода 20–28 октября 1943 г. рассматривался доклад Патриаршего Экзарха, митрополита Алеутского и Североамериканского Вениамина об общем положении дел и образовании нового прихода в Буэнос-Айресе, ему было поручено возбудить ходатайство перед правительством США о передаче Московской Патриархии зданий и имущества, принадлежавших когда-то Русской Церкви. Кроме того, «Синод определил необходимым провести надлежащее выяснение об имуществе и зданиях, ранее принадлежавших бывшей Русской Православной духовной ииссии в Палестине, после чего возбудить ходатайство о возвращении их» и т. д.[404]

Святейший Патриарх Сергий также занимался вопросами восстановления молитвенного общения с Грузинской Православной Церковью, подбора православных священников для румынских, чехословацких и югославских военных частей. Опубликованная в начале 1944 г. статья Первосвятителя Русской Церкви «Есть ли у Христа наместник в Церкви?»[405] вызвала резонанс в церковных и политических кругах Запада.

К 1945 г. Русской Церкви удалось возобновить многие международные связи. Большой резонанс имели антифашистские обращения митрополита, а затем Патриарха Сергия к православным румынам и болгарам, грекам и югославам. Завязалась активная переписка с Восточными Патриархами. Теснимые другими религиозными течениями, они ожидали получить от сильной и богатой Русской Православной Церкви разнообразную помощь. Ярким примером роста ее авторитета явилось обращение в ноябре 1944 г. через штаб 4-го Украинского фронта представителей Мукачевско-Пряшевской епархии о принятии в юрисдикцию Московского Патриархата. 8 декабря делегация посетила Патриаршего Местоблюстителя митрополита Алексия, а 11 декабря — Г. Г. Карпова, через которого передала письмо И. В. Сталину о желании не только Церкви, но и всей Карпатской Руси (входившей до войны в состав Чехословакии) воссоединиться с великой Россией[406].

На январском 1945 г. Всероссийском Поместном Соборе присутствовали главы и представители восьми Поместных Православных Церквей, не только заявившие о своей признательности правительству СССР, но и фактически давшие согласие на совместную борьбу с Ватиканом, который представлялся советскому руководству основным противником в новой религиозной международной политике. В ответ гостям Собора было подарено 80 музейных предметов драгоценной церковной утвари[407]. Щедрая материальная поддержка Восточных Патриархов как инструмент воздействия на них активно применялась и в дальнейшем. Установившиеся связи были закреплены поездкой Патриарха Алексия I в мае-июне 1945 г. с официальным визитом к Иерусалимскому, Антиохийскому, Александрийскому Патриархам, опиравшейся на традицию паломничества к святым местам.

Еще больший успех был достигнут в Восточной Европе. В феврале 1945 г. Патриарх Алексий активно содействовал снятию Константинопольским Патриархатом схизмы с Болгарской Православной Церкви, и в апреле ее глава, Экзарх митрополит Софийский Стефан заявил Московской делегации: «Православная Русская Церковь заняла ведущее место в большом семействе славянских народов, как старшая и передовая среди Православных Церквей»[408]. Правда, взаимоотношения Болгарского Экзарха с новым правительством страны нормализовались далеко не сразу. Посетившие в апреле-мае 1945 г. Югославию и Румынию делегации Московской Патриархии были торжественно приняты главами Сербской и Румынской Церквей и руководителями этих государств.

Первоначально успешно проходило и воссоединение русских эмигрантских приходов. Этому способствовало массовое патриотическое движение в эмигрантской среде в годы войны, появление чувства гордости за свою великую, победившую фашистские державы Родину, связь с которой для большей части была возможна только лишь через церковные каналы. «Атмосфера, существовавшая во Франции к концу войны и в период сразу после войны, была исключительно благоприятной как для Советского Союза, так и для Московской Патриархии… Сильная волна советского патриотизма захватила этот район русской эмиграции»[409]. Уже вскоре после освобождения Парижа, в ноябре 1944 г., глава русского Западноевропейского Экзархата, находившегося в юрисдикции Константинопольского Патриархата, митрополит Евлогий (Георгиевский) написал Патриарху Алексию о желании пересмотреть свой статус и восстановить связи с Москвой.

В книге воспоминаний митрополита Евлогия Т. Манухина так оценивала его настроения: «Огромная непобедимая Россия, от Ледовитого океана до Индийского (мечта!), гроза пограничных сильных держав, покровительница малых, сестра родная всех славян… и Москва — кто знает! — быть может, всемирный центр Православия… Известие о прекращении гонений, а потом о Соборе и избрании Патриарха владыка воспринял как великую радость духовной победы, связанную с победой на полях сражений, как знак „прощенности“ русского народа»[410]. В марте 1945 г. планировался приезд митрополита Евлогия в Москву, но он не состоялся из-за его болезни. Воссоединение 75 евлогианских приходов с Московским Патриархатом произошло в сентябре 1945 г. в результате поездки во Францию митрополита Николая (Ярушевича). Правда, это достижение «церковной дипломатии» в конечном итоге оказалось временным[411].

Возвращению русских эмигрантских приходов в юрисдикцию Московского Патриархата первоначально способствовал острый кризис Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). Ее высший орган — Архиерейский Синод — в 1944 г. по разным причинам сократился до трех членов и фактически больше года активно не функционировал. Советская пропаганда распространяла утверждение о том, что он перестал существовать. Однако это было не так, после окончания Второй мировой войны Архиерейский Синод пополнил свой состав и продолжил деятельность.

На настроениях русских эмигрантов неблагоприятно сказывались политические акции, которые приходилось предпринимать Московской Патриархии под давлением государственных органов. Если бы не эта явная компрометирующая зависимость, воссоединение эмигрантских приходов шло бы значительно успешнее. Сыграло свою роль и открытое давление руководства ряда западных государств, прежде всего США.

В частности, упорная борьба развернулась в Северной Америке. Там ряд православных архиереев и священников перешел в юрисдикцию Московского Патриархата в 1944–1945 гг. Автономная Североамериканская митрополия, в 1935 г. восстановившая связь с Архиерейским Синодом Русской Православной Церкви Заграницей, с октября 1943 г., кроме ее главы митрополита Анастасия (Грибановского), стала возносить за богослужением и имя Патриарха Сергия. В феврале 1945 г. делегация митрополии посетила Москву с ходатайством о предоставлении ей автономии в составе Московского Патриархата. Однако она получила указ с требованием, чтобы Американская Церковь соборно декларировала распоряжение по всем приходам об отказе от политических выступлений против советской власти. Именно это далекое от церковных канонов условие стало главным препятствием и вызвало категорическое несогласие с переходом в юрисдикцию Московского Патриархата Собора епископов митрополии в мае 1945 г.

И все же к концу войны успехи Московского Патриархата на международной арене были очень значимыми. Подводя итоги работы Совета по делам Русской Православной Церкви за 1943–1946 гг., Г. Г. Карпов писал И. В. Сталину, что его роль, функции и объем работы значительно вышли за рамки, предусмотренные положением о Совете, так как после окончания войны основное внимание уделялось внешнеполитической деятельности, предусматривавшей расширение сфер влияния Русской Церкви. Только в 1945 г. были организованы выезды ее делегаций в 15 стран. В результате в юрисдикцию Московского Патриархата перешли три митрополита, 17 епископов и 285 приходов[412].

Глава II. Русская Православная Церковь и религиозная политика нацистской Германии на оккупированной территории СССР

1. Религиозная политика германских ведомств перед началом Второй мировой войны и антихристианская сущность нацистского режима

С самого момента своего возникновения национал-социализм не был чисто политическим движением. Значительная часть его создателей и руководителей воспринимала нацизм как новое мировоззрение и, в конечном итоге, основу для новой веры, которая расчистит себе путь пропагандой и насилием и придет на смену всем религиям мира. Уже в год основания (1920) национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП) в ее программе было заявлено, что она «представляет точку зрения позитивного христианства»[413]. Так впервые прозвучало одно из возможных названий нового религиозного учения, постепенно, вплоть до 1945 г. создаваемого нацистами и ставшего существенной составной частью их идеологии.

В этом плане среди работ нацистских лидеров, написанных до их прихода к власти, выделяется вышедшая в 1930 г. книга идеолога НСДАП и главного редактора центрального печатного органа партии — газеты «Фёлкишер беобахтер» — Альфреда Розенберга «Миф XX века». На ее примере хорошо видно, что Розенберг стремился создать не просто еще одну теорию общественного развития, а совершенно новую религию, фактически не имевшую ничего общего с христианством. В ее основе лежали учения о крови и расе и откровенный разрыв с нравственными принципами христианства, говорившими о равенстве всех народов и рас земного шара. Розенберг писал о полном разделении Нового и Ветхого Завета, который отвергался как религиозная книга. Апостол Павел объявлялся «фальсификатором Евангелия», и существующие Церкви назывались «порождением иудейско-сирийских стремлений апостолов». Вместе с ветхозаветными корнями христианства упразднялась и вся новозаветная догматика, «магия» таинств и иерархия, Иисус рассматривался как один из духовных вождей, наряду с предшествовавшими ему в других религиях. Согласно Розенбергу, «религия Иисуса» должна быть исправлена и освобождена от проповеди смирения и любви к ближнему: «Идея национальной чести является для нас началом и концом всего нашего мышления и действия. Она не терпит наряду с собой равноценного центра, какого бы то ни было рода». Понятие расы и крови ставилось над духовностью и объявлялось высшей ценностью: «Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью вообще защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собой то таинство, которое заменило и преодолело древние таинства». Лишь какими-то внешними элементами христианства, освобожденного от всей своей догматики, тайнодействия и иерархии, Розенберг соглашался наделить «немецкую церковь» нового типа, создание которой соответствовало стремлению северной расовой души обрести «германскую религию будущего»[414].

Одним из первых глубокий анализ взглядов Розенберга и идеологии нацизма в целом сделал известный православный богослов протоиерей Сергий Булгаков. В декабре 1941 — феврале 1942 гг. в оккупированном Париже он бесстрашно написал объемную работу «Расизм и христианство», в которой прямо и резко говорил о языческом характере новой религии: «Вместо Распятого и Его искупительной крови провозглашен также культ крови, но уже расовой, и знамением его является нехристианская свастика… Этот бог крови и эта религия являются нехристианскими… Это есть не столько гонение… сколько соперничающее антихристианство, „лжецерковь“ (получающая кличку „немецкой национальной церкви“)». Сравнивая нацизм с другими проявлениями антихристианства — «воинствующим безбожием французских материалистов», взглядами Ницше, «ненавистью к святыне марксистов» и «варварскими гонениями большевиков», Булгаков пришел к выводу, что в Германии 1920–30-х гг. возникла наиболее острая, злая и опасная форма: «Здесь приходится сказать, что гитлеризм, как религиозное явление, есть еще более отрицательное, даже чем воинствующий атеизм большевизма, он более глубоко отравляет душу народную, чем большевизм; поскольку последний есть удушающее насилие, первый есть своеобразное явление духовной жизни, некоторое зачатие духовное, однако не в христианстве, но в язычестве»[415].

Забегая вперед, следует указать, что создать построенную на принципах нацистской идеологии религию в III рейхе не успели. Большое влияние в Германии имели две традиционные крупнейшие христианские конфессии — лютеранская и Католическая Церкви, и руководству НСДАП на протяжении всего срока своего правления приходилось так или иначе считаться с ними, иногда вынужденно маскировать свою антицерковную политику и даже идти на некоторые непринципиальные уступки. Кроме того, в нацистском движении были разные взгляды на взаимоотношения с христианскими конфессиями, некоторые его деятели считали вполне возможным, полностью подчинив их, использовать в своих целях. Еще в 1932 г. внутри лютеранской церкви было образовано пронацистское движение «немецких христиан» (Deutsche Christen). После прихода НСДАП к власти победившая партия принципиально отвергла все существовавшие церковно-государственные договоры, так как они предусматривали равноправное партнерство сторон. Но начинать с открытых гонений на религиозные организации еще не утвердившаяся в стране нацистская власть не могла. Ставший канцлером А. Гитлер включил лютеранскую и Католическую Церкви в орбиту официальной политики унификации, согласно которой все сферы общественной жизни Германии подлежали подчинению новой идеологии. Первые преобразования в этом направлении должны были произойти у лютеран. 14 июля 1933 г. рейхстаг одобрил указ о новой имперской церкви, после чего разгорелась борьба по выборам первого имперского епископа. Нацисты выдвинули кандидатуру Людвига Мюллера, представлявшего «немецких христиан», и сделали все для его избрания. Победив на выборах 27 июля, движение провозгласило себя «Евангелической церковью германской нации», призванной явить миру «германского Христа деиудаизированной Церкви»[416].

Начались преобразования в духе нацистских установок. Например, в Эйзенахе церковь земли Тюрингия создала «Институт исследования еврейского влияния на немецкую церковную жизнь», завязавший широкие международные контакты. В частности, с ним тесно сотрудничала консистория Немецкой евангелической церкви аугсбургского исповедания в Румынии. В марте 1942 г. на специальном заседании в Германштадте ее епископ Штаедельс заявил: «Мы за возможно более полное исключение Ветхого Завета из религиозной жизни немцев и, соответственно, также из евангелического преподавания религии». А научный руководитель общества сотрудничества с Эйзенахским институтом А. Шрейнер подчеркнул, «что в ходе национал-социалистической революции этот [немецкий] народ снял с себя тяжесть многолетней вины в том, что он не сберег вверенный ему Богом факел нордических представлений о жизни, но под влиянием чужого, а именно еврейского, воздействия непростительно пропитался им,… люди теперь требуют от Церкви осознания вины тем неослабнее, чем больше Церковь считала Библию евреев своим собственным письменным каноном и этим, как минимум, сознательно открывала вентиль, через который в нашу народную жизнь мог устремиться чуждый дух»[417].

Но часть лютеранских пасторов выступила с протестами против внедрения псевдохристианской нордической мифологии и «арийского параграфа» в расовом законодательстве «коричневого» Генерального Синода. Эти протесты стали частью программы Чрезвычайного союза пасторов, положившего начало евангелическому движению сопротивления. После Синода в Бармене (31 мая 1934 г.) это движение, провозгласившее себя «правомочной Германской евангелической церковью», получило название «Исповедующая церковь» (Bekennende Kirche). Оно отказалось признать власть имперского епископа Мюллера и дало понять, что христианские догматы несовместимы с мировоззрением и политикой нацизма. Около 7 из 17 тыс. пасторов Германии присоединились к «Исповедующей церкви» и оказались объектом преследований. В дальнейшем репрессиям подверглись основные руководители движения — Мартин Нимёллер, Карл Барт и известный протестантский теолог Дитрих Бонхёффер, арестованный 5 апреля 1943 г. и повешенный 9 апреля 1945 г. в концлагере Флоссенбюрг. Во второй половине 1930-х гг. нацистам удалось добиться раскола в «Исповедующей церкви», но она все-таки смогла просуществовать до крушения III рейха[418].

Еще более враждебным было отношение руководителей НСДАП к католицизму с его строгой догматикой и широким международным влиянием. Хотя Гитлер родился в католической семье, именно эта конфессия являлась для него наиболее одиозной. Тем не менее, став канцлером, он неоднократно заявлял, что новое правительство ставит своей целью создание благоприятных условий для религиозной жизни, и в июле 1933 г. предложил заключить соглашение (конкордат) с Ватиканом. Конкордат гарантировал неприкосновенность католической веры, сохранение прав и привилегий верующих, но предусматривал исключение всякого политического влияния со стороны Церкви. Порой данный документ трактуется как благословение Папой Пием XI нацистского режима. Это, конечно, не так, подобно любому межгосударственному соглашению конкордат не предполагал единомыслия по всем политическим и идеологическим вопросам. Однако предложение о заключении соглашения не случайно исходило именно от Гитлера. Он рассчитывал таким путем обеспечить доверие мировой общественности и укрепить внутреннее положение режима, отказ со стороны Ватикана мог бы очень отрицательно отразиться на молодом нацистском государстве. Подписание конкордата состоялось 20 июля, однако Гитлер собирался выполнять его лишь в той мере, в которой ему это было выгодно. Так, уже летом 1933 г. в Германии произошел роспуск всех католических партий и объединений, появилось и маловлиятельное движение «автокефалов», выступавших за отделение немецких католиков от Ватикана[419].

Но в первые месяцы правления Гитлер избегал открыто вступать в конфликт с Церковью, хотя и тогда в кругу ближайших сподвижников не скрывал своих планов в этой сфере. Согласно свидетельству тогдашнего главы Данцигского сената Г. Раушнинга, осенью 1933 г. фюрер в разговоре с ним, двумя баварскими гаулейтерами и Геббельсом заявил: «Насчет вероисповедания: что одна вера, что другая — все равно. У них нет будущего. По крайней мере, в Германии. Итальянские фашисты во имя Господа предпочитают мириться с Церковью. Я поступлю также. Почему бы и нет. Но это не удержит меня от того, чтобы искоренить христианство в Германии, истребить его полностью вплоть до мельчайших корешков… для нашего народа имеет решающее значение, будет ли он следовать жидовскому христианству с его мягкотелой сострадательной моралью — или героической вере в бога природы, бога собственного народа, бога собственной судьбы, собственной крови… Хватит рассуждать. Старый Завет, Новый Завет, или даже просто Слова Христовы… все это один и тот же жидовский обман. Все это одно и то же, и это не сделает нас свободными. Немецкая церковь, немецкое христианство — ерунда. Или ты христианин, или язычник. Совмещать одно с другим невозможно». Таким образом, затеи с лютеранской имперской церковью или автокефалами-католиками с самого начала были для Гитлера лишь временным средством разрушения изнутри традиционных конфессий: «Немецкие христиане, Германская Церковь, христиане-автокефалы — какое старье. Я уже знаю, что придет им на смену. И в свое время я об этом позабочусь. Без собственной религии немецкий народ не устоит. Что это за религия, еще никто не знает. Мы ощущаем ее. Но этого недостаточно»[420].

Впрочем, по свидетельству Раушнинга, Гитлер уже в 1933 г. во многом представлял, какую религию нужно создавать и даже какие внешние элементы христианства заимствовать для нее, заявляя: «Что же должны делать мы? То же самое, что делала Католическая церковь, когда отбирала у язычников их веру: брать все, что можно взять, и истолковывать в нашем духе…; в Пасху будем праздновать не Воскресение Христово, а вечное обновление нашего народа, рождество станет рождеством Нашего мессии — героического и вольнолюбивого духа нашего народа. Вы полагаете, что эти либеральные священники, не верующие, а служащие, не будут учить в своих церквах от имени нашего Бога? Я вам гарантирую — …они сменят свой крест на нашу свастику. Вместо крови своего прежнего Спасителя они будут освящать празднества чистой кровью нашего народа; они примут плоды германской нивы в качестве Святых Даров и будут есть их в знак вечного единства нации, как прежде вкушали от Плоти своего Господа. И когда все это случится…церкви снова наполнятся. Конечно, если мы этого захотим, если там будет проповедоваться наша вера. Но спешить с этим не нужно». Раушнинг не сомневался в богостроительских намерениях фюрера и писал, что в 1934 г. того все больше «занимали мысли о новой религии человечества, о сотворении всего человечества заново. Гитлер преодолел искушение выступить со своими глубинными идеями преждевременно. Национал-социализм все еще находился в начале своего пути… И все чувствовали, как жгучее нетерпение скрывается за его сдержанностью, за отказом от выполнения наиболее близких ему задач государственного деятеля и законодателя…, пророка и основателя новой религии»[421].

Первый серьезный удар по настроению значительной части церковных кругов в пользу сотрудничества с правительством Гитлера был нанесен 24 января 1934 г., когда последний поручил Розенбергу контроль за всем духовным и мировоззренческим обучением и воспитанием членов НСДАП и подведомственных организаций. Автор «Мифа XX в.» был известен в то время как лидер всех известных христианству сил внутри нацистской партии, и его назначение стало очень тревожным сигналом. В 1934 г. произведение Розенберга было внесено Католической Церковью в «индекс запрещенных книг», и энергичный противник национал-социализма как «мировоззрения и эрзацрелигии» мюнхенский кардинал Фаульхабер в выступлении на конференции епископов подверг его резкой критике. Правда, «Миф XX в.» никогда не признавался в качестве произведения, выражающего официальную точку зрения партии. Не все высказанные в книге идеи устраивали Гитлера, и, кроме того, он вовсе не хотел передавать лавры «Папы партийной идеологии» Розенбергу[422].

Появление «Исповедующей церкви» и критика нацизма со стороны некоторых католических священнослужителей способствовали давно задуманному переходу к антицерковным акциям. Уже в 1934 г. были ликвидированы многие религиозные общественные организации, закрыты приходские школы, конфисковывалась церковная собственность, активных христиан увольняли с государственной службы, некоторые пасторы оказались изгнаны, а другим была ограничена возможность проповедовать, что должно было подорвать силу церковной оппозиции. Начавшись против лютеран, гонения с марта 1935 г. захватили и католиков. По стране прокатилась серия скандальных судебных процессов, имевших целью дискредитировать Католическую Церковь. Сотни священников и монахов обвинялись в контрабанде золотом, незаконных валютных сделках, аморальных действиях и распутстве. Католическая пресса подверглась жесточайшей цензуре, религиозные процессии, колокольный звон запрещались и т. п. Острие удара было направлено против монастырей — только в Австрии, после ее присоединения к Германии, закрыли около 1000 обителей[423].

Церковно-политические неудачи «немецких христиан» дали стимул определенным силам в НСДАП и СА стремиться к дистанцированию от Церкви и образованию собственных нехристианских форм веры и жизни. Был начат эксперимент по дехристианизации крестьянства с помощью внедрения языческих обычаев — празднования зимнего и летнего солнцестояния и т. п. Все руководители нацистских организаций на селе регулярно получали приглашение на своеобразные антихристианские собрания, с которых началась пропаганда элементов новой религии. Вскоре последовало принуждение к выходу из церковных общин. Таинства крещения и миропомазания (конфирмации) пытались вытеснить неоязыческой обрядностью посвящения молодежи (Jugendweihe). Свастика, как иной языческий крест, знак победы и удачи, связанный с культом солнца и огня, противопоставлялся христианскому кресту, как символу унижения, достойного лишь «недочеловеков». Особое внимание уделялось антицерковному воспитанию молодежи в рядах «Гитлерюгенда». В пропагандируемых песнях ее учили поклоняться нацистским кумирам, типа молодого функционера НСДАП X. Весселя: «Мы — бодрая гитлеровская молодежь, и христианские добродетели нам не нужны, потому что наш вождь Адольф Гитлер всегда за нас предстательствует. Никакой зловредный поп не в силах нам помешать чувствовать себя детьми Гитлера. Мы идем не за Христом, а за Хорстом Васселем; долой кадило и святую водичку!»[424].

Целый ряд германских теологов принялся разрабатывать догматы новой религии. Так, например, в 1934 г. 25 ее тезисов опубликовал профессор богословия Э. Бергман: «Еврейский Ветхий Завет не годится для новой Германии; Христос был не евреем, а нордическим мучеником, отправленным на смерть евреями, и воином, призванным спасти мир от еврейского влияния; Адольф Гитлер — новый мессия, посланный на землю, чтобы спасти мир от евреев; Свастика является преемницей меча как символа германского христианства; Германская земля, кровь, душа, искусство — священные категории германского христианства» и т. п. Рассуждая о новой религии в III рейхе, Бергман говорил: «Или у нас будет германский бог, или не будет никакого. Мы не можем преклонять колени перед всеобщим Богом, который уделяет больше внимания французам, чем нам. Мы, немцы, были оставлены Христом Богом на произвол судьбы. Он несправедлив, и потому мы терпели поражение за поражением, что верили Ему, а не нашему германскому богу»[425]. Правда, сам Гитлер к подобным богостроительным конструкциям профессоров относился весьма скептически, считая, что не они должны создавать новую вepy.

Один из главных инициаторов первой фазы антицерковной кампании был Розенберг, выступивший в 1935 г. с антикатолическим письмом «О темных людях нашего времени», а в 1937 г. он атаковал в другом своем произведении «Протестантские паломники в Рим» лютеранских священников. Оба письма публично разъясняли несовместимость христианской традиции с новым мировоззрением. Розенберга поддерживали и руководители некоторых государственных структур. Так, министр внутренних дел В. Фрик активно включился в начатую антицерковную кампанию под лозунгом «деконфессионализации общественной жизни». Убежденными представителями розенберговского направления были также фюрер «Гитлерюгенда» Б. Ширах и руководитель Германского Рабочего фронта Р. Лей[426].

Но эта группа не обладала особенно большим влиянием. В середине 1935 г. под воздействием ряда внутриполитических и международных факторов Гитлер пришел к идее временно нормализовать резко обострившиеся отношения с Церковью и 16 июля подписал указ о создании Рейхсминистерства церковных дел. Его главой в тот же день был назначен член НСДАП с 1925 г. прусский министр юстиции Ганс Керл. Он принадлежал к «тесному кругу фюрера» — группе партийных и государственных функционеров, окруживших Гитлера в частной жизни, но в то же время был глубоко верующим, близким Церкви человеком. Именно такая личность представлялась способной разрядить напряженность в церковно-государственных отношениях. Аппарат своего министерства Керл подобрал в значительной части из чиновников, занимавшихся религиозными организациями еще во времена Веймарской республики и не разделявших антихристианских идей нацистских идеологов. Его программа гласила: «Церкви обеих конфессий получат государственную помощь и поддержку, но они будут ограничены чисто религиозной сферой». Керл принадлежал к числу немногочисленных идеалистов, которым синтез национал-социализма с христианством казался не только желательным, но и возможным. В публичном разъяснении своей будущей деятельности 8 августа 1935 г. министр ясно отмежевался от розенберговского направления и религиозной политики «Коричневого дома» (штаб-квартиры НСДАП в Мюнхене), направленной на радикальное разделение Церкви и государства, так как был убежден в необходимости их совместной работы[427].

Вплоть до 1938 г. Керл открыто защищал точку зрения, что религия и мировоззрение, христианская вера и национал-социализм являются чем-то идентичным. Так, 24 ноября 1937 г. в своем выступлении в Фульде он резко выразился против противопоставления мировоззрения и религии и отметил, что национал-социализм является религиозным движением, которое непременно признает связь с Богом (Христом) и Божественный порядок, подчеркнув: «Мы считаем своим долгом, при всех обязательствах, гарантировать немцам религиозную свободу. Самостоятельный выбор религиозной общины является персональным правом личности». А 1 декабря 1937 г., выступая в Хагене, министр сказал, что если судить не догматически, а жизненно, то слова и дела Христа, как они показаны в Евангелии, не противоречат учению национал-социализма, еще раз отметив: «Целью национал-социалистической церковной политики является полное равенство различных религиозных общин»[428].

На практике же дело обстояло совершенно иначе. Хотя формально Керл имел большие полномочия, но его политического влияния не хватало для их реализации. Кроме того, функционеры НСДАП постоянно чинили препятствия деятельности министра. В конфликте «Коричневого дома» с Министерством церковных дел отчасти находила отражение борьба за власть между партийными и государственными структурами, но фактически речь шла о большем — судьбе христианских конфессий в Германии. В итоге, Керлу не удалось настоять на проведении своей церковно-политической линии. Показательный случай произошел летом 1936 г. После издания одного указа, расцененного как «прицерковный», Керл был срочно вызван в Оберзальцберг к Гитлеру. Там он нашел почти всех рейхслейтеров — Розенберга, Гесса, Гиммлера, Литце, Шираха и др., которые сообща накинулись на министра, заявляя, что он должен ликвидировать Церковь, а не делать нечто противоположное. Оказавшийся в изоляции Керл был вынужден отменить свой указ. Примерно в это же время он вел переписку с Леем, который в плане строительства нового города-завода по выпуску автомобилей «Фольксваген» не отвел места для церкви. В конце концов, руководитель рабочего фронта наотрез отказался согласиться со строительством храма. Тяжелым ударом для министра была также неудача его плана создания Имперского церковного комитета, то есть государственно-церковного правительственного органа. По идеологическим соображениям руководство НСДАП отвергло такие тесные связи Церкви и государства. Один из сотрудников ведомства Керла Э. Руппель позднее вспоминал: «Только его идеализм и его вера, что дух в конце все же должен победить, оставляли его еще на посту»[429].

Действия Керла способствовали консолидации его противников и более явному выявлению их позиции. В 1935–1936 гг. открыто начали свою антицерковную деятельность руководитель Партийной канцелярии Р. Гесс и его заместитель М. Борман. Власть последнего в аппарате НСДАП быстро росла, и именно он стал в дальнейшем крупнейшим врагом Церкви. В это время также и СС под руководством рейхсфюрера Г. Гиммлера показал свою антихристианскую направленность. В «Экуменической церковной истории» Б. Мёллера справедливо отмечалось: «Так пробуждались имевшие гораздо большую, чем у Розенберга, власть враги Церкви, чтобы задумать непосредственно ликвидацию Церкви в Германии, и они действительно ее замыслили. То, что позднее в подобных планах оказалось запроектировано, произошло без непосредственного участия Розенберга, но это был, без сомнения, его посев»[430].

К середине 1930-х гг. СС сложился в структуру, напоминавшую ордена средневековья, но с антихристианской сущностью. Праздники здесь отмечались по руническому зодиакальному кругу, главным у них считался день летнего солнцестояния, существовали ритуалы поклонения огню и т. п. Сохранились документальные кадры об имевшем культовое значение замке Вевельсбург. Он был избран Гиммлером, по видимому, мечтавшим о создании своеобразного «Ватикана» СС — центра возрождения языческой религии и традиций. В итоге возник проект сооружения на основе замка грандиозного архитектурного комплекса, строительство которого должно было закончиться только к 1960 г. 18 ноября 1937 г. Гиммлер, желая усилить кастовый характер СС, подписал приказ «к зимнему солнцевороту» о разделении членов организации на тех, кто может доказать свое арийское происхождение с 1650 или 1750 гг., и всех остальных[431].

Суть идеологического воспитания эсэсовцев хорошо показывают обучающие материалы Службы имперской безопасности (от 28 марта 1943 г.), в которых перечислялись пять главных мировоззренческих врагов национал-социализма: евреи, масонство, марксизм, либерализм и Церковь. Она называлась последней, но при этом подчеркивалось: «Еще большим врагом является Церковь. Она постоянно стремится к мировому господству. Христианство, которое основывается на Ветхом и Новом Завете, было взято из еврейской религии. Христианское мировоззрение проистекает из переднеазиатской расовой души, а не исходит из естественных ценностей народа. Также, в отличие от национал-социализма, оно не знает рас, а его пароль гласит: перед Богом все равны, и к тому же исходной точкой считается еврейство. Как и другие наши враги, Церковь борется всеми имеющимися в ее распоряжении средствами против национал-социализма и его организации, заодно с еврейскими капиталистическими и большевистскими режимами, чтобы уничтожить наш народ»[432].

В 1935 г. Гиммлер придал статус государственного учреждения созданной в 1933 г. профессором Ф. Гилыперомом частной организации «Аненербе» (Ahnenerbe — в переводе «Наследие предков»). Полное ее название гласило: «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», и теперь этому учреждению было поручено изучать все, что касалось духа, деяний, традиций, отличительных черт и наследия «индогерманской нордической расы». В 1937 г. Гиммлер интегрировал общество в СС, подчинив его в качестве отдела управлению концлагерей, а 1 января 1939 г. Аненербе получило новый статус, еще более расширивший сферу его изысканий, к этому времени общество располагало почти 50 научными подразделениями. С 1938 г. все археологические раскопки в III рейхе стали проводиться с его ведома. Аненербе организовало несколько экспедиций в Тибет, на Ближний Восток и на юг Украины с целью подтверждения превосходства арийской расы. Наиболее известна организованная в 1937 г. службами СС экспедиция Шефера, в числе прочего изучавшая буддийские святилища Тибета. Сохранился снятый ее участниками документальный фильм, который в мае 1942 г. просматривался в ставке Гитлера. Кроме чисто научных исследований, Аненербе занималось также изучением оккультных тайных обществ и возрождением древних мистических культов, участвуя в создании новых обрядов. Среди сфер его деятельности было проектирование разработки психотропного оружия, призванного подавить «кристаллы воли». На заключительной стадии дело дошло до чудовищных медицинских экспериментов на живых людях в концлагерях. 1 января 1941 г. Аненербе оказалось включено в состав личного штаба Гиммлера и полностью стало органом СС. Его генеральный секретарь полковник СС В. Сивере был повешен по приговору Нюрнбергского трибунала[433]. Документация же Аненербе в значительной части сохранилась и находится сейчас в Российском государственном военном архиве.

Следует отметить, что об оккультизме в нацистской Германии существует обширная, прежде всего французская и американская литература. К сожалению, исследователи эзотерической линии в истории III рейха часто заменяют отсутствующие документы своими версиями, гипотезами и догадками. В ряду подобных изданий особенно известны книги Ж. Бержье и Л. Повеля, писавших о якобы полном разрыве германского фашизма с предыдущей историей развития человечества: «…нацизм был одним из редких периодов в истории нашей цивилизации, когда перед человечеством с грохотом открылись ворота в нечто иное… На несколько лет в Германии утвердилась цивилизация, тотально отличная от нашей, а мы этого не могли, да и не хотели понять. Инициаторы этой цивилизации порвали с нами все моральные и духовные связи в самой сущности, а мы этого не видели, потому что нацисты пользовались той же техникой, что и мы… Магический дух фашизма вооружился всеми рычагами материального мира. Нацизм в своем роде — это магия плюс танковые дивизии»[434]. Явным преувеличением является утверждение некоторых авторов, что на деятельность Аненербе нацисты затратили примерно столько же, сколько американцы на атомный Манхеттенский проект[435].

Но среди работ, посвященных изучению оккультно-языческой составляющей в идеологии нацизма, имеются и серьезные исследования[436]. Действительно известно, что Гитлер, Гиммлер, Гесс и многие другие руководители НСДАП были склонны к мистицизму и проявляли интерес к оккультным проблемам. По некоторым свидетельствам, под влиянием бесед с оккультистами Гиммлер даже начал считать себя воплощением императора Генриха I, а Гитлер — императора Фридриха II. Но при этом они продолжали оставаться в своей политике, прежде всего, прагматиками.

Антихристианские акции, стихнувшие на некоторое время после создания Министерства церковных дел, в дальнейшем продолжились с новой силой. По мере того, как росли тоталитарные претензии нацизма и расширялся набор средств для их осуществления, Церкви подвергались все большему давлению и ограничению. Любые голоса протеста священников против бесправия и злоупотребления властей квалифицировались как недопустимое вмешательство в сферу политики и наказывались. Прежде всего, Католическая Церковь оказалась в положении осажденной крепости, которую враги пытались разрушить любыми средствами. Уже в конце 1936 г. в Министерство церковных дел были внесены планы денонсации конкордата с Ватиканом. В этой ситуации 14 марта 1937 г. Папа Пий XI опубликовал обращенную к немцам-католикам энциклику «С горячей тревогой». В условиях глубокой конспирации она была доставлена в Германию, тайно отпечатана, роздана и через неделю — 21 марта в Вербное воскресенье — зачитана с кафедр всех католических храмов страны. В ней ясно говорилось о нехристианской сущности национал-социализма и несоответствии основам веры возникших среди немецких христиан пронацистских движений, но проводились различия между антицерковными акциями НСДАП и имперским правительством. Папа хотел сохранения конкордата[437].

Для Гитлера опубликование энциклики стало полной неожиданностью. Гестапо конфисковало все захваченные экземпляры, но помешать распространению не смогло. В ответ последовало усиление репрессий. Записи в дневнике Геббельса свидетельствуют, что фюрер в мае 1937 г. говорил о «большом походе» против Католической Церкви. Он приветствовал «радикальный поворот процессов над попами», планировал запрещение целибата, конфискацию церковного имущества, затруднение теологического образования, роспуск монашеских орденов и хотел полностью отобрать у «Церкви право воспитания», подчеркивая, что «только так мы измельчим ее за несколько десятилетий». Как раз в мае в военном министерстве был создан отдел жалоб на религиозные злоупотребления во главе с вышедшим из Церкви голландским принцем майором де Липпе. Задача этого ведомства заключалась в ослаблении влияния христианских конфессий в армии. В 1937 г. и НСДАП официально объявила о массовом выходе своих членов и сторонников из Церкви. Если раньше священнослужителей лишь в исключительных случаях отправляли в концлагерь, то теперь ситуация изменилась. Количество судебных процессов над ними возрастало до июля 1937 г., и в следующем году в «специализировавшемся» на духовенстве лагере Дахау под Мюнхеном находилось уже 304 священника[438].

Казалось, еще немного, и Гитлер решится на разрыв отношений и прямую конфронтацию с Ватиканом. Но этого не произошло. Начавшаяся территориальная экспансия и подготовка к войне переключили основное внимание фюрера к другим проблемам и заставили несколько дистанцироваться персонально от антицерковных акций. В данной ситуации усилилась борьба между Керлом и его сотрудниками, с одной стороны, и радикальным крылом НСДАП во главе с Борманом и Розенбергом, с другой. В отличие от Керла, отстаивавшего модель лояльной централизованной государственной Церкви, Борман выступал за полное отделение государства от Церкви, чтобы, лишив последнюю всех привилегий, путем децентрализации и раздробления ее на отдельные приходы максимально ослабить и в удобный момент вообще ликвидировать. В марте 1938 г. Борман при поддержке органов имперской безопасности дезавуировал все попытки Керла по созданию «лояльной» Церкви. С течением времени позиция министра церковных дел начала меняться. По воспоминаниям Руппеля, он еще 17 июля 1937 г., вернувшись с приема у Гитлера, во время которого в очередной раз тщетно пытался что-то предпринять для Церкви, впервые высказал мысль о необходимости провести основательное дистанцирование ее от государства, чтобы «Коричневый дом» не имел возможности вмешиваться во внутрицерковные дела. К 1938–39 гг. относится популярное тогда в Германии высказывание: «Партия хочет разделения государства и Церкви. Немецкие христиане хотят государственной Церкви. Керл хочет и того и другого»[439].

С присоединением в марте 1938 г. Австрии у Бормана впервые появилась практическая возможность реализации своих идей, и он разработал новый правовой статус Церкви на свободной от конкордата территории «Остмарка». При этом ему после долгой борьбы удалось ограничить компетенцию Керла лишь «старым рейхом». Изданный 28 апреля 1939 г. «Закон о регистрации церковных взносов в земле Австрия» значительно ограничил права религиозных организаций. Правда, несмотря на постоянные инициативы, Борман не смог полностью склонить Гитлера к своей радикальной линии. Когда в мае 1939 г. начальник штаба Партийной канцелярии предпринял попытку распространить австрийские правила на землю Баден, фюрер поддержал возражения Керла. И официальный правовой статус Католической и лютеранской Церквей на территории «старого рейха» в целом не изменился до 1945 г. Естественно, что это было, главным образом, следствием вспыхнувшей мировой войны. Позиции же Керла все больше слабели. В конце 1939 г. Гесс, Борман и Розенберг воспрепятствовали публикации его книги «Мировоззрение и религия — национал-социализм и христианство». В докладе германской исследовательницы Л. Веншкевитц на научном семинаре 1 марта 1969 г. в Тюбингене говорилось: «С неудачей его церковной политики после отставки Имперского церковного комитета судьба Керла оказалась практически решена… Он был не только лишним, но и вызывавшим тревогу, и существуют основания для предположения, что Керла в декабре 1941 г. устранили»[440]. Министр умер, или, что вполне возможно, был тайно убит гестапо в Париже 14 декабря, и его должность оставалась вакантной вплоть до крушения III рейха.

В 1939 г. в антицерковные акции активно включилось только что образованное Главное управление имперской безопасности (РСХА), глава которого Р. Гейдрих относился к числу наиболее активных и убежденных врагов христианства. Вошедшее в состав РСХА гестапо имело в своем составе специальный «церковный реферат», непосредственной функцией которого был надзор за деятельностью религиозных организаций. Усилия различных служб безопасности имели два основных направления: разрушение сложившихся традиционных устойчивых церковных структур, «атомизация» конфессий и тотальный контроль над всеми проявлениями религиозной жизни. В соответствии с этим ставились практические задачи: негласное наблюдение за религиозными организациями, изучение настроений духовенства и верующих, внедрение агентуры в церковные административно-управленческие структуры, продвижение «своих людей» на различные иерархические должности, а также в церковные и общественные фонды, комитеты и т. п. В результате практически во всех крупных конфессиональных организациях различных европейских стран действовала разветвленная агентурная сеть нацистских специальных ведомств. Накануне начала войны многие священники привлекались германскими судами «за измену родине» только потому, что осуществляли молитвенные покаяния за прошлые, настоящие и будущие грехи своего народа. 30 января 1939 г. Гитлер на заседании рейхстага заявил, что не может быть жалости и сострадания к преследуемым служителям Церкви, так как они отражают интересы врагов германского государства. Конкордат с Ватиканом по-прежнему рассматривался лишь как отсрочка решающего удара. 10 февраля 1939 г. умер Пий XI, и на последовавшей вскоре интронизации нового Папы Пия ХII посол Германии сказал вслух: «Впечатляющая и красивая церемония — но это в последний раз»[441].

В конце 1930-х гг. дело дошло до разработки планов создания новой государственной религии. Авторы посвященных этой теме работ обычно пишут о будто бы разработанных Розенбергом параграфах устава нацистской Церкви с заменой Библии книгой Гитлера «Моя борьба» и т. п. [442] Подобные утверждения восходят к документу, якобы добытому американской разведкой, о котором говорилось в речи президента США Рузвельта от 28 октября 1941 г.: «Этот документ содержит план, в соответствии с которым после выигранной Германией войны все существующие в мире религии будут упразднены…, церковная собственность изъята, крест и все другие символы религий запрещены, духовное сословие приведено к молчанию угрозой концентрационного лагеря. Место Церквей должна занять международная национал-социалистическая Церковь, в которой служили бы направленные национал-социалистическим правительством проповедники. Вместо Библии должны быть навязаны и провозглашены в качестве священных текстов изречения из книги фюрера „Моя борьба“, христианский крест должен быть заменен свастикой и обнаженным мечом, и, в конце концов, место Бога должен был занять фюрер». Правительство Германии ответило на речь Рузвельта 1 ноября официальной нотой, в которой назвала утверждения президента США «нелепыми и абсурдными». На самом деле они не были полностью нелепыми, так как даже германское посольство в Швейцарии в конфиденциальном порядке запрашивало свое начальство — действительно ли Розенберг написал получивший огласку в мире документ или нет?[443].

Однако подлинность зачитанных Рузвельтом материалов вызывает большие сомнения и, скорее всего, не выдерживает критики. Примерно в то же время, предположительно в 1939 г., ведомство рейхслейтера Розенберга разработало совершенно другой «План национал-социалистической религиозной политики». Он был найден автором работы в документах берлинского Бундесархива в делопроизводстве упомянутого ведомства. Целью борьбы между национал-социализмом и Церковью провозглашалось создание официально обязательной для всех граждан «государственной религии». Наряду с ней объявлялась религиозная свобода в частной жизни, но все допускаемые религиозные сообщества должны были следовать «немецкому моральному и расовому чувству», причем явное предпочтение отдавалось «германско-нордическому религиозному движению», а традиционные христианские конфессии предполагалось постепенно привести к полному исчезновению. Детально разработанный поэтапный план был рассчитан на 25 лет и включал в себя также перечисление средств борьбы с католиками и лютеранами, например: «Подрыв Церквей изнутри, постепенное использование косвенных средств борьбы партии, не подвергая этим ее непосредственным политическим и тактическим опасностям. В каждой религиозной группе — несколько доверенных лиц, которые будут сознательно работать в качестве шпионов и агентов. Использовать группу против группы…»[444].

На первом этапе неоязыческое германское движение за веру еще должно было оставаться «по тактическим соображениям без государственного признания в качестве религиозного сообщества». Через 10–15 лет ситуацию планировалось изменить: «Государство признает германско-нордическое религиозное движение. Оно базируется на исторически обоснованной свободной от христианства религии и развивает соответствующие государственной религии религиозные формы в частной жизни». На этом промежуточном этапе ставилась следующая цель: «Последовательно воспитанная в национал-социалистическом духе молодежь сменит тесно связанное с Церковью старшее поколение, которое отомрет. Отдельные религиозные сообщества окажутся соразмерными в соответствующей степени их церковно-ортодоксальной сущности с незначительным числом сторонников». И, наконец, «приблизительно через 25 лет» государственная религия должна была вступить в силу[445]. На основе других соответствующих документов именно этот план представляется подлинным. И он действительно стал выполняться на практике.

С началом 1 сентября 1939 г. II мировой войны Гитлер, руководствуясь прагматическими соображениями поддержания в критический период «гражданского мира» в германском обществе, посчитал необходимым временно ослабить давление на Церковь и не поддерживать открыто неоязыческое германское движение за вepy. Через несколько дней после нападения на Польшу фюрер заявил, что «всякая акция против Католической и протестантской Церквей на время войны запрещается», а в июле 1940 г. это указание было повторено еще раз. 24 июля министр внутренних дел разослал наместникам провинций конфиденциальное сообщение, в котором говорилось: «Господин рейхсминистр и шеф Имперской канцелярии по определенному поводу сообщил мне, что фюрер желал бы избегать всех не безусловно необходимых мероприятий, которые могли бы ухудшить отношения государства и партии с Церковью»[446]. Но от конечной цели — истребления христианских конфессий, Гитлер не отказался. Ограничения в проведении антицерковных акций государственными органами играли определенную роль лишь до конца «французского похода», с осени 1940 г. почти на год они практически перестали действовать.

А для Партийной канцелярии каких-либо ограничений в этом отношении по сути вообще не существовало. М. Борман давно выражал претензии на то, чтобы руководить всей церковной политикой III рейха, и не скрывал своих взглядов. Так, 28 января 1939 г. в письме к Розенбергу «Вермахт и Церковь» он подчеркивал, что партия должна категорически отвергнуть какие-либо планы связи государства и Церкви по двум причинам: исходя из «практических политических аргументов» и так как это «не отвечает мировоззренческим требованиям национал-социализма»[447]. А в 1940 г. Борман посчитал, что настало время перейти к практическим экспериментам по обработке модели будущей антицерковной политики на всей территории III рейха и захваченных землях. В качестве испытательного полигона была избрана присоединенная к Германии после разгрома Польши область Вартегау с центром в Познани.

Эта провинция с населением 4,6 млн. человек (из них 340 тыс. немцев) была образована по указу Гитлера от 8 октября 1939 г., а 26 октября ее наместником назначили обергруппенфюрера СС А. Грейзера. Вартегау не относилась к территории «старого рейха», соответственно, не входила в область компетенции Министерства церковных дел и казалась Борману идеальным полем для экспериментов. Уже весной 1940 г. он прямо включился в государственно-церковные отношения в Вартегау, написав соответствующее письмо лютеранскому генералсуперинтенданту Д. Блау. Правда, 24 июня Борман переслал на отзыв Розенбергу проект «Указа о правовых отношениях религиозных обществ и объединений в рейхсгау Данциг — Западная Пруссия». Но на эксперимент в этой провинции нацистское руководство все-таки не решилось, так как Данциг с его большим немецким населением как повод к войне с Польшей слишком сильно находился в поле общественного мнения. Вартегау подходила больше, и предложения, высказанные в июньском проекте, нашли полное отражение в так называемых «13 пунктах», переданных 10 июля 1940 г. властями представителю Познанской консистории. В дальнейшем эти пункты были окончательно сформулированы в указе наместника Грейзера от 13 сентября 1941 г. По мнению немецкого ученого Гюртлера, они исходили от Партийной канцелярии и должны были уже в период войны «внести ясность в отношения государства и Церкви»[448].

При чтении упомянутых «13 пунктов» возникает ощущение их удивительной близости с соответствующими советскими законами и постановлениями конца 1920–1930-х гг. Церковь полностью упразднялась как единая централизованная иерархически соподчиненная организация: «Не существует государственных, народных или территориальных церквей». Разрешалось существование лишь отдельных самоуправляемых религиозных обществ, которым запрещалось вступать в какие-либо отношения с церковными структурами в прежней Германии. Членами общин могли быть только совершеннолетние, все конфессиональные организации (юношеские группы) упразднялись, запрещались и конфирмационные занятия в школах. В храмах могли служить только священники из Вартегау, которые при этом должны были иметь еще другую профессию, а оплата их богослужебной деятельности могла проводиться только из добровольных взносов членов общин. Все церковные фонды и монастыри распускались как не соответствующие «германской морали и народной политике», религиозные общества не могли иметь собственности (зданий, земельных участков, кладбищ и др.) вне их культовых помещений и даже участвовать в благотворительной деятельности. Наконец, немцам и полякам запрещалось состоять вместе в одной общине[449]. То есть Церкви пытались запретить все виды деятельности, кроме богослужебной, полностью вытеснив ее из общественной жизни, и к тому же раздробить на множество не сообщающихся между собой частей, которые можно под разными предлогами постепенно ликвидировать.

Германская евангелическо-лютеранская церковь пыталась оказать сопротивление. В августе 1940 — ноябре 1941 гг. она направляла жалобы в различные государственные органы, но получила поддержку только Министерства церковных дел. 21 августа 1940 г. Керл попытался в последний раз вмешаться в развитие ситуации. Но наместник Вартегау заявил, что решения министерства «для него не существуют», и Керл был вынужден уступить. А 11 ноября 1941 г. и шеф Имперской канцелярии ответил на жалобы духовенства, что «фюрер одобрил изданный рейхснаместником в рейхсгау Вартеланд 13 сентября 1941 г. указ о религиозных объединениях и религиозных обществах». Акции в Вартегау маскировались заявлениями о необходимости провести полное отделение Церкви от государства, но фактически устанавливался тотальный государственный контроль над церковной деятельностью, и приходы оказались ничем не защищены от наместника. Проведенные мероприятия расценивались лишь как некий промежуточный этап. Так, 9 апреля 1940 г. Розенберг в своем дневнике писал: «Разделение государства и Церкви в качестве цели является либеральной позицией. Для нас это — лишь промежуточная стадия». Далее должна была последовать фаза уничтожения религиозных организаций, что во многом и оказалось осуществлено в Вартегау в первой половине 1940-х гг. Там к моменту прихода советских войск 97 % существовавших в сентябре 1939 г. храмов и все монастыри были закрыты, из 1900 священников более 90 % арестовали, депортировали или убили, и к 1942 г. их оставалось в приходах лишь 73. То, что, несмотря на все протесты и жалобы, «эксперимент Вартегау» продолжался, ярко свидетельствует, что в случае победного для нацистов окончания войны он послужил бы образцом для церковной политики на всей территории III рейха[450].

Как уже отмечалось, с осени 1940 г. вновь заметно ухудшилось положение христианских конфессий в самой Германии. Под предлогом выполнения связанных с войной мероприятий богослужения после налетов можно было начинать только в 10 часов вечера, церковные здания конфисковали для военных нужд, праздничные церемонии ограничивали, монастырские комплексы передавали государственным организациям и т. п. Согласно изданному в январе 1941 г. секретному приказу Партийной канцелярии, гаулейтеры получили право конфисковать всю монастырскую недвижимость без оглядки на законы и постановления. Жертвой этой акции за полгода «пали» 120 монастырей, которые в основном стали использоваться в качестве домов отдыха для членов партии. Сопротивление изгоняемых монахов было подавлено репрессиями — 418 священнослужителей отправили в концлагеря. В мае — июне 1941 г. была запрещена почти вся церковная пресса, включая теологические журналы[451].

29 мая 1941 г. Борман был назначен вместо улетевшего в Англию Гесса руководителем Партийной канцелярии. В этом качестве он отвечал как за разработку, так и за окончательное редактирование и публикацию всех имперских законов и указов. Его власть в различных областях, в том числе и в государственно-церковных отношениях, значительно выросла. Согласно записи государственного секретаря Вейцзекера от 6 октября 1941 г. фюрер, распорядился, чтобы все указания по церковным вопросам относительно присоединенных к рейху территорий исходили от руководителя Партийной канцелярии. Уже через 10 дней после своего назначения — 9 июня — Борман разослал всем гаулейтерам империи свое письмо «Отношения национал-социализма и христианства», в котором говорилось: «Национал-социалистическое и христианское мировоззрения несовместимы… В совершенно справедливой критике христианской веры утверждается, что без церковных прокламаций она бы исчезла. Поэтому национал-социализм признает силы природы как „всемогущность“ или „Бога“ и отвергает персонифицированного Бога. Интересам национал-социалистического государства соответствует содействие церковному партикуляризму, чтобы обеспечить руководство народом лишь со стороны партии». Лишь в случае полного устранения влияния Церкви «народ и рейх могут быть уверены в прочности своего будущего». Далее Борман писал о необходимости окончательно отказаться от мысли о создании Имперской лютеранской церкви, т. к. «евангелическая церковь так же враждебно настроена к нам, как и Католическая». Поэтому церковное воздействие следовало уничтожить без остатка «в интересах всеобщего проведения национал-социалистического мистицизма во всех областях»[452].

Письмо Бормана приобрело скандальную известность, и Гитлер был вынужден отозвать его. Но без сомнения он полностью разделял высказанные там взгляды. Как раз с середины 1941 г. в кругу своих приближенных фюрер стал говорить о том, что окончив войну, окончательно решит и «церковную проблему». В частности, сотрудникам Министерства церковных дел стало известно о словах, сказанных Гитлером Герингу, что «после войны он выйдет из церкви, и народ, ликуя, последует за ним»[453].

Похоже думали также Гиммлер и его подчиненные. На заседании «разработчиков церкви» при РСХА 22–23 сентября 1941 г. шеф гестапо Мюллер разъяснил собравшимся, что необходимо выступить против церковных организаций сомкнутым фронтом: «Группенфюрер окончательно принял решение, что в будущем должно последовать полное подавление органами государственной полиции самого опасного из всех опасных врагов. Политическая церковь сегодня взяла на себя роль, которую в 1918 г. играли спартаковцы и марксисты. За эту позицию политической церкви однажды придется рассчитаться. А потому мы всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами сметем этот материал». Хорошо известны и антицерковные письма Гиммлера своим сотрудникам, например, письмо Кальтенбруннеру от 21июля 1944 г., в котором рейхсфюрер СС писал о необходимости ввести на завоеванных российских землях вместо традиционно распространенных там конфессий новые формы религии[454].

Начало войны с СССР было встречено целым рядом церковных деятелей Германии положительно. Так, руководящий орган Германской евангелической церкви отправил 30 июня 1941 г. телеграмму Гитлеру: «Собравшись первый раз после начала решающей борьбы на Востоке, Духовный совет… в эти захватывающие бурные часы вновь заверяет Вас, наш фюрер, в неизменной верности и готовности к действию всего евангелического христианства рейха. Вы предотвратили большевистскую опасность в собственной стране и теперь призываете наш народ и народы Европы к решающему походу против смертельного врага всего порядка и всей европейской культуры. Германский народ и с ним все его христианские члены благодарят Вас за это Ваше дело»[455]. Даже выделявшиеся своей активной борьбой с нацистской идеологией католические архиепископы — Мюнстерский Гален и Фрейбургский Гребер — теперь направили острие своих выступлений против угрозы большевизма, призывая германских солдат на фронте вести борьбу против безбожия и коммунизма. Сам же Папа «попытался встать над схваткой». Он не высказал ни одного слова одобрения войне против СССР, но и не осудил ее. Согласно дневнику ближайшего сотрудника Пия XII монсеньера Д. Тардини, 5 сентября 1941 г. в беседе с итальянским послом в Ватикане монсеньер сказал: «…отношение Апостольской Столицы к большевизму не требует никаких новых разъяснений…если речь идет обо мне, то я был бы чрезвычайно рад, если бы коммунизм был повержен. Он является самым серьезным, но не единственным врагом Церкви. Нацизм также преследовал и все еще преследует Церковь… Если бы Апостольская Столица публично вспомнила об ошибках и ужасах коммунизма, то она не могла бы обойти молчанием заблуждения и преследования нацизма… Поэтому она придерживается в настоящий момент не доктрины крестовых походов, а руководствуется поговоркой: „Один дьявол другого гонит“. Если тот другой хуже, то тем лучше»[456].

В планах курии существовало намерение использовать представившийся случай и послать на оккупированные территории СССР двести католических священников, в основном из Литвы и Латвии. Этим планам не суждено было сбыться. Уже 16 июля 1941 г. на специальной конференции Гитлер принял решение, что «миссионерскую деятельность (Церкви) вообще не следует принимать в расчет» и необходимо противодействовать католической инициативе в России. А 9 ноября 1941 г. в МИД Германии поступило письмо Гиммлера, в котором он сообщал о категорическом указании фюрера «препятствовать въезду эмигрантов и посланников Ватикана на занятые восточные территории». Итальянскому кардиналу Тиссерану удалось послать в оккупированные области СССР только 8 униатских священников, и то лишь замаскировав их под переводчиков итальянской армии. Военные же священники в итальянских войсках сначала активно пытались распространять среди русского и украинского населения религиозную литературу и иконки. Для этой цели миланская католическая газета «L’ltalia» даже объявила сбор средств, принесший около 52 тыс. лир. Но вскоре для итальянских военных священников были установлены те же запреты, что и для немецких капелланов[457].

В своей ноте германскому посольству в Риме от 18 января 1942 г. курия указала, что она могла бы признать произошедшие в ходе войны территориальные изменения в Европе лишь после полного окончания военных действий. Это вызвало гневную реакцию Гитлера. 22 июня 1942 г. в МИД Германии состоялось совещание о будущих отношениях III рейха с Ватиканом, на нем был зачитан приказ фюрера, в котором говорилось, что эти контакты поддерживаются исключительно в отношении той части империи, для которой в 1933 г. заключили конкордат. На всех остальных занятых или присоединенных к рейху территориях «не допускаются дипломатические или политические связи с Ватиканом». Сам же конкордат, хотя Гитлер и считал его «во многих пунктах устаревшим», еще рассматривался официально существующим. 2 июня 1942 г. шеф Имперской канцелярии Ламмерс известил ряд министерств, что во время обсуждения церковных вопросов у фюрера речь шла о выдвинутых Апостольским Нунцием в Берлине претензиях распространить сферу его компетенции на вошедшие с 1939 г. в состав рейха области, и Гитлер заявил, что все подобные претензии, безусловно, должны отвергаться[458].

В то же время трудности военной кампании в России заставляли нацистское руководство проявлять определенную осторожность. 31 июля 1941 г. последовал очередной секретный приказ фюрера, запрещавший во время войны в Германии любые мероприятия против Церкви и не допускавший даже допроса полицией какого-либо епископа без разрешения свыше[459]. Поражение в конце 1941 г. под Москвой сделало ясным, что время «окончательного решения» церковного вопроса в III рейхе еще не наступило, и это решение будет отложено на неопределенный период.

Но Гитлеру не терпелось поскорее искоренить влияние христианских конфессий. Представления о его истинных чувствах и намерениях в июле 1941–июле 1942 гг. дают стенографические записи застольных разговоров фюрера в ставке верховного главнокомандования, сделанные министерским советником Г. Геймом и молодым немецким чиновником Г. Ликером, опубликованные впервые в 1950-е гг. Согласно этим записям, 11 ноября 1941 г. Гитлер заявил: «Партия хорошо делает, не вступая ни в какие отношения с Церковью. У нас никогда не устраивались молебны в войсках. Пусть уж лучше — сказал я себе — меня на какое-то время отлучат от Церкви или предадут проклятью. Дружба с Церковью может обойтись очень дорого». А 13 декабря он подчеркнул: «Война идет к концу. Последняя великая задача нашей эпохи заключается в том, чтобы решить проблему Церкви. Только тогда германская нация может быть совершенно спокойна за свое будущее… В юности я признавал лишь одно средство — динамит. Лишь позднее я понял: в этом деле нельзя ломать через колено. Нужно подождать, пока Церковь сгниет до конца, подобно зараженному гангреной органу… У меня шесть дивизий СС, ни один из этих солдат не ходит в церковь, и, тем не менее, они со спокойной душой идут на смерть. Христос был арийцем, но Павел использовал его учение для того, чтобы мобилизовать преступные элементы и заложить фундамент псевдобольшевизма». Подобных утверждений фюрера в записях его застольных бесед очень много, к своим послевоенным антицерковным планам он возвращался в разговоре довольно часто. Например, 7 апреля 1942 г. сказал, что после войны «примет меры, которые очень сильно помешают Католической церкви привлечь на свою сторону молодое поколение… стать духовным лицом будет позволено лишь тому, кому уже исполнилось 24 года и кто отбыл трудовую повинность и отслужил в армии», а 4 июля заметил: «После окончания войны конкордат будет расторгнут. Ему лично доставит большое удовольствие перечислить Церкви все те случаи, когда она сама нарушала его»[460].

Иногда в литературе высказываются сомнения в подлинности записей Пикеpa. На наш взгляд, для этого нет никаких оснований. В немецких архивах сохранились более поздние заметки, сделанные лично Борманом и заверенные его подписью, в которых приводились совершенно идентичные резко антихристианские высказывания Гитлера. Согласно этим заметкам, 26 января 1943 г. фюрер в своей ставке говорил: «Римское государство было уничтожено христианством; так называемая религия Павла революционизировала рабов и римское недочеловечество… Римские деятели культуры, римское государство создавали прекрасные произведения искусства, а так называемые произведения искусства, созданные христианами тех лет и сохранившиеся в катакомбах, несли большевистско-футуристические черты. Вся величина противоположности между язычеством и христианством проявляется в гигиене, которую оба имели: мы даже сегодня удивляемся римским водопроводам и баням! Христианство напротив подавляло всякую природно-необходимую гигиену; существовал один святой, который жил в собственных испражнениях…Как выглядел бы мир, если бы христианство не пришло и научные исследования не остановились бы на 1500 лет! В каком размере христианство уничтожило языческую культуру, мы едва ли можем сегодня представить»[461]. Когда читаешь подобные фразы, просто поражает глубочайшая, прямо-таки звериная ненависть Гитлера ко всему, связанному с христианством, в котором фюрер вообще не видел ничего мало-мальски позитивного. И записанные Борманом высказывания иногда почти дословно совпадают с заметками Пикера, при котором Гитлер, например, заявлял: «Античность была куда лучше нынешних времен, поскольку не знала ни Христа, ни сифилиса… По своему происхождению эта религия — еврейская, вынуждающая людей гнуть спину по звуку церковного колокола и ползти к кресту чуждого Бога»[462].

При таких обстоятельствах никакие формальные запреты на проведение в ходе войны антицерковных акций не выполнялись. На практике в III рейхе до самого его крушения шла неослабная малая война против христианских конфессий, которой руководил лично Борман. И он, по указанию фюрера, неустанно готовил нацистскую партию к грядущему окончательному сведению счетов с Церковью. Так, в феврале 1942 г. Гитлер постановил «принципиально до конца войны» не разрешать преобразование и создание новых церковных союзов, общин и приходов. 13 октября 1942 г. всем религиозным организациям предписывалось сдавать металлические предметы на нужды оборонной промышленности и т. д.[463]

Репрессии священников никогда не прекращались полностью. Например, 23 октября 1941 г. был арестован настоятель берлинской католической Хедвигскирхе Б. Лихтенберг, который с ноября 1938 г. ежедневно публично молился «о евреях и всех несчастных узниках концлагерей». 22 марта 1942 г. священник был осужден и вскоре умер. Один из его товарищей по заключению — некатолик — после похорон подошел к заключенному католику и сказал: «Сегодня похоронили святого». Когда в тюрьме его посетил епископ, Лихтенберг поделился с ним планами после освобождения присоединиться к депортированным в гетто Лодзи берлинским крещеным евреям в качестве их духовника, стараясь представить себе, как отнесся бы к этим планам Папа. Современный исследователь пишет: «Если бы он (Лихтенберг) дожил до конца войны и узнал бы обо всем, то был бы потрясен, хотя наверняка остался бы непоколебим. Ведь римский первосвященник в безопасности Ватикана ни разу не сделал того, что ежедневно делал Лихтенберг, который в течение почти трех лет публично и без иносказаний молился за евреев»[464]. Действительно, Папа Пий ХII молчал даже во время депортации евреев из Рима в конце 1943 г. В то же время на оккупированных территориях существовало много подпольных католических организаций, спасавших истребляемых людей. С их помощью около 37 тыс. евреев смогли покинуть зону оккупации по фальшивым паспортам. В одной из таких организаций некоторое время работал и нынешний Папа Иоанн Павел II.

Примеры же репрессий священнослужителей в самой Германии очень многочисленны. Так, в 1944 г. были арестованы священники Ламперт, Шейнбахер и Даниель в г. Штеттине, настоятель бенедиктинского монастыря Неттен в Баварии аббат К. Гофмейстер, католический священник в Берлине И. Мецгер, которого «за измену родине» предали суду и казнили, и др. Всего за годы войны было рассмотрено около 9 тыс. дел по обвинениям католиков в антигосударственной деятельности, и после вынесения приговоров казнено и замучено около 4 тыс. человек. Причем в это число не входило еще несколько тысяч членов Ордена иезуитов, а также представители других христианских конфессий. Только в концлагерь Дахау было заключено 2720 священнослужителей, из них 22 православных[465].

Известно, что в их числе были Патриарх Сербский Гавриил (Дожич), знаменитый сербский епископ святитель Николай (Велимирович) и архиепископ Пражский Савватий (Врабец). Всего в так называемом Протекторате Богемии и Моравии были заключены в тюрьмы или отправлены в концлагеря 371 священник. Из содержавшихся в концлагере Дахау священнослужителей и монахов различных стран 109 являлись чехами и словаками, 24 из них скончались в заключении. Следует упомянуть, что в Дахау содержались и советские военнопленные. Поэтому на территории концлагеря, превращенного в мемориальный музей, в 1990-е гг. была построена русская православная часовня.

Подводя итоги, следует отметить, несмотря на всю яростную враждебность к христианству нацистских руководителей, «промежуточная стадия» в их антицерковной политике продолжалась до конца войны. В обстановке затянувшихся военных действий и последовавших затем неудач они не решились перейти к следующим этапам своих планов. Сами поражения на фронте воспринимались вождями III рейха в мистическом, псевдорелигиозном свете. В начале 1943 г. после разгрома под Сталинградом Геббельс писал: «Поймите! Сама идея, само понимание Вселенной терпит поражение. Духовные силы будут побеждены, и близится час Страшного суда»[466]. Ни целостного религиозного учения, ни единого набора ритуалов нацисты создать не успели. Вероятно, новая религия Гитлера была бы эклектичной смесью германского язычества, различных оккультных учений, каких-то внешних элементов христианства и даже буддизма. Но в мае 1945 г. «тысячелетний рейх» рухнул, похоронив под своими обломками и нацистский мистицизм.

2. Нацистская политика в отношении Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны

Предпринимая нападение на СССР, нацисты рассчитывали активно использовать религиозный фактор в своих целях. Они уже имели богатый опыт проведения подобной политики, как в Германии, так и на захваченных ими территориях в Европе. Методы и практика нацистской церковной политики были перенесены и на религиозные организации в СССР. Кроме того, эта политика здесь определялась в значительной степени общим отношением к славянам и к русским в частности. Уже после начала войны с СССР — 22–23 сентября 1941 г. — в Берлине состоялось совещание ведавших церковными делами служащих государственной полиции. В ходе него группенлейтеры Главного управления имперской безопасности (РСХА) зачитали 10 докладов, содержащих указания о направлении дальнейшей деятельности, в том числе доклад «Проблематика Восточных Церквей и служебно-информационные выводы». В нем говорилось: «В результате наступления германских войск на Балканах и Востоке для нас очень остро встала проблема Православных Церквей… Большая часть членов Православной Церкви находится на территории Советского Союза. С течением времени эта Церковь была инфицирована большевизмом, так что о восстановлении Германией Церквей в завоеванном восточном пространстве не может быть и речи»[467].

В рамках единой нацистской политики по отношению к Русской Православной Церкви существовало несколько различных подходов. Об этом уже писали канадский ученый Д. Поспеловский и американский историк Х. Фаерсайд: А. Гитлер считал всех славян низшей расой и рассматривал их как будущих рабов; назначенный главой Рейхсминистерства занятых восточных территорий (РМО) А. Розенберг стремился привлечь на сторону Германии национальные меньшинства России, обещая им независимость и отождествляя русский народ с коммунистической идеологией и террором; верховное командование вермахта выступало за создание «союзных» русских воинских частей (что привело к формированию власовских дивизий и казачьих соединений) и поэтому было против афиширования планов будущего расчленения России и т. д.[468]

Данное утверждение нуждается в серьезном уточнении. Существовала целая группа факторов, определявших позицию германских ведомств в церковной политике на Востоке: пропагандистский, идеологический, внутригерманский, военный (ситуация на Восточном фронте), международный, внутрироссийский (положение на оккупированных территориях) и советский (влияние религиозной политики руководства СССР). Каждый из указанных факторов по-разному воздействовал на различные ведомства, заставляя их с течением времени в большей или меньшей степени корректировать свою позицию. Наибольшие изменения в ходе войны претерпела в этом плане деятельность РМО, которое со временем пошло на некоторые уступки Православным Церквам.

Существовало несколько германских государственных организаций, занимавшихся делами Русской Церкви. По степени жесткости их позиций они распределялись следующим образом: самую мягкую занимало Рейхсминистерство церковных дел, практически не допущенное на оккупированную территорию СССР, далее следовало Верховное командование армии (ОКХ) и военная администрация в России, затем РМО, значительно большей жесткостью отличалось РСХА, и уже открыто враждебной была позиция партийного руководства в лице самого А. Гитлера и руководителя Партийной канцелярии М. Бормана.

Церковными делами в прифронтовой полосе (на практике почти на всех занятых русских и отчасти украинских территориях) занималась военная администрация в лице командующих тыловыми областями групп армий «Север», «Центр» и «Юг». Непосредственно же к решению религиозных проблем были причастны руководящие отделы и отделы пропаганды при командующих, а на местах — полевые и постоянные коменданты. Кроме того, существовали территориальные командующие в областях, управляемых гражданской администрацией, которые, правда, имели гораздо меньшее значение, в том числе командующий вермахтом в «Остланде» (с 25 июля 1941 г.). В своей зоне управления военная администрация старалась не провоцировать лишних конфликтов с гражданским населением, усиливавших антигерманские настроения и различные формы сопротивления. Поэтому и деятельности православного духовенства открыто не препятствовали. Не случайно единственная разрешенная на оккупированной территории СССР Духовная миссия Русской Церкви — Псковская — существовала в тыловой области группы армий «Север».

С опубликованием указа фюрера об управлении занятыми восточными территориями от 17 июля 1941 г. была определена передача управления этих земель, как только они окажутся «умиротворены», от военной к гражданской администрации, и рейхслейтер идеолог Национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП) Альфред Розенберг назначен рейхсминистром новых территорий[469]. Аппарат созданного РМО состоял из 4 главных отделов, из которых наибольшее значение имел политический, он должен был разрабатывать общую направляющую политическую линию министерства. Правда, на практике его компетентность была сильно ограничена вмешательством других органов власти рейха и стремлением к независимости назначенных вскоре рейхскомиссаров, которые часто не обращали внимания на указы РМО. Именно в главный отдел политики, возглавляемый Г. Лейббрандтом, и входил отдел культурной политики, в свою очередь состоявший из 8 групп, в том числе группы религиозной политики. В 1941–45 гг. ее бессменно возглавлял Карл Розенфельдер, лично занимавшийся составлением большинства циркулярных документов относительно Русской Церкви.

Управляемая РМО территория была поделена на рейхскомиссариаты, те, в свою очередь, на генералбецирки, а последние — на крейсгебиты. Указом от 17 июля 1941 г. из советских прибалтийских республик, а также части Белоруссии был создан рейхскомиссариат «Остланд» (РКО) во главе с Хинрихом Лозе (ранее гаулейтером земли Шлезвиг-Гольштейн). 20 августа 1941 г. приказом Гитлера из части территории Украинской ССР был образован рейхскомиссариат «Украина» (РКУ), а 1 сентября его руководителем назначили гаулейтера Восточной Пруссии Эриха Коха. РКО состоял из 4 генералбецирков. Ими управляли генералкомиссары, получившие на практике, как и рейхскомиссары, значительную самостоятельность. Поэтому религиозная политика в различных рейхскомиссариатах и даже генералбецирках при общей единой линии порой заметно отличалась. В целом в «Остланде» она была менее жесткой, чем на Украине.

Следует отметить, что практически сразу после создания гражданского управления на оккупированной части СССР начала проводиться политика различных ограничений сферы его компетентности. Так, уже приказом Гитлера о полицейской безопасности новых занятых восточных территорий от 17 июля 1941 г. рейхсфюреру СС и шефу германской полиции Генриху Гиммлеру было поручено ведение ими в своей сфере. Таким образом, РСХА и входивший в группу IVB службы IV «церковный» реферат IV B3 распространили область своей деятельности далеко на Восток. С 4 февраля 1944 г., после реорганизации гестапо, религиозными делами в РСХА занимался фахреферат IV A4, входивший в группу IVA службы IV. Возглавлял эту работу штурмбанфюрер СС Нейгауз.

В оперативном отношении РСХА подчинялись командующие полиции безопасности и СД «Остланда» и «Украины». Формально они входили в штабы рейхскомиссаров, а подведомственные им органы полиции — в подразделения генерал- и гебитскомиссаров, однако органы гражданской администрации не имели права возражения о генеральных распоряжениях РСХА. Если представители этого ведомства и делали при своей фактической враждебности очень редкие и малозначительные уступки в пользу Русской Церкви, то только в случае крайней необходимости, под давлением международного, пропагандистского или военного факторов. Именно в РСХА созревали планы ликвидации православия после окончания войны.

Особая нетерпимость по отношению к Церкви была характерна для высшего руководства НСДАП. А важнейшие директивы относительно религиозной политики на Востоке, хотя и готовились представителями различных органов власти, исходили, в конечном счете, именно от него и в частности лично от А. Гитлера. Кроме того, и руководитель Партийной канцелярии Мартин Борман постоянно стремился самым активным образом участвовать в подготовке и принятии этих директив.

Первые циркуляры относительно религиозной политики на Востоке появились еще за месяц — полтора до начала войны с СССР. В процессе непосредственной подготовки к ней некоторые германские ведомства попытались наметить свой подход к этой немаловажной проблеме. И уже в это время ярко проявились отмеченные выше особенности их позиций. Так, в приложении к указу шефа Верховного командования вермахта (ОКВ) Кейтеля от 19 мая 1941 г. «Образ действия германских воинских частей в Советском Союзе» ничего не говорилось о каких-либо стеснениях и ограничениях церковной жизни: «Большая часть русского населения, особенно обнищавшее от большевистской системы сельское население, внутренне отрицательно относится к большевизму. В небольшевистских русских людях национальное сознание связано с глубоким религиозным чувством. Радость и благодарность за освобождение от большевизма часто будет находить выражение в церковной форме. Не следует препятствовать или мешать благодарственным богослужениям или процессиям»[470].

В тексте указа хорошо просматриваются иллюзии германского командования, которому казалось, что будущая война должна обострить противоречия между Русской Церковью и советским государством, предоставив духовенству и мирянам возможность свести счеты с богоборческой властью (как известно, эти расчеты не оправдались, складывавшиеся веками национальные и патриотические традиции Русского Православия оказались сильнее обид и предубеждений; несмотря на духовную несвободу, гонения на них, верующие приняли самое активное участие в борьбе с агрессором).

7 мая и А. Розенберг написал инструкцию, в которой ощущалось негативное отношение к Русской Православной Церкви и стремление ограничить сферу жизнедеятельности христианских конфессий в целом: «Православная Церковь … была сильным средством скрепления Российской империи. Насколько широко уничтожена церковность, можно установить лишь при более близком изучении. Собственно говоря, перед немецким рейхскомиссаром не стоит задача ни оживления вытесненной церковности, ни продолжения осуществления прежней большевистской установки на ее искоренение. Следует предоставить возможность существования конфессиональных объединений, однако без государственной поддержки. Церковная собственность является собственностью государства»[471]. Этим принципам Розенберг в основном останется верен и в дальнейшем.

Самый ранний циркуляр, касающийся религиозной политики на Востоке после начала агрессии, относится к 2 июля 1941 г. Он исходит от шефа РСХА Гейдриха, предназначен для оперативных групп и команд полиции безопасности СД и еще не содержит личных директив Гитлера. Указ был принят в первые дни войны с СССР, когда ход ее дальнейшего развития оставался в значительной степени неясен, и РСХА представлялось необходимым, используя различные методы, закрепиться на первых занятых территориях. Поэтому он вполне лоялен по отношению к Русскому Православию, хотя уже в этом документе говорится о необходимости содействия раздроблению Церкви: «Против стремления Православной Церкви утвердить свое влияние в массах ничего предпринимать не следует. Напротив, его необходимо, насколько возможно, поощрять, при этом с самого начала следует настаивать на принципе отделения Церкви от государства и препятствовать возникновению единой Церкви. Также ничего не следует предпринимать против образования религиозных сект»[472].

Вскоре — в конце июля — и фюрер лично издал свои директивы о церковной политике на Востоке. Четыре таких указания, касающихся вермахта, были дословно воспроизведены в приказе ОКВ от 6 августа 1941 г. за подписью Кейтеля. Они отличаются значительно большей жесткостью: «1) Религиозную или церковную деятельность гражданского населения не следует ни поощрять, при препятствовать ей. Военнослужащие вермахта должны, безусловно, держаться в стороне от таких мероприятий; 2) Духовная опека по линии вермахта предназначена исключительно для германских военнослужащих вермахта. Священникам вермахта следует строго запрещать любые культовые действия или религиозную пропаганду в отношении гражданского населения; 3) Также запрещено допускать или привлекать в занятые восточные области гражданских священнослужителей с территории рейха или из-за границы; 4) Эти распоряжения не касаются занятой румынскими частями территории Бессарабии и финского фронта»[473].

Самый обширный и детальный «оперативный приказ № 10» об отношении к церковному вопросу на занятых территориях Советского Союза на основе июльских директив Гитлера издал 16 августа 1941 г. шеф РСХА Гейдрих. В нем тоже категорически запрещалось какое-либо содействие религиозной жизни: «О поощрении Православной Церкви также не может быть и речи. Там, где население занятых областей советской России желает религиозной опеки, и там, где без содействия местных германских властей имеется в распоряжении священник, можно допускать возобновление церковной деятельности. Ни в коем случае, однако, с германской стороны не должно явным образом оказываться содействие церковной жизни, устраиваться богослужения или проводиться массовые крещения. О воссоздании прежней Патриаршей Русской Церкви не может быть и речи. Особо следует следить за тем, чтобы не состоялось, прежде всего, никакого оформленного организационного слияния находящихся в стадии формирования церковных православных кругов. Расщепление на отдельные церковные группы, напротив, желательно. Равным образом не надо препятствовать развитию сектантства на советско-русском пространстве… При всех различиях конкретных местных условий в любых распоряжениях должно, однако, оставаться основополагающим, что поощрение любых конфессий вообще не должно иметь место и что деятельность Католической или униатской Церквей в дальнейшем будет прекращена. При всех обстоятельствах любое церковное влияние, идущее с территорий рейха… или из других государств, граничащих с Россией, должно выявляться и пресекаться»[474].

В последнем предложении имелись в виду священники Зарубежной Русской Церкви и католические миссионеры, вплоть до конца войны их фактически так и не допустили в оккупированные области СССР. В приказе Гейдриха также говорилось об особо осторожной позиции к Московской Патриархии, которая в документе называлась «Живой Церковью» (и таким образом ошибочно смешивалась с обновленчеством), и указывалось на необходимость ареста «Патриарха» (в тот период еще Патриаршего Местоблюстителя в сане митрополита) Сергия (Страгородского).

Таким образом, уже в августе 1941 г., через два месяца после начала войны с СССР, в соответствии с личными указаниями А. Гитлера была выработана основа направляющей линии в церковном вопросе на Востоке, которая все же продолжала в дальнейшем дорабатываться вплоть до лета 1942 г. Германские органы власти должны были лишь терпеть Русскую Церковь и при этом содействовать ее максимально возможному дроблению на отдельные течения, во избежание возможной консолидации «руководящих элементов» для борьбы против рейха. Но также ставились задачи пропагандистского использования православия, как духовной силы, преследуемой советской властью и потенциально враждебной большевизму, и применения церковных организаций для содействия германской администрации на оккупированных территориях.

Директивы Гитлера о запрете военнослужащим вермахта оказывать какое-либо содействие возрождению церковной жизни на Востоке последовали не случайно. Во второй половине 1941 г. отдельные офицеры и представители германской военной администрации помогали открытию храмов и даже порой приказывали это делать. Так, в фонде Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) хранится справка уполномоченного Себежской комендатуры от 8 октября 1941 г.: «Дана настоящая в том, что немецкая власть, освободившая крестьянство от большевиков, ставит вопрос открыть богослужение в Ливнской церкви, и поэтому уполномочиваю лично вас, Рыбакова Якова Матвеевича, за неимением священника — занять место священника и исполнять церковный обряд. Просьба: никаких отказов не может быть, в чем и выдана настоящая справка за подписью представителя немецкой власти Энгельгард…». На что Рыбаков отвечает: «Быть священником не могу, так как не получил на то от епископа благословения, кроме того, по христианскому закону двоеженцы священниками быть не могут, а я двоеженец»[475].

К началу войны подавляющее большинство районов страны (а ведь среди сельского населения две трети являлись верующими) оказалось вообще без функционирующих храмов. Такое неестественное положение могло поддерживаться только репрессивными мерами. Как следствие, на оккупированной территории произошел бурный всплеск религиозного сознания. Сохранилось много свидетельств очевидцев и участников этого феномена общественной жизни СССР в годы войны. Так, по наблюдению служившего в составе Псковской миссии протоиерея А. Ионова, «религиозное пробуждение было общим, массовым и стихийным. Народ, как в городах, так и в сельской местности… сам шел на открытие храмов, на их временный ремонт и украшение»[476].

В докладе Ленинградскому митрополиту Алексию псаломщика Николо-Конецкого прихода Гдовского района Псковской области С. Д. Плескача от 25 января 1944 г. отмечалось: «Могу сообщить, что русский человек совершенно изменился, как только появились немцы. Разрушенные храмы воздвигались, церковную утварь делали, облачения доставляли оттуда, где сохранились, и много строили и ремонтировали храмы. Всюду красилось. Крестьянки вешали чистые вышитые самими полотенца на иконы. Появилась одна радость и утешение. Когда все было готово, тогда приглашали священника и освящался храм. В это время были такие радостные события, что я не умею описать. Прощали обиды друг другу. Крестили детей. Зазывали в гости. Был настоящий праздник, а праздновали русские крестьяне и крестьянки, и я чувствовал, что здесь люди искали утешение»[477].

В этих условиях естественным было появление чувства благодарности верующих германской армии за «возвращение» религиозной свободы. И первоначально часть населения активно выражала это чувство[478]. Но такое происходило лишь в первые дни или недели после занятия германскими войсками населенных пунктов. Вскоре их жители понимали, что получили не «освобождение» и «религиозную свободу», а жестокое угнетение. В этой связи можно упомянуть интересный случай, произошедший в одном из русских городков после прихода частей вермахта. По свидетельству очевидца, в ответ на приветствия части населения германский офицер честно сказал: «Погодите радоваться. За нами идут части СС, и тогда вы поймете, что мы никакие не освободители»[479].

Также и священнослужители вермахта, несмотря на августовский запрет, еще некоторое время совершали богослужения для местного населения. Кроме того, в первые недели оккупации военные власти еще разрешали одиночные миссионерские поездки русских священников-эмигрантов на Восток[480]. Чтобы полностью прекратить подобные факты, одного указа оказалось недостаточно, и проявлявший по этому поводу заметное беспокойство Гитлер в сентябре высказал новые дополнительные директивы. Они были изданы вместе с прежними 4 директивами 2 октября в виде приказов командующих тыловыми областями групп армий: «Данные определения о поведении войск в религиозном вопросе по отношению к гражданскому населению на занятых восточных территориях касаются итальянских, словацких, венгерских войск или прочих добровольческих соединений только в тех местах, где имеются германские комендатуры. Германским местным комендатурам следить за тем, чтобы эти определения соблюдались иностранными войсками и добровольческими соединениями. Военное богослужение в оккупированных восточных областях разрешается проводить только как полевое богослужение, ни в коем случае не в бывших русских церквах. Участие гражданского населения (также и фольксдойче) в полевых богослужениях вермахта запрещено. Церкви, разрушенные при советском режиме или во время военных действий, не должны ни восстанавливаться, ни приводиться в соответствие с их назначением органами немецких вооруженных сил. Это следует предоставить русскому гражданскому населению»[481]. Постепенно, хотя и не сразу, эти приказы оказали свое действие, и всякая помощь Православной Церкви со стороны германских войск была прекращена.

В первые месяцы войны с СССР, воспользовавшись тем, что на оккупированной территории еще окончательно не сформировалась гражданская администрация, органы полиции безопасности и СД попытались получить преобладающее влияние на религиозные организации. В своей деятельности они руководствовались, прежде всего, приказами шефа полиции безопасности и СД, в частности, оперативным приказом № 13 от 15 октября 1941 г.: «По распоряжению фюрера оживление религиозной жизни в занятых русских областях необходимо предотвращать. Поскольку в качестве важного фактора оживления христианских церквей следует рассматривать деятельность теологических факультетов или пастырских семинаров, просьба следить за тем, чтобы при открытии вновь университетов в занятых областях теологические факультеты в любом случае пока оставались закрытыми. В дальнейшем следует заботиться о том, чтобы подобным образом было предотвращено открытие пастырских семинаров и похожих учреждений, а недавно открывшиеся или продолжившие свою деятельность учреждения такого рода с подходящим обоснованием в ближайшее время были, соответственно, закрыты»[482].

Этот документ является первым и очень редким примером официального приказа, в котором говорится не просто о нейтральном отношении к оживлению религиозной жизни, а о необходимости препятствовать ему. Массовое стихийное возрождение Русской Церкви на оккупированных территориях СССР начало вызывать тревогу у части германского руководства. Правда, полностью запретить деятельность православных богословских учебных заведений не удалось. Так, в конце 1942 г. открылись Богословско-пастырские курсы в Вильно, а позднее, еще в нескольких городах.

На оккупированной территории Ленинградской области действовала оперативная группа полиции безопасности и СД «А», штаб которой находился в Красногвардейске (Гатчине). Ее руководство также уделяло значительное внимание религиозной ситуации. В указаниях штурмбанфюрера СС этой группы Редера от 30 декабря 1941 г. предписывалось в регулярных двухнедельных донесениях в числе других важнейших проблем помещать следующую информацию о Церкви: «…возрождение религиозной жизни, богослужение — место, количество участников, состав, священник, церковные организации». В другой, более поздней схеме донесений о настроениях и положении на оккупированной территории Ленинградской области (май 1943 г.) Православная Церковь была отнесена к разделу «противник», наряду с коммунистической партией, партизанами, евреям и т. п. Службам СД указывалось в своих сообщениях отражать следующие сведения о ней: «Внутрицерковные противоречия между сторонниками Московской Церкви (митрополит Сергий), Автокефалиями… и другими православными церковными группами… Пропагандистская работа Православной Церкви, также ее пресса… Наблюдения общего характера (политическая деятельность, связь с другими Церквами и др.). Далее — об отношении с униатской, Римско-Католической, евангелической церквами, а также другими церквами и сектами»[483].

Следует отметить, что взгляды полиции безопасности и РМО совпадали далеко не во всем. Так, в РСХА начали разрабатываться более долгосрочные послевоенные планы религиозной политики на Востоке. Уже 31 октября 1941 г. была издана секретная директива за подписью Гейдриха: «Среди части населения бывшего Советского Союза, освобожденной от большевистского ига, замечается сильное стремление к возврату под власть Церкви или Церквей, что особенно относится к старшему поколению…, я вижу большую политическую опасность, равно как и опасность в области мировоззрения, в том, что в настоящее время в восточные области необдуманно допускают священнослужителей всех вероисповеданий. Несомненно то, что стремящимся к религии массам оккупированных бывших советских областей надлежит снова дать какую-то форму религии. Возникает только вопрос: какую?.. То, что теперь уже во многих местах церкви с попами, связанными вероисповеданиями, открываются вновь и что этому даже способствуют германские органы власти, вызовет лишь религиозную реакцию, которая когда-нибудь… может оказаться таковой в политическом отношении и будет противостоять необходимому освобождению восточных областей. Поэтому крайне необходимо воспретить всем попам вносить в свою проповедь оттенок вероисповедания и одновременно позаботиться о том, чтобы возможно скорее создать новый класс проповедников, который будет в состоянии после соответствующего, хотя и короткого, обучения толковать народу свободную от еврейского влияния религию. Ясно, что заключение „избранного богом народа“ в гетто и искоренение этого народа… не должно нарушаться духовенством, которое, исходя из установки Православной Церкви, проповедует, будто исцеление мира ведет свое начало от еврейства. Из вышесказанного явствует, что разрешение церковного вопроса в оккупированных восточных областях является чрезвычайно важной… задачей, которая при некотором умении может быть великолепно разрешена в пользу религии, свободной от еврейского влияния, эта задача имеет, однако, своей предпосылкой закрытие находящихся в восточных областях Церквей, зараженных еврейскими догматами»[484]. Тотальный расизм директивы не оставляет сомнения в судьбе православия в случае победы гитлеровской Германии. Его стали бы уничтожать, насаждая «новую религию», лишенную многих основных христианских догматов.

РМО подобными планами не занималось. Оно решало более конкретные задачи: «замирение» оккупированных территорий, эксплуатация их хозяйственного потенциала в интересах III рейха, обеспечение поддержки местным населением германской администрации и т. п. Как говорилось в сводке полиции безопасности и СД от 24 июня 1942 г., Министерство занятых восточных территорий стремилось во время войны политически обезопасить области «за спиной» вермахта и воспрепятствовать распространению саботажа, партизанской деятельности. Поэтому министерство выступало за предоставление местному населению возможностей определенного культурного развития и даже участия в управлении, хотя бы только и на срок войны[485]. Особенно явно эта линия проявилась в прибалтийских генералбецирках.

Большое значение придавалось пропагандистской деятельности, и в этой связи очень заманчивым казалось использовать религиозные чувства населения. Но и чиновники РМО, как и их шеф — А. Розенберг, писавший: «Христианский крест должен быть изгнан из всех церквей, соборов и часовен и заменен единственным символом — свастикой»[486], были в принципе враждебны всякой форме христианства. Они желали, чтобы большая часть населения оккупированных территорий (как и в Германии) была безрелигиозной, хорошо понимая глубинную противоположность национал-социализма и христианства.

Начальник группы религиозной политики К. Розенфельдер писал в меморандуме от 31 января 1943 г.: «Определяющая точка зрения для германского политического руководства заключается в том, что всякое христианское церковное направление по своей глубинной сути находится в непреодолимой мировоззренческой противоположности к национал-социализму. Это подходит для Церкви на Востоке, хотя указанная основополагающая вражда находится здесь в тени тотальной борьбы между Советским Союзом и руководимой рейхом Европой… Я повторно указываю на то, что со стороны германской администрации неверно придавать слишком большое значение Православной Церкви как средству управления людьми… По-советски воспитанные поколения видят в Церкви средство оглупления и порабощения… Негативное отношение (особенно молодежи) к Церкви может измениться, лишь если она разовьется в силу народной и национальной защиты. И эта опасность… ввиду возникающих дружеских связей между государством и Церковью в Советском Союзе является очень острой… Техника и естественные науки заняли в СССР место Церквей и святых. Использование этого прямо-таки культового увлечения естественными науками и техническими аппаратами в занятых бывших советских областях может намного благоприятнее воздействовать в смысле германских целей, чем особый расчет на Церковь»[487].

В вопросе атеизации советского населения К. Розенфельдер скорее выдавал желаемое за действительное. Все опросы, проводимые в различных оккупированных городах СССР, давали цифру верующих более 90 %. Население и предположить не могло, что нацисты хотели бы иметь обратный результат. Об этом ярко написал в своих воспоминаниях участник Псковской православной миссии протоиерей Георгий Бенигсен: «Немцы враждебны Церкви… им страшно не хочется отдавать нам души сотен тысяч военнопленных и пропускать наше влияние к миллионам русских душ на оккупированной ими территории России. Они верят в то, что большевистская политика изгладила все следы христианства из души русского человека, и всячески оберегают эту душу от нового влияния Церкви». Относительно же самого факта разрешения создания Псковской миссии Бенигсен подчеркивал следующее: «Собственно, эта победа была нашей только в очень незначительной степени. Ее одержали сотни тысяч русских людей, истосковавшихся по Богу, по Церкви, по благовестию, тех, к кому мы отправляли наших священнослужителей. Эти люди вдребезги разбили надежды немцев на успех советской антирелигиозной пропаганды и воспитания. Они требовали Церкви, священников, богослужения. Немцам нехотя пришлось уступить»[488].

Нацистская церковная политика на Востоке в целом соответствовала лозунгу «разделяй и властвуй», при этом некоторые чиновники доходили до идеи максимально возможно более мелкого раздробления Православной Церкви. Писал об этом и представитель РМО при группе армий «Север» в докладе от 9 декабря 1941 г.: «По моему мнению, нам не может быть все равно, что путем создания охватывающих обширные территории церковных организаций в дальнейшем возникнет фронт против немцев. И эта опасность существует, если допустим или, может быть, даже поддержим церковные организации, превышающие рамки приходов»[489].

Именно РМО и ее отличавшиеся значительной самостоятельностью рейхскомиссары с конца 1941 г. в наибольшей степени определяли практическую церковную политику германских органов власти в Прибалтике (а также на Украине и в Белоруссии), правда, руководствуясь в принципиальных вопросах директивами партийных вождей. Сразу же после выхода августовских и сентябрьских директив Гитлера работники РМО занялись, с их учетом, дальнейшей выработкой детальной директивной линии в церковном вопросе. Возглавлявший группу религиозной политики К. Розенфельдер съездил в Ригу и Ковно, чтобы на месте познакомиться с ситуацией, и 7 октября 1941 г. представил свои «Предложения о церковной политике в Остланде»: «1). Осторожность по отношению к эмигрантской Церкви. 2). По возможности препятствовать Православной Церкви в России превратить Московский Патриархат в общецерковный центр на Востоке… 4). Пресечение на восточных территориях любой католической акции, преследующей цель католизации России… 5). Православной Церкви также может касаться точка зрения о необходимости органам власти рейха по возможности менее активно участвовать в церковной жизни. Следует по мере сил незаметно обеспечивать курс, доставляющий меньше трудностей рейху. 6). Необходимо как можно скорее создать ясную направляющую линию обращения с Православной Церковью… При сильном влиянии, которое Церковь на Востоке повсеместно оказывает или будет оказывать на народ, каждое ошибочное мероприятие и любые неединообразные действия различных ведомств имеют вредные последствия для рейха»[490].

Здесь очевиден осторожный подход, без грубого силового вмешательства в церковную жизнь, которое было так характерно для органов полиции безопасности и СД. Предложения Розенфельдера легли в основу нескольких документов, разработанных в РМО.

В своих показаниях 16 октября 1946 г. на Нюрнбергском процессе А. Розенберг заявил: «После вступления немецких войск на восточные территории армия по собственной инициативе даровала свободу богослужений; и когда я был сделан министром восточных областей, я легально санкционировал эту практику, издав специальный указ о „свободе церкви“ в конце декабря 1941 г.»[491] Такой указ действительно был составлен А. Розенбергом, но из-за противодействия влиятельных противников, прежде всего М. Бормана и лично А. Гитлера, он никогда не издавался. Один из руководящих работников Министерства восточных территорий 25 октября 1943 г. в секретной записке указывал: «После переговоров, длившихся в течение месяцев, все же было решено не провозглашать свободу религии торжественным образом, но сделать это как можно тише»[492].

Правда, это свидетельство также не совсем точное. Разработка в РМО основополагающего закона о религиозной свободе на занятых восточных территориях началась в октябре 1941 г. Новый закон был рассчитан на большой пропагандистский эффект. Поэтому в первой же его статье намечалось торжественно провозгласить полную свободу религиозной веры для всех жителей, в противовес советской власти, которая до начала войны преследовала Церковь[493].

Пик переговоров о законе пришелся на весну 1942 г. К этому времени религиозный подъем заставил особенно серьезно заняться церковным вопросом в России. Следует отметить, что религиозными проблемами вплотную занимался и считал их одними из важнейших в деле «управления покоренными народами» А. Гитлер. 11 апреля 1942 г. в кругу приближенных он изложил свое видение религиозной политики: насильственное дробление Церквей, принудительное изменение характера верований населения оккупированных районов, запрещение «устройства единых Церквей для сколько-нибудь значительных русских территорий». «Нашим интересам, — говорил Гитлер, — соответствовало бы такое положение, при котором каждая деревня имела бы собственную секту, где развивались бы свои особые представления о боге. Даже если в этом случае в отдельных деревнях возникнут шаманские культы, подобно негритянским или американо-индейским, то мы могли бы это только приветствовать, ибо это лишь увеличило бы количество факторов, дробящих русское пространство на мелкие единицы»[494].

Точка зрения А. Гитлера о поощрении в России всякой формы разъединения и раскола получила законченную форму во время посещения 8 мая 1942 г. А. Розенбергом ставки фюрера. Историки В. И. Алексеев и Ф. Г. Ставру даже считают этот день главной вехой в определении официальной политики оккупационных властей в отношении Русской Церкви. Сохранилось свидетельство самого А. Розенберга о его переговорах 8 мая с А. Гитлером и М. Борманом. На них отмечалось, что на занятых территории России уже возникают «сами собой» большие религиозные объединения, которые необходимо использовать и контролировать. Было решено не издавать закон о религиозной свободе в восточных областях из-за возможности его нежелательного влияния на Церковь в самой Германии, а лишь поручить рейхскомиссарам «Остланда» и «Украины» выпустить от своего имени указы о правовых отношениях религиозных организаций. Вероятно, свою роль сыграло и то, что на май — лето 1942 г. приходился период наибольших успехов вермахта на Восточном фронте. Нацистскому руководству казалось, что крушение советского государства и окончательная победа близки, и поэтому можно особенно не считаться с настроением населения на оккупированных территориях, тем более связывать себя какими-либо законами. Ведь еще в октябре 1941 г. начала замышляться полная ликвидация Православной Церкви в России и замена ее новой псевдорелигией, очищенной от «еврейских догматов». На переговорах 8 мая Гитлер прямо указал, «что после войны он предпримет соответствующие меры против Церкви. Он верит, что своим авторитетом сможет сделать то, что другим позже трудно будет осуществить»[495]. В итоге последний восемнадцатый проект закона о религиозной свободе был отвергнут.

Текст будущих указов вместе с разъяснением направляющей линии германской политики по отношению к религиозным обществам на занятых восточных территориях А. Розенберг выслал рейхскомиссарам 13 мая — через 5 дней после совещания в ставке Гитлера. Основные положения этого разъяснения сводились к 4 пунктам: 1. Религиозным группам категорически воспрещалось заниматься политикой. 2. Религиозные группы должны быть разделены по признакам национальным и территориальным. При этом национальный признак должен был особо строго соблюдаться при подборе возглавления религиозных групп. Территориально же религиозные объединения не должны были выходить за границы генералбецирка. 3. Религиозные общества не должны мешать деятельности оккупационных властей. 4. Особая предосторожность рекомендовалась в отношении Русской Церкви, воплощавшей враждебную Германии национальную идею. Специально подчеркивалось: «Указ, с одной стороны, обеспечивает требуемую религиозную свободу совести, но также имеет цель препятствовать политически ориентированным религиозным обществам и, прежде всего, сделать невозможным влияние на занятых территориях Русской Православной Церкви как носительницы великорусской имперской идеи»[496].

Последний пункт пересекался с точкой зрения Г. Гиммлера, указавшего в одном из писем на опасность, исходящую от Православной Церкви, которая сплачивает русских «национально». Он полагал, что поэтому ее необходимо дезорганизовать, а возможно, и вообще ликвидировать[497]. Хорошо известно также другое письмо рейхсфюрера СС Кальтенбруннеру и другим работникам РСХА от 24 октября 1944 г.: «Собственный опыт и познание последнего времени привели меня к соображениям и намерениям, с которыми я хочу вас познакомить… как мы хотим в России господствовать и замирить ее, если мы снова завоюем большие территории русской земли?… Люди там должны иметь религию или мировоззрение. Поддерживать и снова оживлять Православную Церковь было бы неверным, так как она всегда являлась организацией национального сплочения… Нам нужно поддерживать каждую религиозную форму и секту, которая будет пацифиствующей»[498].

Выполняя указания А. Розенберга, рейхскомиссар «Украины» Э. Кох 1 июня, а рейхскомиссар «Остланда» Х. Лозе 19 июня издали одинаковые указы, которые ставили все религиозные организации под постоянный контроль германской администрации. Какие-либо упоминания о свободе веры или церковной деятельности полностью отсутствовали, главное внимание уделялось порядку регистрации объединений верующих, им разрешалось заниматься лишь выполнением чисто религиозных задач. В частности, в данном акте говорилось: «§ 1.1. Религиозные общества, которые в момент вступления в силу этого указа уже существуют на занятых восточных территориях, в течение трех месяцев сообщают о себе генералкомиссару, в бецирке которого находятся. 2…Уведомление должно содержать следующие сведения: а) Название, сфера деятельности, место расположения религиозного общества, б) Направление вероисповедания, в) Правление, прочие имеющие право на представительство личности, круг их обязанностей и задач, г) Подведомственные местные религиозные объединения… § 2.1. На создание нового религиозного общества требуется разрешение рейхскомиссара… § 3… 2. Член правления религиозного общества теряет свое положение члена правления, если генералкомиссар высказал против него возражения общеполитического характера. § 4. Религиозные общества, их центральные и местные органы, а также функционеры ограничивают свою деятельность выполнением религиозных задач. § 5… 2. Религиозное общество может быть распущено рейхскомиссаром, если его деятельность не ограничивается выполнением религиозных задач или подвергает опасности общественный порядок и безопасность»[499]. Интересно, что содержание и стиль этого документа очень напоминал порядок регистрации религиозных организаций в «безбожном» Советском Союзе.

РМО пыталось за отсутствием закона о религиозной свободе использовать в пропагандистских целях хотя бы указы рейхскомиссаров. Эту кампанию начал сам А. Розенберг в своей речи в Риге 15 мая 1942 г. Правда, и он вынужден был признать, что «из-за этого подчеркнуто административного характера указов они не пригодны для подробного публицистического использования»[500].

Действительно, указы рейхскомиссаров очень мало подходили для пропагандистского использования. Хвалиться было особо нечем. И пропагандистские органы различных германских ведомств на занятой восточной территории, видя отсутствие сколько-нибудь существенного эффекта, вскоре практически перестали их использовать.

Все многомесячные усилия РМО закончились безрезультатно. Закон о религиозной свободе так и не был принят, хотя в пропагандистском плане это было бы очень выгодно для рейха. Следует отметить, что наличие такого, пусть и декларативного, закона, вероятно, несколько улучшило бы положение верующих на оккупированной территории СССР. Помешала принятию его, прежде всего, жесткая антицерковная позиция высшего нацистского руководства.

Таким образом, к лету 1942 г. направляющая линия германской церковной политики на Востоке была окончательно выработана, причем на основе мнения Партийной канцелярии, РСХА и личных указаний А. Гитлера. Всем не согласным с их подходом пришлось уступить. В дальнейшем эта линия существенно не менялась, хотя РМО и командование вермахта периодически пытались различными способами добиться ее некоторого смягчения.

Первые такие попытки относятся к осени 1942 г. — времени, когда германская армия еще добивалась крупных успехов на Восточном фронте. В то же время на оккупированных территориях во всю мощь развернулось религиозное возрождение, разгоралось и партизанское движение, авторитет германской администрации падал, советское же правительство активно пропагандировало изменение своей церковной политики. Все эти факторы повлияли на позицию РМО. Оно с самого начало было склонно поддерживать и использовать в своих целях религиозные организации национальных меньшинств СССР, а теперь посчитало необходимым пойти в этом плане на дальнейшие уступки.

В верховном командовании армии тоже считали необходимым несколько смягчить религиозную политику, и не только по отношению к религиозным объединениям национальных меньшинств, но прежде всего к Русской Церкви. В частности, 25 ноября 1942 г. один из отделов OKX подготовил докладную записку «Актуальные вопросы бандитской войны и учета добровольцев». В ней шла речь главным образом о недостатках и ошибках германской политики на Востоке. Среди прочего указывалось: «Поддержка Церкви. Только сиюминутным эффектом пользы оценивают также церковную проблему. Хорошо сознавая большое значение для русской массы церковного руководства в Москве, красная сторона теперь уже оказывает ему полное покровительство и использует для большевистских целей. Германское же руководство, напротив, только очень сдержанно допускает существование Русской Церкви на занятых территориях, вместо того, чтобы с помощью активной поддержки включить все церковные организации в освободительную борьбу против атеистического большевизма»[501]. Но никакой заметной реакции эта докладная записка не вызвала.

Характерный случай произошел в 1942 г. на оккупированной территории Ленинградской области. Отдельные службы или представители вермахта порой, не зная существующих инструкций, арестовывали священников, использовали церкви в качестве казарм и т. п. В связи с этим шеф военной администрации группы армий «Север» решил издать информационную брошюру (объемом 30 страниц), в которой вкратце осветить историю Русской Православной Церкви, сущность православия и «русской набожности», а также привести выдержки из приказов и распоряжений об отношении вермахта к религиозным организациям. Эту брошюру планировалось раздать служащим комендатур. Однако вскоре командование группы армий, в соответствии с директивами из Берлина, указало шефу администрации, что представителям вермахта запрещено заниматься церковными делами, и отказалось дать санкцию на издание уже подготовленной к печати брошюры[502].

Чтобы не допустить возрождения сильной и единой Русской Церкви, РМО уже с осени 1941 г. поддерживало некоторых православных иерархов на Украине, в Прибалтике и Белоруссии, которые выступили против Московского Патриархата и объявили о своем намерении образовать автокефальные (независимые) церковные организации. Правда, рейхскомиссары, хотя и в разной степени, не полностью разделяли эту установку министерства. В «Остланде» подобная политика с самого начала осуществлялась не везде последовательно. Х. Лозе относился в Прибалтике терпимо к хорошо организованной Русской Церкви и ее миссионерской деятельности на Северо-Западе России, но не разрешал церковно-административного объединения Прибалтийского Экзархата с Белоруссией, где всеми мерами, хотя и без особого успеха, содействовал развитию церковного сепаратизма. Но, в принципе, в «Остланде» в основном следовали курсом, который разрабатывало РМО (в отличие от Украины, где рейхскомиссар Э. Кох проводил гораздо более жесткую политику).

Большое внимание со стороны всех представителей оккупационных властей, вне зависимости от степени жесткости их церковной политики, уделялось использованию религиозной темы в идеологической работе. В прессе всячески подчеркивалось, что новый режим несет религиозную свободу. Настойчиво «рекомендовалось» в проповедях и во время церковных церемоний выражать верноподданнические чувства к А. Гитлеру и рейху. Духовенство заставляли участвовать в «праздновании» годовщины начала войны и тому подобных дат. Активно распространялась соответствующая литература, к примеру, такая листовка-молитва: «Адольф Гитлер, ты наш вождь. Имя твое наводит трепет на врагов. Да прейдет третья империя твоя. И да осуществится воля твоя на земле…»[503].

Причем нацисты порой пытались изменить не только характер проповедей, но и сам процесс богослужения. Знаменателен неоднократно повторявшийся случай, когда бурный протест верующих вызывали незначительные, на взгляд немецких администраторов, перемены церковного порядка — введение нового (григорианского) стиля[504]. Об этом свидетельствует, например, бюллетень полиции безопасности и СД от 21 сентября 1942 г.: «В середине декабря 1941 г. некоторые коменданты местностей (в Стругах Красных и в Острове), ссылаясь на предписание вышестоящей инстанции, потребовали от православных совершать все церковные праздники, также и Рождество, по григорианскому календарю. Это неожиданное требование вызвало среди верующих бурю негодования. Особенно напряженным было положение в Стругах Красных, где комендант велел сказать священнику Миссии, что он будет привлечен к ответственности, если осмелится совершить празднование Рождества в церкви по юлианскому календарю, и что в этом случае торжественному богослужению воспрепятствуют полицейскими мерами. В Стругах и Острове верующие высказывались чрезвычайно взволнованно и громко, примерно, в таком смысле: „Большевики преследовали Церковь, и мы должны были ходить на работу и в церковные праздники, но большевики никогда не предписывали Церкви, в какие дни какие богослужения ей проводить. Такое насилие над Церковью не совершали даже большевики… Но мы не покоримся“… священник, не желая ни нарушать церковного порядка, ни вступать в конфликт с немецкими войсками, должен был покинуть Струги. После этого местный комендант распорядился привести местного священника из соседнего селения…и заставил его проводить Рождественское богослужение по григорианскому календарю… В этот день почти не было прихожан, а те немногие, кто из боязни перед комендантом присутствовали на богослужении, были очень расстроены и сконфужены»[505].

Помимо пропагандистских ведомств органы германской контрразведки также активно пытались использовать священнослужителей в своих целях. Зная, что те подвергались перед войной жестоким гонениям, СД и абвер рассчитывали, что они окажут им посильную помощь. На практике лишь относительно небольшая часть духовенства пошла на такое сотрудничество. После того, как в Ленинградской области ряд священнослужителей отказался давать какую-либо информацию о своей общине абверу, контрразведка там, по данным историка Н. А. Ломагина, «вскоре сочла более целесообразным вербовать агентуру в духовной среде из числа церковных старост, которые могли одновременно наблюдать как за священниками, так и за верующими. Певчие, дьяки также использовались в качестве агентов абвера». Таким образом, оккупанты пытались контролировать религиозную жизнь того или иного района[506].

На оккупированной территории СССР во многом были оставлены в силе советские антирелигиозные законы. Например, церковные венчания нередко допускались лишь после регистрации бракосочетания в государственных учреждениях. Различные ограничения касались церковных праздников, их разрешалось отмечать, только если это не вызывало «простоя в работе». В приказе рейхскомиссара «Остланда» от 8 декабря 1941 г. говорилось, что изъятые «при большевизме» церковные участки и здания не могут быть возвращены общинам до принципиального решения вопроса о приватизации, которое так и не последовало. В апреле 1943 г. Псковское районное управление предписало Православной миссии прекратить колокольный звон в храмах Псковского района, что пришлось выполнить.

Почти повсеместно из обязательных школьных программ было изъято преподавание Закона Божия. Исключения существовали или в отдельных местностях, управлявшихся военной администрацией, в том числе в ряде районов Ленинградской области, или в Прибалтике. Но и там это преподавание чаще всего было запрещено священникам. Так, в августе 1941 г. генеральный советник по делам культа при генерал-комиссаре Литвы выступал против передачи преподавания религии из рук священников в руки учителей, считая, что германские мероприятия будут расценены литовцами в качестве близких к большевистским. Однако РМО переслало в январе 1943 г. в рейхскомиссариат «Остланд» направляющую линию для создания школ в прибалтийских генералбецирках, согласно которой религиозные занятия могли проводить только светские учителя, не допускалось преподавание Закона Божия священниками вне школьного времени[507].

Некоторые храмы, в которых «самовольно» были возобновлены богослужения, вновь закрывались германской администрацией. Так, под Брянском церковь, открытая местными жителями без согласования с немцами, была закрыта. Свои действия оккупанты объяснили тем, что «большевики в этом храме имели склад, а местные жители его разграбили. Нельзя начинать святое дело, возрождение храма с тяжкого греха воровства!»[508]. Согласно упоминавшимся сентябрьским 1941 г. директивам Гитлера, все материальные затраты на содержание культовых зданий ложились на плечи местного населения. Оккупанты чаще всего ограничивались демонстративной передачей верующим некоторых церковных ценностей, как, например, Тихвинской иконы Божией Матери.

С 1943 г. уже во многих германских официальных документах ясно чувствовалось сомнение в правильности ряда аспектов выбранного курса церковной политики. Поэтому идеологи рейха неоднократно выражали удивление, какое значительное место заняла Русская Церковь в патриотическом движении в Советском Союзе. В бюллетене полиции безопасности и СД от 7 мая 1943 г. указывалось: «Советская пропаганда сумела ловко использовать религиозные чувства населения в своих целях. Церкви и массы все в большей степени получают поощрения. Как стало известно из Москвы, наплыв жителей в церкви в пасхальные дни был значительным. Этот факт пропагандистски весьма сильно используется и находит распространение прежде всего у союзников»[509].

Германские властные структуры внимательно следили за изменением религиозной ситуации на советской территории. Так, в одном из архивных дел фонда OKX содержатся подробнейшие материалы о церковной жизни в СССР за июнь 1944 — март 1945 гг.[510] Встреча И. Сталина с руководителями Русской Церкви в сентябре 1943 г. и последовавшее за ней резкое улучшение положения религиозных организаций в СССР заставляли германские власти предпринимать какие-то контрмеры. Конечно, влиял и военный фактор — страшные поражения на Восточном фронте вынуждали искать дополнительные средства борьбы, в том числе активное использование Церкви.

Некоторые изменения произошли в конце 1943–1944 гг. Желая противодействовать советской пропаганде, РСХА, с согласия Партийной канцелярии, само выступило инициатором проведения серии конференций православных архиереев, таким образом, заметно активизируя церковную жизнь. Первоначально оказалась допущена 8–13 октября 1943 г. в Вене конференция иерархов Зарубежной Русской Православной Церкви, отношение к которой с 1941 г. было очень настороженным и недоброжелательным. А затем в марте — апреле 1944 г. состоялась целая серия подобных конференций: две в Варшаве — епископов Автокефальной и Автономной Украинской Церкви, в Минске — иерархов Белорусской Церкви и в Риге — духовенства Прибалтийского Экзархата Московской Патриархии. Возглавлял их организацию и проведение руководитель группы IVА РСХА штурмбанфюрер СС Нейгауз. Работники РМО несколько скептически относились к пропагандистской эффективности таких конференций, но включились в их подготовку. Так, во время переговоров 7 марта 1944 г. руководителя политического отдела рейхскомиссариата «Остланд» Трампедаха с Нейгаузом и берейхслейтером Партийной канцелярии Шмидт-Рёмером, последние убеждали его, «что религиозно-политическая пропаганда Православной Церкви СССР на Балканах, особенно в Болгарии, приводит к очень заметному росту доброжелательного восприятия Советского Союза и что необходимо предотвратить это антибольшевистскими заявлениями Русских Православных Церквей»[511]. На практике эффективность этих архиерейских конференций оказалась очень небольшой.

В свете новых обстоятельств у некоторых представителей гражданской администрации на оккупированных территориях СССР даже появилась идея создания из представителей различных течений Русского православия единой влиятельной Церкви в качестве сильного врага Московской Патриархии. В частности, упоминавшийся ландесдиректор Трампедах 10 мая 1944 г. писал в РМО: «После смерти Экзарха существует возможность отделения от Московского Патриархата и соединения всех Русских Православных Церквей в областях германского господства»[512]. Но работники РМО остались неизменны в своей враждебности и страхе перед сильной Русской Церковью. 19 мая К. Розенфельдер в ответной телеграмме Трампедаху сообщил: «Объединение Православных Церквей Остланда и Украины было бы возможно только под русским знаком и поэтому неисполнимо»[513].

В начале 1945 г. — последние месяцы войны РМО церковными делами занималось мало. В то же время они продолжали привлекать внимание Партийной канцелярии. Так, 29 января М. Борман написал министру пропаганды Геббельсу о том, что по поводу выборов нового Московского Патриарха (Алексия I)ни в прессе, ни в радиопередачах не должна высказываться никакая точка зрения[514]. Выборы пытались замолчать, так как для контрпропаганды просто не было аргументов.

Действия нацистов перед отступлением из оккупированных областей — массовое сжигание и разграбление храмов, вплоть до снятия колоколов, депортация и убийства священнослужителей — говорили об их враждебности православию. Свидетельств намеренного разрушения и осквернения ими церквей очень много. Например, в рапорте благочинного Ленинградской епархии протоиерея Н. Ломакина митрополиту Алексию от 24 февраля 1944 г. говорилось о положении в Новгороде в период оккупации: «Чего только не устраивали немцы и испанцы в этих домах Божиих, освященных вековыми молитвами! Во что только не превращали наши святыни! Казармы, уборные общего пользования, склады овощей, кабаре, в немногих случаях грязные лазареты, наблюдательные пункты, конюшни, гаражи, дзоты, штабы военчастей — все что угодно — только не дома молитвы. А разбросанная в изобилии по храмам порнографическая „литература“ немцев и испанцев, бесстыжие фотоснимки и беззастенчивая „акварель“ на стенах храмов, исторических памятников и общественных зданий, устройство уборных, вонючих овощехранилищ и конюшен в святых алтарях дополняет жуткую картину морального разложения горе-победителей, недавних всеарийских „хозяев“ города». Попирая чувства верующих, комендатура Новгорода 1 мая 1943 г. издала приказ: «В церковь разрешается ходить только с пропуском, который дается на несколько человек»[515]. Только в Ленинградской области нацисты уничтожили 44 храма.

Всего же, согласно отчету Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов от 30 декабря 1945 г., они разрушили и повредили 1670 православных церквей, 69 часовен и 1127 зданий других религиозных культов. В отчете приводятся конкретные примеры, главным образом по Северо-Западу России: «Огромным разрушениям подверглись монастыри: Ново-Иерусалимский и Иосифо-Волоколамский в Московской области, Тихвинский в Ленинградской области, Антониев, Хутынский, Зверин, Деревяницкий и другие монастыри Новгорода. Знаменитая церковь в Новгороде Спаса Нередицы постройки ХII в. превращена в развалины. Разрушены и сильно повреждены здания, входящие в ансамбль Новгородского кремля, в том числе церковь святого Андрея Стратилата, Покровская церковь, звонница Софийского собора постройки XIV–XVI вв. В окрестностях Новгорода от вражеского обстрела погибли собор Кириллова монастыря… Большие разрушения причинены пяти церквам Псково-Печерского монастыря… Разрушая здания религиозных культов, немецкие захватчики грабили все убранство. Множество икон и утвари они вывезли в Германию… С Новгородской Софии сняты все кресты и разграблено внутреннее убранство собора. Исчезли иконостасы главного храма из Рождественского придела замечательной работы XVI в., увезены или уничтожены древние паникадила, из которых одно было подарено Борисом Годуновым. Золоченые листы кровли собора были содраны, позолота снята и расхищена, а часть ее пошла на изготовление блюда, бокалов и чайного сервиза немецкому генералу Вильке. Древние церкви в окрестностях Новгорода — Иоанна Предтечи „на Опоках“, Спаса Преображения, Петра и Павла „в Кожевниках“, Рождества Богородицы „на Молотовке“ — ограблены; из них исчезли древние иконы и иконостасы замечательной работы. Разрушая монастыри, храмы, мечети и синагоги, расхищая их утварь, немецкие захватчики глумились над религиозным чувством людей. Солдаты и офицеры приходили в храмы в шапках, курили здесь, надевали на себя церковное облачение, держали в церквах лошадей и собак, из икон устраивали нары для спанья»[516]. Правда, надо отметить, что некоторые из занесенных в отчет Чрезвычайной комиссии церквей были разрушены еще в 1930-е гг., а ряд храмов пострадал от действий советских войск. Например, Псково-Печерский монастырь весной 1944 г. активно бомбила авиация Ленинградского фронта.

Бурное развитие церковной жизни на оккупированной территории СССР началось стихийно и сразу приняло массовый характер. Германское руководство рассчитывало использовать религиозный фактор и к началу войны уже, в основном, разработало политику по отношению к Русской Православной Церкви, принявшую окончательные формы в 1941–1942 гг. Эта политика сводилась к раздроблению Церкви, использованию ее для помощи немецкой администрации, ликвидации православия после окончания войны и созданию новой религии, призванной воспитывать послушных подданных рейха. Стремление к «атомизации» религиозной жизни проявлялось в поддержке иерархов, выступавших против Московского Патриархата. Однако фактически на всей оккупированной территории была восстановлена Русская Церковь, хотя в определенной степени и разделенная на три части. Сепаратистских национальных Церквей нигде, кроме Украины, создать не удалось, да и там за ней пошло меньшинство духовенства и верующих. Не только религиозность россиян, но и Русская Церковь как организация оказалась гораздо более сильной и живучей, чем полагали немецкие власти.

Открывшиеся храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения. Всего за три года оккупации в условиях голода, разрухи, отсутствия материальных возможностей было восстановлено более 40 % от дореволюционного количества церквей. Существуют разные цифры открытых на оккупированной территории СССР православных храмов. Современные историки, как правило, говорят о 7547, ссылаясь на отчет Совета по делам Русской Православной Церкви о состоянии Церкви на 1 января 1948 г. Но к тому времени было уже закрыто, в связи с нехваткой духовенства, изъятием у религиозных общин занятых ими общественных зданий, не менее 850 храмов в РСФСР, 600 на Украине, 300 в Белоруссии и 100 в Восточной Молдавии (Приднестровье). Так, в другом отчете Совета указывалось, что на 1 января 1947 г. в РСФСР осталось действующими только 1300 церквей, открытых в период оккупации (из примерно 2150)[517]. Таким образом, общее количество равнялось, как минимум, 9400. Эта цифра примерно соответствует встречавшемуся в советской литературе упоминанию о 10 тыс. храмов[518]. Кроме того, было воссоздано около 60 монастырей — 45 на Украине, 6 в Белоруссии и 8–9 в РСФСР.

Последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории СССР были довольно велики. Эмигрантские историки В. Алексеев и Ф. Ставру склонны даже, несколько преувеличивая, придавать ему определяющее значение: «Германский фашизм был не менее враждебен христианству и особенно Русской Православной Церкви, чем советский коммунизм. Тем не менее, их столкновение, приведшее к оккупации германской армией значительной части территории СССР, приблизительно с одной третью населения страны, создало особые условия, сыгравшие решающую роль в судьбе Русской Православной Церкви… В целом по размаху и интенсивности это религиозное возрождение может быть названо вторым крещением Руси»[519]. В любом случае несомненно, что оно оказало заметное влияние на изменение религиозной политики советского руководства в годы войны. Религиозный подъем показал, что преследования и гонения 1920–1930-х гг. не смогли уничтожить веры людей и основ приходской жизни. Без сомнения, при отсутствии государственного давления подобное возрождение произошло бы и на остальной территории России.

3. Экзархат Московского Патриархата в Прибалтике

Религиозная ситуация в различных регионах оккупированной части СССР, как и германская церковная политика в них, при наличии основных общих черт все же отличалась определенным своеобразием. По-своему уникальной являлась ситуация в Прибалтике и на Северо-Западе России. Это был единственный регион, где сохранился и даже вырос Экзархат Московского Патриархата во главе с митрополитом Сергием (Воскресенским).

Прибалтийские республики — Литва, Латвия и Эстония — только в июле 1940 г., после занятия их советскими войсками, вошли в состав СССР. На их территории проживало 510 000 православных, объединенных в 392 прихода (в Латвии 164 общины и 240 тыс. прихожан, в Эстонии, соответственно, 156 и 210 тыс. и в Литве — 72 и 60 тыс.), имелось 6 монастырей. Но только Литовская Церковь, которой в 1924–1940 гг. управлял митрополит Елевферий (Богоявленский), оставалась к 1940 г. в юрисдикции Московской Патриархии. Эстонская же Православная Церковь в 1923 г., а Латвийская в 1936 г. провозгласили автономию под юрисдикцией Константинопольского Патриарха. Так как это было сделано без канонического отпуска их Московской Патриархией, последняя никогда не признавала законность данного акта. В августе 1940 г. Синод, а затем и глава Латвийской Церкви митрополит Августин (Петерсон) под давлением значительной части верующих и духовенства ходатайствовали о воссоединении с Русской Церковью. В том же месяце с подобным ходатайством обратился и глава Эстонской Церкви митрополит Александр (Паулус). В конце года в Прибалтику в качестве полномочного представителя Патриархии выехал из Москвы архиепископ Сергий (Воскресенский), прибывший в Ригу 29 декабря 1940 г. Первоначально главой православных приходов Латвии и Эстонии был назначен митрополит Елевферий, но 1 января 1941 г. он скончался, и новым митрополитом Литовским, а с 24 февраля 1941 г. и Экзархом всей Прибалтики стал владыка Сергий. 28 марта 1941 г. митрополит Августин, а 30 марта и митрополит Александр в кафедральном Богоявленском соборе Москвы исполнили процедуру публичного покаяния в грехе раскола и были приняты в литургическое общение. Оба владыки с титулами Рижский и Таллинский стали подчиняться Экзарху[520].

Владыка Сергий не эвакуировался при приближении германских войск, а остался в Риге. Существуют самые различные версии, объясняющие этот поступок. Русский эмигрантский историк В. И. Алексеев полагал, что Экзарх вследствие своих антикоммунистических убеждений, накануне вступления немцев в город спрятался в крипте Рижского Христорождественского собора и не был найден там секретарем — приставленным к нему «агентом НКВД», позднее расстрелянным за эту неудачу[521]. По гораздо более аргументированному мнению канадского профессора Д. В. Поспеловского, митрополит Сергий стремился подготовить почву Местоблюстителю и Московскому церковному управлению на случай, если немцы победят или, по крайней мере, захватят Москву, чтобы сохранить епископат в новых условиях, а также предотвратить юрисдикционный хаос[522]. Нельзя полностью сбрасывать со счетов и свидетельство Э. И. Лисавцева о том, что Экзарх специально был оставлен органами НКВД в Риге, но почти сразу же на долгий период утратил связь с советским подпольем и восстановил ее только в 1943 г.[523]

Действительно, некоторые священнослужители Русской Церкви, оставшиеся на оккупированной территории, использовались советской разведкой. Так, один из ее руководителей П. А. Судоплатов недавно писал: «Уместно отметить и роль разведки НКВД в противодействии сотрудничеству немецких властей с частью деятелей Православной Церкви на Псковщине и Украине. При содействии одного из лидеров в 30-х гг. „обновленческой“ Церкви житомирского епископа Ратмирова и блюстителя Патриаршего престола митрополита Сергия нам удалось внедрить наших оперативных работников В. М. Иванова и И. И. Михеева в круги церковников, сотрудничавших с немцами на оккупированной территории. При этом Михеев успешно освоился в профессии священнослужителя». От него поступала информация в основном о «патриотическом настрое церковных кругов»[524]. Возможно, и Экзарх имел определенные контакты с советской разведкой. Во всяком случае, представляется вероятным, что он остался в Риге с санкции Патриаршего Местоблюстителя. Это подтверждается их близкими личными отношениями и обдуманным, энергичным характером действий митрополита Сергия (Воскресенского) в первые месяцы после начала оккупации. Решение остаться в Риге далось Экзарху не без труда. Оно означало полный разрыв связей с проживавшей в Москве горячо любимой матерью. Вероятно, по этой причине владыка плакал во время своего первого богослужения в условиях германской оккупации[525].

Ему сразу же пришлось столкнуться с серьезными проблемами. Вскоре после захвата Риги митрополит Августин (Петерсон) объявил прежний Синод действующим и 20 июля направил германским властям просьбу о разрешении восстановления Автономной Латвийской Православной Церкви под юрисдикцией Константинопольского Патриарха и выдворении из Латвии «большевистского ставленника», «агента ЧК» Экзарха митрополита Сергия. Подобным образом события развивались и в Эстонии. 8 июля германские войска вошли в г. Печоры, а уже 17 июля настоятель местного эстонского православного прихода Петр Пякхель издал циркуляр, называя себя в нем благочинным Печорского округа, поставленным новыми гражданскими и военными властями, и требуя прекратить на богослужениях поминовения Экзарха и возносить только имя митрополита Таллинского Александра (Паулуса) с титулом всея Эстонии. После взятия немцами Таллина 28 августа он ездил к Александру и узаконил свое благочиние, а позднее был хиротонисан в сан епископа. Митрополит Таллинский 14 октября 1941 г. также объявил себя «ответственным главой Церкви» и неоднократно доносил немцам на Экзарха[526].

В первый же день оккупации Риги, 1 июля 1941 г., митрополит Сергий был арестован, но через 4 дня освобожден на поруки. Существуют свидетельства, что уже во время этого ареста он не без успеха убеждал германские власти, что для них политически выгоднее примириться с поминовением главы Московской Патриархии, чем содействовать возвращению Латвийской и Эстонской Церквей в юрисдикцию Вселенского Патриарха, Экзарх которого находился в это время в Лондоне и имел тесные связи с правительством Великобритании. После освобождения Экзарх Прибалтики собрал духовенство Риги в Троице-Сергиевом монастыре и объявил, что остается «послушником митрополита Сергия (Страгородского)»[527], т. е. Патриаршего Местоблюстителя в Москве.

В то же время владыка Сергий с самого начала оккупации занял антикоммунистическую позицию. Уже в сообщении оперативной группы А полиции безопасности и СД от 11 июля 1941 г. говорилось, что он выразил готовность опубликовать воззвание к верующим России, направленное против коммунизма, и составил его проект[528]. Это способствовало тому, что сначала военная, а затем и гражданская германская администрация в Прибалтике не ликвидировала сразу же Экзархат Московской Патриархии, а позволила ему временно остаться существовать до окончательного выяснения ситуации.

Избрав наступательную тактику в отношениях с ведомствами III рейха, митрополит Сергий придерживался ее и в дальнейшем, предлагая один план своей деятельности за другим. Так, в сводке СД от 27 сентября 1941 г. сообщалось, что национально-латвийские круги настаивают на обязательном и срочном отстранении Экзарха. А тот, со своей стороны, день ото дня увеличивает активность и пытается привнести в руководящие германские органы свои далекоидущие планы, касающиеся Православных Церквей Балтийских стран и даже всей России и сводящиеся, по всей вероятности, «к панславянской идее». При этом СД занималось расследованием прошлой деятельности Сергия и имело серьезные подозрения, что он «состоял на службе большевистских политических органов»[529].

В архивах сохранился обширный меморандум «Заметки о положении Православной Церкви в Остланде», написанный Экзархом 12 ноября 1941 г. для германских ведомств с целью доказать, что переход Латвии и Эстонии под церковную власть Константинополя не в их интересах. Митрополит Сергий убеждал сохранить каноническое подчинение Прибалтики Московской Патриархии и заявлял, что она никогда не примирялась с безбожной властью, подчинившись ей только внешне, и поэтому он имеет моральное право призвать русский народ к восстанию. Экзарх призывал не дробить Церковь на части по национальному и территориальному признаку и предупреждал, что всякое вмешательство немцев в церковное управление будет использовано советской пропагандой как доказательство порабощения Церкви оккупационными властями:

«В Латвии и Эстонии создались маленькие, но очень активные группы православных политиков, которые прежде, как светские члены так называемых синодов, играли ведущую роль в соответствующих Церквах и которые теперь стремятся снова захватить власть. Также, к сожалению, оба политиканствующих митрополита, Августин Рижский и Александр Ревельский, присоединились к этим группам. Остальные епископы и значительно превышающее большинство священников и мирян стоят далеко от этих групп, а часто настроены в отношении их и враждебно… С точки зрения церковно-политической было бы правильно положить в основу церковного порядка следующие принципы: 1) Принцип единства. — Было бы странно, если бы в Остланде существовали четыре рядом стоящие Православные Церкви — Белорусская, Литовская, Латвийская и Эстонская. Три последние уже объединены в Экзархате. Стоило бы Экзархат связать с белорусскими епископствами в более высокую единицу… 2) Принцип канонической законности. — Чтобы избежать теперь и в будущем неизбежно следующих за схизмой ссор, Православная Церковь в Остланде должна пока оставаться в рамках Российской Патриархии… 3) Принцип автономии… 4) Принцип церковного единоначалия…»[530].

В образованный указом Гитлера от 17 июля 1941 г. рейхскомиссариат «Остланд» (РКО) во главе с Хинрихом Лозе вошли четыре генералбецирка — Литва, Латвия, Эстония, Белоруссия, и Сергий неоднократно пытался непосредственно участвовать в жизнедеятельности Белорусской Православной Церкви. Однако все эти попытки были строжайшим образом пресечены немцами.

Некоторое время будущее Экзархата оставалось неопределенным. Чиновники центрального аппарата Рейхсминистерства занятых восточных территорий (РМО), исходя из своей концепции максимально возможного раздробления и ослабления Русской Православной Церкви, выступали за его ликвидацию. В начале сентября на целый месяц в Прибалтику лично приехал руководитель группы религиозной политики этого министерства К. Розенфельдер, который посетил Таллин (Ревель), Псков, Ригу, Тарту (Дерпт), Каунас (Ковно), Вильнюс (Вильно) и Псково-Печерский монастырь, где его интересовали древние сокровища, библиотека и архив обители. Розенфельдер встречался с митрополитом Сергием, несколькими православными священниками, а также вел переговоры с офицерами СД, курировавшими религиозные вопросы в Прибалтике. По итогам поездки он написал своему начальству три докладные записки с конкретными предложениями относительно проведения церковной политики в «Остланде».

Из них видно, что Розенфельдера, рассчитывавшего увидеть на бывшей советской территории воспитанное в атеизме население, неприятно удивила высокая религиозность последнего: «Православная Церковь ощущает себя больше, чем когда-либо заботящейся о народе. Также, по моим сегодняшним наблюдениям и впечатлениям во время моей поездки в Остланд, сформировалось представлении, что Церковь и христианство на Востоке после исчезновения большевизма переживают новый подъем». Относительно Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) руководитель группы религиозной политики считал, что она должна исчезнуть, пo-возможности, путем вхождения в сохранившуюся в России Церковь. Его точка зрения отрицательного отношения к РПЦЗ совпадала с позицией СД: «Прежде всего, в СД негативно указывают на возможный приход на Восток православного архиерея в Германии — епископа Серафима». Интересен в этой связи цитируемый отзыв о РПЦЗ Экзарха Сергия: «Он сказал, что примирение противоречий между эмигрантской Церковью и Церковью митрополита Сергия в Москве является его задачей, и он уже предпринял некоторые шаги в этом направлении»[531].

В упоминавшейся докладной записке от 7 октября Розенфельдер высказал следующие предложения: «1) Осторожность по отношению к эмигрантской церкви. 2) По возможности препятствовать Православной Церкви в России превратить Московский Патриархат в общецерковный центр на Востоке. Поддержка возникновения автокефальных Церквей в отдельных рейхскомиссариатах. 3) Представителя Московской Церкви в Остланде Экзарха Сергия насколько возможно быстро удалить из Остланда, чтобы полностью исключить там влияние русских, СД собирается первоначально выслать Экзарха в Ковно. Точка зрения СД состоит в том, чтобы, удалив Экзарха от главного места событий в Остланде, не упускать его совсем из поля зрения из-за очень ценной информации, которую от него получают о Московской Церкви»[532].

В этом пункте мнение Розенфельдера о необходимости полного удаления митрополита Сергия и ликвидации Экзархата отличалось от точки зрения СД. В записи переговоров руководителя группы религиозной политики с оберштурмфюрером СС Либрамом, отвечающим в оперативной команде «Остланд» СД за Православную Церковь, 8 сентября в Риге сообщалось мнение последнего о необходимости в какой-нибудь форме оставить Русскую Православную Церковь, «чтобы не создавалось опасного вакуума»[533].

Негативно относились к Экзархату и другие чиновники РМО. Например, его представитель при группе армий «Север» 9 декабря 1941 г. писал руководителю главного отдела политики министерства Лейббрандту: «Назначенный в советский период в Ригу московскими правителями Экзарх Сергий был оставлен на своей должности военной администрацией и также введенным затем гражданским управлением в результате, по-моему, ошибочного мнения, что эту Церковь можно было бы использовать в борьбе против большевизма… Эстонцы православного вероисповедания отвергают его [Экзарха], как присланного Советами. Они противятся его попыткам распространить свою власть на эстонских представителей этого вероисповедания. В Печорах эта борьба вспыхнула открыто, так как местный бургомистр заменил попа русской национальности. Некоторые восприняли это как признак эстонских национальных стремлений к самостоятельности. Я придерживаюсь другого мнения. Мы, скорее, должны приветствовать сопротивление эстонцев. По-моему, для нас не может не быть важным то, что с созданием охватывающих обширные территории церковных организаций в дальнейшем возникнет фронт против немцев. Эта опасность существует, если мы допустим или, может быть, даже поддержим церковные организации выше рамок прихода. Тогда через некоторое время мы окажемся перед фактом, что в различных рейхс- или генералкомиссариатах существуют утвердившиеся церковные организации, которые имеют естественные намерения расширить свою власть, вспоминая о времени, когда Православная Церковь полностью господствовала во всей частной и общественной жизни народов восточного пространства». При этом представитель РМО полагал, что его точка зрения согласуется с генеральной линией рейхсминистерства[534].

Месяцем раньше — 1 ноября 1941 г., сотрудник политического отдела РКО Масков представил рейхскомиссару Лозе крайне тенденциозный доклад «Вторжение Греко-Православной Церкви в прибалтийское пространство и ее русификаторские устремления в царской России», в котором подчеркивал: «Римско-византийская идея воздействует и сегодня, и Греко-Православная Церковь также и большевизмом в отдельных случаях рассматривается как господствующая Церковь. Из доклада Белорусского национального комитета в Вильно от 11 августа 1941 г. следует, что местный православный священник всегда ощущал и сейчас ощущает себя патриотом Москвы и мечтает о господстве Москвы, все равно, идет ли речь о царском или большевистском. Даже сегодня он не скрывает в разговорах своих симпатий к большевикам… Экзарха Сергия местные жители при Советах называли „чекистом“. Ему быстро удалось завоевать много сторонников среди православных русских, в основном из низших слоев». Масков выделял среди православного духовенства Латвии три политических течения: 1) царистское — за единую великую Российскую империю; 2) коммунистическое — его представляли митрополит Сергий, рижский протоиерей Н. Македонский и др.; 3) националистическое латышское во главе с митрополит Августином. Подобная ситуация, по мнению автора доклада, существовала и в других генерал-бецирках Остланда, старообрядцы же тоже казались ему враждебными, так как в период советской власти не были настроены против коммунистов из-за русского национализма[535]. Однако Экзарху уже в начале июля удалось установить контакт с командованием группы армий «Север» и сделать предложение направить миссионеров в занятые российские области. В середине августа со стороны соответствующих служб вермахта было получено разрешение на создание «Православной миссии в освобожденных областях России». В целом германская военная администрация проявляла гораздо более терпимый подход к Русской Церкви, чем гражданская.

Организация миссионерской работы на Северо-Западе России стала главным в деятельности митрополита Сергия в годы войны. Он взял на себя попечение о религиозных нуждах православного населения областей, прилегавших к Экзархату, вполне законно, так как митрополит Ленинградский Алексий (Симанский) оказался в блокированном Ленинграде: «Мы почли долгом своим на время принять эту территорию под свое архипастырское покровительство, — писал в 1942 г. Экзарх, — чтобы немедленно приступить на ней к восстановлению церковной жизни, и для этой цели направили туда миссионеров из Экзархата, духовенство которого большевики, за короткое время своего владычества в прибалтийских странах, не успели полностью уничтожить»[536].

Посылая священников в районы Ленинградской области, владыка Сергий давал им определенные указания поминать на богослужениях митрополита Алексия и не включал местные приходы в свой Экзархат. Деятельность так называемой Псковской миссии будет подробно освещена в следующем параграфе. Именно указанная миссионерская работа являлась одной из основных причин сохранения Экзархата, так как в этом проявило заинтересованность командование группы армий «Север».

Под давлением Восточного министерства митрополит Сергий был все же выслан из Риги в Литву. 23 февраля 1942 г. рейхскомиссар Лозе отправил митрополиту предписание к 5 марта 1942 г. выехать в Вильно (Вильнюс). Одновременно руководство православными приходами в Латвии оказалось передано викарию Экзарха епископу Мадонскому Александру[537]. Таким образом, Экзархат формально не был ликвидирован, и митрополит Сергий продолжал негласно возглавлять православную церковную жизнь во всей Прибалтике.

В Латвии около 70 % православных верующих составляли русские, и митрополита Августина поддержали только пять небольших сельских приходов. Также и два латышских по национальности епископа: Мадонский Александр (Витол) и Елгавский Иаков (Карп) сохранили верность Экзарху. Владыка Сергий 25 октября 1941 г. осудил действия митрополита Августина и призвал его не раскалывать Церковь, а затем 24 февраля 1942 г. уволил пытавшегося отколоться архиерея за штат, а 15 июня того же года наложил на него церковный запрет, хотя полного формального разрыва их не было. Нового раскола в Латвии так и не произошло. Церковную ситуацию в этом генералбецирке в начале 1942 г. хорошо передают сообщения оперативных команд полиции безопасности и СД. В одном из них от 2 февраля говорится, что на стороне митр. Августина только два священника, большинство же представителей духовенства проведенным решением балтийской схизмы полностью довольно, и склонность этих священников к их русским соплеменникам, а также заинтересованное участие в судьбе военнопленных очевидно. В другом сообщении от 24 апреля 1942 г. указывалось: «Благодаря миролюбивым рукам епископа Александра Мадонского состояние внутри православной церкви нормализуется. Лишь маленькое меньшинство сторонников Августина все еще пытается выйти на передний план и при этом во всем поддерживается национально-латвийскими кругами. Большинство русских верующих и также спокойно настроенные латвийские православные круги сегодняшним развитием очень довольны»[538].

Восточное министерство вплоть до лета 1942 г. оставалось на своих прежних непримиримых позициях. 13 мая 1942 г. его глава — А. Розенберг — направил рейхскомиссарам «Остланда» и Украины указ, в котором предписывал «стремиться ограничить религиозные общества границами генерал-бецирка», а внутри него еще делить Церкви по национальному признаку, например, «в Белоруссии будут существовать православные белорусские, православные русские и римско-католические органы управления». Через три дня — 16 мая, Розенберг уже лично в речи перед генерал- и гебитскомиссарами в Риге заявил: «Русская Православная Церковь была инструментом власти царизма, и теперь наша политическая задача состоит в том, чтобы там, где существовала Русская Церковь образовать другие церковные формы. В любом случае мы будем препятствовать, чтобы великорусская Православная Церковь господствовала над всеми народностями… Следовало бы далее обдумать введение латинского шрифта вместо русского. Поэтому также целесообразно, чтобы какая-либо Церковь была ограничена областью одного генералкомиссара… Для Эстонии и Латвии также было бы целесообразно иметь собственные национальные Церкви»[539].

В аналитической записке ведомства Розенберга, предположительно датируемой началом июня, эта оценка проблемы православия в Прибалтике выражена еще яснее: «Православная Церковь путем насилия и хитрости была внедрена царизмом в Эстонию и Латвию и сегодня еще представляет главную опору чужеземного русского влияния. Поэтому с православием следует бороться и, в конечном итоге, устранить его»[540].

Однако вскоре, под давлением командования вермахта, прибалтийских служб СД и руководства рейхскомиссариата «Остланд» РМО было вынуждено отложить реализацию своих планов раздробления всех Церквей по территориальному и национальному признаку, а также полной ликвидации православия в Прибалтике до конца войны.

Первые колебания в Восточном министерстве по этому вопросу наметились еще в середине мая. 12–16 числа этого месяца сотруднику РКО Маскову в ходе бесед в отделе культурной политики министерства было сообщено, что «религиозные общества могут объединяться только внутри генерал-бецирков. При этом положение Папы, Экзарха Сергия, хакана караимов и муфтия мусульман остается неизменным. Они, как и раньше, могут в рамках своей компетенции давать указания локальным Церквам или объединениям генерал-бецирков». Конфессиональное расчленение по народностям еще по-прежнему представлялось желательным, но политике латышизации православных в Латвии и эстонизации в Эстонии следовало препятствовать и даже наоборот «выводить» эстонцев и латышей из Православной Церкви. Поэтому отстаивавшего идею эстонизации православия митрополита Александра предполагалось по возможности быстрее отправить на покой[541].

Такие противоречивые указания не устроили руководство РКО, и начальник политического отдела рейхскомиссариата Трампедах 15 июня послал телеграмму в министерство, в которой с недоумением спрашивал, нужно ли создавать в Литве три отдельные Католические Церкви: Польскую, Литовскую, Белорусскую, и две Православные: Русскую и Белорусскую, а также проводить подобное разделение в других генерал-бецирках. Трампедах писал, что это будут схизмы, и в результате и так напряженное политическое положение в «Остланде» резко осложнится: «Проведение майского указа принуждает нас к разнообразному вмешательству в церковную жизнь и никоим образом не может привести к успеху пропагандистского использования предоставления нами религиозной свободы». Ответная телеграмма РМО гласила, что организационное ограничение религиозных общин рамками генерал-бецирков не следует понимать буквально, и в этом правиле могут быть исключения[542].

Решающие изменения в позиции министерства произошли 18 июня 1942 г. В этот день в канцелярии начальника главного отдела политики Г. Лейббрандта состоялось совещание, на котором он заявил, что полное разделение верующих по национальному признаку в Прибалтике не предусматривается. Православная Церковь в Эстонии, Латвии и Литве, являясь русским культурным учреждением, должна оставаться именно русским и, как чуждая концепция жизненного пространства, в дальнейшем будет перемещена в планируемый «рейхскомиссариат Москва». Поэтому необходимо, чтобы руководство этой Церкви имело подчеркнуто русский характер, и таким образом Экзархат может остаться существовать, но государственной поддержки Экзарху Сергию оказывать не следует. Образование Эстонской и Латвийской Православных Церквей нежелательно. В Белоруссии же, наоборот, следует предохранять Православную Церковь от русского влияния[543]. Таким образом, в случае победы Германии православные верующие Прибалтики, прежде всего, русские, были бы выселены на восток.

После разъяснения ситуации рейхскомиссар «Остланда» Лозе направил 19 июня подчиненным ему генералкомиссарам циркулярное письмо, в котором писал: «Приказ рейхсминистра занятых восточных территорий от 13 мая 1942 г. в принципе предусматривает ограничение всякого религиозного общества рамками генерал-бецирка и народности… Экзархат же Православной Церкви в прибалтийских генерал-бецирках должен остаться существовать. Православную Церковь необходимо считать в прибалтийских генерал-бецирках чужеродной организацией. В подходящее время она будет удалена из прибалтийского пространства на восток. Именно для того, чтобы ясно показать прибалтийским народам, что принадлежность к Православной Церкви находится в противоречии с их включением в европейскую культуру, желательно оставление в этой церкви русского руководителя. Необходимо постепенно, но целеустремленно добиваться того, чтобы представители прибалтийских народов выбывали из Православной Церкви. Это, однако, ни в коем случае не будет достигнуто, если разрешить образование собственных Эстонской и Латвийской Православных Церквей и их отделение от православных русских… Кроме того, Православной Церкви в прибалтийских генерал-бецирках следует дать возможность и дальше продолжать оттуда ее пропагандистскую работу на территории группы армий „Север“»[544].

В результате временное существование Экзархата было официально разрешено и митрополит Сергий смог вернуться в Ригу. 22 июня Трампедах принял владыку и известил его, что «несмотря на закон, по которому никакой народ не может использовать Церковь для господства над другим народом, Экзархату пока разрешено остаться», но государственной поддержки митрополиту оказано не будет, и его деятельность в Белоруссии строго запрещена. Начальник политического отдела РКО считал, что Экзархат вполне может оставаться в юрисдикции Московской Патриархии, и 23 июля 1942 г. попытался в письме убедить в правильности этой позиции и Восточное министерство: «Сейчас Экзархат полезен для германской политики в качестве базы Православной миссии в прежнем советском пространстве. Эта миссия проводится Экзархатом из соображения целесообразности, так как только на его территории могут быть обеспечены значительный выбор миссионеров, их снаряжение и канонически верное направление. Последнее необходимо, чтобы избежать волнений верующих в прежних советских областях. По каноническим причинам против Московской юрисдикции, которой подчинен Экзархат, также нет возражений. Сам факт, что миссионеры Экзархата принадлежат к Московской юрисдикции, разрушает у верующих страх, что в отношении этих миссионеров речь идет о посланцах чужой власти… С другой стороны, при формальной связи Экзархата с Московской юрисдикцией не существует опасности нежелательного политического воздействия, так как существующий сейчас фронт делает невозможной всякую связь между Москвой и Экзархатом. А позднее, после продвижения фронта, местопребывание Патриарха окажется в сфере германского управления, и тогда он тем более не сможет действовать в нежелательном для Германии смысле… Напротив, деятельность миссионеров Александра Ревельского, подчиненного юрисдикции Константинополя… решительно будет отвергаться старосоветским населенем. Поэтому миссионерская работа Александра Ревельского нежелательна». Трампедах также указал, что командующий СД в «Остланде» разделяет его точку зрения, и чиновники министерства нехотя на время смирились с существующим положением[545].

Вернувшийся в Ригу Экзарх в Латвии никакой серьезной оппозиции не встретил, митрополит Августин остался почти в полном одиночестве (при этом германская администрация старалась различными способами удалить 50 000 латышей из Православной Церкви). Иначе дело обстояло в Эстонии, где русские приходы составляли лишь 25 %. Там уже много месяцев шла открытая и упорная борьба. Еще 14 октября 1941 г. митрополит Александр заявил, что он «был признан государственной властью единственным главой Эстонской Церкви», и угрожал привлечением не подчинившихся ему к ответственности. Действительно, митрополита активно поддерживали созданные под эгидой германских местные эстонские органы управления, которые развернули целую кампанию угроз и репрессий против русских священников и мирян. Подобными методами значительную часть из них временно удалось запугать и заставить молчать. Только русские приходы и монастырь в Печорском районе смогли в конце 1941 — начале 1942 гг. вернуться в состав Экзархата Московской Патриархии. Кроме того, о своей верности митрополиту Сергию заявил епископ Нарвский Павел, но его лишили возможности управления почти всеми прежде окормляемыми им приходами. Владыка неоднократно резко протестовал, но ситуация не менялась. Экзарх, в свою очередь, тоже протестовал против действий митрополита Александра и подал заявление германским органам власти с просьбой не препятствовать воссоединению Эстонского епископства с Экзархатом и запретить вмешательство в это дело местной эстонской администрации. Его усилия долгое время также оставались безуспешными[546].

Такое положение сохранялось до конца лета. Правда, 24 июня 1942 г. рейхскомиссар «Остланда» направил циркуляр генералкомиссару в Ревель о том, что самостоятельность Эстонской Православной Церкви нежелательна, и просил указать эстонскому самоуправлению, чтобы оно не вмешивалось в вопросы организационного устройства религиозных организаций. Однако генералкомиссар находился под сильным влиянием эстонских националистов и практически проигнорировал указание Лозе[547].

23 июля 1942 г. Синод Апостольской Православной Церкви Эстонии постановил, что она остается в юрисдикции Константинопольского Патриарха и в границах прежнего эстонского государства. Из 10 священнослужителей, участвовавших в заседании Синода, не было ни одного русского. В докладной записке «Православная Церковь в Остланде» от 6 июля 1942 г., написанной руководителем особого штаба X главной рабочей группы «Остланд» оперативного штаба Розенберга В. Холлбергом (Тарту), говорилось, что борьба в Эстонии должна будет, вероятно, в конце концов свестись к разгрому русской части Православной Церкви: «О многом говорит уже то, что ситуацию характеризуют как национальное преследование русских внутри Православной Церкви руководителем этой Церкви. Известие об этом перешагнуло границы Остланда и производит очень нежелательное впечатление на население освобожденных от большевиков областей России»[548].

Ободренное возвращением Экзарха в Ригу, русское духовенство Эстонии усилило свое сопротивление. 19 июня 1942 г. большинство священников Печорского благочиния официально отреклось от митрополита Александра, который был назван схизматиком. Это решение и просьбу о подчинении епископу Павлу они передали состоявшемуся 23 июля в Риге архиерейскому совещанию Экзархата. Совещание направило митрополиту Александру письмо с призывом одуматься, признать свою вину и положить конец церковному беспорядку. Одновременно епископу Павлу, вошедшему в непосредственное подчинение Экзарха, было поручено окормление всех русских приходов в Эстонии.

Выполнить это оказалось очень непросто. Несколько священников, признавших владыку, были арестованы эстонской политической полицией и посажены в тюрьму. 25 августа епископ Павел писал Холлбергу: «Моя задача состоит теперь в том, чтобы все существующие в Эстонии русские общины объединить и собрать в Нарвской епархии. Однако эту задачу осуществить нелегко, так как митрополит Александр своими незаконными распоряжениями вторгся в жизнь общин моей епархии и при пособничестве его доверенных лиц порой прибегает к акциям совсем нецерковного характера… Было бы хорошо, если бы мы — русские — могли бы устроить епархиальное собрание, в результате чего собрались бы представители всех общин для выяснения всех волнующих нас вопросов. Но едва ли можно надеяться, что органы власти в настоящее время допустят такое собрание»[549].

Оценка действиям митрополита Александра, данная владыкой Павлом, была вполне справедлива. Так, 24 августа митрополит обратился к первому ландесдиректору (руководителю подобранного немцами эстонского национального комитета) Х. Мэе с жалобой «на назначенного большевиками Экзарха Сергия, который с большевистских времен враждебным образом действия препятствует нормальному развитию и порядку нашей Церкви». Кляузный тон этого письма-доноса, переполненного заверениями в преданности III рейху, сильно отличался от спокойного, выдержанного тона процитированного выше письма Нарвского епископа. В итоге епископ Павел был вызван в Таллин, где Мэе лично выразил ему свое явное неудовольствие[550].

Холлберг же наоборот считал, что ситуация в Эстонии складывается не лучшим образом, и поддержал епископа. 4–5 сентября он отправил в главную рабочую группу «Остланд» и ведомство рейхскомиссара Лозе свои докладные записки, в которых предлагал разрешить Епархиальное собрание русских священников, правда, без участия мирян. Главное же его предложение сводилось к проведению срочного разделения эстонских и русских приходов. Первые должны были оставаться под руководством митрополита Александра, а вторые управляться епископом Павлом и подчиняться Экзарху. Холлберг подверг резкой критике письмо Таллинского митрополита от 24 августа, в частности заметив: «Утверждение, что Экзарх митрополит Сергий был назначен в интересах большевиков, является ничем не доказанными нападками и относится к категории доносов, подобных тем, которые неоднократно поступали на Экзарха в рейхскомиссариат и были оставлены без внимания»[551].

Предложение Холлберга совпало с мнением Х. Лозе, и рейхскомиссар 25 августа и 26 октября отправил в Ревель инструкции, в которых указывалось, что духовенству и приходам дается свобода выбора — войти ли в Эстонскую епархию митрополита Александра или русскую епископа Павла. Выбор этот должен происходить без всякого давления, хотя целям германской политики более отвечает регистрация православных приходов в Экзархате. Было решено, что митрополит Александр и Августин должны именоваться соответственно Ревельским и Рижским, а не Эстонским и Латвийским, так как митрополитом всех прибалтийских генерал-бецирков является Сергий. При этом рейхскомиссар просил пока на заявления общин, которые хотят подчиняться митрополиту Александру, не отвечать, так как 2 ноября ожидается решение конференции архиереев Экзархата, на которую митрополит также приглашен[552].

Под давлением начальства генералкомиссар в Ревеле пошел на частичные уступки. 28 октября он написал руководству РКО: «Так как я убежден, что местные православные эстонские общины и их духовенство отвергнут подчинение Экзарху и все еще находящемуся под влиянием большевиков Московскому Патриаршему управлению, а признание выдвинутых Экзархом Сергием претензий на духовное руководство эстонскими православными общинами мне сейчас непонятно, и к тому же оно вызовет заметное недовольство, что я в настоящее время считаю нежелательным, то я не признал указ Экзарха относительно Ревельской православной епархии. Прошу сообщить Экзарху об этом и побудить его в дальнейшем отказаться от выдвижения своих претензий на руководство эстонскими православными общинами. В принципе, я согласен с тем, что отдельные православные общины должны свободно переходить в юрисдикцию Экзарха, но при этом речь идет только о находящихся в Нарвской епархии русских общинах… Я сообщил митрополиту Александру о своем согласии с тем, что Эстонская Православная Церковь, как и ранее, будет существовать под названием „Эстонская православная митрополия“, при этом ее связь с Константинопольским Патриархатом в дальнейшем прерывается… Наконец, я указал гебитскомиссарам и местному управлению соблюдать нейтралитет в конфликте между Экзархом и митрополитом Александром и не чинить препятствий общинам, которые хотят перейти в юрисдикцию Экзарха»[553].

Эстонская проблема вновь обсуждалась на архиерейской конференции в Риге 2–6 ноября 1942 г. В итоге 5 ноября Экзарх издал указ о запрещении богослужебной деятельности митрополита Александра, передаче его дела на суд Архиерейского Собора и отстранил митрополита от управления Эстонской епархией. Описывая эти события в своем докладе начальству от 23 ноября, Холлберг подчеркивал: «Русские общины уже некоторое время охотно подчинились каноническому порядку после того, как с осени 1941 по лето 1942 им в этом препятствовали терроризирование и устроенная митрополитом Александром смута. Теперь они образуют Нарвское епископство, которое охватывает все русские общины в Эстонии… Оба монастыря — Печерский и Пюхтицкий — подчиняются непосредственно Экзарху». При этом Холлберг опасался, что некоторые эстонские приходы после наложения церковного запрета на митрополита Александра последуют за канонической Церковью. Он считал, что такие явления допустить нельзя: «Подобные общины должны были бы затем присоединиться к русскому епископству и поэтому снова возникла бы опасность образования ими инородного тела в Русской Православной Церкви, что должно быть признано совершенно нежелательным… С целью удаления русских из прибалтийского пространства, в котором они представляют полностью инородное тело, целесообразным представляется теперь очистить Русскую Православную Церковь от эстонцев». Исключение делалось только для родственной эстонцам православной народности сеты, насчитывавшей 10 000 человек, так как они считались русифицированными и могли ухудшить в расовом плане «германизированных эстонцев»[554].

Следует отметить, что в конце 1942 г. еще некоторое время шла борьба по поводу титула владыки Александра. 19 ноября руководство РКО сообщило генеральному комиссару в Ревель, что митрополит был запрещен в священнослужении на архиерейской конференции, и в связи с признанием Сергия Экзархом Латвии и Эстонии следует называть Александра не митрополитом Эстонским, а митрополитом Ревельским. Ответ генералкомиссара от 25 ноября гласил, что он считает изменение названия неудобным и поэтому утвердил обозначение «Эстонская православная митрополия», воздействие же запрещения в священнослужении митрополита пока не установлено. Тогда 4 декабря рейхскомиссар уже в приказном порядке написал: «Я прошу сообщить митрополиту Александру, чтобы он титул православный митрополит Эстонии изменил на православный митрополит Ревельский». Это указание Лозе было выполнено. Розенберг же письменно одобрил церковную политику рейхскомиссара в Эстонии только 22 июня 1943 г.[555]

Таким образом, нацистские ведомства, не желая вступать в конфликт с местными органами управления, сделали для Эстонии исключение, позволив существовать там национальной Православной Церкви, но при условии полного очищения ее от русских общин. Следует отметить, что опасения Холлберга насчет возможности перехода отдельных эстонских приходов к епископу Павлу были не беспочвенны. Так, в сообщении полиции безопасности и СД от 26 июня 1942 г. говорилось: «На острове Эзель было установлено, что отдельные греко-православные священники ведут пропаганду о том, что эстонский народ должен идти вместе с русским. Бог заберет плеть и меч из рук Гитлера»[556].

К концу 1942 г. разделение православных приходов в Эстонии завершилось. В состав Экзархата вошли 38 русских общин и оба монастыря, а в митрополию владыки Александра — 119 приходов. В юрисдикцию митрополита Ревельского перешли только два русских священника, однако он пытался распространить свое влияние и на западную часть Ленинградской области. Его претензии основывались на том, что немцы планировали после захвата Ленинграда включить Псковский округ и Ингерманландию в состав генералбецирка Эстония. Согласно показаниям отца К. Зайца от 5 января 1945 г., «митрополит Александр одно время думал захватить в свои руки миссионерское дело в Ленинградской области, и Экзарх Сергий предупреждал, что если появятся от того священники, не иметь с ним общения». Действительно, в 1943 г. на Псковщину приезжал в качестве представителя митрополита Александра протоиерей Цветков, однако, отвергнутый местным духовенством и верующими, он был вынужден уехать обратно[557].

Помимо враждебной позиции Восточного министерства и конфликтов с эстонскими националистами, еще одной проблемой, с которой столкнулся Экзарх, было запрещение духовного окормления советских военнопленных. В первые месяцы войны местная администрация в Прибалтике по своему усмотрению разрешила проводить православные богослужения в лагерях. Яркие свидетельства о них оставил протоиерей Георгий Бенигсен: «Мы делаем все возможное, чтобы проникнуть к военнопленным и в Россию. Наконец удается первое. То, что мы видим, ужасно! Десятки тысяч, сотни тысяч истощенных, замученных, оборванных, босых, голодных — не людей, а комков голых нервов… Нам с огромными трудностями удалось организовать богослужения в лагерях военнопленных в Риге. Это были самые страшные литургии в моей жизни… Кончается литургия. Подходят целовать крест, целуют руку священника, целуют его ризы, стараются, несмотря на строжайшее запрещение, шепнуть несколько слов, передать записку с адресом, с просьбой разыскать близких. А немцы начинают зверствовать в открытую. Страшные расстрелы евреев. Аресты „инакомыслящих“. И колоссальных масштабов систематическое, продуманное уничтожение русской живой силы — военнопленных»[558].

Эти воспоминания подтверждаются и другими свидетельствами. В сообщении полиции безопасности и СД от 21 сентября 1942 г. говорилось, что небольшое количество богослужений, которое было проведено в прибалтийских лагерях военнопленных, произвело огромное впечатление на красноармейцев: «Многие тысячи их исповедовались и причащались, плакали и молились, стояли совершенно тихо и неподвижно, как в потрясении, и благодарили после богослужения священников трогательными словами. Точно такие же явления можно было наблюдать в лазаретах для военнопленных, когда священники еще могли посещать их»[559].

В берлинской газете «Новое Слово» даже сообщалось, что 31 августа 1941 г. в рижском православном соборе состоялось специальное богослужение для русских военнопленных, на котором присутствовало 5000 человек, причем пел церковный хор из 35 военнопленных[560].

Но это было одно из немногих исключений. Уже в конце октября 1941 г., в соответствии с общей направляющей линией, богослужения для военнопленных в Прибалтике оказались запрещены. Неоднократные попытки Экзарха изменить ситуацию не увенчались успехом. Например, 21 февраля 1944 г. ведомство шефа полиции безопасности сообщало Министерству иностранных дел в ответ на его запросы от 29 июля и 21 сентября 1943 г., что последнее пришедшее в верховное командование вермахта заявление о душепопечении советских военнопленных поступило от митрополита Сергия через коменданта лагеря при командующем частями вермахта «Остланда» в Риге. В нем Экзарх просил разрешить подчиняющимся ему священникам служить в лагерях и лазаретах. «Предложение было отклонено, так как Сергий не пользуется доверием»[561].

Единственное исключение уже в 1944 г. оказалось сделано для бывших советских военнопленных, состоявших на службе в германской армии. Согласно определению командующего частями вермахта «Остланда» от 8 февраля 1944 г., санкционированного РМО 23 марта 1944 г., им было позволено посещать церкви[562].

Более того, за организацию помощи военнопленным целый ряд церковных деятелей подвергся репрессиям. Именно за эту помощь были расстреляны В. К. Мункевич-Неплюева и старообрядцы К. Р. Портнов, К. Е. Портнова и А. Е. Ершова; все они в прошлом являлись участниками «Рижского студенческого православного единения». И все же при Рижском кафедральном соборе с конца 1943 г. вновь стал действовать существовавший осенью 1941 г. Дамский комитет, возглавляемый О. Ф. Бенуа и оказывавший помощь не только беженцам, но и советским военнопленным[563].

Существует большое количество документов о том, что к русским старообрядцам, которых проживало в Латвии и Эстонии более 100 000 (только в Латвии существовало 89 общин), нацисты относились особенно враждебно. Достаточно упомянуть сообщение полиции безопасности и СД от 18 июля 1941 г.: «Староверы сильно коммунистически ориентированы и были во время коммунистического господства вместе с евреями составным элементом коммунистической партии. Часть этих староверов и, прежде всего, молодое поколение после вступления германских войск образовали банды… Вспомогательным полицейским группам дано указание передавать ведущих руководителей и духовенство староверов оперативным командам»[564].

Следует упомянуть также, что перед Пасхой 1943 г., по ходатайству владыки Сергия, оккупационные власти позволили перевести из Саласпилсского концентрационного лагеря в Рижский Свято-Троицкий Сергиев женский монастырь несколько сотен больных детей. Сестрам удалось выходить большинство этих больных детей и передать на воспитание в православные семьи. Монастырь также брал на воспитание детей русских беженцев или сирот. В годы войны это было распространенной в Латвии практикой, осуществлявшейся многими семьями и даже организациями с целью спасения русских детей. Так, например, настоятель Рижской Благовещенской церкви Николай Харитонов взял на воспитание девочку-сироту, а епископ Рижский Иоанн усыновил мальчика из числа беженцев, потерявших своих родителей. В 1944 г. нацисты попытались вывести насельниц Рижского монастыря в Германию, однако те отказались покинуть свою обитель, хотя в ходе боев была разрушена Спасо-Преображенская пустынь монастыря (как и еще 16 православных латвийских храмов)[565].

Несмотря на всевозможные препятствия, порой Экзарху удавалось добиваться крупных уступок со стороны германских ведомств. Важным фактом стало открытие в ноябре 1942 г. в Вильно Богословско-пастырских курсов (фактически Духовной семинарии) при Свято-Духовом монастыре. Ректором ее стал эвакуировавшийся из г. Можайска, где его застала оккупация, бывший профессор и проректор Московской духовной академии, близкий когда-то к Патриарху Тихону, протопресвитер Василий Виноградов. Средства для курсов собирали не только в храмах Экзархата, но и на территории, окормляемой Псковской миссией. Среди учащихся преобладали выходцы из оккупированной части Ленинградской области. Выпускники курсов — молодые священники — должны были, прежде всего, вести миссионерскую работу в России.

Хорошо понимая важность подготовки священнослужителей для возрождавшейся церковной жизни, митрополит Сергий еще в январе-феврале 1942 г. начал переговоры с руководителями политических отделов при генерал-комиссариатах Литвы и Латвии о создании «Православных богословских курсов в г. Вильно». В конце мая разрешение было получено, и Экзарх выпустил циркулярное сообщение о предстоящем открытии курсов с целью подготовки новых кадров духовенства для «многострадальной России» и правилах приема учащихся. Получив этот циркуляр, Управление Псковской миссии 24 мая обратилось к верующим с призывом посылать сыновей учиться на Виленские Богословские курсы. В октябре последовал еще один циркуляр Экзарха — о сборе средств для духовного учебного заведения (с этого времени Миссия ежемесячно отчисляла на содержание курсов 15 тыс. рублей, а с ноября 1943 г. и все подведомственное ей духовенство, по предложению протопресвитера К. Зайца, ежемесячно вносило на эти цели определенную сумму: священники по 500 рублей, а псаломщики — по 300)[566].

Осенью 1942 г. в печатном органе Псковской миссии «Православный христианин» было опубликовано распоряжение Управления Миссии об открытии Православных богословских курсов «для подготовки кандидатов на священно-церковно-служительские места». Вероятно, такая формулировка подразумевала, что выпускники курсов будут не только священнослужителями, но и пастырями-миссионерами и катехизаторами. На курсах предусматривалось двухгодичное обучение. Слушателями могли стать лица не моложе 17 лет, причем окончившие средние учебные заведения принимались без испытаний, а окончившие не менее 6 классов церковных учебных заведений (или основную школу) — с испытаниями по общеобразовательным предметам. Всем желающим предлагалось прислать в Управление Миссии прошение о принятии на курсы, свидетельство о рождении и крещении, об образовании, а также «приложить отзыв духовного отца или благочинного, или приходской общины».

Уже в июле 1942 г. в Управление Миссии начали поступать первые прошения, и вскоре их число достигло 30. Из тех, кто желал поступить на пастырские курсы, было немало детей священников, церковных старост, регентов — они хотели продолжить дело отцов и дедов. Среди подавших прошение были высокообразованные люди, например, преподаватель Ленинградского государственного университета, имевший научное звание, Г. Д. Селиванов, обычные крестьянские дети и даже бывший советский военнопленный Кислицын. Некоторым отказывали из-за возраста, так, одному из просителей было всего шестнадцать лет. А кому-то, как, например, Г. И. Радецкому, служившему переводчиком в Управлении Миссии, отказали в связи с тем, что «ему еще не отыскан преемник». Утверждал списки принятых на курсы непосредственно митрополит Сергий.

Занятия начались 20 декабря 1942 г. Отобранным абитуриентам канцелярия Миссии высылала вызов и удостоверение на немецком языке, освобождавшее от работ и разрешавшее проезд в Вильно. К августу 1943 г. на курсах обучалось 38 человек. Языком преподавания был русский. Проживали семинаристы в Свято-Духовом монастыре. Учебный день начинался с молитвы в храме и, в связи с коротким сроком обучения, был насыщен занятиями с самого утра. С трех до пяти часов дня следовало свободное время, а потом вновь занятия. Вечер заканчивался общей молитвой в храме. Все воспитанники обеспечивались хлебными карточками и жильем. Семинаристы, не имеющие средств (таких было большинство), жили, питались и учились бесплатно.

К марту 1944 г. уехавшего в Германию протопресвитера Василия Виноградова сменил в качестве ректора либеральный по взглядам виленский протоиерей Иосиф Дьячковский. С конца ноября 1943 г. в качестве преподавателя сектоведения привлекался и начальник Псковской миссии отец К. Зайц. Инспектором же курсов весь период их существования был выпускник богословского факультета Варшавского университета молодой священник Михаил Кузменко. Уже в 1943 г. несколько воспитанников Богословских курсов были рукоположены митрополитом Сергием во иереев: Иоанн Матвеев, Сергий Карачай и др. Хотя, те надежды и планы, которые руководство Православной миссии и Экзарх имели по отношению к этой школе пастырей, не смогли реализоваться в полной мере, ведь первый и последний выпуск состоялся 27 апреля 1944 г., когда Псковская миссия уже прекратила свое существование[567].

Интересное свидетельство о деятельности курсов содержится в воспоминаниях диакона Валентина Червяковского, учившегося в Вильно в 1943 — начале 1944 гг. В марте 1944 г. его хотели отчислить за высказывание сомнений в некоторых богословских вопросах. Но посетивший курсы Экзарх Сергий после разговора с юношей не только не отчислил его, но и взял к себе келейником. Правда, вскоре В. Червяковский был принят на 5-й курс Варшавской духовной семинарии и уехал в Варшаву[568].

Деятельность Богословских курсов вызывала удивление даже у представителей других конфессий в Прибалтике. Так, католический архиепископ Виленский Райнис в письме кардиналу Маглионе от 23 июня 1942 г. поражался активности Экзарха. Он называл удивительным, что митрополит Сергий вообще еще «исполняет свою работу» и даже имеет духовную семинарию в Вильно (тогда она только начала создаваться), хотя в городе живет лишь 6355 русских[569].

Стараясь проводить в Прибалтике более мягкую политику, нацисты не запрещали там полностью теологическое образование, как на других занятых восточных территориях, а лишь добивались выделения теологических факультетов из рамок университетов и превращения их в самостоятельные учебные заведения. В Рижском университете римско-католический факультет и теологический факультет с евангелическо-лютеранским и греко-православным (18 студентов и 2 аспиранта) отделениями были закрыты с установлением советской власти летом 1940 г. Уже осенью 1941 г. церковная общественность стала добиваться их воссоздания. Однако только летом 1942 г. руководство РКО известило генералкомиссара в Риге о создании в будущем отдельно от университетов евангелическо-лютеранского и римско-католического институтов с указанием, что учебные планы и расписания экзаменов требуют согласия рейхскомиссара. В октябре 1942 г. А. Розенберг в личной беседе с чиновником РКО еще раз подчеркнул, что места подготовки новых священников должны быть формально и фактически отделены от университетов. Но и Католическая, и лютеранская Церкви письменно выразили свое несогласие с выделением соответствующих факультетов. Против этого высказался и ректор Рижского университета в своем письме генералкомиссару от 31 октября 1942 г. Ректор также высказался за воссоздание православного отделения — единственного научного института подобного рода в РКО: «Дальнейшее существование и деятельность православного отделения больше чем необходимы для того, чтобы можно было подготовить смену для будущей научной работы»[570].

25 февраля 1943 г. политический отдел РКО известил Восточное министерство, что им разрешено существование вне рамок университетов двух Институтов евангелической теологии в Латвии и Эстонии и Института католической теологии в Литве. Решение же вопроса образования православного высшего учебного заведения осложнилось внутрицерковным конфликтом. 12 февраля на квартире директора департамента Церквей и конфессий Риги Биргела состоялось совещание, в котором участвовал Экзарх Сергий, его секретарь, семь бывших преподавателей православного отделения Рижского университета, представители городских властей и полиции безопасности. В ходе дискуссии выявились две противоположные позиции: Экзарх считал, что ему принадлежит право назначения преподавателей, новое учебное заведение должно обслуживать весь «Остланд» и иметь языками преподавания русский и немецкий. Бывшие же преподаватели выступали за автономию высшей школы от Церкви и полагали, что необходимо удовлетворять потребности только латышских православных общин, а русский язык неприемлем из-за «опасности обрусения». В итоге было решено, что каждая из сторон представит свой план организации института, чтобы «компетентные органы, сравнив оба плана, могли найти удовлетворяющее все стороны решение»[571].

Однако попытка примирения не удалась. В своих письменных проектах противники разошлись еще резче. Митрополит Сергий в послании от 12 апреля 1943 г. выдвинул несколько условий создания высшей богословской школы: 1. Она должна готовить православных священников не только для всех епархий Экзархата, но и соседних епархий России; 2. Главные предметы должны преподаваться на русском языке, при этом дать возможность латышам, эстонцам, белорусам и сету проводить литургические и гомилетические упражнения на их языке (немецкий уже не упоминался); 3. Необходимо иметь право приглашать лучшие учебные силы из других областей; 4. Учебное заведение подчиняется епископу Экзархата; 5. Государственный контроль должен осуществляться не со стороны органов местного управления, а компетентных германских органов; 6. Возможно, лучше создать учебное заведение не в Риге, а в русском городе и 7. Желательны государственные субсидии. Латвийские же теологи 20 марта разработали свой «Устав Православной богословской академии в Риге». 21 августа 1943 г. ректор Рижского университета переслал его генералкомиссару вместе с учебными планами двух намеченных им к открытию теологических факультетов и приложил пояснения к проекту с сильной националистической окраской: «Русское учебное заведение ориентировало бы нашу страну на Москву… Необходимо до конца войны сохранить православное отделение на теологическом факультете Рижского университета, а не преобразовывать его в академию… Если же она будет самостоятельной, надо сделать ее автономной…, так как Москва сейчас постарается укрепить свою юрисдикцию. Церковь в Москве — орудие большевистского режима» и т. п.[572]

В начале ноября 1943 г. в Восточном министерстве состоялось совещание, на котором отмечалось, что Партийная канцелярия по-прежнему против образования теологических факультетов в Рижском университете, но нет средств создавать отдельную организацию, поэтому теологические институты будут организованы на базе факультетов, а не в отдельном здании, как планировалось раньше. 5 ноября генералкомиссар известил ректора университета, что вместо факультетов на 1943/44 учебный год все-таки будут созданы институты, и просил предложить кандидатуры их руководителей. В ответном письме от 25 ноября ректор поблагодарил за доброжелательное решение вопроса и попросил утвердить руководителей двух «теологических факультетов (институтов)» — католического и теологического (с лютеранским и православным отделениями)[573]. Таким образом, позиция противников митрополита Сергия и Московской Патриархии возобладала. К весне 1944 г. формально теологические институты, а фактически факультеты в составе университета были открыты, но просуществовали они лишь несколько месяцев до прихода советских войск.

Следует также упомянуть, что Русская Церковь в Прибалтике издавала православные календари, молитвенники, учебники Закона Божия, а с конца 1943 г. выпускала Риге свой журнал под названием «Распоряжения и сообщения Высокопреосвященнейшего Сергия, митрополита Литовского и Виленского, Экзарха Латвии и Эстонии». Кроме того, был создан Союз христианской молодежи, изготавливались антиминсы для новых церквей, осуществлялась значительная помощь вдовам, сиротам, беженцам и даже устраивался церковный музей.

В годы войны скончались двое из троих первоначально подчиненных митрополиту Сергию архиереев Экзархата: 30 июля 1942 г. епископ Мадонский Александр и 13 октября 1943 г. архиепископ Елгавский Карп. В связи с этим Экзарх вместе с другими архиереями в апреле 1942 г. совершил хиротонию архимандрита Даниила (Юзвьюка) во епископа Ковенского, а 28 февраля 1943 г. — протоиерея Иоанна Гарклавса после принятия монашеского пострига во епископа Рижского. Митрополит Сергий также хотел поставить архиереев на Печерскую и Ревельскую кафедры. Так, в частности, кандидатом во епископа Ревельского был намечен архимандрит Гермоген (Кивачук), но эти планы не осуществились.

Несмотря на значительные успехи в церковном строительстве, положение Сергия было очень сложным и противоречивым. Он старался вести осторожную политику, всячески подчеркивая свою верность Московской Патриархии. Однако требования нацистов отмежеваться от июньского 1941 воззвания Местоблюстителя заставили Экзарха отреагировать заявлением: «Советская власть подвергла Православную Церковь неслыханному гонению. Ныне на эту власть обрушилась кара Божия… За подписью Патриаршего Местоблюстителя блаженнейшего Сергия, митрополита Московского и Коломенского, большевики распространили нелепое воззвание, призывающее русский народ сопротивляться германским освободителям. Мы знаем, что блаженнейший Сергий, муж великой учености и ревностной веры, не мог сам составить столь безграмотное и столь бессовестное воззвание. Либо он вовсе не подписывал его, либо подписывал под страшными угрозами, желая спасти вверенное ему духовенство от полного истребления». В то же время Экзарх порекомендовал вдумчиво и внимательно читать, тщательно разбирая в приходах, выпущенную Местоблюстителем известную декларацию 1927 г. о лояльности советской власти[574]. Ему даже удалось временно убедить германские ведомства в том, что Московский митрополит не был действительным автором патриотического воззвания от 22 июня 1941 г.

Следует упомянуть, что значительно позднее, действуя подобным образом, митрополит Сергий 25 марта 1944 г. написал рейхскомиссару «Остланда» письмо, в котором утверждал, что митрополит Ленинградский Алексий «всегда был врагом большевиков» и будто бы хотел в сентябре 1941 г. оказаться на занятой немцами территории. Некоторые ошибки (или намеренное искажение фактов) в этом письме свидетельствуют о том, что Экзарх, сознательно дезинформируя немцев, возможно, стремился таким образом сохранить поминание владыки Алексия на оккупированной части Ленинградской области, уже запрещенное к тому времени нацистами[575].

На созванном по требованию референта гестапо по делам Русской Православной Церкви 23 июля 1942 г. Архиерейском совещании Экзархата в Риге была направлена приветственная телеграмма Гитлеру, обнародовано заявление с отмежеванием от патриотической позиции, занятой Патриархией, и принято решение в обычных богослужениях прекратить возношение имени Патриаршего Местоблюстителя Сергия, сохранив его, однако, в архиерейских богослужениях без титула «Московский и Коменский». Под давлением отдела пропаганды при командовании группы армий «Север» Экзарх в ноябре 1942 г. разрешил проведение съезда православного духовенства Порховско-Дновского округа (хотя сам уклонился от участия в нем), от имени которого в газетах было опубликовано воззвание с выражением благодарности немецкой армии и народу[576]. Подобные поступки Экзарха Патриарший Местоблюститель уже не мог полностью игнорировать. Интересно, что, хотя публичная антикоммунистическая позиция митрополита Сергия стала вполне ясна еще осенью 1941 г., вплоть до сентября 1942 г. его имя продолжало возноситься в московской церкви Преображения, настоятелем которой он ранее служил. Еще более показательно, что в изданной в 1942 г. пропагандистской книге «Правда о религии в СССР» была помещена фотография владыки Сергия (Воскресенского) вместе с Патриаршим Местоблюстителем, под которой указывалось имя Экзарха. А ведь на это нужна была санкция цензуры. Указанную книгу советские разведчики распространяли и в Прибалтике. В сообщении полиции безопасности и СД от 16 апреля 1943 г. говорилось, что у арестованных в Эстонии парашютистов было отобрано «очень действенное большевистское пропагандистское произведение „Правда о религии в СССР“»[577].

Но после получения сообщения об июльском совещании в Экзархате Патриархия вскоре отреагировала на него. В своем послании от 22 сентября 1942 г. Патриарший Местоблюститель Сергий, обращаясь к чадам Православной Церкви, обитающим в Прибалтике, указывал: «Упорствующих же в неповиновении голосу Церкви и хулителей ее церковный суд не потерпит в среде епископства православного». В тот же день митрополит Сергий и еще 14 архиереев подписали «Определение по делу митрополита Сергия Воскресенского с другими»: «Отлагая решение по сему делу до выяснения всех подробностей… 1) Теперь же потребовать от митрополита Сергия Воскресенского и прочих вышеназванных преосвященных объяснения (с опубликованием его в печати), соответствуют ли действительности дошедшие до Патриархии сведения об архиерейском совещании в Риге. 2) В случае, если сведения признаны будут соответствующими действительности, предложить преосвященным немедленно принять все меры к исправлению допущенного ими уклонения от линии поведения, обязательной для архиереев, состоящих в юрисдикции Московской Патриархии…»[578].

Как видно из архивных документов, эта акция была предпринята при участии НКВД в расчете на реакцию международной общественности. 1 октября 1942 г. заместитель наркома внутренних дел Б. З. Кобулов писал секретарю ЦК ВКП(б) А. С. Щербакову: «В фашистской газете „Островские известия“ за 8 августа с. г…помещено сообщение о состоявшемся в Риге съезде епископов Православной Церкви, пославшем приветственную телеграмму Гитлеру… В целях разоблачения прибалтийских епископов, пошедших на услужение фашистам, а также для усиления значения патриотических обращений, выпускаемых церковным центром в СССР, в глазах международного общественного мнения митрополит Сергий Страгородский и состоящий при нем совет епископов в количестве 14 человек выпускает специальное обращение к верующим Прибалтийских ССР с особым церковным определением, осуждающим прибалтийских епископов. Негласно способствуя этому политически выгодному для нашей страны мероприятию, НКВД СССР принимает меры к размножению названных патриотических документов типографским способом и распространению их на территории Прибалтийских союзных республик, временно оккупированных немцами. Прошу ваших указаний о передаче этих же документов по радио для Прибалтийских республик»[579].

Впрочем, сам термин «Определение» свидетельствовал об осторожности и мягкости. Учитывая наличие фронта, разделявшего Экзарха и Патриархию, все изложенные в нем требования приобретали отвлеченное значение. Митрополит Сергий (Воскресенский), в отличие от ряда иерархов, выступавших с прогерманскими заявлениями в других оккупированных республиках СССР, так и не был запрещен в священнослужении. А в апреле 1944 г. Священный Синод постановил: «рукоположения, совершенные им или подведомственными ему епископами… признаются действительными»[580].

Вплоть до осени 1943 Экзарху удавалось лавировать в отношениях с германскими властями. Широко известна его фраза по поводу последних: «Не таких обманывали! С НКВД справлялись, а этих колбасников обмануть не трудно»[581]. Но после избрания в сентябре 1943 г. в Москве Патриарха митрополит Сергий оказался в тяжелом положении. Известие об этом событии вызвало сильную тревогу у германского командования, решившего принять контрмеры. В начале октября Главное управление имперской безопасности совместно с РМО решило подготовить и провести конференцию православного духовенства Экзархата во главе с митрополитом Сергием. Пастырям предписывалось: «1) осуждение и признание недействительным избрание Патриарха, 2) принятие резолюции по поводу „гонения на Церковь в СССР“, 3) торжественное провозглашение анафемы советскому правительству.» Рижское гестапо должно было в срочном порядке выяснить отношение Экзарха к проекту. Но владыка дал понять, что выборы Патриарха были произведены в соответствии со всеми каноническими правилами и оспариваться не могут. Об этом доложили в Берлин[582].

8–13 октября в Вене состоялось совещание духовенства Зарубежной Русской Православной Церкви, признавшее избрание Московского Патриарха неканоничным. Экзарх отнесся к решениям совещания резко отрицательно, что соответствовало и его позиции в отношении эмигрантских иерархов. Видимо, первоначальные попытки владыки примирить Московскую Патриархию и РПЦЗ встретили негативную реакцию архиереев последней, и с тех пор митрополит Сергий последовательно боролся с влиянием эмигрантского духовенства. Так, в сообщении полиции безопасности и СД от 2 февраля 1942 г. указывалось: «Митрополит Православной Церкви Сергий предпринимал шаги для устранения „карловацкого“ епископа Серафима Ляде, Берлин». А 6 августа 1942 г. Экзарх написал руководству рейхскомиссариата «Остланд» о необходимости практического осуществления им управления русскими православными приходами в Средней и Западной Европе, «на основании особого поручения, данного ему местоблюстителем патриаршего престола». Правда, германские власти признали попытки митрополита Сергия добиваться этих прав нежелательными[583].

Показателен в данном плане конфликт, который произошел весной 1943 г. 16 мая в Пскове появился бывший секретарь митрополита Берлинского и Германского Серафима (Ляде) архимандрит Гермоген (Кивачук) в качестве руководителя православного клира во власовских подразделениях. В своем меморандуме германским ведомствам «Религиозное обслуживание власовских воинских частей» Экзарх писал: «Принимая во внимание принадлежность архимандрита Гермогена к схизматической церковной организации и далекоидущие цели его поездки, ради предосторожности я дал руководителю Миссии указания: 1) напомнить подчиненным ему клирикам о том, что они не могут совершать богослужения совместно с раскольниками… 2) дать понять архимандриту Гермогену, чтобы он не пытался предпринимать попыток совершать богослужения для власовских частей и военнопленных в церквах, находящихся в ведении Управления Миссии». Исходя из этого частного случая, митрополит Сергий выдвинул идею создания в рамках Московского Патриархата центрального церковного ведомства на занятых восточных территориях: «Чтобы обеспечить Церкви порядок и спокойствие также и в послевоенное время и предотвратить ее обусловленный оппозицией схизматического епископата раскол на несколько борющихся между собой сект…просто необходимо обеспечить в Церкви России принципиальное продолжение существования канонически законной иерархии… Для обеспечения канонической законности будущего церковного руководства в России было бы лучше всего позаботиться о создании на занятых территориях упомянутого центрального церковного ведомства. Тогда объединенные этим центральным учреждением архиереи могли бы с продвижением фронта воссоединять другие епископства. После войны это временное центральное ведомство могло бы подобающим образом приступить к окончательному урегулированию церковных отношений… Кроме того, упомянутое центральное церковное учреждение взяло бы на себя также обслуживание власовских войск. Является роковой ошибкой поручать обслуживание этих войск схизматической, тем более находящейся в Берлине церковной организации»[584].

Главное предложение Экзарха, конечно, принято не было, но на архимандрита Гермогена позиция владыки оказала сильное воздействие, и 5 июня 1943 г. он обратился к митрополиту Сергию с прошением: «Припадая к стопам Вашего Высокопреосвященства, я смиренно прошу принять меня в лоно Матери-Церкви, с тем, чтобы я мог под руководством Вашего Высокопреосвященства отдать все свои силы на службу нашей страдающей искренне любимой Русской Церкви»[585].

Противодействовать постановлениям Венского совещания означало противостоять позиции нацистских верхов. И все же Экзарх решительно осудил эти постановления. В сообщении командующего полицией безопасности и СД «Остланда» в политический отдел рейхскомиссариата от 30 ноября 1943 г. говорилось о выраженном митрополитом мнении. Владыка Сергий называл епископов-эмигрантов схизматиками за оппозицию Московской Патриархии. Разрыв с ней, по его мнению, вообще лишал этих епископов права судить о московских делах с канонической точки зрения. Митрополит убеждал немцев признать избрание Патриарха и использовать его в антибольшевистской пропаганде: возрождение Церкви является доказательством полного банкротства коммунизма, и надо утверждать, что оно неизбежно приведет к гибели последнего[586].

Сходная позиция выражалась и в сообщенных 29 ноября 1943 г. командующим полиции безопасности и СД «Высказываниях Экзарха Сергия (Воскресенского) о большевизме»: «Под натиском русской души началась дегенерация большевизма. В этой войне большевизм должен был капитулировать перед русским духом, так как иначе большевизм вообще не мог бы дальше вести войну. Большевики разрушают свое собственное дело тем, что они, как сейчас, отрекаются от своих принципов… Если Сталин однажды возьмет назад все сделанные уступки русской душе, это приведет к революции в России. Если в русских разбудить зверя, с ним будет не справиться. Уже в 1941 в большевистской России произошла бы революция, если бы немцы проводили другую восточную политику». Относительно будущего политического устройства России митрополит Сергий сказал, что ему самому кажется предпочтительней конституционная монархия[587].

Упрек в неправильно начатой пропагандистской акции встревожил нацистов. В препроводительной записке к сообщению от 30 ноября 1943 г. говорилось: «…я пересылаю Вам отношение Экзарха Сергия в Риге к Венскому епископскому собору с просьбой передать его Министерству церковных дел, которое в этом деле на соборе было ведущим, и затребовать его мнение относительно канонической законности затронутых вопросов… Если же аргументы Экзарха окажутся состоятельными, то пропаганду, которую мы ведем в связи с Венским собором, надлежало бы перевести в другую колею». Мнения министерства и Антикоминтерна оказались неблагоприятными для митрополита Сергия[588].

Германские власти категорически настаивали на запрещении в богослужениях возношения имени Патриарха, и 18 ноября архиереи Экзархата приняли решение прекратить поминовение его, объясняя это тем, что за ликвидацией титула Местоблюстителя отпадает необходимость и в поминании Сергия с подобным титулом. В то же время они не отдали распоряжения возносить его с новым титулом, «ссылаясь на неосведомленность о канонической правомочности избрания Патриарха», но подчеркнули свою принадлежность к «Матери-Церкви», с которой остаются в каноническом молитвенном единстве. Это не удовлетворило гестапо. К тому же Экзарх в заявлении на имя рейхскомиссара «Остланда» неосторожно написал, что православный «епископат и теперь желает падения Советов, но, возможно и даже определенно, свои надежды больше не связывает с победой немцев»[589].

Работавший переводчиком в Риге в годы войны и лично знавший Экзарха немецкий лютеранский священник Е. Тройлиб в своей статье позднее писал: «На деле Сергий чем дальше, тем больше рассматривал проблематику солидарности с германской политикой в свете нацистского отношения к русскому народу в теории и на практике… С конца 1942 г. он делал в своих проповедях замечания о страдающей русской душе и русском национальном достоинстве». Тройлиб отмечал, что именно связи Экзарха с Московской Патриархией, наряду с его возросшей политической осторожностью, привела к растущей напряженности в отношениях с оккупационной властью. При этом священник полагал, что решающую роль сыграл донос одного из назначенных вермахтом глав районной администрации, в котором тот написал о непосредственной тесной связи Экзарха с московским церковным руководством. Так постепенно владыка Сергий стал персоной non grata[590].

Начался сбор компрометирующего материала на митрополита. В октябре 1943 г. под руководством начальника полиции и службы безопасности в Риге оберфюрера Ланге состоялось совещание, на котором обсуждалась деятельность Экзарха. По свидетельству участника этого заседания И. Л. Глазенапа, майор СД В. В. Поздняков на нем заявил: «Все молящиеся слушают его [митрополита Сергия] проповеди с замиранием сердца. Совсем недавно преосвященный посвятил свою проповедь одной из заповедей: „Не осуждай — не осужден будешь“, и все свои высказывания свел в конечном итоге к тому, чтобы верующие не осуждали тех, кто проявляет недовольство существующим порядком, и никуда об этом не сообщали. А проповедь о помощи ближним по заповеди „возлюби ближнего своего как самого себя“ была направлена к тому, чтобы побудить слушающих „оказывать помощь семьям, кормильцы которых погибли от рук басурманов“… Его постоянные молитвы „о ниспослании мира и благоденствии нашей православной Родине“ настраивают верующих против установления нового порядка на территории, освобожденной великой немецкой армией. С помощью господина Левицкого [секретаря Экзарха] я подсылал к Сергию агентов-женщин, которые обращались к нему с „жалобами“ на то, что арестовали их кормильцев. Он всегда помогал им материально, утешал их, говорил, чтобы „надеялись на Бога и свою великую Родину“»[591].

Эти фразы о подлинных настроениях Экзарха подтверждает свидетельство священника Михаила Кузменко, в конце 1943 — апреле 1944 гг. исполнявшего обязанности начальника его канцелярии: «Когда был избран Святейший Патриарх, оккупанты запретили возносить его имя за богослужением. На Епархиальном собрании в Вильно митрополит с волнением в голосе оповестил об этом решении оккупационных властей местное духовенство, но оставил за собой право поминать Патриарха. Я всегда в Вильно сослужил Экзарху и не знаю случая, чтобы эта воля его когда-либо нарушалась. За три дня до смерти… в слове своем Высокопреосвященный остановился на страшном историческом моменте, переживаемом Родиной, когда „нашу святую Русскую Землю попирают враги. Близится час — и, поставленные на колени, они будут просить у нас прощения. Но мы будем тогда так же тверды и немилосердны, как они теперь к нам“. А за день до убийства Экзарх совершал панихиду по певцу Д. Смирнову и после нее сказал отцу Михаилу: „А ведь я по себе служил панихиду… Так оно и обернется. Теперь я уже не сделаю для них того, что позволил себе сделать раньше“»[592].

Лично знавший митрополита Сергия архимандрит Кирилл (Начис) также рассказывал, что владыка предчувствовал возможное покушение на свою жизнь и накануне убийства в комнате, где он ночевал, переставлял кровать подальше от окна[593].

8 марта 1944 г. IV отдел полиции безопасности и СД, ведавший церковными делами в «Остланде», составил справку о деятельности Экзарха. В ней отмечалось, что он в победу Германии больше не верит, предпринимает попытки отмежеваться от других иерархов, наиболее тесно сотрудничавших с немцами. Митрополиту ставилось в вину регулярное прослушивание передач московского радио, пение в компаниях советской песни «Синий платочек» и т. п. В эти же дни рижскому гестапо приказали срочно организовать в Риге конференцию православных иерархов и добиться, чтобы она приняла резолюцию, направленную против Московского Патриарха. 20 марта из Берлина пришла категоричная телеграмма: конференция должна состояться в течение 14 дней, заранее была разработана ее программа[594].

Такая острая необходимость в конференции возникла из-за широкой антисоветской церковной пропагандистской кампании, развернутой германскими ведомствами на Балканах. В заметке ландесдиректора Трампедаха, возглавлявшего политический отдел в РКО, о переговорах с представителями Партийной канцелярии Шмидт-Рёмером и Главного управления имперской безопасности Нейгаузом в Берлине 7 марта 1944 г. говорилось: «Доктор Шмидт-Рёмер и штурмбаннфюрер Нейгауз исходили из того, что религиозно-политическая пропаганда Православной Церкви в Советском Союзе делает очень заметной доброжелательность к Советскому Союзу на Балканах, особенно в Болгарии, и что необходимо предотвратить это антибольшевистскими заявлениями Русских Православных Церквей… Формально принадлежащая к Русской Матери-церкви Православная Церковь в Остланде является особенно подходящей для эффектного заявления против церковной политики в Советском Союзе. Однако, при этом, безусловно, необходимо гарантировать, что не будет подготовлена резолюция и не последует заявлений, которые противоречат германским политическим интересам». Видимо, полагая, что требуемую резолюцию получить будет очень сложно, Трампедах высказался против проведения конференции, но под сильным давлением был вынужден уступить[595].

Руководитель группы религиозной политики РМО Розенфельдер также сомневался в целесообразности конференции и возможности добиться от митрополита желаемого образа действия. 23 марта 1944 г. он сообщил начальнику руководящей группы культурной политики Восточного министерства Милве-Шрёдену о переговорах с представителем Главного управления имперской безопасности: «Я еще раз обратил внимание доктора Нейгауза на то, что в настоящий момент я не особенно высоко оцениваю пропагандистское воздействие этой конференции, тем более в связи с возможным исключением Экзарха Сергия». Однако и Розенфельдер в конце концов согласился выполнить требования полиции безопасности: «Я согласовал с p.p. Трампедахом, что данная конференция по возможности состоится к Пасхе и что меня ознакомят с направляющей линией, которую дала СД… для этой конференции»[596].

Созванное 5 апреля 1944 г. в Риге архиерейское совещание приняло не «заказанную» гестапо резолюцию, а свое обращение «Православным людям в Литве, Латвии и Эстонии». В этом обширном документе речь главным образом шла о духовных нуждах верующих Экзархата: учреждении во всех трех епархиях Внутренних Миссий для работы с беженцами из русских областей, обеспечении сохранности и эвакуации святынь, предметов церковного обихода и т. д. Лишь в заключительной части содержались антикоммунистические призывы с сильной русской национальной окраской: «Чтобы жила свободная Россия, большевизм надо уничтожить. Только тогда будет свободна и Церковь… Сознавайте отчетливо, что место наше в рядах борцов за новую свободную счастливую Россию, в рядах Русской освободительной армии… Господи, спаси и сохрани Россию!» В воззвании полностью отсутствовали фразы о непризнании избрания Московского Патриарха и даже употреблялся термин «Первосвятитель» Русской Церкви, что по сути как раз означало его открытое признание[597].

Уже 5 апреля 1944 г. Розенфельдер сообщил в телеграмме Трампедаху, что у Главного управления имперской безопасности существуют предложения по исправлению резолюции конференции (с которыми он согласен), и высказывал предположение что они могут натолкнуться на трудности у Экзарха. 7 апреля 1944 г. Нейгауз писал командующим полицией безопасности и СД в Минске и Кракове в связи с планируемыми новыми архиерейскими конференциями в этих регионах о «слишком длинной части воззвания, посвященной в первую очередь внутренним вопросам Остланда». Штурмбаннфюрер СС рекомендовал не повторить главный недостаток рижского обращения: «…в воззваниях местных архиереев должна быть выражена ясная позиция против Патриарха Сергия в Москве, без личных оскорблений»[598].

Так как в рижском воззвании имелись антикоммунистические высказывания, немцы все же использовали его в пропагандистских целях, но это казалось им явно недостаточно. Из Берлина в Ригу 11 апреля 1944 г. поступили еще две телеграммы с упреками и директивой: добиться от Экзарха дополнительного заявления о том, что он не признает избрание Патриарха и считает Патриарший престол вакантным. Однако, несмотря на сильнейшее давление, митрополит Сергий сделать заявление отказался[599].

28 апреля 1944 г. Экзарх, его спутники и шофер, ехавшие по пустынной дороге из Вильнюса в Каунас, были убиты выстрелами из обогнавшей их машины. Нападавшие были в немецкой форме, но оккупационные власти заявили, что это сделали советские партизаны. До сих пор до конца не ясно, кто организовал убийство. В советской послевоенной литературе в нем обвинялись нацисты[600].

Об этом же свидетельствует и подавляющее большинство известных источников. Согласно сообщению И. Л. Глазенапа, убийство совершил ложный партизанский отряд из русских агентов СД под командованием майора В. В. Позднякова. Впрочем, к этому свидетельству надо подходить осторожно, так как оно было опубликовано в советской тенденциозной газете «Голос Родины»[601].

В Бахметьевском русском эмигрантском архиве (Нью-Йорк) хранится письмо журналиста из Латвии М. Бачманова. В нем говорится о том, что спаслась из машины одна гимназистка, которая спряталась во рву. Она свидетельствовала, что это были немецкие СД, опознала одного из них по шраму на лице и запомнила номер машины, принадлежавшей каунасскому СД[602]. Начальник полиции «Остланда» обергруппенфюрер СС Ф. Еккельн после ареста, на допросе 31 декабря 1945 г. показал: «Митрополит Сергий находился давно под наблюдением СД и гестапо… Фукс дал мне прочитать приказ о ликвидации митрополита Сергия за подписью Кальтенбруннера, из которого следовало, что Сергий должен быть убит таким способом, чтобы путем провокации его убийство можно было свалить на советских партизан. Так и было сделано фактически»[603]. Переводчик при допросе П. Я. Крупников, ныне живущий в Латвии, недавно сообщил, что на Еккельна в этом случае не оказывалось никакого давления, его допрашивали на другую тему, и обергруппенфюрер СС вдруг сам по своей инициативе рассказал об убийстве владыки Сергия.

Упоминавшийся Е. Тройлиб писал, что офицер «соседней службы», который негативно относился к связи Экзарха с Московской Патриархией, «с удовлетворением» сообщил через несколько часов после убийства о случившемся. Тройлиб считал наиболее вероятным, что митрополита убили люди ненемецкой национальности на службе СД: «Как позже стало известно, незадолго до или после убийства на расположенном вблизи места покушения заправочном пункте вермахта заправлялся немецкий служебный автомобиль. Сидевшие в нем три человека в германской униформе показали действительный пропуск, говорили на ломаном немецком и демонстрировали вызывающе уверенное поведение»[604].

Интересные показания дал на допросе 11 сентября 1944 г. начальник Псковской миссии протопресвитер Кирилл Зайц: «Мне известен случай, когда в Риге лютеране-латыши по поводу занятия немецкими войсками Риги потребовали открыть кафедральный собор и совершить благодарственный молебен. Митрополит Сергий Воскресенский на это разрешения не дал, и молебен не был отслужен. Из этого я могу судить, что митрополит Сергий к немцам имел отношение отрицательное… Митрополит Сергий Воскресенский был убит, как прошел среди населения слух, немцами, такого же мнения был я и мои коллеги… Я полагаю, что причиной убийства послужило то, что немцы перестали доверять митрополиту Сергию. Правда, хотя у меня веских доказательств нет, но должен сказать, что СД, начиная с конца 1943 г., перестало давать пропуск на проезд митрополиту Сергию на территорию РСФСР, оккупированную немцами. С другой же стороны, убийство митрополита Сергия было совершено с целью создания среди населения отрицательного отношения к советской власти и большевикам. Кроме того, митрополит предвидел неизбежную свою смерть от немцев»[605].

На то, что злодеяние на дороге было совершено нацистами, указал в своем заявлении в Чрезвычайную комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков от 8 августа 1944 г. архимандрит Филипп (Морозов). Виновниками убийства Экзарха он прямо называл немцев и просил советское правительство предоставить ему возможность сделать об этом доклад в Московской Патриархии[606].

Записка архимандрита Филиппа легла в основу официального заключения 2-го управления НКГБ СССР о результатах проверки материалов по делу об убийстве Экзарха Литвы, Латвии и Эстонии митрополита Литовского и Виленского Сергия (Воскресенского), составленного 10 августа 1944 г. в Вильнюсе. В заключении говорится, что, по свидетельству протоиерея Александра Недвецкого, митрополит Сергий дал распоряжение поминать всех православных Патриархов, независимо от запрещения немцев поминать Патриарха Сергия. Экзарх указал поминать власть по следующей формуле: «О еже даровати победы освободителям нашим и вождю их, сокрушити власть супостат безбожных и помиловати страждущие люди своя». Когда же отец А. Недвецкий спросил митрополита, как это понимать, — Экзарх ответил: «Понимайте так, как подсказывает вам совесть». «Мы, — говорил сотрудникам НКГБ отец Александр, — всегда считали своими освободителями только русских, поэтому указанная формулировка успокаивала совесть верующих».

В целом в документе проводилась мысль о том, что хотя митрополит Сергий и сделал ряд антисоветских выступлений, но, все же, не встал полностью на сторону немцев, так как отказывался порвать связь с Московской Патриархией. Сотрудники НКГБ упоминали священника Михаила Кузменко — инспектора Виленской духовной семинарии, прощаясь с которым перед своим отъездом, митрополит сказал ему: «Да хранит Вас Господь, может быть, и не увидимся больше, если придется погибнуть от немецкой пули». Вывод авторов заключения категоричен: «1. Митрополит Сергий… был убит немцами, которые подозревали в нем предателя и агента Москвы. Убийством преследовались две цели: с одной стороны, освободиться от митрополита Сергия как не внушающего доверия, а с другой — использовать факт убийства для очередной провокации и клеветы на Советскую власть… 2. В числе организаторов убийства были сотрудники Виленского гестапо…. 3. Активное содействие в убийстве митрополита Сергия оказывал агент гестапо протоиерей Виноградов, также бежавший с немцами. 4. Подозреваемыми в причастности (в качестве агентов гестапо) к убийству митрополита Сергия являются: архимандрит Филипп Морозов, протоиерей Голод, проживающий в данное время в Вильнюсе, и секретарь Синода Гримм, проживающий в Риге, материалы в отношении которых требуют дополнительной проверки»[607].

Наконец, указания на убийство Экзарха нацстами встречаются и в целом ряде секретных документов Совета по делам Русской Православной Церкви и Совета Министров СССР второй половины 1940-х гг.[608] Относительно же совершения этой акции партизанами существует лишь свидетельство рижского священника Николая Трубецкого, отсидевшего в лагере 10 лет за причастность к деятельности Псковской миссии. Отец Николай утверждал, что встретил в заключении бывшего партизана, который сообщил ему о своем участии в убийстве Экзарха, совершенном по приказу советской разведки[609]. Однако это субъективное свидетельство не подтверждается никакими архивными документами.

Еще одну версию высказал в своих недавних воспоминаниях диакон В. Червяковский. Он предполагает, что митрополит Сергий мог быть «убит дружинниками латвийского диктатора Ульманиса за то, что не хотел отказаться от церковного послушания Московской Патриархии»[610]. Но подобное вряд ли могло произойти без санкции оккупационных властей.

В западноевропейской историографии, как и в современной российской, утвердилась точка зрения, что Экзарха расстреляли нацисты. Так, в фундаментальном труде «История христианства» говорится: «Эксперты считают, что Сергий был убит по приказу Берлина. После поворота войны под Сталинградом эта неудобная личность, которая так упрямо ссылалась на Московский Патриархат, уже являлась не помощью, а помехой для немцев»[611].

Экзарху были устроены пышные похороны в Риге, но расследовать обстоятельства его убийства германские власти не стали. Зато сразу же, как по команде, была развернута пропагандистская кампания в связи с «террористическим актом большевиков». Целый ряд соответствующих статей появился в немецких газетах[612]. 11 мая МИД переслал текст Пасхального послания митрополита Сергия в различные посольства с просьбой о максимально широком распространении: «Необходимо сделать все, чтобы через это сообщение и подобные публикации неослабно запечатлевать в сознания Сергия как мученика и первую жертву „ставшего благочестивым Сталина“. При этом сверху рекомендовано религиозное акцентирование, не предназначенное для распространения через служебные германские каналы» и т. д.[613]

Органы управления Экзархата прокомментировали смерть митрополита двусмысленным утверждением, что он пал «жертвой своей преданности Церкви и своей безграничной любви к Отечеству», в чем многие усмотрели намек на вину немцев[614].

После убийства Экзарха остро встал вопрос о преемнике. В его решении приняли активное участие важнейшие ведомства III рейха — Партийная канцелярия, Главное управление имперской безопасности, МИД и Министерство занятых восточных территорий. Борьба по этому поводу продолжалась несколько месяцев. Между тем, у митрополита Сергия был законный «наследник». Еще Архиерейское совещание в Псково-Печерском монастыре 29–30 августа 1943 г. вынесло определение об обеспечении преемства в управлении Экзархатом. По аналогии с принятым в свое время решением Патриарха Тихона совещание постановило, что после освобождения экзаршего престола он не может быть занят как таковой до восстановления связи с высшими церковными органами власти в Москве; руководство Экзархата может перейти лишь к местоблюстителю экзаршего престола, и его должен назвать в своем духовном завещании митрополит Сергий. Это завещание последовало 29 октября 1943 г. В нем называлось три кандидата: первый — епископ Ковенский Даниил, второй — епископ Рижский Иоанн и третий — архиепископ Нарвский Павел. Будущему заместителю вменялось в обязанность, как только представится беспрепятственная возможность, передать в Московскую Патриархию доклад о делах и всей жизни Экзархата[615].

В соответствии с завещанием владыка Даниил (Юзвьюк) в сане архиепископа Ковенского 29 апреля вступил в должность заместителя Экзарха (и поручил епископу Рижскому Иоанну управление хозяйственным отделом Экзархата). Он был назначен митрополитом Сергием своим преемником не случайно: в 1930-е гг. иеромонах Даниил служил секретарем митрополита Литовского и Виленского Елевферия, отличался особой преданностью Московской Патриархии и был глубоко чужд всякой политической деятельности. Видимо, митрополит полагал, что использовать владыку Даниила нацистам будет не легче, чем его самого. В докладной записке руководителя комитета русского населения Литвы А. Ставровского рейхскомиссару «Остланда» от 14 мая 1944 г. давалась следующая характеристика Ковенского архиепископа: «Еще большая опасность заключается в том, что епископ Даниил — фанатичный и при этом духовно неполноценный приверженец унизительной покорности Патриаршему престолу в Москве. Для него даже вопрос непоминания титула „Патриарха“ был большим ударом. Даниил принципиально против активной деятельности Церкви в борьбе против большевизма. При нем Православная Церковь в Остланде будет находиться в полной стагнации и потеряет всякое влияние на население в смысле поощрения борьбы.» В телеграмме представителя МИД при РКО Раутенфельда своему начальству от 17 мая 1944 г. также отмечалось, что Даниил стар и политически (для немцев) очень неинтересен[616].

8 мая Ковенский архиепископ написал в отдел политики РКО о том, что он уже принял на себя обязанности местоблюстителя и известил об этом подчиненные ему церковные организации. При этом всякое общение со «схизматиками, эксмитрополитами» Александром и Августином отвергалось. 10 мая ландесдиректор Трампедах телеграммой сообщил об этом в Восточное министерство и высказал свои предложения: «Я прошу также и после смерти Экзарха Сергия разрешить дальнейшее существование православного Экзархата в Остланде… Так как в настоящее время имеется только 50 000 православных латышей и, вместе с эвакуированными в Остланд, около 800 000 русских, явно преобладает русский характер, задуманное воздействие на латышей с целью их отказа от принадлежности к Православной Церкви приносит первые успехи. Собственная же Латвийская Православная Церковь будет, как и Эстонская, проявлять тенденцию к подчинению Константинопольскому Патриарху… После смерти Экзарха на повестке дня встала возможность отделения от Московского Патриархата и объединения под руководством представителя русского народа всех Русских Православных Церквей в сфере германского господства»[617].

В ответной телеграмме от 19 мая Милве-Шрёден сообщал, что у него нет возражений против кандидатуры архиепископа Даниила, согласен он был и с сохранением Экзархата, но относительно последнего предложения Трампедаха категорически возражал: «Объединение православных церквей Остланда и Украины было бы возможно только под русским знаком и поэтому неприемлимо»[618].

В это время ряд русских общественных деятелей в оккупированных областях высказывали идею создания единой, централизованной влиятельной Русской Церкви, увидев в смерти Экзарха повод для пересмотра церковного вопроса на всей территории, контролируемой III рейхом. В частности, в уже упоминавшейся записке Ставровского предлагалось созвать Собор всех канонических архиереев занятых восточных территорий (т. е. Экзархата, Автономной Украинской и Белорусской Церквей), который бы принял решение о включении в свой состав епископов РПЦЗ, создал временное (до восстановления Московского Патриархата) верховное управление Русской Церковью и назначил 6 митрополитов — для «Остланда», Белоруссии, Украины, Средней Европы, Южной Европы и Западной Европы[619].

Сходные идеи выражал в своем докладе от 11 июня 1944 г. руководитель экзаршей канцелярии И. Гримм. Именно он подсказал Трампедаху идею объединить Экзархат и Украинскую Автономную Церковь. При этом Гримм считал, что глава последней архиепископ Пантелеимон не может руководить Экзархатом по каноническим правилам. Руководящий центр мог бы быть создан на общем Соборе православных архиереев Украины и «Остланда». В число задач этого центра входило бы также религиозное окормление Русской освободительной армии и русских колоний беженцев и остарбайтеров в различных странах. Предусматривалось и дальнейшее привлечение для совместной работы священнослужителей РПЦЗ и даже Русского Западноевропейского Экзархата митрополита Евлогия. Заканчивал профессор свой поступивший в МИД доклад указанием на необходимость новой германской церковной политики на Востоке: «Кампания 1941 г. не в последнюю очередь потерпела неудачу потому, что русский народ с самого начала имел подозрение о ведении войны в меньшей степени против большевизма, чем против России. Это недоверие не только возбуждалось советским правительством, но и было очевидно для всякого вследствие направленной на раздробление [Церкви] германской церковной политики. Эта ошибка не должна снова повториться. Поэтому при втором вступлении в Россию необходима организация Православной Церкви полностью свободной в своих внутренних делах, крепко соединенной внешне…»[620].

Подобные планы были абсолютно неприемлемы для Восточного министерства, Партийной канцелярии и СД, не желавших менять своей генеральной линии относительно Русской Церкви, что подтвердилось на переговорах в мае-июне 1944 г. Причем все большую роль в данном вопросе играло Главное управление имперской безопасности. Понимая это, МИД обратился 9 мая к ведавшему в этой организации церковными делами Нейгаузу по поводу преемника Экзарха. Соглашаясь с тем, что разработка дела находится исключительно в ведении полиции безопасности и СД, МИД рекомендовал чрезвычайную осторожность, так как если выборы наследника Сергия будут неканоничными, «то этим вражеская пропаганда получит в руки новый материал для травли рейха, и одновременно станет иллюзорной общегерманская зарубежная пропаганда на православные территории»[621].

Но для Главного управления имперской безопасности канонические правила значили немного. Оно приняло решение назначить главой Экзархата бывшего управляющего Киевской епархией архиепископа Пантелеимона, убедив в необходимости этого шага и другие германские ведомства. При этом объединение двух православных церковных образований категорически исключалось. Владыка Пантелеимон, который уже к тому времени проживал на положении беженца в Варшаве, при переезде в Прибалтику должен был оставить свой пост главы Автономной Украинской Церкви. На этом настаивали Партийная канцелярия и РМО. При выборе кандидатуры архиепископа Пантелеимона, видимо, учли то, что он осудил избрание Патриарха Сергия. На переговорах, состоявшихся 16 июня в Берлине, архиепископ выразил свое согласие. Собравшиеся 30 июня — 1 июля на конференцию в Риге прибалтийские архиереи постановили передать ему все права митрополита и Экзарха. Но приехавший в Ригу архиепископ Пантелеимон неожиданно для всех поставил три условия своего согласия: «1. Передача ему кафедрального собора в Риге, 2. Предоставление права вынесения впереди креста при богослужениях, 3. Право носить две панагии». Второе и третье условия указывали на особые планы владыки, так как подобные права мог иметь лишь верховный глава Автокефальной Церкви. Согласно отчету Розенфельдера, лично выезжавшего для разбирательства инцидента 15–19 июля в Ригу, И. Гримм считал, «что Пантелеимон хочет добиться при возможном создании Всероссийского Синода своего избрания главой Русской Церкви, поскольку он обладал бы высшими званиями и знаками отличия»[622].

Прибалтийские архиереи увидели в предъявленных условиях шантаж, потеряли к архиепископу всякое доверие и на своем совещании решили ответить ему отказом. После этого он вернулся в Варшаву. Приехавший «по горячим следам» Розенфельдер уже не смог изменить ситуацию. В докладе Раутенфельда в МИД от 24 июля говорилось, что хотя компетентные германские органы о таком исходе и сожалели, «но ни на епископов, ни на Пантелеимона какого-нибудь давления не оказывали». Рейхскомиссар же решил дождаться спокойного времени, чтобы найти другого подходящего преемника Экзарха[623].

«Спокойное время» так и не наступило, наоборот, вскоре советские войска стали занимать одну часть «Остланда» за другой. Архиепископ Даниил так и остался последним главой Экзархата. Ему пришлось возглавить большую работу по душепопечению насильственно вывезенных немцами при их отступлении на территорию Прибалтики или угнанных туда на принудительные работы сотен тысяч русских беженцев. В Латвии особенно активно в этом плане действовала воссозданная 27 декабря 1943 г. по распоряжению и под руководством еп. Рижского Иоанна специальная Внутренняя Православная миссия. Она устраивала духовные беседы, чтения, преподавание Закона Божия детям, распространяла духовную литературу, крестики, иконы и т. д.

Во втором номере «Распоряжений и сообщений Высокопреосвященнейшего Сергия…» отмечалось: «Миссия развивает широкоохватывающую деятельность среди все растущего потока православных русских беженцев. Миссия открыла ряд новых богослужебных пунктов там, где раньше были лишь отдельные православные верующие или же таковых вовсе не имелось. С любезного разрешения лютеранского архиепископа Гринберга, во многих местах православные богослужения совершаются в лютеранских церквах, куда собираются многочисленные молящиеся. В самом городе Рига в центре жительства русских беженцев Миссия организовала во Всехсвятском храме цикл духовных бесед, следующих за молебном с акафистом, в которых принимают участие все православные пастыри Риги… При кафедральном Рижском соборе организован Центральный Дамский комитет, заботящийся с христианским рвением о самых насущных нуждах русских беженцев и их пастырей. Материальные средства для таковой насущной помощи поступают довольно хорошо, как от отдельных жертвователей, так и от приходских церквей Латвийской епархии. Не забыты Комитетом и те госпитали и лазареты, где есть православные люди, жаждущие Христова утешения и духовного окормления»[624].

«Благодаря заботам владыки [Иоанна], — сообщала 2 февраля 1944 г. газета „За Родину“, — часть беженцев, в особенности в Курляндии, уже может совершать богослужения нормальным порядком и даже имеет двух священников из среды самих беженцев». Так, 18 и 19 января 1944 г. была отслужена литургия и затем водосвятный молебен в Народном доме Сеяской волости при участии хора, составленного из самих эвакуированных. 23 января 1944 г. состоялось богослужение в Балдоне, в связи с чем туда приезжали священники Псковской миссии. В Риге в доме № 118 по ул. А. Гитлера нашла себе приют группа русских беженцев из 36 человек. Там на Рождество состоялся праздничный вечер с елкой, на котором присутствовал священник, и т. д.

После эвакуации Православной миссии из Пскова уже многие миссионеры включились в работу Внутренней Миссии на территории Латвии. При Епархиальном совете в Риге была создана комиссия по делам Внутренней Миссии, в которую вошли протоиерей Сергий Ефимов (первый начальник Псковской миссии), протоиерей Николай Смирнов и священник Николай Кравченко. Члены Миссии устраивали специальные богослужения для находившихся на принудительных работах беженцев и даже, в отдельных случаях, для военнопленных. Известны примеры, когда стараниями православных священников улучшались условия содержания, медицинского обслуживания в лагерях русских беженцев и военнопленных. Особенно много в этом плане было сделано уполномоченным по делам Внутренней Миссии отцом Владимиром Толстоуховым, посещавшим лагеря Курземе и Земгале, а также священниками Виктором Першиным и Иаковом Начисом, окормлявшими лагерь близ Шкиротавы. Из письма угнанной на принудительные работы девушки-псковитянки также видно, что их общежитие в Риге посещали православные священники из Пскова[625].

Архимандрит Кирилл (Начис) вспоминал, что с марта по осень 1944 г. он был псаломщиком в Свято-Троицком соборе г. Либава (Лиепая), где также служил священником его брат Иаков. В городе жило много русских беженцев, «целые кварталы в центре, где они помещались, были отгорожены и обнесены колючей проволокой»; так местные власти под предлогом санитарных норм изолировали эвакуированных. Члены причта собора окормляли беженцев, особенно много последних посещали храм, когда в начале осени 1944 г. в нем находилась чудотворная Тихвинская икона Божией Матери[626]. В Латвию были вывезены и другие святыни: из Пушкина — уже упоминавшаяся Знаменская икона Божией Матери, а из Пскова — мощи святого князя Довмонта (в крещении Тимофея), святого Всеволода (в крещении Гавриила), преподобного Иоасафа, игумена Снетогорского, блаженного Николая Садоса и несколько чтимых икон — в Рижский Свято-Троицкий собор. Многие из этих святынь использовались Внутренней Миссией и, таким образом, были спасены от вывоза в Германию.

В сообщении командира полиции безопасности и СД Латвии Кирсте своему руководству в Берлин от 17 мая 1944 г. говорилось о 156 000 русских беженцев в генерал-бецирке, не учитывая Риги. Эвакуированные в религиозном плане рассматривались как гости Православной Церкви в Латвии и входили в существующие общины, там же, где их не было, создавались новые. Кирсте считал, что необходимо строго указать на необязательность посещения церквей для беженцев, но с сожалением констатировал малое количество убежденных атеистов среди них[627].

В Восточном министерстве выразили полное согласие с позицией полиции безопасности и 14 июня отправили Трампедаху телеграмму о том, что не в германских интересах производить на эвакуированную молодежь впечатление, «что мы желаем их включения в религиозные общества». Напротив, через сохранение непричастности к религии части русского народа, полагали чиновники, можно создать равновесие мировоззренческих сил, «что нам могло бы быть только желательно»[628].

Вслед за Внутренней Миссией в Латвии митрополит Сергий в конце февраля 1944 г. учредил «Внутреннюю Православную миссию в Литве». Она должна была окормлять только русских беженцев и насильственно эвакуированных и состояла почти исключительно из духовенства, ранее служившего на оккупированной территории Ленинградской области. По предложению местного благочинного протоиерея Николая Савицкого, Управление Миссии было размещено в г. Шауляе. В конце февраля Экзарх назначил временным начальником Миссии эвакуированного из-под Новгорода протоиерея Димитрия Флоринского, тогда же было намечено пять округов: Виленский, Ковенский, Поневежский, Алитский и Шауляйский. После же завершения эвакуации Псковской миссии, 10 марта 1944 г. митрополит Сергий заменил отца Димитрия протопресвитером Кириллом Зайцем. Вручив ему 12 марта соответствующий указ, Владыка сказал, «что беженцев нельзя оставить без поддержки в чужом крае, среди чужого народа». Отец Кирилл также был назначен благочинным Шауляйского округа и настоятелем городской церкви свв. апостолов Петра и Павла, 15 марта он приехал в Шауляй и энергично приступил к исполнению своих новых обязанностей[629].

Протоиерей Д. Флоринский стал помощником начальника Миссии, бывший Островский благочинный протоиерей Николай Миронович — начальником канцелярии, А. Я. Перминов — делопроизводителем Управления, а В. Ю. Радвил — заведующим хозяйственной частью. Уже в марте было образовано семь округов, каждый из которых возглавил окружной миссионер: в Вильно — протоиерей Николай Шенрок, в Ковно и Алите — священник Николай Попов, в Шауляе — протоиерей Николай Миронович, в Поневеже — священник Георгий Сперанский, в Келме — протоиерей Евгений Троицкий, в Турогене — протоиерей Димитрий Флоренский и в Жагорах — священник Сергий Карчай. Кроме того, на приходах и во временных богослужебных пунктах служили еще несколько десятков миссионеров: в Поневеже — протоиерей Владимир Бируля и Анатолий Кушников, в Куршанах — священник Иоанн Гаврилов, в Кретинге — священник Иоанн Иванов и др. Первоначально особенно остро стоял вопрос о материальной стороне существования Миссии, так как доходы от душепопечительной деятельности среди бедствовавших русских беженцев в Литве были ничтожны. Однако отец К. Зайц сумел встретиться с генералкомиссаром в Ковно и добиться выделения им на работу миссии, по разным сведениям, от 1 до 2 млн. рублей. Внутренняя Православная Миссия в Литве действовала вплоть до освобождения советскими войсками Шауляя 27 июля 1944 г., и почти никто из входивших в ее состав священнослужителей не ушел на Запад с отступавшими немцами[630].

Как и в Латвию, в Литву были вывезены некоторые святыни из храмов Северо-Запада России. Самыми чтимыми из них являлись раки с мощами новгородских святых: святителя и чудотворца Никиты Новгородского, святого князя Феодора, святого князя Владимира, святой княгини Анны, святого князя Мстислава, святителя Иоанна Новгородского и святого Антония Римлянина. Осенью 1943 г. немцами эвакуировали свыше 3 тыс. новгородцев в литовский город Векшни и 26 ноября туда же по железной дороге по инициативе протоиерея В. Николаевского были привезены раки с мощами, до сентября 1943 г. находившимися в Софийском соборе Новгорода. Обнаружив их на станции, настоятель местной православной церкви преподобного Сергия Радонежского протоиерей Александр Чернай тут же по телефону связался с Экзархом и получил распоряжение немедленно перенести мощи крестным ходом в храм. Весть о прибытии святых мощей быстро распространилась по городу, и тысячи людей со слезами радости встретили великие святыни. С благословения митрополита Сергия, отцу Александру было поручено открыть раки, чтобы поправить одеяния находящихся в них святых. Согласно свидетельству настоятеля хорошо сохранились и поражали своей целостью нетленные мощи святых князей Владимира, Феодора, Мстислава, святой княгини Анны и святителя Никиты, в раках же св. Антония и святителя Иоанна хранились лишь части их мощей.

В клире Сергиевской церкви тогда служили, кроме отца Александра, священник Иоанн Харченко, бывший Новгородский благочинный протоиерей Василий Николаевский и иеродиакон Иларион — благочестивый старец с Афона. По словам настоятеля «через некоторое время после прибытия святых угодников отец Иларион видел сон, повторившийся дважды. Он видел святителя Никиту, стоявшего в храме, облаченного в мантию и читающего покаянный канон. Войдя в храм и, увидав святителя, отец Иларион пал ему в ноги, прося у него благословения. Благословив его, святитель сказал: „Молитесь все об избавлении от бедствий, грядущих на Родину нашу и народ. Враг лукавый ополчается. Должно вам всем, перед службой Божией, принимать благословение“. Поклонился земно отец Иларион и поцеловал стопы святителя, после чего святитель Никита стал невидим». Отец Иларион рассказал о видении настоятелю, и тот в свою очередь, доложил митрополиту Сергию. Экзарх лично приехал в Векшни, расспросил старца Илариона и распорядился перед началом каждой службы при открытии раки святителя Никиты священнослужителям выходить из алтаря и прикладываться к деснице святого. По обе стороны раки во время службы стояли рипидоносцы, за часами был установлен возглас священника: «Молитвами святителя Никиты нашего, Господи Иисусе, помилуй нас!». С тех пор храм во время богослужения всегда был переполнен народом. Вплоть до 24 ноября 1944 г. находились мощи святых в Векшнях, а затем при содействии советского командования были возвращены отцом В. Николаевским в Софийский собор Новгорода[631].

В Эстонии в 1944 г. также проводилась душепопечительная работа среди военнопленных и беженцев. Например, эвакуировавшийся из Гдова священник Ливерий Воронцов, по благословению архиепископа Нарвского Павла, «стремясь облегчить страдания находящихся в плену советских людей», в Пасху 1944 г. совершил богослужение в лагере военнопленных близ Таллина, а в городе Вильянди вместе с участниками благотворительного общества «Русская помощь» организовал православный приход, доходы от проведения служб и треб в котором составили фонд помощи особо нуждающимся в поддержке русским беженцам. Служивший в 1941–43 гг. в молитвенном доме на станции Антропшино под Ленинградом протоиерей Иоанн Успенский после эвакуации в Эстонию, будучи приписан к Никольской церкви Таллина, обслуживал беженцев и т. д.[632]

В воспоминаниях известного петербургского протоиерея Василия Ермакова рассказывается о помощи православного духовенства угнанным на территорию Эстонии в лагеря русским людям (в числе которых был и подросток Василий): «В лагере Палдиский в Эстонии, куда нас пригнали 1 сентября, было около ста тысяч человек. Там было наших орловских около десяти или двадцати тысяч, были и красносельские, петергофские, пушкинские, их привезли раньше. Смертность была высокая от голода и болезней. Мы прекрасно знали, что нас ожидает, что будет. Но нас поддерживало таллиннское православное духовенство: в лагерь приезжали священники, привозили приставной престол, совершались богослужения. К нам приезжал в лагерь приснопоминаемый мною протоиерей отец Михаил Ридигер, отец Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II. Служил он с сегодняшним митрополитом Таллиннским и всея Эстонии Корнилием. Я хорошо помню, как они совершали литургии в военно-морском клубе, хор был из лагерных. Люди причащались, была торжественная служба. И я здесь ощутил еще более и понял, что не только у нас в краях орловских так молились. Посмотрел и увидел, что все приехавшие из Красного Села, Пушкина, Петергофа, все они молились, пели, и явственно ощущалась благодать Божия. У меня была икона Спасителя (она до сих пор цела), которой успел благословить меня с сестрой моей Лидией отец. И я в лагере ставил ее на камень и молился, как Серафим Саровский»[633].

Известие о смерти Патриарха Московского и всея Руси Сергия германские власти встретили предупреждением, чтобы оно не было ничем отмечено. Под их давлением архиепископ Даниил 9 июня издал распоряжение о запрещении общественного поминания усопшего. Как и ноябрьское постановление, это указание встретило массовое сопротивление духовенства не только в Ленинградской епархии, но и в Прибалтике. Так, Нарвский Епархиальный совет 23 мая 1944 г. признал неканоничным прекращение поминания имени Первосвятителя и решил продолжать возносить его, а 22 июня вынес свое суждение о распоряжении экзаршего наместника от 9 июня, что оно «не согласно с духом Православной Церкви»[634].

38 приходов, окормляемых архиепископом Нарвским Павлом, поминали Патриарха и в 1944 г., вполне лояльно встретив советские войска. Митрополит Александр (Паулус) с группой из 22 эстонских клириков из Таллина уехал в Германию, а позже — в Швецию. В Литве архиепископ Ковенский Даниил в июле 1944 г. издал циркуляр об эвакуации духовенства в индивидуальном порядке без семей и имущества, но его выполнили немногие. Сам владыка вместе с настоятелем Ковенского собора протоиереем Герасимом Шорецом и еще несколькими клириками в июле эвакуировался в чешский город Верниград. Позднее — 30 декабря 1945 г. он восстановил общение с Московской Патриархией и был назначен архиепископом Пинским и Брестским. С отъездом архиепископа Даниила из Литвы экзаршим наместником автоматически стал епископ Рижский Иоанн. В Латвии значительная часть православных священнослужителей была эвакуирована в Германию. Еще 31 марта 1944 г. Восточное Министерство в телеграмме указало руководству РКО: «В случае, если эвакуация Остланда станет необходимой, Вы должны в любом случае позаботиться о том, чтобы не оставлять православное духовенство и особенно высших сановников с целью исключения возможности их пропагандистского использования Советами»[635].

В октябре 1944 г. по приказу немецкого командования в окружении автоматчиков «Остланд» покинули митрополит Августин (Петерсон), епископ Иоанн (Гарклавс) и с ними около 25 священников[636]. Архимандрит Кирилл (Начис) так писал об обстоятельствах отъезда епископа Иоанна из Либавы: «Как позже мне рассказывал диакон Михаил Яковлев, также бывший в это время с владыкой и сопровождавший позже Тихвинскую икону вместе с ним в Германии и Чехословакии, уезжать с родины владыка Иоанн не хотел, говоря: „Зачем я поеду туда, где и кем я там буду“, высказывая желание остаться в Латвии, каким-нибудь образом избежав эвакуации. Владыка хотел спрятать икону и никуда не ехать, тем более, что Курляндия к тому времени была полностью окружена советскими войсками. Однако обстоятельства, судьба святыни и сопровождавших ее сложились иначе» (чудотворная Тихвинская икона Божией Матери была возвращена в Россию из США только в 2000-х гг.)[637].

Таким образом, Прибалтийский Экзархат фактически прекратил свое существование. Сыгранная им в годы войны роль, несомненно, была очень значительной и, в первую очередь, как база для развития интенсивного процесса церковного возрождения на Северо-Западе России.

4. Деятельность Псковской православной духовной миссии и церковное возрождение в русских областях прифронтовой полосы

Религиозная жизнь на оккупированной территории России в годы войны существенно отличалась от той, что была в Прибалтике. Все российские области, захваченные германскими войсками, считались прифронтовой полосой и управлялись военной администрацией, которая во многих случаях на практике смягчала принятую нацистскими ведомствами линию в отношении Русской Церкви. Особенно благоприятная, по сравнению с другими территориями, ситуация была на Северо-Западе России, где успешно и очень эффективно действовала так называемая Псковская православная духовная миссия, ставшая исключительным явлением всей церковной жизни страны в период оккупации.

Создателем Миссии был Экзарх Прибалтики митрополит Сергий (Воскресенский). Он быстро осознал необходимость ее образования, прежде всего, вследствие многочисленных письменных и устных просьб о присылке духовенства, поступавших от населения оккупированных районов Ленинградской области. Так, по воспоминаниям священника-миссионера Георгия Тайлова, когда русские из Пскова приехали к своим родственникам в Латвию и увидели, что все храмы действуют, они добрались до митр. орополита Сергия и попросили его прислать священников в близлежащие земли. Вполне определенно свидетельствуют об этом и другие миссионеры, например, отец Алексий Ионов: «Необходимость в Псковской миссии была осознана митрополитом Сергием, Экзархом Латвии и Эстонии, сразу же, как только стали поступать первые просьбы из Пскова и других городов о присылке священнослужителей в эти места»[638]. Таким образом, инициаторами создания миссии явились верующие русские люди.

Уже в июле Экзарх учредил Внутреннюю Православную миссию в Латвии для обслуживания материальных и духовных нужд беженцев, раненых и военнопленных. Ее начальником был назначен заслуженный протоиерей, член Синода Латвийской Православной Церкви с 1923 г., руководитель его миссионерского стола Кирилл Зайц. В составе Внутренней Миссии также трудились отцы Георгий Бенигсен, Роман Берзиньш и ряд других священников, обслуживавших, пока имелась возможность, лагеря военнопленных. Уже через четыре месяца из-за противодействия нацистов эта возможность исчезла, и Внутренняя Миссия в Латвии на два года прекратила свою деятельность. В дальнейшем многие ее работники активно проявили себя на российской земле. В июле митрополит Сергий начал и переговоры с представителями командования группы армий «Север» об отправке в Россию миссионеров, однако они затянулись более чем на месяц.

Только к середине августа Экзарху удалось получить разрешение. Окончательное же решение было принято 15 августа в Риге на совещании митрополита Сергия, начальника его канцелярии профессора И. Д. Гримма с представителями германского военного командования, на котором была выработана примерная программа деятельности Миссии и центром ее размещения намечен Псков. В тот же день Экзарх подписал указ об учреждении «Православной миссии в освобожденных областях России» (по-немецки «Die Orthodoxe Mission in den befreiten Gebieten Russlands»). 18 августа в помещении Синода состоялось инструктивное совещание с участием его членов и первых 14 миссионеров, на котором немцы не присутствовали. После напутственного молебна митрополит обратился к отъезжающим в Россию с прощальной речью, в которой призвал миссионеров к усиленному труду на ниве Божией и поставил задачи восстановления и открытия храмов, крещения населения, содействия росту религиозных чувств, подчеркнув: «Не забывайте, что вы прибыли в страну, где на протяжении более 20 лет религия самым безжалостным образом отравлялась и преследовалась, где народ был напуган, принижен, угнетен и обезличен. Придется не только налаживать церковную жизнь, но и пробуждать народ к новой жизни от долголетней спячки, объясняя и указывая ему преимущества и достоинства новой, открывающейся для него жизни»[639].

На совещании 18 августа выступал и профессор И. Гримм, лишь он призывал миссионеров относиться с доверием к немецким властям, которые помогут, и вообще говорил о необходимости популяризации их как защитников религии и Православной Церкви. Согласно показаниям на допросах 23 августа и 6 сентября 1944 г. отца К. Зайца, И. Д. Гримм был поставлен немцами на должность начальника канцелярии Экзарха, после того, как секретарь митрополита Сергия Дмитрий Иванович, прибывший с владыкой в 1940 г. из Москвы, исчез и «по слухам» был арестован гестапо. По словам отца Кирилла, Гримм имел связь с СД и негласно следил за Экзархом. После окончания совещания подъехал автобус, предоставленный немецким командованием, и первые миссионеры с пением молитвы отправились в Псков, куда они прибыли вечером того же дня. Накануне, 17 августа, в Рижском кафедральном соборе после воскресного богослужения Экзарх обратился с амвона к своей пастве со словами радости о том, что «руководимой им Православной Церкви в Латвии… выпала большая честь — направить первую группу миссионеров… в Россию»[640].

Организуя Миссию, владыка Сергий стремился возродить духовную жизнь там, где она была почти полностью уничтожена в 1930-е гг. Еще одна причина создания Миссии заключалась в необходимости окормления епархий, временно оказавшихся без правящих архиереев. Сам митрополит Сергий, говоря в августе 1941 г. о Миссии и об учрежденном при ней Управлении, отмечал, что эта церковная организация имеет временный характер и будет действовать «до восстановления непосредственной связи с Патриаршей Церковью, когда высшая церковная власть сможет или присоединить эти области к Экзархату, или воссоединить с прежними епархиями». Ввиду военных действий, связь Экзарха Сергия с архиереями соседних епархий была прервана, и потому включить эту территорию в Экзархат митрополит не мог, не имея на то согласия этих архиереев. Однако «по существующим каноническим правилам Экзарх имел вполне законное право принять области других епархий, временно утративших архиереев, под свое духовное окормление, так как они принадлежат к той же Автокефальной Церкви, как и он сам»[641]. Так как территория, окормляемая Миссией, принадлежала к епархиям, управляемым Ленинградским митрополитом Алексием, Экзарх указал миссионерам на необходимость неукоснительно возносить за богослужением имя служившего в блокированном Ленинграде владыки.

Возможно, учреждая Миссию, митрополит Сергий планировал также в дальнейшем использовать ее как основу для создания временных органов церковного управления, представлявших Московскую Патриархию во всех оккупированных российских областях, с целью создания в них каноничной церковной власти. На одном из допросов 1944 г. о. К. Зайц говорил, что, поставив вопрос об учреждении Псковской миссии, Экзарх «имел в виду ее деятельность распространить не только на Ленинградскую и Калининскую области», но и на другие российские территории по мере продвижения немцев, и возможные пункты дислокации Миссии в дальнейшем намечались в Ленинграде и Москве[642].

В любом случае, эти планы встретили бы резко негативную реакцию оккупантов, заинтересованных не в объединении, а в максимальном раздроблении церковной жизни на контролируемых ими территориях. Псковскую миссию не допустили не только в центральные российские области, но даже в южные части Псковской, Новгородской и в Калининскую епархии, захваченные войсками группы армий «Центр». Миссия осталась строго ограниченным в территориальном плане явлением, и сам факт ее создания объясняется, прежде всего, незаурядными дипломатическими способностями митрополита Сергия, сумевшего убедить представителей командования группы армий «Север» в правильности своих предложений еще до окончательного формирования гражданской администрации рейхскомиссариата Остланд, поставив ее, таким образом, перед свершившимся фактом. Оккупационные власти признали руководство деятельностью миссионеров со стороны Экзарха, ответственность Миссии, а не какого-нибудь светского административного органа за каноническую проверку и политическую деятельность духовенства, ее полную финансовую самостоятельность. Миссия также была признана частью Московской Патриархии, а не автономной церковной структурой. Все это являлось важным достижением Экзарха в борьбе за независимость Русской Православной Церкви.

С учетом чрезвычайных военных обстоятельств отправка миссионеров была проведена очень быстро, уже через три дня после учреждения Миссии. Митрополит Сергий лично отбирал кандидатуры священнослужителей. Без предварительных разговоров с ними и опросов о личном согласии Экзарх «предписал целому ряду священников, тем, кто помоложе, отправиться в Псков» в порядке церковного послушания. «К чести нашего духовенства, — отмечал отец Алексий Ионов, — никто не отказался от участия в Миссии, от церковной работы в тех местах, где годами не звучало слово Божие, не совершались богослужения, где народ молился лишь „про себя“, сокровенно»[643].

Первоначальное ядро Миссии составили активные, хорошо образованные русские священники из Рижской, а позднее из Нарвской епархий, — эмигранты, стремившиеся помочь своей Родине. Следует отметить, что Псковская миссия оказалась единственной полномасштабной акцией, проведенной силами русской эмиграции в России. Среди первых 14 миссионеров, выехавших 18 августа в Псков, были три воспитанника знаменитого Свято-Сергиевского богословского института в Париже — священники Владимир Толстоухов, Алексий Ионов и Николай Трубецкой, а также протоиерей Николай Колиберский, священники Иоанн Легкий, Феодор Ягодкин, Константин Шаховской, Георгий Бенигсен, диакон Михаил Трубецкой и псаломщики Г. Радецкий, Л. Архангельский, В. Караваев, А. Азоутский, Карсов. Многие из них в прошлом активно участвовали в деятельности существовавшего в Латвии «Русского православного студенческого единения», являвшегося филиалом всемирного «Русского студенческого христианского движения» (РСХД). В дальнейшем ряды миссионеров также пополнили другие участники движения и выпускники Свято-Сергиевского Парижского института, например, священник Василий Рушанов.

С самого начала работа Псковской миссии носила самостоятельный характер. «Со стороны немецких властей, — вспоминал отец Алексий Ионов, — никаких инструкций специального или специфического назначения Миссия не получала. Если бы эти инструкции были даны или навязаны, вряд ли бы наша Миссия состоялась. Я хорошо знал настроение членов Миссии. С немцами мы все считались по принципу: „Из двух зол выбирай меньшее“. Что немцы — зло, никто из нас не сомневался. Ни у кого из нас не было, конечно, никаких сомнений к завоевателям „жизненного пространства“ нашей Родины. Глубокое сострадание и сочувствие к бедствующему народу, нашим братьям по вере и по крови, — вот что наполняло наши сердца»[644]. Действительно, русский верующий народ просто не пошел бы к пастырям, если бы они в основной своей массе сотрудничали с оккупантами.

Интересным свидетельством является статья Е. Тройлиба, лично знавшего многих миссионеров, и в связи с этим писавшего: «Тот факт, что эта группа уже летом 1941 г. была доставлена в Псков в служебном автобусе, вызвала у некоторых свидетелей церковного развития в западных русских областях озабоченность, что из этого круга личностей попытаются получить агентов [СД]. Данные опасения оказались необоснованными. Священники „Православной миссии“ вели себя в отношении германских служб подчеркнуто сдержанно и ограничивались задачей духовно окормлять русское население». Тройлиб отмечал, что ему известен только один случай, когда позиция русского священника была бы спорной. В то время как службы СД считали его «надежным сотрудником», другие полагали, что этот священник «состоит на советской службе». Борьба вокруг этой личности неожиданно закончилась его смертью после одного из застолий. Вероятно, он был отравлен, и дело осталось открытым для разного рода толкований[645]. Впрочем, отдельные немногие священники, как теперь видно из архивных документов, все-таки сотрудничали с СД.

Конечно, разрешая деятельность Духовной миссии, германское командование преследовало и свои цели, которые, впрочем, в дальнейшем в основном остались неосуществленными. Эту ситуацию образно описал в своих воспоминаниях отец Георгий Бенигсен: «Наша жизнь и работа при немецкой оккупации были непрерывной борьбой с немцами за душу русского человека, за наше право служить этой душе, служить нашему родному народу, из-под ига подпавшему под иго другое. Сегодня нашу борьбу хотят изобразить как сотрудничество с фашистами. Бог судья тем, кто хочет запятнать наше святое и светлое дело, за которое одни из наших работников, в том числе священники и епископы, погибали от пуль большевистских агентов, других арестовывало и убивало гитлеровское гестапо. Наконец исполнился предел наших чаяний: нам удалось отправить в оккупированные немцами русские области первую группу священников-миссионеров… Началась работа, полная апостольского подвига, полная трудностей и препятствий, постоянно чинимых немцами. Им очень хотелось использовать нас в своих целях порабощения и эксплуатации русского народа, очень хотелось через нас, как наиболее близко стоящих к народу и пользующихся в народной толще максимальным доверием, проводить все свои преступные мероприятия. Они получили от нас жесткий отпор по всему фронту и поняли, что просчитались. Но мы уже настолько прочно завоевали свои позиции в народе, так вросли в него, что ликвидация нашего миссионерского дела грозила бы для немцев крупными осложнениями. Им пришлось смириться с существующим положением и ограничиться тщательной слежкой за каждым нашим словом и поступком да попытками организации мелких провокационных актов на местах. А мы росли не по дням, а по часам. Мы шли в народ, несли ему слово Христовой любви и правды, слово утешения и надежды»[646].

Реально миссионерская работа прибалтийских православных священников на территории СССР в границах 1939 г. началась еще в июле, сразу после прихода германских войск. В частности, два таких священника — Сергий Ефимов и Иаков Легкий, были арестованы НКВД 23 июня 1941 г. и перевезены из Латвии в тюрьму г. Острова. Оказавшись на свободе с уходом советской армии, они и провели первые богослужения. Именно протоиерец Сергий Ефимов 14 августа 1941 г. недалеко от Острова в погосте Елино освятил первый храм и совершил литургию. По свидетельству самого отца Сергия, в конце службы к елинскому храму подъехал автомобиль с немецкими солдатами. Без долгих объяснений священника «прямо из храма отвезли в г. Псков для совершения там богослужения и крестного хода». Это богослужение состоялось 17 августа в Свято-Троицком кафедральном соборе. Закончилось оно крестным ходом, бедным по количеству святых икон и хоругвей. «Но вряд ли с таким молитвенным подъемом совершались когда-либо крестные ходы в городе в прежние годы». Множество людей вышло в тот день на улицы Пскова[647].

17 августа протоиерей Сергий Ефимов был официально назначен Экзархом первым начальником Псковской миссии. Прибывшие на следующий день из Риги миссионеры сразу же попали в Троицкий собор на богослужение, которое совершал отец Сергий в канун праздника Преображения Господня. 19 августа они приняли участие в праздничной литургии. Многотысячная толпа заполнила Свято-Троицкий собор. Ожидая встретить народ, забывший веру, священники увидели необычный религиозный подъем. Псковичи тепло приняли миссионеров. «Как они внимательно вслушиваются в слова нашей первой проповеди, — вспоминал отец А. Ионов — без конца идут они под благословение, подводят к нам своих детей, целуют благословляющую руку: „Благослови, батюшка! Благослови, отец!“ — звучит отовсюду… Древняя Русь. Как будто ничего не произошло. Как будто отвоевала Литва и снова ушла к себе, а город, быстро залечивая свои раны, начинает свою обычную нормальную жизнь, в которой Церковь занимает первое почетное место»[648].

Действительно прибытие первых миссионеров совпало с началом массового религиозного подъема. Отец Иоанн Легкий позднее вспоминал: «Когда в августе 1941 г. мы приехали в Псков, на улице прохожие со слезами подходили под благословение. На первом богослужении в соборе все молящиеся исповедовались. Нам казалось, что не священники приехали укреплять народ, а народ укрепляет священников… Настроение у населения было такое высокое, что часто думалось, да были ли здесь гонения? И казалось, что сам воздух был насыщен религиозным подъемом. Молодежь быстро вернулась к вере. Обычно причащение после Богослужения продолжалось дольше, чем сама служба, — причащалось по 500–600 человек. Служить приходилось с 6 утра и до 8 часов вечера. Много крестили детей до 16-летнего возраста. Одновременно приводили по 25–30 и даже 100 детей»[649].

В печатном органе Миссии — журнале «Православный христианин», также отмечалось: «Народ переполнял храмы… Священники не успевали передохнуть от количества треб. Давно не видели стены старых храмов Псковщины и окрестностей таких искренних слез, не слышали таких громких молитв»[650].Согласно отчету миссионера отец Владимира Толстоухова, служившего в городах Новоржев, Опочка, Остров, только с 19 августа по 19 декабря 1941 г. он совершил более 2 тыс. «погребений с заочными проводами». Священник Иоанн Легкий в августе — ноябре 1941 г. в Гдовском районе крестил 3500 детей. Всего за первые месяцы работы Миссии было крещено около 50 000 несовершеннолетних разного возраста. 6/19 января 1942 г. в крещенском крестном ходе с водосвятием участвовало 40 % (10 тыс. из 25 тыс.) оставшегося в Пскове населения[651].

Эти сведения подтверждаются и немецкими источниками. Так, в докладе представителя Министерства занятых восточных территорий при группе армий «Север» начальнику главного отдела политики Лейббрандту от 19 декабря 1941 г. говорилось: «Значение Церкви в народной жизни снова начинает расти. С усердием трудятся по восстановлению храмов. Спрятанное от ГПУ церковное имущество снова используется по своему назначению»[652].

В сообщении полиции безопасности и СД от 21 сентября 1942 г. указывалось: «Успех миссионерской работы обусловлен, главным образом, тем, что большие массы русского народа, в особенности крестьяне, несмотря на старания большевиков, остались верны православной вере и родной Церкви. Факты, свидетельствующие о том, общеизвестны: церкви переполнены молящимися, священники имеют так много дел… что едва с ними справляются, число причастников и детей, которых крестят, поразительно большое… миссионеров повсюду встречают с почтением и доверием, стараются посильно заботиться об их благополучии, родители охотно доверяют своих детей священникам для религиозного образования». В подобной сводке от 6 ноября 1942 г. сообщалось, что в трех церквах Пскова имеется 10 000 прихожан, и с августа 1941 по 15 сентября 1942 гг. в них крещено 2000 детей, совершено 600 отпеваний и 20 венчаний[653]. Согласно же статистике венчаний в Пскове, опубликованной 30 апреля 1943 г. газетой «За Родину» количество их было заметно больше и постоянно росло: в августе — декабре 1941 г. — 7, январе — феврале 1942 г. — 16, в апреле — мае — 40, в сентябре — ноябре 1942 г. — 96, а в одном феврале 1943 г. — 81[654].

В результате антирелигиозных гонений к началу войны в трех северо-западных епархиях осталось лишь 32 официально не закрытых церкви (в Ленинградской — 21, из них 16 в Ленинграде и пригородах, в Псковской — 8 и в Новгородской — 3), однако значительная часть из них не действовала из-за отсутствия священников. Так, например, в Димитровской церкви Пскова службы прекратились в начале 1941 г. из-за ареста настоятеля. «На оккупированной немцами территории, — писал Экзарх Сергий в ноябре 1942 г., — от окрестностей Ленинграда и берегов Ладоги к Ильменю и дальше на юго-восток проживают несколько миллионов православных русских людей, среди которых уцелело около 100 священников и ни одного епископа»[655]. Причем упомянутые владыкой священнослужители в подавляющем большинстве находились за штатом, работали по гражданской специальности или скрывались от преследований, служа тайно.

Однако, несмотря на почти полное отсутствие нормальной церковной жизни, миссионеры, ожидавшие встретить в России в религиозном отношении пустыню, увидели там напряженную духовную жизнь, о которой не могли и предполагать за рубежом. Открытие церквей, организация приходов и восстановление полного цикла богослужений стали первоочередными задачами для миссионеров. В Пскове они прожили менее недели. В Миссию стали обращаться ходоки с просьбами послужить в пригородных храмах, наспех отремонтированных самими верующими. Начали приезжать и делегации из более отдаленных районов — просители священников на приходы. Весть о том, что в Пскове восстанавливаются храмы, совершают богослужения и «батюшков много навезли», быстро распространялась по территории области. Большинство священников Миссии разъехались по районам, чтобы «зарекомендовать себя на местах». Почти всюду миссионеры быстро находили взаимопонимание с населением, вникая в нужды, помогая ему советами и выполняя главную задачу, которую ставил перед ними Экзарх, — налаживание и упорядочение церковно-приходской жизни[656]. Поврежденные или перестроенные храмы, как правило, восстанавливало само население, своими силами и средствами. И в большинстве мест все необходимые работы проводились удивительно быстро, с душевным подъемом и энтузиазмом.

Несколько групп миссионеров во главе со священниками были направлены Экзархов в специальные «разведывательные» поездки для выяснения церковного положения и настроения верующих в различных районах. Так, в частности свящ. Н. Трубецкому и псаломщику А. Азоутскому был поручен Порховский район, а свящященику И. Начису и диакону М. Трубецкому — Дновский и Солецкий. Согласно отчету отцу Н. Трубецкого митрополиту Сергию о деятельности этих двух групп с 18 августа по 14 октября 1941 г., они «для большей успешности» работы решили объединиться и осуществляли ее совместно «в полном контакте и поддержке друг друга». Перед миссионерами были поставлены задачи: удовлетворение религиозных нужд верующих, проведение церковных проповедей и бесед, выяснение личностей уцелевших священников и распределение между ними пустующих приходов, приведение в порядок сохранившихся храмов. «Миссионерская разведка» оказалась очень успешной. Ее участники везде наблюдали «искреннюю, глубокую веру, хранящуюся в русском народе», за два месяца они, проехав 569 км, крестили 856 человек, совершили в 33 храмах 33 литургии, на которых присутствовали не менее 30 тыс. верующих, исповедовали и причастили более 10 тыс., приняли в ведение Миссии 9 священников, которым поручили обслуживать 16 приходов и наметили трех кандидатов во иереи. Кроме того, были назначены попечители в количестве 2–10 человек с возложением на них обязанностей о благоустройстве храмов, некоторые приходы снабжены собранной от частных лиц церковной утварью, а для трех церквей даже найдены колокола. Позднее миссионеры уже не совершали такие длительные и дальние поездки, обслуживая, как правило, несколько приходов в определенном районе[657].

Территория, входившая в ведение Миссии, включала в себя юго-западные районы Ленинградской, Псковскую и западную часть Новгородской епархии с населением около 2 млн. человек (два северо-западных района Ленинградской области — Кингисеппский и Волосовский — окормлялись подчиненным Экзарху архиепископом Нарвским Павлом). Управление Миссии в Пскове непосредственно подчинялось лишь митрополиту Сергию. Оно периодически собиралось на совещания и выносило «решения по тому или иному важному вопросу, которое затем препровождалось на усмотрение Экзарха». Во главе Управления стоял начальник Миссии, их за весь период ее истории было трое: с 17 августа по 13 октября 1941 г. — протоиерей Сергий Ефимов, с 13 октября по 1 декабря 1941 г. — протоиерей Николай Колиберский и с 1 декабря 1941 по 19 февраля 1944 г. — протоиерей, а затем протопресвитер Кирилл Зайц. На протяжении длительного времени у начальника Миссии имелся помощник (заместитель) по всем вопросам, касающимся церковной жизни. Эту должность последовательно занимали: с 17 августа по 13 октября 1941 г. — протоиерей Н. Колиберский, с июня по 15 сентября 1942 г. — протоиерей Николай Шенрок, с сентября 1942 по апрель 1943 г. — священник Иоанн Легкий, с апреля по август 1943 г. вновь отец Н. Шенрок и с 20 августа 1943 по 19 февраля 1944 г. — протоиерей Феодор Михайлов[658].

Отец Сергий Ефимов оставил пост начальника Миссии «ввиду преклонности лет», но продолжал служить настоятелем Свято-Троицкого кафедрального собора до апреля 1942 г., когда, обвиненный в антигерманской агитации, был вынужден по требованию СД уехать обратно в Латвию. Следующий начальник Миссии протоиерей Николай Колиберский, в квартире которого на Застенной (Берлинской) ул., 8 первоначально находилось Управление Миссии, в конце ноября 1941 г. тяжело заболел и вскоре по состоянию здоровья вернулся в г. Ригу, где скончался 20 сентября 1942 г.

Основную же работу по руководству Миссией выполнял отец Кирилл Зайц, 25 апреля 1943 г. возведенный Экзархом в сан протопресвитера с представлением права совершать литургию по архиерейскому чину. В конце ноября 1941 г. отец Кирилл был освобожден от своих прежних обязанностей настоятеля Рижского кафедрального собора и руководителя миссионерского стола при Синоде и назначен начальником Миссии, но приехал в Псков и приступил к своим обязанностям, сменив о. Николая 1 декабря. По словам отца Кирилла, на новую должность он «пошел с большим желанием и осознанием своего долга». В показаниях на первых допросах в августе — сентябре 1944 г. отец К. Зайц говорил, что перед отъездом в Псков у него была беседа только с митрополитом Сергием, который дал ему указания о практической работе: «Принять самые энергичные меры в восстановлении и открытии храмов, организовать в них церковные службы, всемерно удовлетворять запросы верующих. Подбирать священников церквей, проверять их, экзаменовать, а также подготовлять кадры новых священников». Протопресвитер подчеркнул, что указаний относительно контактов с местными органами немецкой власти он от Экзарха не получал, и владыка предупредил, «что я должен вести работу только по церковным вопросам». 6 сентября о. Кирилл на настойчивые требования следователя категорически ответил, что органы СД для секретной работы его не вербовали, в Риге он с ними не общался, да и в Пскове связей не имел. Позднее, после двухмесячных интенсивных допросов в Вильнюсе, Москве и Ленинграде и вероятных пыток семидесятипятилетний священник 2 ноября 1944 г. показал, что он перед отъездом в Псков якобы имел беседу с «начальником отдела по религиозным делам СД» и подписал письменное обязательство об оказании «всяческого содействия СД и немецкой армии» и выполнении всех заданий СД[659]. Впрочем, анализ материалов следственного дела и их сопоставление с другими архивными российскими и немецкими документами и нарративными источниками практически не оставляет сомнений в том, что указанные «признания» отца Кирилла о его вербовке в качестве агента СД не имеют ничего общего с действительностью.

Уже на первом допросе в августе 1944 г. отец Кирилл не скрывал своих взглядов и сообщил, что его «отношение к советской власти отрицательно-враждебное». Из его показаний того времени видно, что протопресвитер сначала питал некоторые иллюзии в отношении немецких властей, полагая, что они «избавят русский народ от советского строя, большевиков и безбожия» и на «оккупированной территории будут для русского народа созданы лучшие условия жизни». Позднее, когда оккупанты показали свое «истинное лицо», эти иллюзии исчезли. 10 октября 1944 г. отец Кирилл Зайц с возмущением рассказывал следователю, что немцы в последний период оккупации (конец 1943 — первая половина 1944 гг.) сожгли на Талабских островах 800 домов, а в д. Ленева Гора Псковского района заживо сгорели 55 человек, деревня была зажжена со всех сторон, и фашисты никого не выпустили, пытавшихся же бежать расстреливали. Только в окрестностях Пскова, по свидетельству отца Кирилла, немцы взорвали и сожгли 15 храмов, и русские крестьяне (а судя по контексту, и сам начальник Миссии) возненавидели их[660].

Отношение же немецкой оккупационной администрации к деятельности миссионеров на территории Ленинградской области с течением времени менялось. Как отмечал новгородский историк Б. Н. Ковалев, «изначально они не получили никакой поддержки ни со стороны немецкой, ни со стороны русской коллаборационистской администрации. Дело дошло до того, что вновь прибывшие священники даже не получили продовольственных карточек»[661].

Действительно, на начальном этапе деятельности Миссии, примерно до весны 1942 г., оккупационные власти не проявляли большой активности, судя по сводкам СД того времени, скорее лишь наблюдая за тем, как развивается религиозная жизнь. Ситуация изменилась, когда работа Миссии приобрела значительные масштабы. Германские пропагандистские службы и СД попытались поставить эту деятельность под контроль и использовать в своих целях. Жесткость этого контроля видна по публикуемому в качестве приложения сообщению СД от 6 ноября 1942 г., подробно информировавшему нацистское руководство о юридическом и финансовом положении Миссии. Одновременно начала оказываться и некоторая строго ограниченная помощь миссионерам: им были выданы специальные удостоверения для проезда по территории области, хлебные карточки, в храмы из музеев в отдельных случаях возвращали богослужебные книги, иконы, утварь для церковных благотворительных учреждений, городские власти периодически выделяли топливо, продовольствие и т. п. По свидетельству отца Кирилла Зайца, на местах по ходатайству Управления Миссии за наличный расчет по твердым ценам отпускали церковное вино, муку для просфор и парафин для свечей, а от коменданта Пскова с согласия бургомистра иногда удавалось получить необходимый материал для ремонта и оборудования церквей[662].

В целом же, выполняя директивы Берлина, германская военная администрация прямо не содействовала, но и не препятствовала возрождению храмов. В то же время известны неоднократные случаи занятия церковных зданий под казармы и даже — как в селе Выборы в 1943 г. — размещения воинских частей для проживания в действующих храмах. Еще в сентябре 1941 г. вышло распоряжение германского командования, по которому все материальные затраты по содержанию культовых зданий должно было нести местное население. Военная и гражданская администрация в основном ограничилась демонстративной передачей верующим некоторых церковных ценностей. Особенное значение имела передача в марте 1942 г. в Троицкий собор Пскова чудотворной Тихвинской иконы Божией Матери, вывезенная немцами из Тихвина[663].

В конце ноября 1942 г. состоялась вторая крупная демонстративная акция. В Пскове Экзарху были вручены 1026 старинных напрестольных Евангелий, церковных рукописей XVI–XIX вв. Во время торжественного акта передачи представитель ведомства Розенберга заявил: «Я передаю сегодня спасенные Библии и молитвенники Православной Церкви; она — под защитой германских военных сил — снова может совершать богослужения… Мы ведем одинаковую борьбу! Поэтому разрешите… вручить вам еще одно духовное оружие борьбы, являющейся также и нашей борьбой». Подобные акции были рассчитаны, прежде всего, на пропагандистский эффект[664].

Даже в период лояльного отношения оккупационных властей Миссии приходилось в своей работе сталкиваться со значительными препятствиями и стеснениями. А в дальнейшем ситуация еще более осложнилась. Многие германские чиновники были встревожены результатами миссионерской работы: «сплочением русских людей под покровом Церкви, их твердостью, мужеством и верой». На это оккупанты никак не рассчитывали, ведь «Миссия не стала орудием контроля над русскими людьми, но напротив, возвращая их к Церкви, укрепляла и поддерживала в условиях оккупации». Чем успешнее работала Миссия и чем хуже становилось положение немецкой армии, тем более напряженный характер принимали отношения Экзарха и Управления Миссии с оккупантами. СД усилило слежку за миссионерами, не брезгуя провокационными актами. В последние месяцы существования Псковской миссии ее положение особенно осложнилось[665].

На протяжении всех двух с половиной лет существования Миссии ее деятельность развивалась постепенно, но неуклонно. Об этом свидетельствуют существующие в различных источниках, хотя и очень отрывочные, статистические данные. В марте 1942 г. на территории, окормляемой Миссией, служили 50 священников, в середине апреля — 60, а в августе 77 священников окормляли 200 приходов. В газете «За Родину» от 4 декабря 1942 г. говорилось о 98 священниках и 220 храмах, по сведениям же журнала «Православный христианин» к началу 1943 г. на территории бывшей Псковской и части Петроградской губернии имелись 221 приходская церковь и 84 священника, в том числе 14 миссионеров из Прибалтики. На протяжении 1943 г. количество действующих храмов значительно выросло (например, в Псковском районе почти в 4 раза, с 6 до 23), и в прессе, например, в «Православной Руси» и Печорской газете «Новое время» появилась информация о 400 приходах. Число же священников к январю 1944 г., по данным историка З. Балевица, достигло 175. По свидетельству же секретаря Управления Миссии А. Перминова, их было 160, а также 25 диаконов и около 150 псаломщиков[666].

Согласно подсчетам, сделанным на основе сотен архивных документов, материалов прессы и нарративных источников автором монографии (совместно с И. В. Поповым), к началу 1944 г. на оккупированной территории Ленинградской области действовало не менее 390 храмов, в том числе 193 в Псковской епархии, 117 в Ленинградской и 82 в западной части Новгородской епархии, а с учетом Печорского края, Принаровья и Пыталовского района всего на Северо-Западе России в период оккупации существовало около 450 действующих храмов. По данным составленного автором (также совместно с И. В. Поповым), вероятно, далеко не полного биографического перечня в северо-западных епархиях (без Ленинграда и оккупированной финнами территории) во второй половине 1941–1944 гг. служили в общей сложности 257 священников и диаконов (из них 27 из Латвии, 13 — из Эстонии и 1 — из Литвы), 75 монашествующих, 14 послушников, а также 60 псаломщиков (из них 9 — из Латвии) и 13 миссионеров-мирян.

Когда число приходов достигло значительного количества, возникла необходимость создания благочиннических округов. В принципе, ведение института благочинных для координации «сношений центра Миссии с подведомственными ей районами и для надзора за работой местного духовенства» предусматривалось уже в циркуляре от 10 февраля 1942 г. Но в феврале были лишь назначены уполномоченные для трех наиболее удаленных от Пскова округов: Гатчинского — протоиерей Николай Шенрок, Ушаковского (прифронтового) — «священник» Иоанн Амосов и Новгородского — протоиерей Василий Николаевский. В июне количество приходов выросло до 150 и их разделили на 10 округов, каждый из которых возглавил благочинный. В дальнейшем эта система претерпевала небольшие преобразования, например, в декабре 1942 г. был упразднен Ушаковский (прифронтовой) округ, в апреле 1943 г. Порховско-Дновский разделен на два, а затем в июне 1943 г. из Порховского округа выделен в качестве самостоятельного Солецкий, и, таким образом, всего в период оккупации существовало 12 округов (6 в Псковской епархии, 4 в Ленинградской и 2 в Новгородской). Должности благочинных и их заместителей занимали 24 человека[667].

Благочинные осуществляли непосредственное руководство священнослужителями своего округа. Они могли назначать настоятелей приходов и разрешать служить дальше уже окормлявшему общину по своей инициативе или приглашению прихожан священнику, однако с последующим оформлением в Пскове. Управление Миссии стремилась взять руководство церковной жизнью края в свои руки. В обращении в октябре 1942 г. к германской администрации отец К. Зайц просил сообщить всем немецким ведомствам и русским органам самоуправления: «а) что учрежденное Экзархом Управление Миссии признано в качестве руководящего Миссией и представляющего ее органа, б) что на территории, которая предоставлена Миссии соответствующими германскими органами власти, все приходы и клирики подчиняются Управлению Православной миссии… г) что в качестве благочинных отдельных благочинных округов и настоятелей отдельных приходов признаются только священники, назначенные Управлением Миссии… д) что на территории Миссии к совершению богослужений могут быть допущены только личности, которым… Управлением Миссии… были выданы необходимые для этого свидетельства»[668].

В приходской жизни соборное начало было почти совершенно отменено. Циркуляром Экзарха от 16 марта 1942 г. устанавливалась близкая к дореволюционной единоличная форма управления приходом с настоятелем во главе, запрещался созыв общих собраний в приходах. Как совещательный орган, мог существовать церковный попечительный совет, но члены его, а также церковные старосты, ревизионные комиссии подбирались всецело по усмотрению настоятеля, в руках которого было сосредоточено руководство не только духовной, но и административно-хозяйственной жизнью прихода[669].

По поводу необходимости тщательного отбора назначаемых настоятелей приходов и проверки всех претендентов в священнослужители было издано несколько распоряжений. Еще в октябре 1941 г. секретарь Управления Миссии отец Г. Бенигсен по указанию Экзарха обратился к духовенству с призывом регистрироваться в Миссии и дал указания, как проверять и принимать в общение обновленцев, иосифлян и григориан. Другой циркуляр Управления Миссии от 6 февраля 1943 г. за № 67 предписывал: «Согласно распоряжению высокопреосвященнейшего Экзарха митрополита Сергия, к проверке прав и прошлого местных священнослужителей (особенно прибывших из других областей) или оставивших служение при советской власти надлежит относиться с чрезвычайным вниманием. Ни в коем случае не оказывать им преждевременного доверия и отнюдь не торопиться с выдачей им разрешения на священнослужение». Предполагалось, что при обнаружении не известного до той поры священнослужителя надо дать пройти некоторому времени, чтобы открылся его облик и поступили сведения о нем и чтобы, насколько возможно, исследовать правильность сообщаемых им данных о себе. Их он должен был предъявить в виде послужного списка, и лишь тогда давалось назначение, в том числе и временное. Экзарх отмечал, что в условиях войны в «деле проверки местных священнослужителей обнаруживается излишняя доверчивость и недостаточная бдительность». Адресованный настоятелям циркуляр № 694 гласил: «Настоящим доводится до вашего сведения, что Экзархом Сергием дано категорическое распоряжение о недопущении служения в храмах, вверенных вам для обслуживания приходов, посторонних священнослужителей, не имеющих на то специального письменного распоряжения, выданного Управлением Православной миссии»[670].

В первые месяцы оккупации нередко священники назначались на приходы представителями местной немецкой или русской администрации, что являлось вопиющим нарушением канонического права. Так, в рапорте протоиерея Феодора Забелина Ленинградскому митрополиту от 1 мая 1944 г. говорилось: «О Псковской православной миссии и об Экзархе-митрополите Сергии Литовском и Виленском мы узнали только в сентябре 1942 г., и поэтому пастыри, которые имели нужду в санкции своего перевода и определения на священнические места в г. Павловске, обращались к городскому голове г. Павловска. Я лично не имел нужды обращаться к гражданской власти, но видел и читал резолюцию городского головы: „В церковь N назначаю священника N, а в церковь N перевожу священника N, а священника N увольняю в отставку“. Правда, это мелочи, но для будущего историка церковной жизни в период оккупации, как мелкие штрихи на картине, очень характерны»[671].

Управление Миссии энергично боролось с подобным вмешательством гражданской или военной администрации во внутрицерковную жизнь. Когда в 1942 г. Дновское городское управление, идя навстречу желаниям приходского совета, помогло последнему насильственно изъять из близлежащих деревенских церквей недостающие в Дно облачения и церковную утварь, Миссия по этому факту выпустила специальное постановление, в котором говорилось о том, что «при новом порядке роль городского управления в отношении церкви не должна идти дальше материальной помощи. В остальном же церковный приход руководится настоятелем церкви, утвержденным Православной миссией, совместно с церковным советом. В церковном совете должны быть люди не только истинно преданные религии и Церкви, но и знающие свое право и умеющие его защитить, так как в переживаемый момент еще находятся вольнодумцы, воспитанные большевиками, видящие в Церкви „народное“ достояние»[672].

Стремление Управления Миссии проводить проверку «прав и прошлого» местных священнослужителей, прежде всего, объясняется появлением большого количества авантюристов, которые в условиях массового стихийного открытия церквей и острой нехватки священников выдавали себя за них. Выходившие в период оккупации газеты регулярно публиковали материалы о разоблачении лжесвященников, которые, порой даже не зная молитв, безбедно жили за счет местного населения. О всех случаях совершения в приходах богослужений и треб «самосвятами», то есть «лицами, не имеющими архиерейского посвящения и, следовательно, права священнодействия» предписывалось сообщать благочинным или в Управление Миссии. Только в Новгородском и Солецком округах до 1943 г. служили три священника-самозванца: Н. Кашин, Н. Савельев и С. Тепкин. Последнего отстранил от служения сам протопресвитер К. Зайц, когда он приехал в церковь с. Болотско и разоблачил «самосвята». Еще одного лжесвященника, служившего в храме пог. Ктины Гдовского округа в июне 1942 г. раскрыл местный благочинный и помощник начальника Миссии отец И. Легкий. Отдельным «самосвятам» все же удалось просуществовать в этом качестве весь период оккупации. Так, бывший чекист и коммунист И. В. Амосов даже был в 1942 г. благочинным Ушаковского и Гатчинского округов до его отстранения от должности отец И. Легким. Амосов в 1910 г. исполнял обязанности псаломщика и поэтому знал последование богослужения, будучи в 1936 г. заместителем начальника Управления милиции г. Ленинграда и области, он был арестован и приговорен к 5 годам лагерей. Освободившись в июне 1941 г., Амосов поехал к своей семье в Ленинград и по пути, попав в плен к немцам, выдал себя за священника, в чем ему помогла справка об освобождении из Колымских лагерей. В дальнейшем авантюрист запятнал себя прямым сотрудничеством с СД, написав доносы на нескольких патриотически настроенных мирян и священников, расстрелянных впоследствии нацистами[673].

Но и помимо «самосвятства» и авантюризма следствием неоднородности состава священнослужителей Миссии было их различное отношение к служению и пастве. У некоторых священников наблюдался упадок дисциплины, проявление «крайней небрежности… и бессознательного отношения» к совершению дела Божьего. От этого настойчиво предостерегал Экзарх Сергий в своем циркулярном обращении к благочинным. Отец Иоанн Легкий указывал на то, что порой «народ…стоит выше своих пастырей»[674].

Несмотря на значительные сложности, подавляющее большинство миссионеров честно исполняли свой пастырский долг. Лучшие из них были награждены орденом Миссии[675]. Митрополит Сергий постоянно заботился о Псковской миссии и различными способами пытался усилить ее. В общей сложности он направил на Северо-Запад России 49 священников, диаконов и псаломщиков, но большего количества относительно небольшой по размерам Прибалтийский Экзархат дать не мог. Оказывалась Миссии и некоторая другая помощь: из Риги присылались богослужебные книги, учебники Закона Божия, церковные облачения, продукты[676].

Острейшей проблемой всего периода существования Псковской миссии оставалась нехватка священников. Местных священнослужителей и миссионеров было относительно немного, поэтому Миссия в ускоренном порядке посвящала мирян во диаконы и иереи. На территории собственно Ленинградской епархии миссионеров почти не было, и важными источниками пополнения духовенства служили клирики, освобожденные перед войной или бежавшие из мест заключения. Например, протоиерей Петр Жарков с 1929 до конца 1930-х гг. отбывал заключение на Соловках, затем работал санитаром в Обуховской больнице, жил в Вишере, а с осени 1941 г. стал служить в Любани, Ушаках, Тайцах. В Вырице и Тосненском районе приходы окормляли отбывшие ссылку иеромонахи Лин (Никифоров) и Афиноген (Агапов) и т. д.[677]

В отдельных случаях Экзарх даже восстанавливал в прежнем сане священников, слагавших его в 1930-х гг. Митрополит пошел на такой шаг, исходя из церковной икономии (т. е. снисхождения к человеческим немощам и слабостям в церковно-практических вопросах, не носящих догматического характера) по причине недостатка духовенства[678]. Однако священников все равно не хватало, и весь период оккупации существовала практика, «когда один служитель культа обслуживал по 3–4, а иногда и по 5 приходов»[679].

В своем обращении осенью 1942 г. отец К. Зайц писал о возможных путях частичного решения этой острой проблемы: «Чтобы увеличить персонал Миссии, требуется: а) не препятствовать воссоединению Эстонского епископства с Экзархатом, б) сделать возможным прием в состав Миссии священников-эмигрантов… в) не чинить препятствий личностям, которых Управление Миссии посылает для совершения рукоположения во священника или обучения в богословских школах в Ригу, Вильно»[680]. Но и в дальнейшем почти все перечисленные препятствия продолжали сохраняться, в частности, русским священникам-эмигрантам из европейских стран доступ на территорию Псковской миссии был категорически запрещен.

Несмотря на ограниченный численный состав, деятельность Миссии охватывала самые разные сферы деятельности. Сотнями восстанавливались и освящались зачастую полуразрушенные церкви, во вновь открытых храмах начинали звонить колокола, устраивались крестные ходы, возобновлялось религиозное обучение детей. После долгих лет атеистической жизни актуальной задачей было крещение населения. С 1942 г. Миссия смогла развернуть издательскую деятельность, в частности, начала выпускать ежемесячный журнал «Православный христианин», вела катехизические курсы для взрослых. Просветительская (катехизическая) и благотворительная (каритативная) работа являлась особенно важной.

Все расходы, связанные с этой деятельностью, покрывались в основном добровольными пожертвованиями населения — 10 % приходского дохода (около 10 тыс. марок) ежемесячно посылалось в Псков. Уже в октябре 1941 г. Управление Миссии предписало духовенству производить эти отчисления. В августе 1942 г. по указанию Экзарха казначей Управления К. Кравченок составил и разослал циркуляр об обязательности 10 % сбора с приходских доходов в пользу Миссии, а также о заведении инвентарных книг и приходно-расходной отчетности в приходах. Правда, из-за недостаточной связи Управления с отдельными общинами, указанный сбор перечислялся нерегулярно, а некоторые приходы его вообще не делали. Значительный и постоянный доход приносил хозяйственный отдел Миссии, в состав которого входили свечной завод, размещавшийся на первом этаже колокольни Свято-Троицкого собора, иконописная мастерская, с 1942 г. находившаяся в здании на территории Псковского кремля, и магазин церковных принадлежностей на главной улице Пскова. Особенно доходным являлся свечной завод, обслуживавший большинство приходов Миссии. Священники жалованья не получали и существовали на пожертвования прихожан. До половины дохода пересылалось в Экзархат, значительная часть из этих сумм шла на содержание Богословских курсов в Вильно. Попытка добиться летом 1942 г. разрешения на открытие духовной семинарии в Пскове оказалась безуспешной[681].

Серьезные помехи существовали и в хозяйственной деятельности Миссии. В сообщении полиции безопасности и СД от 6 ноября 1942 г. говорилось, что с 1 сентября по распоряжению местной комендатуры все члены Миссии должны платить ежемесячный налог с дохода. Кроме того, свечной завод Миссии был обложен налогом в 30 % с оборота и иконописная мастерская — в размере 10 % с оборота. Миссия «приводит в движение все рычаги, чтобы избавиться от этого груза налогов». При этом германская и местная русская администрации знали, что налогообложение церковных учреждений или удержание налога с их доходов «впервые в русской церковной жизни было введено большевиками». Налогообложение приходов являлось тем более несправедливым, так как в 1942 г. они по-прежнему «не обладали недвижимым имуществом, которое можно было бы использовать в хозяйственных целях; имевшаяся ранее собственность „национализирована“ большевистским правительством».

В приходах не существовало самообложения, и все их доходы состояли из добровольных пожертвований. Необходимо указать также, что, не желая материально обременять доведенное до крайней нужды русское население, Экзарх издал 1 мая 1942 г. распоряжение: «Священник, который требует за совершение служебных действий гонорар или установил определенную плату за эту деятельность, подлежит отстранению». В октябре 1942 г. начальник Миссии просил германскую администрацию запретить налогообложение церковных общин и устроенных для пользы Церкви предприятий, но, по всей видимости, безрезультатно[682].

Деятельность иконописной мастерской имела не столько хозяйственное, сколько просветительское, миссионерское и художественное значение. Возрождение русского иконописного искусства стало одной из задач Миссии. Создателем и первым заведующим мастерской был энергичный и опытный хозяйственник И. И. Ободнев, которого в 1943 г. сменил освобожденный по ходатайству Управления Миссии из лагеря военнопленных художник-реставратор и архитектор Н. Д. Сабуров. Первоначально небольшая иконописная мастерская была устроена в помещении Управления Миссии на Застенной ул., 8. Помимо капитальных иконостасных работ, мастерская снабжала многие приходы голгофами, плащаницами и хоругвями. Рост производства требовал увеличения штатов, и в ноябре 1942 г. в мастерской уже работало 14 человек. Продукцией мастерской торговал специальный магазин[683].

Не только в хозяйственной деятельности Миссия встречала в своей работе значительные препятствия. Множество самых разнообразных запретов со стороны оккупационной администрации приходилось преодолевать в преподавании детям Закона Божия, душепопечении и оказании помощи военнопленным, о чем еще будет рассказано. Сталкивалась Миссия и с другими ограничениями властей. Так, по распоряжению Псковской комендатуры священникам было запрещено устраивать венчания до официальной регистрации брака. Нарушение запрета каралось денежным штрафом до 500 рублей. В ноябре 1942 г. в Рейхскомиссариате «Остланд» была проведена акция по мобилизации металла, в том числе снятию и переплавке части церковных колоколов[684].

Особенно много возмущений верующих и духовенства вызвали попытки в декабре 1941 г., следуя директиве из ведомства Розенберга, ввести в некоторых городах (Остров и Струги Красные) вместо принятого в Русской Православной Церкви юлианского григорианский календарь. Местные власти даже грозили священникам Миссии за неподчинение привлечением к ответственности. Видимо, подобные попытки предпринимались и далее, но без всякого успеха[685]. Не случайно отец К. Зайц в своем упоминавшемся обращении осенью 1942 г. писал: «Чтобы обеспечить канонический порядок церковной жизни в освобожденных русских областях, необходимо: а) сохранить каноническую принадлежность православного населения и церковной организации этой территории к Русской Церкви. б) не препятствовать и не изменять цикл богослужений, которые совершают по юлианскому календарю и восточным пасхалиям»[686].

Священник Г. Тайлов отмечал в своих воспоминаниях, что осенью 1943 г. во время фортификационных работ на реке Великая нацисты, несмотря на его протесты, разрыли могилы священников, погребенных у Печанской церкви. Дом отца Георгия был превращен в казарму, а на противоположном берегу реки сожжены все деревни, так как там иногда появлялись партизаны. Отец Алексий Ионов в декабре 1942 г. с возмущением докладывал Управлению Миссии о том, что немцы в праздничный церковный день в одном из приходов после богослужения ворвались в деревню и разграбили хлеб[687].

Отцу Алексею приходилось выдворять из храма немецких солдат, часто приходивших во время богослужения в головных уборах, отстаивать в штабе дивизии право совершать богослужения по юлианскому календарю. Во время отпевания заживо сожженной русской семьи он, обратившись к людям, собравшимся вокруг своего пастыря в горькую минуту, обличал страшные преступления, которые становились нормой в так называемой «Новой Европе». «Если мы будем молчать об этих преступлениях, камни будут вопиять к небу!» — «С такой Европой нам не по пути!» — так закончил отец Алексий свою проповедь «среди слез и рыданий, наполнивших храм». Эти примеры показывают, что миссионеры в подавляющем большинстве были со своим многострадальным народом, а не «курили фимиам, захлебываясь от восторга», добиваясь снисхождения и лояльности у немецких властей[688].

В то же время Псковская миссия создавалась под эгидой оккупационных властей, и священство ее вынуждено было реагировать на распоряжения германского командования, хотя многие из них фактически саботировались. Миссионеров обязывали в дни начала войны или захвата частями вермахта населенных пунктов устраивать торжественные молебны и крестные ходы, участвовать в вербовке людей на работу в Германию. В частности, в соответствии с циркуляром Экзарха, Управление Миссии 8 июня распорядилось отметить первую годовщину начала войны проведением 21 июня 1942 г. молебствования о даровании победы германской армии.

А в циркуляре митрополита Сергия от 8 июня 1943 г. в связи с годовщиной проведения «земельной реформы» указывалось: «В день Святой Троицы германское командование объявило торжество передачи земли в полную собственность крестьянства, а посему предлагается Управлению Миссии: 1) Дать циркулярное распоряжение всему подведомственному духовенству… специально в проповедях отметить важность сего мероприятия. 2) В Духов день в Соборе, после Литургии, совершить торжественный молебен с участием всего духовенства г. Пскова, предварив молебство же приличествующим словом»[689]. Впрочем, 8 марта 1943 г. в Пскове и Луге уже проводились благодарственные богослужения по поводу объявления аграрного указа для занятых территорий.

По распоряжению отца К. Зайца в начале 1943 г. были собраны и представлены в Управление Миссии сведения о гонениях на Церковь в СССР. Туда же миссионеры передали списки уничтоженных советской властью священников и сведения о молитвенной памяти о них. Всего, согласно показаниям на начальника Миссии, под давлением немецких властей было выпущено 10 циркуляров (из более чем 1000 данных Управлением Миссии).

Различные германские службы — военные, экономические, разведывательные, рассчитывали на то, что через Миссию они смогут получать значительное количество информации. Так, служащие тыловых подразделений вермахта хотели знать не только обо всех категориях собранной сельскохозяйственной продукции, но и о возможностях русского населения увеличить поставки продовольствия для нужд германской армии. В инструкции по работе с русскими священниками, которая была подготовлена в районе действия группы армий «Север» летом 1942 г., говорилось о том, что русские крестьяне могут лгать соседу, старосте, они с недоверием относятся к немцам, как к пришельцам, но никогда не рискнут обманывать местного священника[690].

Первые выпущенные по требованию немцев циркуляры Управления Миссии последовали в марте 1942 г. К этому времени, по свидетельству отца К. Зайца представители Псковского СД неоднократно высказывали ему лично и другим членам Управления свое явное неудовольствие деятельностью Миссии против советской власти. Под давлением СД в начале марта был издан циркуляр с призывом к духовенству выявлять лиц настроенных против немцев и высказывающих недовольство германскими порядками. Однако практическое значение циркуляра было ничтожным. Отец К. Зайц на допросе 10 октября 1944 г. подчеркнул: «Но подобные сведения собрать было и трудно, и опасно и, по существу, нежелательно. А потому большинство священников категорически отказывались исполнять предписание циркуляра». Секретарь и начальник канцелярии Миссии в июне 1942 — апреле 1943 гг. протоиерей Н. Жунда осенью 1944 г. показывал, что в период его секретарства «никаких сведений о неблагонадежных лицах в канцелярию не поступало», и исключение составлял один Амосов, который и членов Управления Миссии, в частности, самого отца Н. Жунду, считал неблагонадежными и доносил об этом в СД. Негативное отношение к подобным вынужденным распоряжениям самого руководства Миссии хорошо видно из слов отца Н. Жунды о его реакции на обнаружение в бумагах соответствующих циркуляров после назначения на должность секретаря Управления: «Все это на меня произвело угнетающее впечатление, но я утешал себя тем, что я служу в городе и ко мне эти циркуляры непосредственно не относятся»[691].

Стремясь держать работу Миссии под контролем, оккупационные власти требовали периодических отчетов о деятельности миссионеров и предоставления церковных статистических сведений. По свидетельству отца Н. Жунды, такие отчеты время от времени давались, но они носили «общий характер без указания на действия отдельных лиц». Выполняя требование о предоставлении отчетов, Управление Миссии 4 марта 1942 г. выпустило циркуляр для настоятелей: «Предписуется Вам, согласно распоряжениям соответствующих учреждений германской власти, возможно часто (не реже чем раз в месяц) доставлять в Управление Миссии подробный отчет о положении в Ваших приходах: о настроении населения, о деятельности городских, волостных и сельских учреждений, о школьном деле, о Вашей деятельности приходско-духовной, просветительской и благотворительной»[692].

В июле 1942 г. состоялось совещание в канцелярии бургомистра Пскова В. М. Черепенкина, посвященное тяжелой продовольственной ситуации, на котором присутствовали и члены Управления Миссии. По требованию администрации они издали 10 августа 1942 г. циркуляр № 383 с просьбой к духовенству в кратчайший срок собрать и предоставить сведения о наличии зерна и овощей в сельских приходах. Согласно показаниям отца Н. Жунды, «циркуляр об урожае» был разослан не более, чем 60 священникам и сведения поступили от 29[693].

Еще в июне 1942 г. Псковское СД стало настаивать на предоставлении Управлением Миссии сведений о партизанах, но встретило фактический отказ. Борьба по этому вопросу продолжалась около года, о чем будет подробно рассказано в другом параграфе. К осени 1942 г. стало ясно, что выпущенные по требованию оккупантов циркуляры на практике духовенством не выполняются, и германская администрация оказала в этой связи сильный нажим на Экзарха Сергия. Владыка в своей беседе с отцом К. Зайцем высказал недовольство и даже, видимо вынужденно, указом от 15 сентября 1942 г. на короткий срок распустил Управление Миссии. По распоряжению Экзарха во второй половине сентября было созвано совещание сотрудников Управления, благочинных и псковских священников, на котором присутствовали 30 человек, «для уточнения деятельности служащих Миссии», в том числе против советской власти. После этого Управление по требованию оккупантов выпустило еще 4–5 воззваний и циркуляров, но эффективность их оказалась столь же небольшой, как и раньше. Так, в ноябре 1942 г. немцы напечатали составленное о. тцомИ. Легким воззвание о добровольном вступлении населения в германские рабочие батальоны. Около 200 экземпляров они доставили в канцелярию Миссии для распространения, но подавляющая их часть так и осталась лежать в шкафу кабинета отца К. Зайца. Были также изданы циркуляры о выявлении священников-самозванцев и снимавших сан, ранее репрессированных советской властью, и последним — циркуляр от 9 июля 1943 г. об определении популярности власовского движения. По свидетельству отца К. Зайца, эти циркуляры доводились до сведения благочинных, но те докладывали о выполнении их «очень редко»[694].

Даже миссионеры (например, отец К. Шаховской) или благочинные (отец Сергий Василевский) демонстративно отказывались служить благодарственные молебны и устраивать крестные ходы в годовщины оккупации населенных пунктов или дни рождения Гитлера. Сам начальник Миссии откровенно сторонился всякий политической деятельности и в этом духе (вопреки некоторым упомянутым циркулярам) наставлял и подчиненное ему духовенство. Так, например, священник И. Молчанов на допросе 20 октября 1944 г. показал, что во время его встречи в Любани с отцом Кириллом и секретарем Экзархата отцом Николаем Веглайсом последний не советовал ему заниматься политикой: «Эту мысль Зайц поддержал полностью, заявив мне, что не дело священника заниматься политикой». На допросах в первые месяцы после своего ареста о. Кирилл сказал, что с представителями СД ему общаться, за редчайшими исключениями, не приходилось и агентом в кавычках его можно считать «только в том, что он давал вышеназванные указания [т. е. упомянутые 10 циркуляров] благочинным и священникам»[695].

Правда, были отдельные исключения, когда священники сами проявляли инициативу и произносили восхваляющие германскую армию проповеди. Таким примером является проповедь с приветствием «освободителей земли российской от нечестивых людей», произнесенная с амвона Казанского собора Луги, по одним сведениям, И. Амосовым, а по другим отцом Н. Заблотским[696]. По свидетельству отца К. Зайца, Амосов даже послал Гитлеру через коменданта с особым адресом «прекрасной работы валдайский колокольчик, найденный где-то в монастыре». Этот самозванец, будучи благочинным, жестоко обращался с духовенством, особенно стариками. В конце концов, Управление Миссии, хотя и не смогло раскрыть самозванство Амосова, временно запретило его в священнослужении[697].

В целом Миссии не удалось полностью взять под контроль религиозную жизнь на оккупированной части Северо-Запада России. В сообщении полиции безопасности и СД от 21 сентября 1942 г. говорилось, что имеются отдельные местности, где служат священниками люди, не состоящие ни в какой связи с Миссией[698]. Уровень церковной дисциплины тоже оставался недостаточно высоким. Пассивная форма протеста против отдельных указаний экзаршей власти стала довольно широко распространенной уже в первые месяцы оккупации. В циркуляре от 17 февраля 1942 г., адресованном благочинным, митрополит Сергий отмечал, что духовенство при богослужении не считает необходимым надевать свои духовные знаки отличия, чем проявляет пренебрежение к епархиальной власти, удостоившей их награды, а в циркуляре от 25 сентября 1942 г. указывал, что духовенство отступает от установленного епархиальной властью порядка поминания светских и духовных властей в положенных местах богослужения и т. д. Всего к концу существования Миссии подписки с обязательством исполнять ее распоряжения, по свидетельству А. Перминова, дали 70–80 священнослужителей (из более чем 200)[699].

Особенно острые конфликты стали возникать, когда после антифашистского Пасхального 1943 г. послания Ленинградского митрополита Алексия Миссия под давлением немцев была вынуждена запретить возносить его имя. В докладе владыке псаломщика С. Д. Плескача говорилось: «Примерно в мае месяце 1943 г. гдовское духовенство прекратило поминать на ектениях митрополита Алексия. Почему прекратило, мы не знаем, но прекратило, а иеромонах Лин продолжал поминать. Тогда его вызвали в Гдов, но он не поехал, а поехал я, и мне там дали такой выговор, что приходится теперь вспоминать с удовольствием. После я узнал от протодиакона Ф. И. Юдина, что будто бы были какие-то листовки за подписью владыки к немецким войскам с призывом прекратить бойню. В это время приехал новый благочинный из Латвии Алексий Ионов, который на литургии не поминал нашего митрополита, а только Сергия. Как только кончилась литургия и когда христиане подходили к кресту, — не знаю, почему, между иеромонахом Лином и новым благочинным получилась перекидка, и иеромонах Лин уличил его в том, что он находится в Ленинградской епархии, забыв закон о правящих иерархах, за что иеромонах Лин чуть не поплатился приходом, но христиане заступились за него, и дело прекратилось… Во время службы русские священники, которые имели совесть, поминали митрополита Алексия, а потом Сергия, а литовские [прибалтийские] священники поминали только одного Сергия и архиепископа Нарвского Павла… Получился раскол»[700].

Похожее положение было и в других районах области. Так, в докладе митрополиту Алексию от протоиерея Н. Ломакина, в феврале 1944 г. посетившего Новгород, отмечалось, что в период оккупации «везде за богослужением возносились имена Патриаршего Местоблюстителя, Вашего Высокопреосвященства и литовского епископа», чтобы помешать этому, нацисты даже применяли ложь: «незадолго перед изгнанием из Новгорода немцы распространили слух о смерти Вашего Высокопреосвященства»[701].

Подобная же борьба шла и в отношении поминания Патриаршего Местоблюстителя, а затем Патриарха Сергия (Страгородского). 13 июля 1942 г. после архиерейского совещания в Риге Экзарх предписал Управлению Миссии поминать Патриаршего Местоблюстителя (а также митрополита Алексия) без титула. Но большая часть духовенства отказалась это делать, заявив, что «митрополит Московский есть патриот Русской Православной Церкви. Помолимся Богу за его здоровье»[702]. Следует отметить, что Управление Миссии само всегда подчеркивало свою принадлежность к Московской Патриархии и внимательно следило за событиями, проходившими в Москве, оценивая каждое из посланий Патриаршего Местоблюстителя. Особенно тщательно разбиралась «Декларация» 1927 г., в которой были провозглашены принципы лояльности Церкви по отношению к государству[703].

После избрания в сентябре 1943 г. митрополита Сергия Патриархом его поминание было запрещено нацистами, но значительная часть духовенства продолжала это делать. Отношение Управления Миссии к избранию Московского Патриарха хорошо видно из показаний на допросе секретаря А. Перминова. По его словам, в конце сентября он был вызван в Псковское СД, где его спросили о позиции Миссии в отношении произошедших в Москве событий. Перминов ответил, что никаких указаний от Экзарха Миссия не имеет и утверждать о правильности или неправильности выборов не может. Тогда секретарю Управления было заявлено, что СД и отдел пропаганды решили выпустить карикатуру на «Сергия и членов советского правительства» с подписью «Православная Миссия в освобожденных областях России игнорирует избрание Патриарха Сергия». Однако Перминов на это согласия не дал, заявив, что если Миссия согласится, то этим «будет нарушена каноническая зависимость от Московской Патриархии», и разъяснив, что во время богослужений поминается имя Патриарха. На недоуменный вопрос сотрудника СД: «А почему упоминается Патриарх Московский Сергий, ведь он нам враг», Перминов ответил: «Если Миссия даст указания не поминать Московского Патриарха, то последующий Вселенский Собор тоже осудит членов Миссии, как еретиков». В СД остались недовольны ответом и попросили прислать кого-нибудь из членов Управления. На новую встречу отправились отцы Г. Бенигсен и В. Толстоухов, но, как ни настаивали в СД, добиться согласия на выпуск карикатуры с задуманной подписью не удалось. В итоге эта карикатура вообще не была напечатана[704].

Через несколько месяцев деятельность Миссии закончилась. В ноябре 1943 г. по указанию Экзарха ее Управление издало циркуляр для настоятелей приходов о вывозе церковных ценностей в случае объявления эвакуации в Псков. Последнее предписание настоятелям, выпущенное в феврале 1944 г., также указывало им принять от церковных старост кассовую наличность и передать ее вместе с церковными ценностями Управлению Миссии. Правда, из-за сопротивления духовенства и мирян в большинстве приходов это распоряжение выполнено не было[705].

В первой половине 1944 г. из северо-западных областей России в Прибалтику были эвакуированы (в значительной степени насильно) сотни тысяч людей, а с ними и многие священники. Отец Георгий Бенигсен так вспоминал об этой акции: «Мы уже давно видели надвигавшийся крах Германии, но это нас не касалось. Мы отовсюду уходили последними, делая до конца свое дело с неослабевающей упорностью, зная, что наше дело — дело Христовой победы. Уходя, немцы увеличивали масштабы своих безумных зверств. Горели деревни, горели города, и несчастное население, которому и так нечего было выбирать, принудительно гналось перед отступающими в панике немецкими войсками. Мы шли с населением, вновь оставляя родную землю, оставляя жертвы, павших под пулями партизан, агентов гестапо или просто решивших не уходить или не успевших уйти»[706].

Один из деятелей НТС П. В. Жадан, находившийся в Пскове в период эвакуации, отмечал, что большая часть жителей была выселена из города в феврале-июле 1944 г. в ближайшие села или в беженские лагеря Прибалтики. Не желавшие покидать город арестовывались или даже расстреливались немецкими солдатами, причем аресты нередко сопровождались насилием над женщинами. Другой активист НТС А. С. Казанцев считал, что, угоняя с собой население, немецкие власти пользовались формулой: население — это часть инвентаря на занятой территории, и его, следовательно, как и оборудование заводов, сельскохозяйственные машины и скот, нельзя оставлять врагу[707].

Ввиду полной принудительной эвакуации Пскова и прилегающих районов Православная миссия прекратила свое существование. Согласно показаниям о. К. Зайца от 24 октября 1944 г., «немцы решили насильно выселить Миссию в Ригу, что было сделано 19 февраля». Накануне — 18 февраля — произошел сильный налет на город советской авиации, во время которого погибли почти все бумаги канцелярии, сложенные в вагоны для отправки. На следующий день члены Миссии в составе 69 священнослужителей прибыли на территорию Латвии. В Псковском кафедральном соборе остался только диакон Иоанн Преображенский, но и он позднее был вынужден уехать. В окрестностях города удалось укрыться лишь протоиерею Петру Жаркову, именно он стал служить в псковских храмах после освобождения города 23 июля 1944 г.[708] Но в других оккупированных районах Северо-Запада России большинство священников все же осталось на своих местах и продолжало служить после прихода советских войск.

С первых дней оккупации западных районов Ленинградской области значительная часть православного духовенства стала активно участвовать в патриотической деятельности, так или иначе оказывая сопротивление нацистскому «новому порядку». Формы этого сопротивления были очень разнообразны. Целый ряд священнослужителей активно помогал партизанам. Используя свой сан и определенное доверие со стороны оккупантов, они собирали разведывательную информацию, участвовали в подготовке диверсий и т. п. Значительно большее количество предоставляло партизанам пищу, одежду, ночлег. Некоторые священники вели активную антифашистскую пропаганду и агитацию: произносили патриотические проповеди, распространяли в храмах послания митрополита Ленинградского Алексия (Симанского) и Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), советские газеты и листовки. Другие отказывались служить молебны в честь германской армии, призывали население сопротивляться насильственной эвакуации немцами. Многие священники собирали среди верующих или жертвовали свои личные средства в советский фонд обороны. Новгородский историк Б. Н. Ковалев в своей монографии считает, что на оккупированной территории Ленинградской области таких было больше половины от общего числа служителей культа[709]. Наконец, часть священников молилась о победе русского воинства над захватчиками. Конечно, невозможно разграничить все эти виды патриотической деятельности, некоторые батюшки осуществляли все или большинство из них, другие часть — третьи — что-либо одно. Но в любом случае они подвергались смертельной опасности и порой отдавали за Родину свою жизнь. Более десяти священнослужителей Северо-Запада России были казнены оккупантами.

Начало участия в движении сопротивления отдельных священнослужителей было связано с тем, что они специально остались на оккупированной территории по заданию советской разведки. В частности, известна история, связанная с владыкой Василием (Ратмировым). В 1930-е гг. он служил в качестве обновленческого митрополита, но затем, разочаровавшись в обновленчестве, вышел на покой и около двух лет работал бухгалтером. Сразу же после начала войны владыка обратился к Патриаршему Местоблюстителю с прошением простить его и направить служить в любое место. В тот же день после принесения покаяния он был воссоединен с Русской Православной Церковью в сане епископа и вскоре направлен в Житомир, но выехать туда из Москвы не смог из-за оккупации города немцами. Так как решение вопроса о новом назначении затянулось, епископ пошел в военкомат и подал заявление о том, что он готов на любой должности «послужить Отечеству и защищать от фашистских оккупантов Православную Церковь». Из военкомата сведения о епископе Василии поступили в НКВД, и в июле 1941 г. руководитель отдела военной разведки З. И. Рыбкина вызвала владыку на беседу, предложив ему возглавить разведгруппу, действующую под прикрытием Церкви: «Ваши подопечные будут вести тайные наблюдения за врагом, военными объектами, передвижениями войсковых частей, выявлять засылаемых к нам в тыл шпионов». Епископ ответил полным согласием[710].

В помощь Владыке были выделены в качестве его иподиаконов (секретаря и келейника) два кадровых разведчика: В. М. Иванов и И.И Михеев, а затем радистка Марта (Л. Баженова). Тем временем епископ был назначен управляющим Калининской епархией, которая находилась под угрозой захвата нацистами. Внедрение группы планировалось с расчетом, чтобы ко времени занятия немцами Калинина она находилась в городе и совершала богослужение. Учитывая просьбу Патриаршего Местоблюстителя, городские власти разрешили открыть единственную церковь на окраине Калинина, за Волгой. 18 августа митрополит Николай (Ярушевич) освятил ее и объявил верующим о назначении уже приехавшего в город епископа Василия. 14 октября Калинин был захвачен немцами. Перед разведгруппой стояла задача не только добывать военную информацию, но и, войдя в доверие к оккупационной администрации, уничтожить кого-либо из высших руководителей III рейха в случае посещения им города. Оказавшуюся на переднем крае немецкой обороны церковь стала обстреливать советская артиллерия, и этот храм пришлось оставить. Но уже в конце октября епископ освятил собор Воскресения Христова в центре Калинина и начал служить в нем. Владыка имел контакты с городской администрацией и даже с шефом местного гестапо Крюге, в результате чего группа передавала по рации важную информацию. Но эта работа продолжалась недолго — 16 декабря 1941 г. Калинин освободила советская армия. У разведгруппы было задание при отступлении немцев уходить вместе с ними на Псковщину, но из-за болезни епископа она не смогла этого сделать[711].

В дальнейшем В. Иванов и И. Михеев все-таки были направлены в немецкий тыл и успешно действовали под видом послушников Псково-Печерского монастыря, используя в качестве помощников ряд других насельников обители. По свидетельству Судоплатова, разведоперациям под кодовыми названиями «Послушники» и «Монастырь» придавалось такое большое значение, что их ход и результаты докладывались лично И. В. Сталину. История, произошедшая с епископом Василием, конечно же, была не единичной. Однако такого рода документы до сих пор засекречены, поэтому о многом можно только догадываться.

Вполне естественно, что такие задания могли даваться и настоящим священно- или церковнослужителям. Одной из самых вероятных кандидатур в лица, специально оставленные в тылу немцев, является будущий епископ Кировский и Слободской Иоанн (Иванов). В 1926 — феврале 1937 гг. он был псаломщиком в различных храмах Пскова и иподиаконом псковских архиереев, затем учился в Ленинградском музыкальном техникуме и до оккупации Пскова работал в горжилуправлении. С 30 июля 1941 г. И. Иванов стал петь в хоре Свято-Троицкого собора, а со 2 июля 1942 г. служил в нем псаломщиком. 6 июня 1943 г. Экзарх Прибалтики митрополит Сергий (Воскресенский) рукоположил молодого человека во диакона целибатом и 22 августа 1943 г. — во священника к Никольской церкви пригородного погоста Любятово, где отец Иоанн служил до эвакуации 7 марта 1944 г. вместе с прихожанами в Шауляйские лагеря в Литву. Вскоре священник по ходатайству Экзарха был освобожден и до 11 октября 1944 г. обслуживал русских беженцев в г. Кретинге. Еще во Пскове отец Иоанн активно сотрудничал с партизанами, затем «по заданию Москвы отступил с беженцами в Литву, где установил связь с местными партизанами». После прихода советских войск священник был награжден за участие в партизанском движении орденом Красного Знамени[712]. Такая необычно высокая для невоевавших в армии священнослужителей награда свидетельствует об особом характере выполнявшихся отцом Иоанном заданий.

Однако священнослужителей, с первых дней оккупации сотрудничавших с партизанами или советской разведкой, было все же не много. Реакция участников зарождавшегося партизанского движения на бурное развитие церковной жизни и, прежде всего, на деятельность созданной в августе 1941 г. Псковской духовной миссии оказалась далеко не однозначной и первоначально в основном враждебной. Многие из партизанских отрядов, действовавших в первые месяцы оккупации, возглавляли специально оставленные после отступления партийные работники или сотрудники НКВД, прошедшие закалку антирелигиозных гонений 1930-х гг.

Со временем все большее количество партизанских отрядов и подпольных групп стало положительно относиться к деятельности священников и даже порой оказывать им покровительство. Помимо изменения советской религиозной политики и ряда других факторов, это, как справедливо отмечал псковский историк К. П. Обозный, стало возможно еще и благодаря талантливости проповедников-миссионеров, их самоотверженному труду, заботе и любви к местному населению. Настоятели приходов нередко пользовались большим авторитетом и доверием своей паствы, в большинстве состоящей из женщин, стариков и детей. Это доверие и уважение к пастырям передавалось их отцам, братьям, мужьям, тем, кто участвовал в местном движении сопротивления. Ведь слово Божие произносится для всех, и отклик на него может родиться в любом сердце. Поэтому уважение и доверие, которое заслужили члены Миссии, неся в мир благовестие Христово, могли возникнуть и среди вчерашних советских безбожников, в партизанских формированиях[713].

Не только священнослужители оказывали влияние на партизан, но и наоборот. Задолго до изменения курса советской церковной политики, уже с начала 1942 г. партизаны и подпольщики, вообще отрезанные от центра или не имевшие с ним надежной связи, пытались наладить связь с представителями духовенства. «Первоначально через своих агентов определялся тот круг священников, которые в своих проповедях занимали по отношению к немцам нейтральную или отрицательную позицию. Далее им рассылались письма с разъяснением того, что данная война является Отечественной и для победы над злейшим врагом православного народа требуется объединение всех, кто любит Россию». Конечно, взаимодействие начиналось далеко не сразу. По воспоминаниям комиссара действовавшей на территории Ленинградской области 5-ой партизанской бригады И. И. Сергунина, «трагизм заключался в том, что многие священнослужители, не принимая фашистской идеологии, боялись партизан и не доверяли им. Считали их бандитами. Несмотря на это, некоторые священники согласились в своих проповедях говорить о неизбежности победы русского оружия и служить молебны за здравие односельчан, находящихся в Красной армии»[714].

Влияла на поведение священнослужителей и позиция церковных старост, многие из которых были настроены патриотически, а также отношение к оккупантам прихожан. Начальник Псковской миссии протопресвитер Кирилл Зайц на допросах 1944 г. отмечал, что должности волостных старшин, сельских и церковных старост заняли большей частью люди, работавшие в советское время на ответственных должностях, и они в основном были враждебны Германии, и вообще «русский народ никогда не симпатизировал немцам. С давних времен русские люди смотрели на немцев как на низшую нацию, называли их не иначе, как бусурманами». Выезжавший в сентябре — октябре 1943 г. в ряд районов области по заданию отца Кирилла для наблюдения за ситуацией П. И. Зубор докладывал, вернувшись, что члены некоторых приходских советов Уторгошского района настроены просоветски и враждебно к немцам, не желают эвакуироваться сами и не дают вывозить церковные ценности, а в Середкинском районе вообще «все священники… разбежались с работниками районного управления по лесам, и во многих местах уже организованы сельсоветы, и население ожидает прихода Красной армии»[715].

Не только партизаны или прихожане агитировали священнослужителей. Ленинградский митрополит Алексий (Симанский), понимая все значение народного сопротивления в тылу немецких войск, неоднократно обращался к своей пастве, оказавшейся на оккупированной территории, с соответствующими призывами. Митрополит писал о Козьме Минине, о героях Отечественной войны 1812 г., о партизанах Белоруссии, призывая взяться за оружие и отомстить за поругание своей земли и русских святынь[716].

Особенное значение имело его Пасхальное «Архипастырское послание к пастырям и пастве в городах и селах области, пока еще занятых вражескими войсками» от 25 апреля 1943 г.: «Знаем мы и слышим, что многие и многие из Вас, пренебрегая опасностями, со всех сторон Вас окружающими, не щадя жизни, всеми силами борются с врагом, помогая этим нашим доблестным защитникам — воинам нашей Красной армии — в их беззаветной борьбе за честь и свободу Родины… Продолжайте же, братие, подвизаться за веру, за свободу, за честь Родины; всеми мерами и мужчины, и женщины, помогайте партизанам бороться против врагов, сами вступайте в ряды партизанов, проявляйте себя как подлинно Божий, преданный своей Родине и своей вере народ… Объемлю всех Вас с горячим чувством любви Христовой, вручаю Вас покрову Матери Божией и святых угодников земли Новгородской и земли Псковской и со всем усердием молю воскресшего Господа о помощи Вам, моей возлюбленной пастве, и всем нам в нашей святой и правой борьбе. И твердо, непоколебимо верую, что Господь нам поможет. Христос Воскресе!»[717].

Обращение митрополита Алексия в листовках было переправлено через линию фронта и распространено среди населения. О силе его воздействия свидетельствует письмо бойца 2-ой партизанской бригады А. Г. Голицына владыке: «Ваш агитлисток сыграл немалую роль среди оккупированного населения в деле оказания помощи партизанам, а вместе с этим и борьбе против фашизма. Этот листок среди населения — как Божье письмо, и за него немецкие коменданты в своих приказах грозили смертной казнью, у кого он будет обнаружен»[718].

Не на всех пастырей призывы владыки Алексия оказывали должное воздействие. Краткая характеристика различия позиций священнослужителей содержится в интересном, хотя и сильно тенденциозном, мартовском 1944 г. докладе посланного в качестве своеобразного «инспектора» из Ленинграда А. Ф. Шишкина митрополиту Алексию после обследования приходов Гатчинского и Павловского районов: «В ком билось сердце патриота Родины и кому действительно дорога была Русь не профашистской миссией, а святым Владимиром Крещенная… и кровью истинных сынов своих на поле брани напоенная, — тот и в немецком плену любил ее паче жизни своей и умер как истинный патриот. Таковыми были, например, священник А. Петров (г. Гатчина) и священник И. Суслин (с. Орлино). Оба они расстреляны немцами. Те же, кто не мог отнести себя к разряду героев, но кто, живя в немецком плену, думал иногда, что за фронтовым кордоном живут их братья и сестры, сыновья и дочери, терпят муки холода и голода — и все во славу Отчизны своей, — тот слушался „миссии“, не порывая молитвенного общения со своими иерархами, молился за православное русское воинство и терпеливо ожидал встречи „со своими“, решив не покидать приходского места при эвакуации немцев. Таковыми были, например, протоиерей Красовский, священник Митрофанов, протоиерей Забелин…»[719].

Расчеты нацистов использовать в своих целях религиозный фактор на Северо-Западе России в целом не оправдались. Английский журналист А. Верт, посетивший в 1944 г. недавно освобожденные районы, совершенно справедливо писал: «Вопреки ожиданиям немцев, что церкви превратятся в центры антисоветской пропаганды…, они превратились в активные центры русского национального самосознания»[720]. Священники-патриоты были неизмеримо популярнее у верующих, их защищали, а прислужники оккупантов зачастую были вынуждены, как, например, лжесвященник Амосов, покидать храмы, изгнанные прихожанами.

Примеры патриотической деятельности священнослужителей очень многочисленны. Так, в Гатчинском районе нацистами были расстреляны митрофорный протоиерей Александр Петров и священник Иоанн Суслин. Отец Александр в 1919–1937 гг. был настоятелем Преображенской церкви на расположенной в южных пригородах Ленинграда станции Лигово, в дальнейшем он служил в ленинградских Николо-Богоявленском и Князь-Владимирском соборах, но продолжал жить в Лигово и, таким образом, неожиданно для себя оказался на оккупированной территории. С конца 1941 г. отец Александр стал служить настоятелем Павловского собора г. Гатчина, однако 3 августа 1942 г. был арестован и через две недели расстрелян. Обстоятельства его казни точно не известны. Определенную роль, вероятно, сыграл донос агента СД Амосова, которого протоиерей А. Петров не хотел признавать в качестве священника и публично на паперти Павловского собора назвал самозванцем. Существует также версия, что протоиерей был казнен за активное сотрудничество в 1930-е гг. с органами НКВД.

С другой стороны, известно, что отец Александр отказывался служить молитвы в честь германской армии, произносил патриотические проповеди и, возможно, был связан с гатчинским подпольем, которое оказалось разгромлено летом 1942 г. В это время немцами был расстрелян и помощник городского главы Гатчины Ольтевский, к чему, по словам о тца К. Зайца, Амосов, возможно также имел отношение. Служивший в период оккупации в гатчинской полиции И. С. Никитин на допросе 6 апреля 1944 г. показал, что в августе 1942 г. была арестована группа из 12 человек, занимавшаяся передачей сведений для Красной армии. В состав этой группы входил священник, якобы бывший сотрудник органов НКВД. Все арестованные были убиты — расстреляны или повешены, двое из них висели на воротах при входе в Гатчинский парк[721]. Отца Александра вместе с группой евреев отвезли в район деревни Жестяная Горка Батецкого района (ныне Новгородской области) и там 28 августа расстреляли[722].

На совести Амосова и гибель настоятеля Спасо-Преображенской церкви с. Орлино и Петропавловской церкви на станции Сиверская отца Иоанна Суслина. Он также был арестован в августе 1942 г. и погиб через несколько месяцев. По свидетельству отца Н. Жунды, когда в конце 1942 г. в Гатчинский район был командирован помощник начальника Миссии протоиерей И. Легкий, сиверское духовенство сообщило ему об аресте по доносу Амосова отца Иоанна. Священник тогда еще был жив, и население передавало ему в тюрьму теплую одежду и продукты. Вскоре оккупанты расстреляли отца Иоанна[723].

В июне 1942 г. Амосов также выдал германской полиции обновленческого протоиерея, который служил, странствуя по деревням. Он был арестован и, возможно, погиб. По доносу предателя немцы отправили в лагерь ложно обвиненного в самозванстве иеромонаха Кирилла (Смирнова) — будущего чтимого старца схиархимандрита Косму. Из лагеря отец Кирилл был освобожден, но в дальнейшем чуть не погиб из-за связи с партизанами. Об этом рассказывается в жизнеописании старца: «Во время войны о. Кирилл тайно помогал партизанам, ходил к пленным по лагерям, бедным детям посылал хлеб, за это гестаповцы били его плетками и преследовали. Он скрывался в лесах, молился в подвалах. Немцы заставляли его пилить дрова и давали ему пайку хлеба с опилками в триста граммов. Однажды он увидел женщину с двумя детьми, очень истощенных и голодных, идущих мимо его окна. Он побежал за ними и отдал им свою пайку. За связь с партизанами немцы приговорили отца Кирилла к расстрелу. Два вооруженных немца увезли его в лес, поставили к березам. „Я перекрестился, закрыл глаза, сложил руки на груди. Слышу три выстрела. Это моя смерть. Глаза не открываю. После выстрелов не падаю. Почему? Потом подходят немцы и ищут дырки от пуль на моей телогрейке. Нет ни одной. Тогда говорят по-русски: `Ты нас не подведешь?` Я открыл глаза и вздрогнул: `В чем?` — `Мы тебя убивать не будем, если ты будешь скрываться от нашей комендатуры. Не показывайся, пока она не переедет. Если покажешься, нас расстреляют`. Я им дал слово, что не буду показываться. Они завели машину и уехали“»[724].

В Гатчинском районе, кроме отцов А. Петрова и И. Суслина, оккупанты расстреляли еще двух пастырей. Оба они служили в Сергиевской церкви с. Ящера. В конце 1941–1942 гг. настоятелем храма был священник Владимир Романский, в мае 1943 г. нацисты расстреляли его за помощь партизанам. С мая настоятелем церкви с. Ящера стал отец Алексий (фамилия пока неизвестна), ранее служивший на станция Мга. Он был арестован и расстрелян по обвинению в антигерманской агитации в августе 1943 г. Погибали от рук оккупантов священнослужители и в других районах Ленинградской области. Так, в январе 1944 г., уже при отступлении, нацисты расстреляли за связь с партизанами и призыв к населению сопротивляться насильственной эвакуации настоятеля Покровской церкви с. Югостицы и Никольской церкви с. Заозерье Лужского района священника Николая Воробьева[725].

«Героически погиб в борьбе с врагом» партизанский разведчик и священник, настоятель Александро-Невской церкви с. Видони Уторгошского района (ныне Псковская область) священник Мефодий Белов. Партизанской разведчицей была и его дочь Руфина[726]. По некоторым сведениям, немцами был убит настоятель Никандровой пустыни игумен Андрей (Тишко)[727].

В отчете 1944 г. благочинного Новгородского округа протоиерея Василия Николаевского говорится, что в период оккупации там были расстреляны немцами два священника. К сожалению, их имена не известны. Об убийстве нацистами псаломщика Павла Слепнева говорилось в другом отчетном письме 1944 г. Ленинградскому митрополиту Алексию от настоятеля Крестовоздвиженской церкви с. Ополье Волосовского района протоирея Александра Степанова[728]. Сам отец А. Степанов имел связь с партизанами, и проходящие через его село части Красной армии благодарили его за церковную работу во время оккупации: «Лучшей работы Вы не могли бы придумать для пользы Родины»[729].

Документы свидетельствуют, что помощь партизанам на оккупированной территории Ленинградской области оказывали несколько десятков священнослужителей. Вот лишь некоторые примеры. Настоятель Успенской церкви с. Гагрино Плюсского района отец Димитрий Евдокимов 19 мая 1944 г. писал митрополиту Алексию: «Я имел связь с партизанами с 1941 г., помогал им, служа в с. Боротно, от Струг Красных 45 верст, партизаны приходили ко мне ночью целыми отрядами, я их кормил, помогал материально, чем только мог. Мне давали задания, которые я исполнял, рискуя своей жизнью. В 1943 г. мне немцы предлагали выехать в Германию, для чего вызывали в штаб три раза. Я от поездки отказался категорически. Ввиду отказа поехать в Неметчину мне пришлось скрываться в лесу, где я пробыл 10 дней, захватив собой все ценное имущество церкви». Отец Димитрий также сообщил владыке, что в 1943 г. карательный отряд в д. Замошье заживо сжег 107 человек[730].

Также в мае 1944 г. отправил письмо митрополиту Алексию настоятель Тихвинской церкви с. Дерглец и Святодуховской церкви с. Городец священник Михаил Никитин. Он писал, что «большинство жителей Волотовского района помогали партизанам: снабжали продуктами и одеждой, скрывали от немцев партизанами их деревни. Партизаны заходили иногда в Городецкую и Порожскую церкви, были три раза в моей квартире в с. Дерглеце и остались благодарными». Всего в период оккупации в Волотовском районе открылось десять церквей, которые обслуживали лишь три священника — кроме отца Михаила протоиерей Василий Ерин и священник Михаил Георгиевский. Все они во время богослужения «за Гитлера не молились». По словам отца М. Никитина, священники «скорбели душой и всегда слезно молились о спасении русской земли и народа от нечестивых людей-фашистов». Отступая, оккупанты уничтожили две церкви, в Реченском же приходе они заживо сожгли 42 человека. Отцов Василия и Алексия в ноябре 1943 г. немцы насильно угнали в Латвию, а отец М. Никитин спасся от угона, укрывшись в Порожском приходе. Оба сына батюшки служили в советской армии. Свидетельство о. Михаила подтверждает письмо прихожан Городецкой церкви владыке Алексию: «Находясь под властью немцев, мы всегда страдали душой и вместе с нашим любимым пастырем отцом Михаилом Никитиным возносили горячие молитвы за освобождение русской земли от фашистов». Верующие сообщали также относительно участия жителей в «фашистских торжествах», что это было принудительно, они «не торжествовали» и «наши священники» в подобных акциях не участвовали[731].

Еще более ярко свидетельствует о варварстве оккупантов и связи партизан с духовенством письмо митрополиту Алексию настоятеля Бельской Христорождественской церкви священника Илии Богданова от 15 июня 1944 г. Он был рукоположен во иерея 21 февраля 1943 г. в Риге и до конца октября обслуживал Кубасовский, Моложанский и Палицкий приходы Новосельского района. Эти церкви были сожжены захватчиками 20–24 октября 1943 г. Во время пожара отец Илия укрылся в лесу в землянках вместе с прихожанами, дальнейшие события он описывал владыке так: «Вся эта местность занята партизанами. Я попросил разрешения от особого отдела партизанской разведки служить священником в Бельской Христорождественской церкви Середкинского района, где служил спокойно до отступления Ленинградского фронта… 20 февраля в 12 часов ночи ко мне постучал председатель колхоза со словами: „Батюшка, укрывайся, едут немецкие машины“. „Я захватил церковные вещи, а моя мать — по паре белья и сухариков, вышли из церкви по направлению к лесу“. Священник скрывался в лесу неделю, а затем был арестован, успев спрятать церковные вещи в снегу и, таким образом, спасти их. Проводивший допрос батюшки немец кричал ему: „Ты пастор, русский пастор уехал в Плескау, а ты пастор-партизан. Почему не уехал?!“ Я ответил: „Пастор не должен уезжать никуда от своих пасомых“. — „Кто тебя держал?!“ Я ответил: „Пастырский долг службы, где верующие — там и я“. Он плюнул мне в лицо и с патрулем отправил к коменданту, комендант находился в следующем окопе и уже ложился спать, только на ломаном русском языке сказал: „Утром в пять часов — пух-пух!“ Священника закрыли в сарае, но ночью советские войска освободили его и, таким образом, спасли от расстрела. Бельская церковь была взорвана нацистами, но верующие восстановили ее, как могли, и 7 апреля отец Илия вновь начал служить в храме. Следует отметить также, что священник И. Богданов не только оказывал помощь партизанам, но и в период оккупации собрал в фонд обороны среди верующих 6400 рублей и переслал их Ленинградскому митрополиту для передачи государству»[732].

Случай «назначения» настоятелем церкви священника И. Богданова со стороны партизан не был единственным. Подобная история произошла с настоятелем церкви с. Илемно Солецкого района отцом Николаем Соловьевым. В конце ноября 1943 г. он вместе со всеми жителями при сожжении оккупантами сел Илемно и Заплеменье был заключен в лагерь «Блудово», а через пять дней отпущен домой за вещами. Здесь его задержали и передали в особый отдел 5-ой партизанской бригады. Ничего преступного в деятельности священника установлено не было, и уже через три дня отец Николай по предложению председателя чрезвычайной тройки штаба бригады возглавил приход с. Дубенки. Священник собрал среди верующих 7500 рублей на танковую колонну, а также много подарков бойцам Красной армии и сдал все собранное в партизанский штаб. Так он служил до прихода в феврале 1944 г. советских войск и лишь после этого смог обратиться за благословением к митрополиту Ленинградскому Алексию[733].

Другой священник Солецкого района отец Иоанн Копылов был рукоположен в сан иерея в Риге 6 августа 1943 г. и назначен настоятелем Спасо-Преображенской церкви погоста Доворцы. В июле 1944 г. написал митрополиту Алексию, что с октября 1943 г. был связан с партизанами и во время угона населения оккупантами ушел в лес, захватив с помощью партизан все имущество и ценности храма. В лесу он семь недель жил в окопе и «совершал богослужение подчас на полянке, призывая верующих к спокойствию, полному порядку, с надеждою на милость Божию». 21 февраля 1944 г. пришли советские войска, но во время боев партизаны «по военным обстоятельствам» частично взорвали церковь погоста Доворцы, и отец Иоанн стал служить в трех соседних оставшихся без священников храмах[734].

В Карамышевском районе Псковского округа настоятель церкви с. Дубановичи отец Кирилл, оказывая помощь партизанам, ходил в разведку. По окончании богослужения священник зачитывал верующим в храме сводки Совинформбюро. Кроме того, он собрал в фонд обороны 50 тыс. рублей[735]. Служивший с августа 1943 г. благочинным Лужского округа протоиерей Михаил Образцов в январе 1944 г. за связь его прихожан, жителей с. Городец, с партизанами был заключен в немецкий лагерь, позже содержался под домашним арестом. Будучи приговорен к смерти, отец Михаил избежал ее, так как оккупанты не успели ни казнить его, ни вывезти в Псков в связи с внезапным приходом партизан и освобождением Луги советскими войсками. Свое избавление батюшка приписал заступлению преподобномученика Трифона Городецкого, в день памяти которого — 1 февраля — был избавлен от смерти[736].

Другой благочинный Лужского округа (с июня 1944 г.) протоиерей Анатолий Голубев, служивший в период оккупации настоятелем храма Иоанна Крестителя с. Поддубье, имел связь с партизанами и в январе-феврале 1944 г. несколько недель жил в лесу в окопах, скрываясь от принудительной эвакуации оккупантами[737]. Священник Жуковской церкви Невельского района отец И. Щемелев призывал молодежь идти в партизанские отряды: «Если вас будут брать немцы на работы или в армию, то уходите к партизанам, а к немцам не уходите»[738].

Помогал партизанам и будущий духовник преподобного Серафима Вырицкого протоиерей Алексей Кибардин, служивший в 1942–1944 гг. в церкви Покрова Пресвятой Богородицы, бывшей ранее главным храмом Покровского Поречского женского монастыря в с. Козья Гора[739]. В Осьминском районе было большое количество партизан. Штаб ближайшего партизанского подразделения — Осьминского истребительного отряда, переименованного затем в 6-й отряд 9-й партизанской бригады Ленинградской области, находился в лесу близ д. Рудницы. В октябре 1943 г. на территории нескольких прилегающих сельсоветов был даже создан партизанский край. Командир отряда И. В. Скурдинский и комиссар И. В. Ковалев хорошо знали отца Алексия Кибардина и неоднократно приходили к нему домой с целью получения помощи деньгами, хлебом, мукой и другими продуктами. Первая их встреча произошла летом 1942 г. 12 июля отца Алексия пригласили на Петров день в д. Велетово. После службы в местной часовне и посещения домов крестьяне собрали ему зерна, муки и хлеба. И в ночь с 13 на 14 июля в Козью Гору пришли 10 партизан, попросив хлеба и предупредив, что их посещение следует хранить в тайне. Священник отдал им весь хлеб.

Через три недели партизаны пришли снова во главе с комиссаром отряда, который предупредил отца Алексия, чтобы он впредь не говорил в проповедях о репрессиях священников в 1930-е гг. и не побуждал местных жителей крестить «взрослых детей» 7–10 лет и старше. На вопрос батюшки, что же следует читать в проповеди, Ковалев, по его свидетельским показаниям 1950 г., ответил: «Я сказал, чтобы читали то, что написано в русском Евангелии». В этот раз партизаны попросили также собрать и передать им в назначенное время 6 тысяч рублей, что отец Алексий и сделал. Затем священник передал в отряд еще 10 тысяч рублей. В дальнейшем партизаны приходили неоднократно — последний раз в октябре 1943 г., и каждый раз получали какую-либо помощь. В этот последний приход, за три месяца до освобождения села советскими войсками, состоялся примечательный диалог партизан с отцом Алексием: «Ты знаешь, что делается по ту сторону фронта? — Не имею никаких сведений. — В Москве теперь имеется Патриарх, храмы открыты. Для тебя, отец, эти вести, конечно, интересны. За то, что ты помогал нам, не отказывал, Родина тебя не забудет». При этом следует отметить, что партизаны в тех местах действовали очень активно и убивали тех, кто сотрудничал с немцами[740].

Сам священник был вынужден неоднократно вступать в контакт с немецкой администрацией. Первый раз комендант в Осьмино вызвал его к себе в конце июля 1942 г. на регистрацию, как недавно прибывшего в район. По показаниям отца Алексия на допросе 27 января 1950 г., комендант спросил, не беспокоят ли его партизаны, и на отрицательный ответ предложил собирать и сообщать сведения о них, на что священник, желая скрыть уже имевшиеся к тому времени связи с партизанами, заявил: «Хорошо, что мне будет известно, сразу сообщу». Письменной подписки отца А. Кибардин не давал и никаких сведений в дальнейшем не сообщал, о чем неоднократно говорил на допросах в 1950 г.: «3адание коменданта я не выполнил, несмотря на то, что мне было известно о местонахождении партизан… Еще раз заявляю, что о дислокации партизанского отряда и отдельных партизан, которые приходили ко мне, я не сообщал». В конце лета 1942 г. священника вызвал начальник гестапо в Осьмино, тоже спрашивал о местонахождении партизан и, получив отрицательный ответ, предложил сообщить в случае его установления. По словам отца Алексия, это задание он тоже «ни разу не выполнил в силу религиозных убеждений»[741].

Наиболее же известным участником партизанского движения в Ленинградской области среди священнослужителей был священник Феодор Пузанов. В характеристике митрополита Алексия (Симанского) от 2 июня 1944 г. на этого иерея говорилось: «Во время оккупации священник Пузанов имел связи с партизанами, давал им хлеб, снабжал одеждою, давал им сведения о положении дел, о действиях немцев и т. д.»[742]. Отец Феодор служил в с. Бродовичи-Заполье Псковского округа, и однажды во время карательной операции по доносу старосты нацисты сожгли его храм. Батюшку спрятали местные жители и затем переправили к партизанам. В течение 1943 г. священник собирал среди верующих средства для строительства церковной танковой колонны «Димитрий Донской». Ему удалось собрать пожертвования на сумму около 500 000 рублей, которые были переданы партизанами на «Большую землю».

В дальнейшем отец Феодор служил настоятелем церкви с. Хохловы Горки Порховского района. В январе 1944 г. он спас своих прихожан от насильственной эвакуации немцами, а в марте того же года командир 5-ой Ленинградской партизанской бригады герой Советского Союза К. Д. Карицкий торжественно вручил священнику «за храбрость и мужество» медаль «Партизану Великой Отечественной войны» 2-ой степени. В октябре 1944 г. священник Ф. Пузанов написал архиепископу Григорию (Чукову), что он спас молодежь от угона в Германию, дважды спасал церковь и с. Хохловы Горки от сожжения, весь период оккупации поддерживал хлебом и продуктами детей-сирот в приютах деревень Забложе и Чеборев, жертвуя сам и призывая жертвовать прихожан: «Дети меня чтили и уважали за родного отца». Отец Феодор сообщил владыке, что он был связан с партизанами с 1942 г., выполнял много заданий и поручений, отдал им свою корову и белье, «в чем только нуждались партизаны, они приходили ко мне»[743].

Не только отец Ф. Пузанов собирал на оккупированной территории Ленинградской области деньги на танковую колонну «Димитрий Донской». Лишь в районе, где действовала 5-ая партизанская бригада, в основном через Церковь население добровольно сдало 1 200 000 рублей на танковую колонну для советской армии (огромная сумма для разоренных оккупантами земель!)[744].

Еще к 40-летию Победы 1985 г. среди священно- и церковнослужителей Ленинградской епархии было несколько человек, например, протоиерей Иоанн Ивановский, награжденных медалью «Партизану Великой Отечественной войны», а один из них — староста Серафимовского кладбищенской церкви Павел Кузьмич Раина, воевавший в рядах партизанской бригады имени С. М. Кирова и награжденный орденом Красного Знамени, даже написал небольшую книгу об участии священнослужителей в партизанском движении (в основном на материалах Белоруссии, где он сражался в период войны)[745].

Многие священники, не имея связи с партизанами, тем не менее, ярко проявили свой патриотизм. Так, проводивший «инспекторскую поездку» по освобожденной территории ленинградский протоиерей Николай Ломакин 16 сентября 1944 г. в рапорте архиепископу Псковскому и Порховскому Григорию (Чукову) писал о настоятеле Михаило-Архангельской церкви г. Дно протоиерее Сергии Василевском, что, по отзывам прихожан и представителей местных советских властей, «это достойный, как равно и верный сын нашей советской Родины»: «В частности, в Старой Руссе протоиерей Василевский был арестован, подвергнут унизительному допросу и был две ночи в тюрьме за то, что сорвал немецкое объявление на дверях Георгиевского храма о крестном ходе в годовщину немецкой оккупации Старой Руссы. С приходом Красной армии в г. Дно Василевский по личной инициативе организовал в храме крупные отчисления в фонд обороны, как от храма, так и от себя лично. Прихожане Дновской Михаило-Архангельской церкви с чувством особой благодарности отзываются о протоиерее Василевском за спасение им от немцев чудотворной иконы Божией Матери Старорусской и за сокрытие от немцев прочих старорусских святынь и ризницы, привезенных им не без риска в г. Дно». После освобождения 24 февраля 1944 г. г. Дно отец Сергий за 4 месяца собрал 118 тыс. рублей в фонд обороны и в дальнейшем был назначен митрополитом Григорием (Чуковым) благочинным Псковского округа[746].

Настоятель церкви Рождества Богородицы с. Рождествено Гатчинского района отец Георгий Свиридов активно помогал советским военнопленным. Высланный немцами из Пушкина, он оказался в деревне. Там староста, узнав, что он до 1930 г. являлся священнослужителем (Свиридов 11 лет работал счетоводом), предложил служить в местной церкви. В октябре 1941 г. на общем собрании жителей села отец Георгий был избран священником. Указания оккупационных властей он практически не выполнял, во все праздничные дни совершал богослужения, проводил крещение и отпевание, а в будни четыре раза в неделю преподавал в школе Закон Божий в трех деревнях. Подобное игнорирование немецких интересов во многом было возможно из-за позиции волостного старосты (как выяснилось потом, связанного с партизанами). Так, после снятия урожая 1942 г. отец Георгий организовал сбор помощи военнопленным и другим советским гражданам, находящимся в концлагере с. Рождествено[747].

Несколько священнослужителей подвергались арестам за то, что отпевали расстрелянных нацистами. Так, летом 1942 г. в Печорах по этому обвинению был арестован и передан СД священник Грец. Там же подверглись аресту диакон Василий Савин и псаломщик Иоанн Слесарев за то, что в годовщину расстрела своих прихожан отслужили панихиду на месте расстрела по просьбе родственников убиенных. Диакон и псаломщик находились в тюрьме девять месяцев — с 15 августа 1942 по 10 мая 1943 гг., голодали в заключении и чудом остались живы[748]. Были и другие подобные случаи.

По обвинению в антигерманской агитации подвергались различного рода преследованиям многие певчие и церковнослужители кафедрального Свято-Троицкого собора Пскова. Так, в конце 1942 г. были арестованы певчие Ольга Ильинская и Александра Андреева, ругавшие оккупантов и называвшие их грабителями, весной 1943 г. — певчая Анна Родионова вместе с двумя детьми, в декабре 1943 г. уволены как «советские патриоты» десять работников собора, аресту подвергалась переводчица Миссии Людмила Розанова, муж которой ушел к партизанам, и т. д.[749]

Настоятель Павловского собора Гатчины протоиерей Феодор Забелин накануне освобождения города во время церковной службы спрятал советского лейтенанта в храме, спасая его таким образом от преследования фашистов, и хотя многие верующие видели это, никто не выдал своего пастыря. 9 февраля 1944 г. в докладе митрополиту Алексию (Симанскому) отец Феодор так описал этот случай: «Мы прикрыли русского офицера, он лег спать, а медную кованую дверь я приказал закрыть на замок. Около 9 часов вечера в церкви раздался взрыв, то немцы бросили гранату в окно. Ранило 5 человек случайных богомольцев, а утром с рассветом лейтенант уже мог присоединиться к своим, жизнь его была спасена»[750].

А в ходатайстве 24 жителей Красного Села от 31 января 1945 г. об открытии в их городе церкви отмечалось, что в 1941–1943 гг. в этом храме при немцах ежедневно отец Иоанн Пиркин совершал «по уставу положенное богослужение, молясь за страну родную, за наших бойцов в Красной армии и, вполне понятно, за свою Советскую власть трудящихся. Молитвы у всех нас были усердны о даровании скорой победы нашей Красной армии и свободы от напавших на нас злодейски гитлеровцев»[751] и т. д.

Верующим хорошо известен подвиг преподобного Серафима Вырицкого, который весь период оккупации прожил в пос. Вырица Гатчинского района Ленинградской области, и, несмотря на престарелый возраст и тяжелую болезнь, повторив подвиг преподобного Серафима Саровского, неустанно молился на камне в саду своего дома о спасении Русской земли. Открыто говорил святой и о предстоящем неизбежном поражении Германии, в том числе немецким офицерам.

В Пасхальном 1944 г. послании Ленинградский митрополит подчеркивал: «С радостью услышал я о преданности вере, о верности Родине многих пастырей за все время пребывания в фашистской неволе… также отрадно было узнать о том, что многие священники и миряне бестрепетно всеми имевшимися у них способами боролись против засилья оккупантов: помогали партизанам, укрывали их от врагов»[752].

С лета 1943 г. Ленинградский штаб партизанского движения (ЛШПД) наладил поставки литературы издательского отдела Московской Патриархии в немецкий тыл. Доставлялись первые номера начавшего выходить в сентябре церковного журнала, патриотические обращения иерархов, воззвания к населению, призывавшие на борьбу с врагом за свободу, веру и честь Родины, сообщения об отлучении от Церкви верующих и лишении сана священнослужителей, сотрудничающих с оккупантами, и т. д. А с конца 1943 г. материалы о патриотической деятельности Русской Православной Церкви появились на страницах периодической печати, в том числе и в центральном органе ЛШПД — газете «Ленинградский партизан». В них говорилось об участии священнослужителей в комиссиях по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и даже об их участии в партизанских судах и процессах над предателями[753]. В результате 1943–1944 гг. доля сторонников Московского Патриархата среди клира оккупированных областей постоянно росла. В ходе освобождения Ленинградской области многие священнослужители приветствовали приход советских войск.

Лишь часть оккупированной территории Северо-Запада России в годы войны контролировалась Псковской миссией. Западную Карелию, северные и северо-восточные районы Ленинградской области временно захватили финские войска, и религиозная жизнь там имела свои особенности. Православная Церковь на территории Финляндии, после отделения этой страны от России, 11 февраля 1921 г. получила автономию от Московской Патриархии. Но 6 июня 1923 г. она была принята с правами широкой автономии в Константинопольский Патриархат. В межвоенный период Финляндская Православная Церковь значительно окрепла и выросла численно — с 55 000 верующих в 1920 г. до 81 000, в том числе 65 000 финнов, в 1940. Она состояла из 2 епархий — Карельской (16 приходов) и Выборгской (13 приходов), окормляемых 50 священниками, и имела 4 монастыря — Валаамский (200 монахов), Коневский (20), Печенгский (17) и женский в Линтуле (34 насельницы). Резиденция главы Церкви — архиепископа Германа (Аава) — находилась в Сортавале (Сердоболе), там же в 1918 г. была открыта духовная семинария. После советско-финской войны 1939–40 гг. юго-восточные районы Финляндии отошли к СССР и 55 000 православных финнов из 18 приходов были вынуждены эвакуироваться вглубь страны, 3 монастыря из 4 оказались утрачены, их насельники также эвакуировались. Духовная семинария и Выборгский епископ переехали в Хельсинки, а архиепископ Герман — в Куопио[754].

Отошедшие к СССР земли, включенные в состав созданной 31 марта 1940 г. Карело-Финской ССР, оказались почти безлюдными, и вследствие этого существовавшие на них храмы перестали действовать. Образованные органы советской власти оформили закрытие всех этих «бесхозных» церквей с передачей их зданий для использования различным государственным и общественным организациям. Так, например, временное управление г. Вийпури (Выборга) 12 сентября 1940 г. постановило, что, поскольку имеющиеся в городе храмы (русские церкви на Кирпичной ул. и у железнодорожного вокзала, кирха, католические церкви на площади и кладбище) пустуют и ни одного заявления от желающих использовать их для богослужений не поступило, необходимо просить СНК Карело-Финской ССР о закрытии церквей «с передачей их под культурно-хозяйственные нужды и потребности города». И вскоре республиканский Совнарком принял соответствующее решение. В самой же «советской Карелии» уже к началу 1940 г. не было ни одного служившего священника, а последние православные храмы оказались официально закрыты весной-летом 1941 г.: в Повенце — 14 апреля 1941 г., а в Петрозаводске Екатерининская церковь — 3 июня 1941 г. и обновленческая Крестовоздвиженская — 15 июля 1941 г.[755]

Мирная передышка в советско-финляндских отношениях была недолгой. О планах архиепископа Германа накануне начала второй войны с СССР говорится в докладе немецкого священника Л. Зентрке из Турку в МИД от 13 сентября 1941 г. В нем священник передавал содержание двух своих бесед с владыкой 13–14 июня 1941 г. Архиепископ Герман был уверен в скором начале войны и заявил, что в случае передачи Финляндии территории Карелии (где проживали кроме русских родственные финнам православные карелы) она, вероятно, будет подчинена Православной Церкви Финляндии: «Этим нашей Церкви была бы поручена новая важная задача. Она должна помочь действительно включить это население в финский народ и вместе с тем возвысить его духовно и религиозно»[756].

Как Православная, так и Евангелическо-лютеранская Церкви Финляндии благословили начало летом 1941 г. новой войны с СССР. 26 июня шесть финских лютеранских епископов обратились к пастве в связи с началом войны с совместным призывом, в котором говорилось: «Снова народ Финляндии исполнен благодарности при мысли, что он опять призван выступить на защиту святой христианской веры и западной христианской культуры»[757].

В первые месяцы войны финские войска заняли часть Карелии (с населением свыше 80 тыс. человек) и Ленинградской области. Архиепископ Герман вернулся в Сортавалу и приступил к осуществлению своих миссионерских и националистических планов. В сентябре 1941 г. миссионерская работа в Карелии уже велась 6 представителями православного военного духовенства и, кроме того, 30 священниками, монахами, диаконами и 6 обученными мирянами, также планировалось направить на занятые территории 250 православных учителей. Финская церковная газета «Ферзамлингсбладет» 18 сентября сообщила, что «Общество распространения Библии в России» выпустило 5000 православных молитвенников для раздачи советским военнопленным. Спрос на них оказался значительно выше ожидавшегося. К этому времени дважды в месяц стал выходить церковный листок на русском языке «Друг военнопленных» тиражом 7000 экземпляров, которые распространялись в лагерях[758].

В некоторых из них были православные священнослужители из числа самих пленных. Так, например, с июня 1942 по август 1944 г. в лагере советских военнопленных в г. Лапперанта проводил богослужения священник Иоанн Иаковлевич Сафронов. Он попал в плен к финнам, работал на строительстве оборонительных сооружений и получил от администрации лагеря официальное разрешение исполнять обязанности священника. После окончания войны отец Иоанн служил настоятелем Троицкой церкви с. Подгощи Шимского района Новгородской области и был арестован 29 марта 1949 г. по обвинению в проведении антисоветской агитации в период пребывания в Финляндии. 26 ноября 1949 г. военный трибунал войск МВД Ленинградского округа приговорил священника к 25 годам лагерей, но 24 октября 1955 г. он был освобожден по амнистии, а в 1992 г. реабилитирован[759].

В целом в Финляндии существовала большая разница по сравнению с Германией, где миссионерская деятельность среди советских военнопленных в основном запрещалась. Впрочем, у финнов имелся некоторый опыт еще со времен войны 1939–40 гг. Уже тогда советские военнопленные читали в лагерях Евангелие, и значительное их число участвовало в регулярно проводившихся богослужениях. Перед тем как финские войска по мирному договору оставили передаваемый под советскую военную базу полуостров Ханко, они положили в каждый дом Новый Завет на русском языке[760].

Евангелическо-лютеранская церковь Финляндии тоже старалась вести активную работу в Карелии. Один из руководителей этой Церкви епископ Тампере М. А. Летонен в ноябре 1941 г. посетил занятые финскими войсками территории и увидел там большое поле для деятельности по преодолению последствий атеистического воспитания. Согласно газетной статье о поездке епископа, его особенно поразила реакция двух молодых женщин на вопрос: «Знают ли они, кто был Иисус Христос?» Женщины ответили: «Мы это не знаем, во всяком случае, он жил не в этой деревне»[761].

В газетной статье участвовавший в «деле евангелизации» доктор П. Вирккунен в январе 1942 г. назвал подобную деятельность важнейшим полем работы для Церкви в настоящее время: «Сегодня, в разгар войны, перед нами стоит огромная задача снова сделать здесь финских людей душевно свободными…Мы хотим теперь с Божией помощью спасти эту молодежь для Евангелия». Уделяла внимание Евангелическо-лютеранская церковь и лагерям советских военнопленных. Иногда это приводило к конфликтам с заключенными, однажды даже был убит секретарь Финляндского архиепископа пастор Кунила в Турку при душепопечительном посещении тюрьмы. В «Известиях Германской евангелической церкви» № 30 от 1 марта 1942 г. сообщалось: «Убийца не проявляет никаких следов раскаяния, напротив, он цинично заявил, что ему, как убежденному коммунисту, совершенно безразлично, что он сам убил своего благодетеля»[762].

Часть финских православных общин на утраченных в 1940 г. территориях была воссоздана. Так, приехавший в январе 1942 г. в Карелию православный священник Пааво Саарикоски, посетил возрожденную церковь с. Массила. В другом селе Виелярви он по приглашению жителей крестил их детей, во многих карельских деревнях на прежней советской территории раздавал крестьянам иконки, назидательные поучения и нашел, что, «несмотря на безбожие большевиков, народ остался верующим». В сообщении Католической информационной службы «Кипа» от 29 июня 1942 г. говорилось, что население Выборга составляет 100 тыс. человек, и различные религиозные общины города провели собрания с целью открытия церквей, до недавнего же времени лютеране Выборга были вынуждены использовать для богослужения зал в жилом доме[763].

В дальнейшем в городе открылась Петропавловская кирха. Подобная ситуация была и у православных. В 1942 г. в Выборг вернулся протоиерей Леонид Хоманен, до марта 1940 г. служивший настоятелем финского православного прихода, и возобновил богослужения в Ильинской церкви. Деревянный храм Успения Божией Матери на кладбище был отремонтирован в 1942–1943 гг., и в нем также начались службы. Кафедральный же собор Преображения Господня был занят под склад советского трофейного оружия и, таким образом, не действовал (с 1940 по 1948 гг.).

В г. Кексгольме (ныне Приозерсе) открылись два православных храма — собор Рождества Пресвятой Богородицы и кладбищенская церковь Всех святых. В Сортавале архиепископ Герман летом 1943 г. освятил восстановленную городскую Никольскую церковь, в этот день на торжественное архиерейское богослужение прибыли богомольцы из различных районов Карелии. Кроме того, в Сортавале возобновились богослужения в Никольской церкви на Валаамском подворье и домовом храме духовной семинарии. Открывались храмы и на оккупированных «старых» советских территориях. Так, в Петрозаводске вновь стали действовать две недавно закрытые церкви — Екатерининская и Крестовоздиженская, в последней служил иеромонах Павел (Олмари, до 1927 г. — Гусев) — будущий преемник архиепископа Германа в качестве предстоятеля Финляндской Православной Церкви. В г. Олонце также открылись два храма — Успенская кладбищенская церковь и Никольский собор, в них служил местный уроженец иеромонах Савва (Саханов). В числе других населенных пунктов Карелии богослужения возобновились в Ладве, Шелтозере, Соломенном, Кондопоге, а в Ленинградской области — в Важинах и Гимреке. Правда, порой финские войска устраивали в православных храмах гарнизонные лютеранские кирхи. Таким образом они поступили с Олонецкой Смоленской церковью «на острову», православным храмом с. Хевроньино на р. Свирь и др.[764] В Александро-Свирском монастыре в период оккупации находился финский военный госпиталь, но достоверных сведений о проведении лютеранских или православных богослужений в монастырских храмах нет.

Ни один из трех закрытых в 1940 г. монастырей Финляндской Православной Церкви полностью возрожден не был, хотя в отношении Валаамского и Коневского такие попытки предпринимались. Монахи ушли с Валаама 19 марта 1940 г., и на нем были устроены школа юнг и военная база. 19 сентября 1941 г. советский гарнизон оставил архипелаг, и 21 сентября финские войска заняли его без боя, что спасло монастырские храмы от разрушения. Через месяц несколько бывших насельников монастыря во главе с настоятелем игуменом Харитоном совершили поездку на острова. 20 октября они осмотрели почти неповрежденное подворье в г. Сортавала и 21 октября прибыли на Валаам. На следующий день монахи отслужили молебен преподобным Сергию и Герману Валаамским и Божией Матери в соборе, использовавшемся ранее под клуб советской военной базы. 28 октября 1941 г. насельники покинули острова, вернувшись к остальной братии, проживавшей в местечке Папинниеми. Находившийся относительно недалеко от линии фронта Валаам занимали финские войска, и поэтому обитель не была возрождена во время войны. Правда, летом 1942 и 1943 гг. семь монахов все же приезжали на остров и периодически служили в монастырских храмах. В своей статье 1941 г. о посещении острова игумен Харитон привел следующие строки:

«О, Валаам, многострадальный,

О страстотерпец, Валаам,

Опять удел судьбы печальный

Пришел к святым твоим местам.

Опять ты ранами покрытый

Стоишь безмолвный и пустой,

Полуразрушенный, избитый,

Но тот же дивный и святой.

Уж ты для нас необитаем,

И мы, насельники твои,

Осиротелые блуждаем,

Как без отца и без семьи…

О, Валаам, пример терпенья,

Ты не угаснешь до конца,

Невольной верою согреты

Опустошенные сердца:

За безграничное смиренье

Тебя, как Господа Христа,

Ждет также радость Воскресенья

За всю безропотность креста»[765].

Насельники Коневского Богородице-Рождественского монастыря на острове Коневец покинули свою обитель также в марте 1940 г. Осенью 1941 г. часть иноков снова прибыла на остров, пытаясь возродить монашескую жизнь. К тому времени все храмы, кроме Никольской церкви, сильно пострадали (их иконостасы были выломаны), и богослужения возобновились только в ней (с августа 1942 г.). В 1944 г. у алтаря Богородице-Рождественского собора был погребен, согласно завещанию, умерший 12 февраля в Финляндии (в Куопио) настоятель обители игумен Маврикий (Сережин). 19 августа 1944 г. последние насельники навсегда покинули Коневец, причем при эвакуации погиб наместник иеромонах Адриан. В дальнейшем, после нескольких лет скитаний, 32 коневских инока обосновались в усадьбе Хиекка коммуны Кейтеле, где монастырь просуществовал до середины 1950-х гг. 31 августа 1956 г. девять последних насельников во главе с иеромонахом Дорофеем (Беляковым) переехали в Ново-Валаамский монастырь в Папинниеми, взяв с собой чудотворную Коневскую икону Божией Матери[766].

В целом к концу 1943 — началу 1944 гг. в Карелии открылось около 40 православных храмов (после изгнания финнов на 1 ноября 1944 г. в списке действующих числилось 18 церквей). Однако богослужения, как и восстановленное преподавание Закона Божия, проводились на финском языке. На Карельском перешейке и в Подпорожском, Вознесенском, Лодейнопольском районах Ленинградской области возобновили свое функционирование примерно 20 православных храмов. Служили в них, как и в карельских, в основном финские священники, в том числе военные и иеромонахи Валаамского монастыря. На богослужениях они поминали архиепископа Германа и президента Финляндии Рюти[767].

В январе 1942 г. в оккупированной части Карелии действовали уже 150 учителей христианских народных школ и молодых священников. Все это делалось с санкции и при поддержке военной администрации. Так, в газетной статье священник Пааво Саарикоски писал: «Православная Церковь Финляндии готова оказать помощь этим братьям по вере всеми имеющимися в ее распоряжении средствами. Финская военная администрация поддерживает эти устремления»[768].

Аналогичный вывод можно сделать и на основе донесения командования советского Карельского фронта: «При Военном управлении Восточной Карелии имеется отдел просвещения, который через окружные и районные управления осуществляет контроль и руководство школьными и религиозными заведениями. В распоряжении отдела просвещения имеется группа попов, которая должна обслуживать население. В некоторых наиболее крупных населенных пунктах открыты церкви. Попам, служащим в финских частях, предоставлена также возможность обслуживать гражданское население, но это производится только по просьбе попов, состоящих в штате при Военном управлении»[769].

Правда, согласно другому сообщению, финские оккупационные власти (вероятно, под воздействием немцев) указали, что «среди населения не должно проводиться никакой религиозной агитации. Тот, кто хочет… вступить в религиозную общину, должен сделать выбор совершенно свободно по своим убеждениям, без уговоров и принуждения». По данным на 30 июня 1942 г. в оккупированной части Карелии насчитывалось 4069 человек, состоявших в православных общинах, и 665 — в лютеранских. К этому времени в финских частях здесь служили 11 лютеранских военных священников и 14 их помощников, а также 6 православных и 7 их помощников. Все они имели воинские звания и вне храма носили мундир. Указанные 6 православных священников в основном были выпускниками Сортавальской духовной семинарии: Серафим Филин, Михаил Куха, Олаф Петсало, Александр Казанко (Казанский), Пентти Хярконен и Вильхо Патронен. Для местных карельских жителей они служили эпизодически и могли удовлетворять только первоочередные духовные потребности населения. Восстановления приходской жизни в полном объеме не произошло. «Восточная Карелия» не была окончательно включена в состав Финляндской Православной Церкви, руководство которой считало это неуместным до конца войны и заключения мирного договора. Поэтому архиепископ Герман не выезжал за границы 1940 г.[770]

Следует отметить, что, в отличие от карел, большая часть русского населения была заключена в лагеря. При этом многие деревни Карелии и Посвирья имели смешанное население, и решение жителей, какой из них интернировать, а какой оставлять на месте, нередко принималось совершенно произвольно. Установленный в лагерях режим был очень жестоким, уже в первый год многие интернированные умерли от голода, болезней и непосильного принудительного труда. На второй год войны вмешался Международный Красный Крест, и условия содержания хотя бы немного изменились к лучшему. Большая часть лагерей находилась вблизи Петрозаводска. Там проживал единственный уцелевший в ходе репрессий 1930-х гг. заштатный священник Петр Макаров, и с конца 1941 г. он стал исполнять пастырские обязанности в четырех устроенных в лагерных бараках церквях (во 2, 3, 5 и 6 лагерях). Только в июле — сентябре 1943 г. отец Петр совершил в них 53 службы, на которых присутствовало 11 500 молящихся и 1692 причастника, 27 молебнов с 6895 молящимися, 103 крещения, 32 отпевания, 26 панихид, 55 заказных молебнов, 55 заказных панихид, 26 миропомазаний и 32 приобщения больных[771]. Все это утешало людей и давало им силы и надежду выжить в нечеловеческих условиях.

В составленной Ленинградским обкомом ВКП(б) в 1944 г. информационной записке «О злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в бывших оккупированных северных районах Ленинградской области и в районах Карельского перешейка» говорилось: «В северных районах Ленинградской области озверелые лахтари объявили все мирное население пленными. Целые семьи угонялись в рабство в Финляндию… Другую часть населения финны содержали в лагерях… До войны в Вознесенском, Подпорожском и Лодейнопольском районах проживало 86 676 чел., после освобождения районов от финских оккупантов на 20 июля учтено 1457 человек мирных граждан, бежавших из лагерей. В лагерях финские захватчики устанавливали режим голода и палки… Вследствие непосильного труда и голодного пайка… в лагерях была большая смертность. Только в одном Ильинском лагере от голода умерло 300 человек». Кроме того, финская армия в ходе боевых действий уничтожила несколько православных храмов, например, две церкви в г. Лодейное Поле[772].

О религиозной ситуации на неоккупированной территории Карело-Финской ССР весной 1943 г. свидетельствуют, в частности, документы советских руководящих органов в связи с праздником Пасхи. Из Москвы по линии НКВД в адрес республиканского руководства поступили специальные указания, которые затем направлялись для исполнения в районы. В них предписывалось не препятствовать духовенству в отправлении церковной службы в ночь с 24 на 25 апреля 1943 г. и отмечалось: «В нашей республике действующих церквей нет, возможно, верующие будут совершать религиозные обряды на квартирах или местах погребения. Совершение этих обрядов не запрещать. Разрешить в городах, объявленных на военном положении, в эту ночь беспрепятственное хождение граждан по городу, о чем договориться с начальниками гарнизонов воинских частей, ознакомив их с настоящим указанием. 25 апреля 1943 г. телеграфируйте о результатах выполнения настоящих указаний в НКВД КФССР»[773].

В секретном телеграфном сообщении Наркомата внутренних дел Карелии в НКВД СССР от 27 апреля 1943 г. о выполнении указанных директив говорилось: «Всем начальникам районных отделений НКВД своевременно были даны указания. С содержанием директивы ознакомлены руководители партийных органов и начальники гарнизонов воинских частей… Отправлений церковной службы не было, так как в республике действующих церквей нет. Случаев провокационных и хулиганских проявлений не выявлено»[774].

Вскоре, в связи с изменением государственно-церковных отношений в СССР, последовал секретный приказ командования Карельским фронтом от 10 сентября 1943 г.: «Учитывая большую культурно-историческую значимость памятников культуры народов СССР и необходимость дальнейшего их сохранения, в соответствии с указаниями начальника тыла Красной армии, приказываю:

1. Начальникам тыла армий, начальникам гарнизонов во фронтовом районе, согласно прилагаемому при этом списку, немедленно через органы местной власти установить фактическое наличие в полосе армии фронта перечисленных в списке церквей, зданий и других сооружений как имеющих культурно-историческое значение и взять на учет и под охрану.

2. Выявленные, согласно списку, церкви и другие здания немедленно освободить, если они заняты, привести в порядок (очистить от мусора), забить двери и все здания замаскировать наравне с военными объектами.

3. В дальнейшем запретить занимать перечисленные в списке церкви и прочие здания под склады, гаражи, конюшни, а также для размещения военнослужащих. При выборе места для огневых точек избегать использования для этих целей указанные церкви и другие здания, а также избегать рытья траншей у стен зданий или под самими зданиями и расположения вблизи их артиллерийских батарей.

4. При наличии уже разрушенных исторических сооружений таковые также взять под охрану и не допускать расхищения кирпича, камня, железа и других строительных материалов, оставшихся после разрушения…».

К приказу прилагался список 56 культовых зданий — памятников архитектуры, истории и культуры, которые были взяты на учет и под охрану войсками Карельского фронта, в том числе Преображенский собор и Покровская церковь на острове Кижи, Успенский собор в Кеми, Успенская церковь в Кондопоге, Петропавловская церковь в с. Вирма Беломорского района и другие[775].

5 декабря 1943 г. управляющий делами Карело-Финской ССР И. Филимонов составил список действующих в советской Карелии храмов, включив в него лишь две часовни святителя Николая в Кемском районе: в д. Гридино без священника и в д. Летнерека, где служил священник Афанасий Мартынов. Но, вероятно, вскоре после окончания войны обе часовни были сняты с регистрации, так как в не подвергавшейся оккупации части Карелии в послевоенные годы ни одного храма или молитвенного дома не действовало[776].

В июне-июле 1944 г. Карелия и северная часть Ленинградской области были освобождены. Все финские священники ушли с отступавшими войсками, и большинство приходов осталось без духовенства. Вопрос об их дальнейшей судьбе решился далеко не сразу. Войска Карельского фронта 28 июня 1944 г. освободили г. Петрозаводск, и его верующие жители сразу же обратились с ходатайством в местные органы власти о регистрации функционировавшей с начала войны общины Крестовоздвиженской церкви. 31 августа 1944 г. Совнарком Карело-Финской ССР направил председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпову заключение по вопросу открытия Крестовоздвиженского храма. В нем отмечалось, что правительство республики считает возможным удовлетворить ходатайство верующих. В конце сентября 1944 г. Совет по делам Русской Православной Церкви вернул все документы по данному вопросу Совнаркому Карело-Финской ССР, разъяснив, что, согласно инструкции Совета от 5 февраля 1944 г., в отношении функционировавшей церкви не требовалось принимать решения о ее открытии, и предложил зарегистрировать общину, что и было сделано 31 октября 1944 г. Лишь 5 июля 1945 г. был зарегистрирован приход Екатерининской церкви в Петрозаводске, еще позднее — общины Успенской церкви в Олонце и Никольской в Сортавале, храма в пос. Соломенное и четырех сельских церквей[777].

Впрочем, богослужения в столице республики продолжались непрерывно. Священник П. Макаров, до 27 июня 1944 г. окормлявший лагеря интернированного русского населения, не ушел с финнами и с разрешения председателя Петрозаводского горсовета со дня освобождения города стал служить в Крестовоздвиженской церкви, хотя его назначение временно исполняющим обязанности настоятеля произошло только 9 июля 1945 г. Затем, отец Петр 3 января 1946 г. был уволен за штат, 14 мая того же года арестован и 10 августа 1946 г. приговорен к 15 годам исправительно-трудовых лагерей. На его место митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков), с 5 сентября 1944 г. временно управлявший Олонецкой епархией, назначил нового священника. Желая спасти храмы Карелии от закрытия, владыка старался по возможности быстро замещать вакантные места настоятелей. Так, 9 июля 1945 г. он назначил настоятелей двух церквей в Петрозаводске и храма в с. Ладва, 3 января 1946 г. — в церковь с. Шелтозеро и др. Однако большинство храмов были официально закрыты, как не функционирующие за неимением священников (только в Олонецком районе — 6). Таким образом, к середине 1947 г. в республике осталось лишь 9 действующих православных церквей, а 85 % функционировавших в период войны храмов вновь оказались закрытыми[778].

Почти так же активно, как на Северо-Западе, проходило религиозное возрождение и в других районах России, хотя, конечно, там сказывались меньший срок оккупации, неустойчивость фронта, отсутствие миссионеров и т. п. В Смоленской области к началу Великой Отечественной войны почти все храмы были закрыты, а в самом Смоленске действующей осталась только одна Тихвинская кладбищенская церковь. Большинство священников оказалось репрессировано, не было и правящего архиерея.

В период оккупации Смоленская епархия в 1942 г. вошла в состав Белорусской Православной Церкви. Но первоначально около года религиозная жизнь в этой русской области развивалась самостоятельно. Так как к июлю 1941 г. в Смоленске почти не оставалось действующих храмов, первые богослужения были проведены немецкими военными священниками. В частности, в сообщении Полиции безопасности и СД от 4 сентября 1941 г. говорилось, что в этом городе и Борисове на походных евангелических богослужениях присутствовало многочисленное гражданское население, и в конце службы священник даже благословил его. В подобной сводке от 21 сентября упоминается, что в Смоленске и Витебске армейские католические священники служили и для населения. Эти сведения подтверждаются и другими источниками. Согласно бюллетеню Экуменической пресс-службы в Женеве № 31 (сентябрь 1941 г.), немецкий воинский священник освятил предоставленные жителям церкви в Смоленске и Борисове и совершил в них полевые богослужения для солдат с участием гражданского населения. Затем в смоленском храме свое богослужение в присутствии немцев провели два русских православных священника: «Солдаты, которые молча участвовали в обоих богослужениях, глубоко потрясенные, смотрели, с каким увлечением и мистическим погружением мужчины, как и женщины из всех слоев общества принимали участие в молитве и пении, и жены и матери показывали подросткам, как вести себя при богослужении»[779].

Такая ситуация продолжалась недолго. Уже в сводке от 4 сентября сообщалось, что командованию группы армий «Центр» со стороны СД было предложено проводить походные богослужения только в закрытом кругу военнослужащих вермахта. Это соответствовало личным директивам Гитлера и в дальнейшем неукоснительно выполнялось. В другой сводке СД от 23 октября 1941 г. указывалось, что начальник тыловых областей группы армий «Центр» выразил свое согласие с предлагаемой СД переэкзаменовкой духовенства и ликвидацией уже образованных во многих местах церковных советов, но хочет запросить и санкции Верховного командования армии (ОКХ). К декабрю ОКХ также дало свое согласие, в результате чего в Смоленске был распущен состоявший из пяти членов церковный совет[780]. Разница в отношении к Русской Православной Церкви между военной администрацией и СД была очень заметна, но еще сильнее выделялись своей явной враждебностью к православию функционеры нацистской партии. Священник Михаил Одинцов, служивший в Смоленской области, позднее вспоминал, как в его храм «приехал в сопровождении свиты какой-то партийный чин, с презрением оглядев внутренности церкви, уперся взглядом в иконы и, разведя руками, сказал: „Все евреи!“»[781].

И все же стихийное возрождение религиозной жизни шло очень быстро. Во всей епархии к июлю 1941 г. оставалось лишь три незакрытых церкви, в том числе две сельские, но через год в одном Смоленске действовало уже пять храмов. В городе и окрестностях нашлось около 10 уцелевших священников, а затем начали работать пастырские курсы, и за семь первых месяцев 1943 г. только для района Смоленска было рукоположено 40 священников. В Вязьме открылось восемь храмов, в Рославле в конце 1941 г. оказался воссоздан ликвидированный в 1928 г. мужской монастырь.

Активную деятельность развернул созданный при соборе группой смоленских интеллигентов кружок религиозно-нравственного просвещения. В сентябре 1942 г. он подготовил и напечатал 30 тысяч молитвенников, добился разрешения зачитывать по радио доклады на религиозные темы. К марту 1943 г. было проведено девять таких радиодокладов, из них четыре на тему «Религиозные мотивы в русской поэзии», опубликовано 11 статей в газетах, организованы передвижные библиотеки религиозной литературы, проведено несколько духовных концертов, прочитано восемь докладов в храмах после богослужений, начата религиозно-просветительная работа с детьми, подготовлен и издан церковный календарь на 1943 г. и т. д.[782]

В сообщении СД от 12 декабря 1941 г. говорилось о результатах переписи населения Смоленска. На вопросы о принадлежности к церкви 24 100 жителей назвали себя православными, 1128 — верующими других конфессий и лишь 201 (менее 1 %) — атеистами. Данные переписи послужили основанием для передачи православным одного из храмов города, открытого в качестве костела при помощи немецкого военного католического священника. Необходимо отметить, что подобные опросы давали от 1 до 4 % атеистов и в других городах. Правда, нельзя принимать эти данные за полностью соответствующие реальной ситуации. Ведь среди ушедших на восток с советскими войсками был большой процент неверующих; кроме того, часть населения могла думать, что нацисты будут ассоциировать атеистов с коммунистами, и поэтому скрывала свои подлинные взгляды[783].

Бурному возрождению церковной жизни в Смоленске отчасти способствовала активная деятельность в этом городе русской эмигрантской политической организации Национально-трудового союза (НТС), член которой Г. Ганзюк стал бургомистром. В докладе абвера за февраль 1942 г. говорилось, что в последние месяцы в Смоленске появилось 12 эмигрантов — членов НТС, причем некоторые без всяких германских пропусков, которые начали создавать нечто вроде правительственных органов на случай занятия Москвы. Они раздавали населению листовки и агитировали, «что ни большевики, ни немцы не могут принести благо будущей России, только лишь национальное шовинистическое движение». Среди других программных принципов провозглашалась религиозная свобода при соблюдении преимущественного положения Русской Православной Церкви. Во всей политической программе НТС не было ни слова «об отношениях будущей Великой России с Германией, так же, как и о борьбе германской армии с большевизмом»[784].

Похожая информация содержится в докладе отдела пропаганды при начальнике тыловых областей группы армий «Центр» в Верховное командование вермахта (ОКВ) от 10 марта 1942 г. В нем говорилось, что возглавлявший до войны нелегальную работу НТС в СССР Г. Сергеевич сейчас является секретарем волостного управления в округе Смоленск и поддерживает связь с членами организации за линией фронта. Главная цель НТС — возрождение Великой России, планируется и закрепить преимущественное положение за Православной Церковью. Предупреждения со стороны полицейских органов не достигали цели. По мнению отдела пропаганды, идеи НТС открыто противоречили политическим планам Германии, и его деятельность на Востоке должна быть радикально пресечена: «Нет сомнений в том, что агитация членов союза очень быстро может создать зародыш новой национально-шовинистической оппозиции, которая была бы не менее опасна, чем остатки большевистских элементов в занятых советских областях»[785]. Хорошо известно, что активисты НТС подвергались в годы войны арестам даже на территории Германии.

Не без проблем решился вопрос о юрисдикционной принадлежности Смоленской епархии. Такая епархия в составе Белорусской Церкви была учреждена уже в марте 1942 г., однако правящий архиерей в Смоленск тогда не приехал. В сентябре того же года было образовано временное Епархиальное управление во главе с настоятелем Смоленского кафедрального Успенского собора протоиереем Николаем Шиловским (приехавшим из Западной Белоруссии после начала оккупации). В церковной прессе того времени сообщалось, что верующие в Смоленске «молитвенно-канонически и жизненно считают себя связанными с Русской Зарубежной Церковью через митрополита Берлинского и Германского». Архиерейский Синод Русской Православной Церкви Заграницей даже постановил 18 ноября 1942 г. предложить митрополиту Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде) выяснить возможность посылки епископа в Смоленск для организации там церковной жизни[786].

Но этот архиерей, как и другие священнослужители Русской Православной Церкви Заграницей, не был допущен нацистами на оккупированную территорию СССР. При этом германское командование было обеспокоено сложившейся ситуацией. В докладе уполномоченного Рейхсминистерства занятых восточных территорий при командующем группы армий «Центр» в министерство от 8 октября 1942 г. говорилось о том, что срочно необходимо назначить епископа для осуществления служебного руководства и контроля за деятельностью священников. При этом предлагалось определить такого архиерея через митрополита Минского Пантелеимона (Рожновского)[787].

Еще в марте 1942 г. на Архиерейском Соборе Белорусской Православной Церкви была учреждена Смоленская епархия в составе этой Церкви[788]. Тот же Архиерейский Собор назначил епископом Смоленским и Брянским будущего владыку Стефана (Севбо), который в 1922–1939 гг. в Польше подвергался тюремному заключению за свою верность Московскому Патриархату и непризнание автокефалии Польской Православной Церкви. Он был хиротонисан во епископа в мае 1942 г., но прибыл в Смоленск только 27 декабря и 7 января 1943 г. совершил в переполненном верующими Успенском кафедральном соборе Рождественскую службу. Жители города, видимо, поняли, что Белорусская Церковь ни формально, ни фактической автокефальной не является, и встретили владыку без эксцессов.

Епископ Стефан, как и весь белорусский епископат, имел хорошие отношения с Русской Православной Церковью Заграницей и Берлинским митрополитом лично. Так, в сообщении командования группы армий «Центр» за июнь 1943 г. в связи с положением в лагерях восточных рабочих говорилось: «В лагерях отсутствуют русские книги, газеты, журналы и не в последнюю очередь также душепопечительное окормление, которое по предложению Смоленского епископа могло бы осуществляться Берлинским митрополитом Серафимом»[789]. Действительно владыка Серафим активно посылал в Смоленск духовную литературу, церковные принадлежности и т. п.

Согласно статье в городской газете «Новый путь», епископ Стефан придерживался точки зрения, что «в заведывании церковными делами самое широкое участие должен принимать сам верующий народ». Поэтому в принятом им в январе 1943 г. распоряжении об организации церковного управления на местах главным распорядительным и законодательным органом для каждого храма определялось приходское собрание, состоящее из выборных уполномоченных и священнослужителей. Оно должно было собираться раз в три месяца и заслушивать отчет исполнительного органа — приходского управления. В последнее входили настоятель, церковный староста и три члена: по финансово-хозяйственным, религиозно-просветительным и церковно-благотворительным делам. Епископ обязал закончить создание новых органов церковного управления к 1 марта 1943 г.[790]

С целью оказания широкой благотворительной помощи 2 марта при смоленском соборе был учрежден специальный женский комитет во главе с писательницей Е. В. Домбровской. Он помогал нуждающимся собранными прихожанами вещами, деньгами, продуктами, погребал одиноких мирян, ходатайствовал за людей перед городской администрацией, опекал находящихся на излечении в больницах и т. п., уделяя особенное внимание детям. Члены комитета стремились подражать диакониссам древней христианской Церкви. Решением владыки религиозно-нравственный кружок при кафедральном соборе 25 марта 1943 г. был преобразован в Епархиальный комитет по религиозно-нравственному просвещению под председательством самого епископа Стефана[791].

В состав комитета вошли представители смоленского духовенства и интеллигенции: Д. И. Абрамович, профессор А. Н. Мариинский, профессор Д. П. Сошальский, упоминавшаяся писательница Е. В. Домбровская, инженер Виноградов и другие. В задачи комитета входило проведение религиозно-просветительской работы, руководство деятельностью и всемерное содействие организации при храмах епархии под председательством членов приходских правлений по религиозно-просветительской части «Церковно-приходских комиссий по религиозно-нравственному просвещению», которые должны были вести работу в разнообразных формах: проповедях, духовных концертах, радиопередачах, газетных статьях, занятиях с детьми, издательской деятельности, устройстве библиотек и т. д. Все это активно воплощалось в жизнь. Так, 2 июля 1943 г. при Успенском соборе стали проводиться занятия по Закону Божию с детьми школьного возраста и взрослыми, которые проводил протоиерей Петр Беляев, а с апреля 1943 г. и в средних школах Смоленска началось преподавание Закона Божия[792].

К прискорбию, на территории Смоленской епархии, если судить по местной оккупационной прессе (газетах «Новый путь», «За Родину» и др.), некоторые священнослужители вели антисемитскую агитацию. Порой она даже превосходила антисоветскую пропаганду. И тон здесь задавали православные священники, приехавшие из Западной Белоруссии и настроенные националистически. Из их числа выделялся протоиерей Николай Шиловский. В серии радиопередач на религиозные темы, говоря об изучении церковной истории, он приходил к выводу о том, что «евреи — народ крайне вредный и ненавидимый во всех государствах». Подобные заявления должны были, по мнению нацистов, объяснить русскому населению причины физического уничтожения узников Смоленского гетто, расправа над которыми произвела исключительно тягостное впечатление на жителей города[793].

Весной 1943 г., в разгар нацистской пропагандистской кампании в связи с «Катынским делом» (обнаружением немцами в Катыни, под Смоленском, останков расстрелянных двумя годами раньше пленных польских офицеров), о. Николай Шиловский опубликовал в местной газете «Новый путь» резкую антисемитскую статью «Непримиримые враги христианства», в которой писал: «Еврейство стало врагом христианства не только после возникновения нашей Церкви. С самого начала своего существования оно отступило от подлинного Богопознания… Они осмеливались заявить, что мир сотворен только для Израиля. Пророчества о Мессии они толковали как о каком-то царе иудеев, который должен был сделать их властелином над народами. Не внимая пророкам, иудеи начали создавать свою религию, свои законы. Их религия — это надежда на царство земное, это воплощение насилия, их закон — это закон вражды ко всем другим народам (гоям), оправдывающий всякое зло, содеянное жидами. Они создали для себя свою религию, свое идолопоклонство материальным ценностям сначала в своей личной жизни, а потом запечатлели в своем учении… Небывалые в истории злодейства проводились жидами. Недавно перед всем миром раскрылось новое злодеяние — массовое убийство в Катынском лесу. А сколько истинно русских людей полегло от кровавой руки еврейства? Близится час последнего ответа. Нет и не может быть примирения с ними. Смерть еврейства — смерть сатанистов. Жидовство — непримиримый враг христианства»[794].

Следует отметить, что статьи и проповеди отца Николая Шиловского популярностью у православных жителей Смоленска не пользовались. Его откровенное стремление угодить оккупантам и сам внешний вид «неправославного» священника (отсутствие бороды и усов, короткая прическа) вызывали отторжение у верующих. Так, например, в ноябре 1941 г. во время воскресного богослужения в Смоленском кафедральном соборе был снят немецкий пропагандистский фильм. При этом, «во избежание незапланированных действий», в почти пустом храме находились лишь несколько немецких офицеров, священник (протоиерей Николай Шиловский) и хор. Богослужение, в ходе которого провозглашались здравицы в честь «Великой Германии и ее вождя Адольфа Гитлера», транслировалось по радио. Русских жителей города вооруженная охрана не пустила на богослужение в собор, что вызвало у них возмущение[795].

В отличие от Шиловского, целый ряд смоленских священников занимался патриотической деятельностью. Некоторые из них в период оккупации, рискуя жизнью, оказывали помощь советским военнопленным. Так, в изданном в 1990-е гг. жизнеописании настоятеля смоленской церкви святых Гурия, Самона и Авива протоиерея Евгения Лызлова говорится: «В немецкой комендатуре Смоленска он выхлопотал разрешение посещать лагеря военнопленных для духовного окормления. Благодаря его стараниям немецкая администрация отпустила из лагеря всех смоленских солдат и позволила населению (крестьянам) приносить военнопленным продукты питания — это разрешение касалось одного большого лагеря в предместьях Смоленска. Отец Евгений сам собирал одежду и обувь для наших солдат и на санках отвозил собранное в лагерь». Протоиерею Евгению Лызлову дважды удалось избежать реальной угрозы немецкого расстрела[796].

Настоятель Вознесенской церкви г. Рославля протоиерей Всеволод Корицкий осенью 1941 г. призвал верующих организовать сбор продовольствия для содержавшихся в концлагере № 130 военнопленных. Собранные продукты позволили спасти многих советских солдат от голодной смерти. Кроме того, при возможности, отец Всеволод выводил военнопленных на свободу под личное поручительство. Некоторые из них затем уходили к партизанам[797].

Многие пастыри отдали свою жизнь в борьбе за освобождение Родины. 13 сентября 1942 г. был расстрелян прямо на паперти храма настоятель Покровской церкви г. Ржева священник Андрей Попов[798]. Подобные случаи имели место и в других районах Смоленской области. Так, например, нацистами были расстреляны священник церкви села Ярлыково Василий Лоскутов; священник Одигитриевской церкви села Богородицкое Вяземского района Иаков Львов; приговорен к повешению священник одной из церквей г. Демидова Александр Полканов. Последний вынужденно покинул свою церковь после того, как немцы устроили в ней кабак, и ушел в село Покровское, в храме которого служил и громогласно молился о даровании победы православному воинству и полководцу его Иосифу. После ареста и приговора к казни нацистами отец Александр был спасен партизанами[799].

Характерный случай описывается в письме Б. С. Кудрявцева митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Алексию (Ридигеру), будущему Патриарху Московскому и всея Руси, от 9 апреля 1990 г. Автор письма сообщал о неизвестном ранее подвиге настоятеля Спасской церкви с. Святой Спас близ Вязьмы отца Василия, служившего в период оккупации: «Этот священник был настоящий патриот России! В течение долгого времени во время богослужений отец Василий на церковнославянском языке призывал селян вести борьбу с фашистскими захватчиками по освобождению земли Русской! Но нашлась одна иуда, которая за „тридцать серебряников“ продала отца Василия. И вот случилась беда! Шла служба, в храме были женщины и дети. Внезапно к храму подъехала немецко-фашистская машина с эсесовцами, они наглухо закрыли двери храма, облили его горючей жидкостью и забросали гранатами! Раздались крики, плач, потом послышалось пение. Храм сопротивлялся, гореть не хотел! Он был каменный. В конце концов, все трагически закончилось». Свидетельницей этой трагедии была мать Б. С. Кудрявцева, а сам он хотел написать поэму о подвиге отца Василия[800].

Всего в период немецкой оккупации 1941–1943 гг. в Смоленской епархии действовали 63 храма и монастырь в Рославле, пастырские курсы, Епархиальный комитет по религиозно-нравственному просвещению, благотворительные комитеты при храмах Смоленска. Таким образом, в годы оккупации епархия была фактически возрождена. Все это подтверждало, что, несмотря на жестокие антирелигиозные гонения, вера в народе не угасла, а, напротив, стала движущей силой к возрождению церковной жизни и росту национального самосознания.

В июне 1943 г. с приближением фронта епископ Стефан и некоторые члены Смоленского Епархиального управления были эвакуированы в Белоруссию — в Борисов. Впоследствии владыка Стефан эвакуировался в Германию, где в 1946 г. вошел в юрисдикцию Русской Православной Церкви Заграницей и был назначен архиепископом Венским и Австрийским. Он проживал в Зальцбурге, где и скончался 25 января 1965 г. После освобождения Смоленска от нацистских захватчиков в сентябре 1943 г. оставшиеся в городе и пригородах священнослужители вошли в состав Московского Патриархата.

Брянскую область, как и Смоленскую, германские власти в административном отношении присоединили к оккупированной Белоруссии, и в 1942 г. там также была создана епархия в составе Белорусской Православной Церкви, которой около двух лет управлял епископ Павел (Мелетьев), позднее эвакуированный в Германию и перешедший в католичество.

В оккупированных южных областях России религиозную жизнь первоначально возглавили два уцелевших к 1941 г. и живших на покое архиерея — архиепископ Ростовский Николай (Амасийский) и епископ Таганрогский Иосиф (Чернов), а также обновленческий епископ Пятигорский Николай (Автономов). В Ростове-на-Дону, где к началу войны оставалась одна действующая церковь, вскоре после его взятия в июле 1942 г. немецкими войсками открылось 8 храмов[801].

Сообщение СД от 6 октября 1942 г. также свидетельствует, что после занятия Донской области началось самопроизвольное открытие церквей везде, где было духовенство и церковные здания. А в донесении от 16 октября указывалось, что в Новочеркасск на открытие собора прибыли местный комендант и представители городского управления. После богослужения состоялся крестный ход через весь город, в котором участвовали тысячи людей. Всего в Новочеркасске было открыто шесть храмов, один из очевидцев был поражен тем, что большинство интеллигенции в городе, включая и тех, кого он считал атеистами, вернулось в Церковь.

Всего в Ростовской области в период оккупации открылось 243 храма. Епископ Таганрогский Иосиф, как и архиепископ Ростовский Николай, также вновь возглавил епархию и даже въехал в свой прежний архиерейский дом. К концу 1942 г. оба архиерея вошли в состав Украинской Автономной Церкви Московского Патриархата, в храмах их епархий возносили имя митрополита Сергия (Страгородского)[802]. Однако особым посланием Патриаршего Местоблюстителя от 20 марта 1943 г. архиепископ Николай (Амасийский) был осужден за связь с гитлеровцами[803].

Епископ же Таганрогский Иосиф дважды: в сентябре 1942 г. в Ростове-на-Доне и в ноябре 1943 г. в Умани подвергался арестам со стороны гестапо, даже был приговорен нацистами к смерти и чудом остался жив. Тем не менее, уже после окончания войны, он по ложному обвинению в сотрудничестве с оккупантами оказался осужден 19 февраля 1946 г. Военным трибуналом войск НКВД Северо-Кавказского округа на 10 лет лагерей. После освобождения владыка Иосиф (Чернов) был полностью реабилитирован, рукоположен в сан митрополита и даже, в начале 1970-х гг., являлся одним из кандидатов на пост Патриарха Московского и всея Руси.

Уже выйдя из советского лагеря, владыка Иосиф писал: «Никаких речей (клянусь!) в пользу фашистов я не говорил в храме, кроме одной и той исторически отвлеченной, в день восстановления на старое место в Таганроге памятника Петру I. Немецкие власти меня дважды сажали под арест: в Ростове — 3 суток, в Умани — 66 суток, требуя от меня, как старожила Дона, выдавать им евреев, комсомольцев и др., чего я не мог сделать, и готов был за это в Умани смерть принять. Ей-ей, истина моих слов… Что касается евреев, то я некоторым помог спастись от фашистов, а партизанам давал белье, деньги и завтраком кормил, ибо приходили рано-рано утром, и сам своими руками мыл им голову в своем кабинете и ноги. Клянусь, что это правда, как перед самим Богом!»[804].

В Ростове-на-Дону, печально известном самым массовым расстрелом евреев на территории России — в пригородной Змиевской балке (всего там, по советским документам погибло, 15–18 тысяч),[805] их спасал священник Владимирской церкви Димитрий Иванович Романовский. В частности, он, рискуя жизнью, спас от смерти еврейку М. В. Купляндину, а также арестованных немцами жену ответственного советского работника Н. К. Подгорную и члена ВКП(б) лейтенанта Б. М. Иванова[806].

Следует упомянуть также, что на Ростовскую область стремился распространить свое влияние и Патриарх Румынской Православной Церкви Никодим (Мунтяну), вступивший в переписку с архиепископом Николаем (Амасийским)[807].

Духовенство Краснодарского, Ставропольского краев, Северного Кавказа в Украинскую Церковь не входило. Здесь происходили столкновения между обновленцами и сторонниками Московского Патриархата. Так, в сообщении СД от 18 декабря 1942 г. говорилось, что в Краснодаре сразу же после его оккупации началось открытие церквей и вспыхнула борьба «двух течений» из-за трех храмов, особенно Екатерининского собора, который в итоге был передан «тихоновцам».

Указывалось, что и они, и «живоцерковники» хотят выйти из-под контроля городского управления и создать собственные центральные руководящие органы. Обновленцы считались нацистами «агентами НКВД» и подвергались репрессиям, хотя Кубань и Северный Кавказ были единственным регионом, где их деятельность хоть в каком-то виде допускалась германскими властями. Например, в станице Прохладная обновленцам принадлежал собор, а сторонникам Московского Патриархата — лишь маленькая церковь. Репрессии нацистов особенно затронули Ставрополье, где за укрывательство советских солдат осенью 1942 г. была расстреляна целая группа священнослужителей, в том числе настоятель кладбищенской церкви г. Пятигорска протоиерей Василий Гегель (Геккель)[808].

По сообщениям СД от 12 декабря 1941 и 2 января 1942 гг., их военное духовенство румын крестило в районе Симферополя (Карасубазаре) 200 тыс. человек, причем румынские солдаты были крестными отцами[809]. Вероятно, эта рекордная цифра сильно завышена, хотя она могла включать и крещеных советских военнопленных. Всего в области было открыто 125 православных храмов. Немецкие власти первоначально организовали для духовно-административного руководства церковный подотдел во главе с А. Д. Семеновым[810].

В докладе протоиерея А. Архангельского Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Ленинградскому Алексию (Симанскому) от 13 июля 1944 г. указывалось, что заведующий подотделом А. Д. Семенов покровительствовал «всякого рода сектантам: штундистам, баптистам, евангелистам и т. д. Эти родственные немцам секты[811] получали от Семенова равное количество молитвенных домов с православными храмами, несмотря на то, что православное население г. Симферополя во много раз больше горсточки сектантов».

Широкая миссионерская деятельность православного румынского духовенства, которая порой приводила и к конфликтам с местным населением (в Симферополе и Феодосии даже произошли столкновения из-за проведения церковных праздников по григорианскому календарю), вызывала сильную тревогу германских органов власти. В письме ведомства шефа полиции безопасности и СД в немецкий МИД от 4 января 1943 г. говорилось о сообщении командующего войсками в Крыму о том, что религиозное окормление православного населения будет проводиться только местными русскими священниками, а в обязанности румынского военного духовенства должно входить лишь обслуживание своих войск. Это совпадало с направляющей линией, согласно которой въезд православных священников с целью окормления гражданского населения на занятые восточные территории категорически запрещался. Поэтому не был разрешен и запрашиваемый въезд в Крым священников Армяно-католической церкви из Румынии[812].

В 1942 г. в Крыму появились архиереи Украинских Автономной и Автокефальной Церквей, после чего церковный подотдел прекратил свое существование. Приехавший в Крым из Николаева автономный епископ Серафим (Кушнерюк) был резко негативно встречен автокефальными и румынскими священослужителями, началась борьба, подобная существовавшей в это время на Украине. Вскоре бывший обновленческий, а теперь автокефальный епископ Мелитопольский Викентий (Никопорчук) по указанию румынского командования подчинился Патриарху Румынской Церкви. В докладе генерального комиссара Крыма от 28 декабря 1942 г. говорилось, что о стремлении к объединению представителей двух направлений ничего неизвестно: «Напротив, вследствие подчинения автокефалистов Бухарестскому Патриарху противостояние усилилось». Сам генеральный комиссар отнесся к этому шагу епископа Викентия негативно и договорился с командиром полиции безопасности в Симферополе, что епископу будут препятствовать в исполнении его службы[813].

Реакция вышестоящих германских ведомств также была резко отрицательной. Рейхсминистерство занятых восточных территорий 7 апреля 1943 г. написало в немецкий МИД, что епископ Викентий и его священники получают постоянную поддержку румынских комендатур, а для германской администрации его невозможно признать из-за политического прошлого и сомнительной личной репутации. В связи с этим Восточное министерство просило оказать воздействие на румынское правительство. Встревоженный МИД 21 апреля направил запрос в Главное управление имперской безопасности, отметив: «Необходимо предпринять все, чтобы воспрепятствовать этим устремлениям к объединению» и подчинению священнослужителей Крыма Румынскому Патриарху[814].

Шеф полиции безопасности и СД 23 июня выразил свое полное согласие с такой позицией и предложил побудить службу Восточного министерства при командующем войсками в Крыму указать румынским частям, что с их стороны необходимо проявлять сдержанность в церковных делах гражданского населения. 2 июля 1943 г. референт МИД Колреп сообщил это мнение Восточному министерству, указав, что непосредственное воздействие на румынское правительство в настоящий момент предпринимать не следует. При этом Колреп отметил, что его министерству кажется нежелательным продолжающееся назначение (со ссылкой на недостаток епископов) румынских священников в храмы на юге Украины и в Крыму, так как там уже имеется большое количество архиереев и существует нормальное церковное управление[815].

Вскоре епископ Викентий был арестован и расстрелян, но не за свои контакты с Румынским Патриархом. В докладе протоиерея А. Архангельского митрополиту Алексию (Симанскому) от 13 июля 1944 г. сообщалось, что протоиерей кладбищенской церкви Симферополя Николай Швец зачитал прихожанам антифашистское воззвание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, распространять которое среди верующих помогал диакон Александр Бондаренко. «Их патриотический подвиг поддерживал старец Викентий, бывший обновленческий епископ… Все они… были расстреляны немецким гестапо… отца Н. Швеца обвиняли еще в том, что он крестил евреев»[816]. В других источниках говорится, что в спасении евреев участвовали все трое погибших священнослужителей: протоиерей Николай Швец, диакон Александр Бондаренко и епископ Викентий.

Другой же архиерей — владыка Серафим (Кушнерюк), занимавший антирумынскую позицию, стал открыто ориентироваться на немцев, порвал с Автономной Украинской Церковью и объявил себя самостоятельным епископом. В ноябре 1943 г. он и члены его благочиннического совета эвакуировались в Германию[817].

Большинство же священнослужителей Крыма проявили себя патриотами. Так, священник В. Соколов активно помогал партизанам, распространял советские газеты и новости радиопередач из Москвы. Как уже упоминалось, протоиерей Иоанн Крашаковский после освобождения полуострова с разрешения генерала Ветрова созвал всех верующих Симферополя в полуразрушенный немцами собор, где в присутствии воинских частей совершил благодарственный молебен. Отец Иоанн получил благодарность советского командования за патриотическую деятельность и помощь раненым бойцам[818].

Очень активно шло возрождение религиозной жизни в Центральном Черноземье России. В г. Орле открылось 4 храма, в Брянске — 12, в Курске в марте 1942 г. был воссоздан Свято-Троицкий женский монастырь со 155 насельницами, вблизи города — знаменитая Курская Коренная постынь и т. д.[819]

В Орле весной 1942 г. гестапо выявило немало случаев, когда местные евреи обращались в православные церкви с просьбой крестить их детей и выдать им об этом свидетельства[820]. Священники совершали обряд крещения, надеясь уберечь людей от гибели. Однако, несмотря на это, все выявленные нацистами евреи, в том числе дети, были расстреляны[821]. В Курске семья Дудиных, при помощи местного православного священника спасла еврейскую девочку Инну Ларенц, дочку их знакомой. Позднее Изабелла Дудина-Образцова вспоминала: «Инна прибежала к нам ночью, во время облавы»[822].

Посетивший в 1943 г. освобожденные города Центрального Черноземья английский журналист А. Верт писал о патриотической деятельности православных общин в период оккупации: «Церкви в Орле процветали, но они превратились, чего немцы не ожидали, в активные центры русского национального самосознания… именно церкви неофициально создали кружки взаимной помощи, чтобы помогать самым бедным и оказывать поддержку военнопленным. Церкви стали центрами „русицизма“ вопреки ожиданиям немцев, что церкви превратятся в очаги антисоветской пропаганды»[823].

Этот вывод соответствует ситуации, существовавшей на всей оккупированной территории России. «Религиозное возрождение» там было самым тесным образом связано с ростом национального самосознания. Всего же в захваченных районах РСФСР открылось, по подсчетам автора, примерно 2150 храмов: около 470, как уже отмечалось, на Северо-Западе, в Курской области — 332, Ростовской — 243, Краснодарском крае — 229, Ставропольском — 127, Орловской области — 108, Воронежской — 116, Крымской — 70, Смоленской — 60, Тульской — 8 и около 500 в Орджоникидзевском крае, Московской, Калужской, Сталинградской, Брянской и Белгородской областях (причем, в двух последних не менее 300)[824].

5. Создание и деятельность Белорусской Православной Церкви

Возрождением Русской Православной Церкви можно назвать и религиозную жизнь в оккупированной Белоруссии. Здесь, как и на Северо-Западе России, уже в конце лета 1941 г. началось быстрое восстановление закрытых храмов, причем при восстановлении церковной организации решающую роль сыграло духовенство Польской Православной Церкви, в 1939 г. оказавшееся на советской территории. Однако, несмотря на то, что Прибалтика и Белоруссия входили в один рейхскомиссариат Остланд и митрополит Сергий пытался объединить их церковную жизнь, германские власти жестко пресекли все подобные попытки, настойчиво проводя политику дробления единой Русской Церкви на национальные.

Экзарх западных областей Белоруссии и Украины митрополит Николай (Ярушевич) остался по другую сторону фронта, и Патриарший Местоблюститель назначил в июле-августе 1941 г. Экзархом Белоруссии с возведением в сан архиепископа Пантелеимона (Рожновского). Из-за непризнания автокефалии Польской Православной Церкви владыка Пантелеимон в 1922 г. был отстранен от управления епархией и до 1939 г. содержался в заточении в различных монастырях. Еще Патриарх Тихон за верность Московской Патриархии возвел его в 1925 г. в сан архиепископа. С 7 октября 1939 по 24 июля 1940 гг. Пантелеимон по указу Патриаршего Местоблюстителя Сергия уже временно исполнял обязанности Экзарха Западной Белоруссии и Украины.

К этому архиерею из-за отсутствия других вариантов (на территории республики имелся кроме владыки Пантелеимона только один иерарх — также прорусски настроенный епископ Брестский Венедикт (Бобковский)) — и обратилось германское командование, поставив при переговорах следующие условия: «1) организовать Православную Церковь самостоятельно, без всяких сношений с Москвой или Варшавой [митрополитом Дионисием (Валединским)] или Берлином [митрополитом Серафимом (Ляде)]; 2) Церковь должна носить название: „Белорусская автокефальная православная национальная церковь“; 3) Церковь управляется своими св. канонами, и немецкая власть не вмешивается в ее внутреннюю жизнь; 4) проповедь, преподавание Закона Божия, церковное управление должны производиться на белорусском языке; 5) назначение епископов должно производиться с ведома немецкой власти; 6) должен быть представлен немецкой власти статут „Белорусской Православной Автокефальной национальной Церкви“; 7) богослужения должны совершаться на церковнославянском языке». 13 мая 1942 г. А. Розенберг также писал рейхскомиссару Остланда X. Лозе, что Русская Церковь не должна распространять свое влияние на православных белорусов, а ее деятельность — простираться за границу расселения великороссов[825].

Подобные идеи содержатся и во многих других документах Министерства занятых восточных территорий. Так, в докладной записке Ведомства Розенберга от начала июня 1942 г. говорится: «Белорусы — самый отсталый беднейший крестьянский народ по эту сторону Урала, который имеет очень слаборазвитое национальное чувство… Пресса должна поддерживать главную задачу германского управления — отделить белорусов от русского народа, влияние которого является господствующим… В Белоруссии Православная Церковь представляет собой традиционную местную Церковь, которая, однако, в целом подвержена русскому влиянию и в западных областях борется против проводящей польское влияние Римской Церкви»3. А в приведенной в сообщении оперативной команды полиции безопасности и СД от 24 июня 1942 г. политической линии РМО для рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» указывалось: «Для децентрализации великорусского пространства и для воспрепятствования великорусской идее необходимо стремиться к усилению национального самосознания белорусского населения»[826].

В Западной Белоруссии было значительное число католиков, которых немцы рассматривали как «пятую колонну» поляков и поэтому стремились не допустить католическую миссионерскую деятельность в восточную часть республики, предпочитая поддерживать православных. Возможности белорусских католиков были ограничены и тем, что Гродненская область отошла к Восточной Пруссии, а Пинская и Брестская — к Украине, взамен чего к Белоруссии присоединили Смоленскую и Брянскую области.

В сообщениях СД первых месяцев войны постоянно говорилось о значительном усилении миссионерской и ополячивающей деятельности Католической Церкви в Белоруссии. В подобном сообщении от 28 июля 1941 г. указывалось, что с целью противодействия ей абвер предусматривает осуществить ряд мероприятий: 1. Предотвращать въезд римско-католического духовенства на белорусскую территорию. 2. Под фиктивными предлогами отправлять назад уже въехавшее духовенство. 3. Укоренившихся католических священников ограничивать в их деятельности. 4. Уже назначенных или назначаемых на различные должности представителей белорусской эмиграции контролировать и проверять относительно связей с Католической Церковью. 5. Ускорять и поддерживать работу Греко-Православной Церкви и при этом использовать прежде всего белорусское духовенство[827].

Особенную тревогу у СД вызывала поддержка местных католиков немецкими военными священниками. В сообщении от 5 августа 1941 г. говорилось, что католическому духовенству часто удавалось активизировать церковную жизнь, используя богослужения в подразделениях вермахта. Например, в Барановичах местный священник хвалился устройством совместного с немецким духовенством богослужения для солдат и населения; в Витебске воинская часть подготовила для богослужений католическую церковь, которая была заполнена местными жителями, певшими польские церковные песни. В другой сводке от 12 августа сообщалось, что совместная служба, подобная состоявшейся в Барановичах, намечалась в Минске, но со стороны оперативной команды последовал запрет[828].

А в более позднем сообщении от 27 сентября 1941 г. СД даже предлагало полное прекращение деятельности Католической Церкви: «Совершенно особую роль играет римско-католическое духовенство, которое в этих областях является почти исключительно польским и проявляет чрезвычайно большую активность в народно-политических отношениях. Польское духовенство везде выступает как носитель польского шовинизма и скрытно распространяет враждебные немцам настроения… Предлагается недопущение Римско-Католической Церкви с указанием, что в генералбецирке Белоруссия разрешается только Греко-Православная Церковь»[829].

До запрещения Католической Церкви дело, конечно, не дошло, более того, несмотря на препятствия, она продолжала вести активную миссионерскую деятельность. Так, в сводке оперативной команды от 12 января 1942 г. говорилось, что эту деятельность в Белоруссии официально возглавляет Виленский митрополит Ромуальд Ялбжиковский, который исходит из данного ему Папой поручения, письменно переданного через апостольского нунция в Берлине: «Митрополит уже отправил в Белоруссию много польских священников, некоторые из которых пробирались в свои области, переодевшись крестьянами. С другой стороны, бургомистр Минска профессор Ивановский и его окружение предложили германскому командованию создать Автокефальную Белорусскую Католическую Церковь». Но в СД считали, что это лишь тактический маневр, «так как основание подобной Церкви могло быть проведено только по Папскому указу присланной из Вильно миссией», и подчеркивали: «Представители белорусской эмиграции в Вильно и Варшаве тесно связаны с Римско-Католической Церковью и польской политической деятельностью. Этим объясняется открытая враждебность, которую они проявляют к белорусской православной жизни»[830].

В Минске имелся и свой кандидат во епископы для Белоруссии — католический священник профессор Годлевский, который работал в генерал-комиссариате — в отделе белорусского школьного дела. 26 сентября 1942 г. он от имени нескольких эмигрантских организаций обратился к апостольскому нунцию в Берлин с меморандумом, в котором предлагал основать архиепископство в Минске и 2 епископства в Гродно и Могилеве и рукоположить во епископов трех белорусов, но нунций его не поддержал. В письме МИД Партийной канцелярии от 7 октября 1942 г. в этой связи указывалось, что в Риме господствует пропольское течение и планы Католической Церкви фактически идут так далеко, что ее деятельность в России простирается до Владивостока[831]. В итоге Годлевский епископом так и не стал и позднее был расстрелян гестапо. Препятствовали нацисты и деятельности в Белоруссии греко-католиков (униатов), несколько общин которых появилось здесь в польское время. Еще 17 сентября 1939 г. Львовский митрополит Андрей Шептицкий назначил главой Белорусского греко-католического Экзархата священника Антония Неманцевича. В начале 1942 г. он поселился в Слониме, где в июне был арестован гестапо, отправлен в концлагерь и вскоре умер. После этого Белорусская греко-католическая церковь перестала существовать[832].

Нацисты привезли белорусских националистов из Польши, Чехословакии и т. д., чтобы усилить влияние националистических и сепаратистских элементов в Белорусской Церкви. Они не пользовались влиянием среди местного населения и немедленно вступили в борьбу с православной иерархией, упорно сопротивлявшейся всем попыткам оторвать ее от Московского Патриархата. Архиепископ Пантелеимон принял в сентябре 1941 г. поставленные ему условия с оговоркой, по существу полностью противоречащей им: отделение может состояться только после того, как Белорусская Церковь организуется, созреет для автокефалии и оформит это отделение канонически, т. е. с разрешения Московского Патриархата[833]. В октябре владыка занял восстановленную Минскую епископскую кафедру и в ноябре переехал в столицу Белоруссии.

Но еще раньше архиепископ Пантелеимон начал предпринимать усилия по возрождению церковной жизни в восточной части республики. В августе 1941 г. по его благословению архимандрит Серафим (Шахмут) и священник Г. Кударенко выехали из Жировицкого Успенского монастыря в направлении Минска. Выполняя поручения по организации приходской жизни, они собирали от верующих прошения на имя архиепископа об открытии церквей, совершали богослужения, избирали строительные комитеты для ремонта храмов, проповедовали, крестили, отпевали и т. д. Позднее — в январе 1942 г., из Минска эти священнослужители с той же миссионерской целью отправились дальше в Восточную Белоруссию, вернувшись обратно лишь осенью 1943 г.[834] В подобные поездки были отправлены и другие миссионеры. Так, в сообщении полиции безопасности и СД от 28 июля отмечалось, что прибывшие в Минск из Волковыска православные священники совершили богослужение в кладбищенской церкви, на котором присутствовало 2000 человек, затем было крещено 45 детей[835].

В Минске, как и в других местах, в начале оккупации открытие церквей происходило стихийно, исключительно по воле верующего народа. Как только Красная армия и представители советской власти оставляли тот или иной населенный пункт, люди тотчас снимали замки с затворенных церквей, производили уборку, вносили иконы и, как могли, молились, часто без священника, ибо их на первых порах просто не было. Немедленно после вступления немцев в Минск 28 июня 1941 г. верующие сорвали замок и вошли в церковь святого Александра Невского на Военном кладбище, 6 июля здесь была отслужена первая литургия. 4 августа начались службы в церкви святой Марии Магдалины, 17 августа открылся женский Спасо-Преображенский монастырь, вскоре в нем собралось 11 насельниц. За один лишь месяц в Минске было крещено 22 000 детей, к концу 1943 г. открыты все 7 уцелевших православных храмов и возобновлен Свято-Духов мужской монастырь, в котором числилось 3 монаха. Во всей же Минской епархии службы начались в 120 церквах, а в д. Ляды был возрожден Свято-Благовещенский мужской монастырь. Оккупационные власти не разрешили открыть имевшуюся ранее в Минске духовную семинарию, вместо нее были образованы пастырские курсы, каждые несколько месяцев выпускавшие 20–30 священников, диаконов и псаломщиков. В первый год не был разрешен даже традиционный крестный ход на Крещение, но в 1944 г. на такой крестный ход в Минске собралось 25 000 молящихся[836].

Также бурно шло возрождение церковной жизни и в других белорусских епархиях, в частности, в Витебской. Здесь, в Велиже, по сообщению СД от 8 октября 1941 г., крестьяне даже раскапывали погребенные трупы, чтобы они задним числом были отпеты священниками. Местная зондеркоманда СД запретила последним такого рода действия. В Витебске в Свято-Покровской церкви богослужения возобновились 14 октября 1941 г., а в ноябре в нее из антирелигиозного музея перенесли мощи преподобной Евфросинии Полоцкой. В 1942 г. в этом городе также открылись пастырские курсы. 24 октября 1943 г. состоялось торжественное перенесение мощей преподобной к месту постоянного пребывания в возрожденный Спасо-Евфросиниевский женский монастырь Полоцка. В городе уже действовало 4 храма, среди них и древний Софийский собор, но левая половина монастырских зданий с главным храмом оказалась занята нацистами под концлагерь и огорожена колючей проволокой[837].

Еще один женский монастырь был возобновлен 19 августа 1942 г. на Юго-Востоке Белоруссии — в Чонках, неподалеку от Гомеля. Общее настроение населения передают материалы учета местных жителей, проведенного в начале 1942 г. в г. Борисове. По данным сводки СД от 13 марта 1942 г., из 26 619 человек 19 317 назвали себя православными, 6255 католиками, 130 евангелистами и лишь 917 (3,5 %) неверующими и представителями других конфессий, хотя, как и в случае со смоленской переписью, эти сведения, вероятно, не вполне отражают реальную ситуацию[838].

Постепенно возобновлялась и издательская деятельность. К августу 1942 г. могилевский протоиерей совместно с префектурой города издал молитвенник тиражом 5000 экземпляров, который сразу же разошелся, поэтому готовилось 2-е издание тиражом 10 000. Очень активное Минское епархиальное управление в это же время предполагало организовать издание церковного журнала, правда, неизвестно, смог ли он выходить или был запрещен германской администрацией, допускавшей развитие Православной Церкви лишь до определенных пределов. Так, например, в Минске появилась иконописная мастерская, но преподавание Закона Божия было разрешено лишь при церквах. А когда епархиальное управление обратилось осенью 1942 г. к властям о разрешении на открытие духовных шестиклассных семинарий в Минске и Новогрудке и псаломщицких курсов в Ракове, Вилейке и Молодечно, то получило отказ. А ведь духовенства в связи с открытием множества храмов не хватало особенно остро. Архиепископ Могилевский Филофей в газетной статье, написанной 21 октября 1942 г., сообщал, что в Минск ежедневно прибывают из различных мест 2–3 кандидата для возведения в сан священника, которых рукополагают после короткой подготовки, и таким образом уже появилось 100 новых священников[839].

Несмотря на все сложности, в некоторых районах Белоруссии, например, в Борисовском, было восстановлено до 75 % дореволюционных церквей (в самом Борисове — 21 храм). Этот процесс продолжался даже в 1944 г. Так, в ежемесячном докладе командования группы армий «Центр» за февраль 1944 г. говорилось, что в районе 4-й армии вновь открыты 4 церкви, в Бобруйске впервые за время войны на Крещение состоялся крестный ход на р. Березину с участием 5000 человек. В другом подобном докладе за март 1944 г. сообщалось, что в Орше была устроена новая церковь и епископ назначил туда священника. А 21 мая состоялись церковные торжества с участием 5000 верующих по поводу возобновления древнего Супрасльского Благовещенского мужского монастыря на Западе Белоруссии под Белостоком, закрытого в 1918 г. поляками[840].

Общее число восстановленных в Белоруссии храмов точно не известно. Согласно документам Совета по делам Русской Православной Церкви, на 1 января 1948 г. их численность в республике была 1051, в том числе 302 в восточных областях. Отмечалось, что почти все они открыты в период оккупации (20–25 % в зданиях, никогда не бывших церквами), но по сравнению с временем войны количество действующих храмов сильно сократилось. По всей видимости, их было не менее 600, так как в 1945 г. в Белоруссии считались действующими 1250 православных церквей, из них на долю восточной части республики приходилось около 500 (часть храмов к тому времени уже успели снять с регистрации)[841]. Кроме того, за годы оккупации оказалось возрождено 6 монастырей — 3 мужских и 3 женских.

С самого начала Белорусской Церкви пришлось столкнуться с двумя попытками внести разделение в ее паству. Первая исходила от главы Автокефальной Православной Церкви в генерал-губернаторстве митрополита Дионисия (Валединского), который, как бывший руководитель Польской Православной Церкви, считал себя вправе распоряжаться церковными делами в Белоруссии и на Украине. Идя навстречу требованиям нацистов, он признал автокефалию Белорусской Церкви, но на заседании возглавляемого митрополитом Дионисием Синода в Варшаве 9 сентября 1941 г. было решено установить для нее трех кандидатов во епископы. Германские историки Ф. Хейер и Х. Вайзе пишут, что с просьбой хиротонисать во епископов белорусов к митрополиту Дионисию обращались и националистические круги. Из намеченных кандидатов первоначально наибольшую активность проявил иеромонах Владимир (Финковский). В сообщении СД от 21 сентября говорилось, «что он является лучшим пропагандистом для германской стороны, его богослужения всегда содержат благодарственные слова фюреру. В своей комнате Финковский повесил портрет Гитлера и разъяснял верующим, что Белоруссия никогда не должна быть самостоятельным государством, а всегда оставаться под германским господством». При этом, по мнению СД, существенную роль могло играть желание стать архиереем, так как генеральному комиссару Кубе поступило ходатайство о назначении Финковского епископом или архиепископом Белоруссии[842].

В середине ноября Финковский появился в Варшаве, где митрополит Дионисий возвел его в сан архимандрита, но совершить епископскую хиротонию не решился из-за резко негативного отношения к этому кандидату митрополита Пантелеимона и многих православных священников. Однако вскоре Финковский вместе с другим кандидатом во епископы — настоятелем белорусского варшавского прихода и членом Духовной консистории архимандритом Филофеем (Нарко) — были направлены в Минск. Эти события описываются в другой сводке СД от 12 января 1942 г. В ней, с одной стороны, говорится, что якобы созданная по указанию генерального комиссара Белорусская Автокефальная Православная национальная Церковь образовала свое руководство, при этом составляющие его митрополит Пантелеимон и епископ Венедикт, с самого начала подозревавшиеся к принадлежности к сергианскому направлению (уживавшемуся с Советами), были в этом уличены. Возникшая Белорусская Церковь отказалась от главенства Варшавы, «хотя и из-за коммунистического прошлого руководителей». С другой стороны, несмотря на негативное отношение к владыкам Пантелеимону и Венедикту, СД считало, что попытки митрополита Дионисия установить свой контроль над Белорусской Церковью также нежелательны: «После того, как Варшава, одновременно с Нарко, снова направила в Минск открытого врага Пантелеимона архимандрита Финковского с поручением руководить церквами в Минске и окрестностях, можно сделать заключение, что Варшава выступает за то, чтобы разрушить путем внедрения Нарко и Финковского учрежденное генеральным комиссаром руководство Белорусской Православной Церкви. Но этим было бы положено начало развитию, препятствующему необходимому укреплению Автокефальной Белорусской Православной национальной Церкви»[843].

В итоге планы митрополита Дионисия в Белоруссии, в отличие от Украины, потерпели полную неудачу. Архимандрит Филофей, хотя и был хиротонисан 23 ноября 1941 г. во епископа Слуцкого, стал в основном следовать политике владыки Пантелеимона. Архимандрита Владимира (Финковского) митрополит Минский запретил в священнослужении, и тот вместе с некоторыми подобными священниками уехал в Полесскую епархию к архиепископу Александру (Иноземцеву)[844].

Именно здесь, на юге Белоруссии, возник еще один конфликт. Архиепископ Полесский и Пинский Александр указом Патриаршего Местоблюстителя Сергия в мае 41 г. был уволен на покой, но с приходом вермахта вновь вступил в управление епархией. После того как Пинская и Брестская области, частично населенные украинцами, были переданы в состав рейхскомиссариата «Украина», архиепископ стал действовать совместно с украинскими националистами и в конечном итоге вместе с епископом Луцким и Ковельским Поликарпом явился основателем Автокефальной Украинской Православной Церкви. При этом Александр стал претендовать и на приходы Брестской области, которыми управлял оставшийся на территории оккупированной Белоруссии епископ Брестский Венедикт.

В сообщении СД от 10 сентября 1941 г. говорится о конфликте, возникшем в связи с попытками украинской стороны в Бресте использовать Православную Церковь для украинизации других национальных групп. Согласно циркуляру митрополита Дионисия епископам Поликарпу и Александру, в Полесье должен был быть введен в богослужениях вместо церковнославянского украинский язык. Большая часть духовенства с этим не согласилась, желала остаться под управлением епископа Венедикта и опасалась, что вследствие новой пограничной линии Брестская область будет объединена с Луцким епископством, и таким образом белорусское население окажется подвергнуто украинизации. В сообщении отмечалось также, что из-за новой границы связи епископа Венедикта с брестскими священниками очень затруднены, а Луцкий епископ имеет здесь явное преимущество, но с обеих сторон предпринимаются попытки оказать влияние на духовенство и население через циркуляры и воззвания[845].

В последующие месяцы борьба развернулась еще более активно. Согласно сводке СД от 12 января 42 г., епархиальное управление Полесья, возглавляемое архиепископом Александром, 17 ноября 1941 г. издало распоряжение священникам не поминать в своих молитвах митрополита Пантелеимона и епископа Венедикта, так как они являлись коммунистическими агентами и в своих молитвах поминали «дьявольское коммунистическое правительство»[846]. 25 февраля 1942 г. епископ Поликарп, назначенный митрополитом Дионисием «администратором Святой Автокефальной Православной Церкви в освобожденных украинских землях», обратился с личным посланием к епископу Брестскому, извещая о назначении себя администратором и прося передать управляемые епископом Венедиктом приходы архиепископу Александру[847].

Ответ владыки последовал только 2 апреля. К этому времени Архиерейский Собор Белорусской Церкви уже освободил епископа Венедикта от управления частью Брестской епархии, отошедшей к РКУ, и предоставил ему право передать свою каноническую юрисдикцию одному из украинских епископов по выбору духовенства. Однако кандидатура владыки Александра в ответном письме категорически отвергалась: «Враждебная позиция, занятая архиепископом Александром по отношению митрополита Пантелеимона и меня без предварительной переписки…, а потом крайне неприличное и недостойное Епископа старание опозорить наш сан и положение в глазах духовенства и даже немецкой власти, грубые обещания „стереть в порошок“ не подчиняющееся ему духовенство, окружение себя священниками, нами запрещенными… — все вместе взятое положительно оттолкнуло от него духовенство и народ и вызывает в них нехорошее чувство против него. А поэтому, если бы я и захотел передать ему свои канонические права, то даже и меня не послушают, и создастся раскол». Владыка Венедикт рекомендовал администратору подождать результатов выбора архиерея духовенством или назначить в Брест епископа Иоанна (Лавриненко), которого, бесспорно, примет паства[848]. Последнее для епископа Поликарпа было невозможно, так как епископ Иоанн принадлежал к Автономной Украинской Церкви, входящей в состав Московского Патриархата и отвергавшей власть администратора. В итоге именно владыка Иоанн и стал епископом Брестским.

К моменту написания письма епископу Поликарпу владыка Венедикт уже был архиепископом Белостокским и Гродненским. Эта епархия оказалась непосредственно включена в состав III рейха и подчинена управлению Э. Коха — гауляйтера Восточной Пруссии, на территории которой уже находились приходы Зарубежной Русской Церкви. Их объединение с белорусскими общинами было запрещено германскими ведомствами. В циркуляре РСХА от 16 августа 41 г., подписанном Гейдрихом, указывалось: «О включении отходящих к Восточной Пруссии территорий в юрисдикцию архиепископа Берлинского и Германского Серафима не может быть и речи»[849]. Первоначально по распоряжению митрополита Пантелеимона в Гродно было образовано отделение епархиального управления во главе с протоиереем Г. Боришкевичем, наделенным правами епископа[850].

8–10 марта 1942 г. в Минске состоялся Собор епископов Белорусской Церкви, который постановил образовать автономную Белостокско-Гродненскую епархию во главе с возведенным 8 марта в сан архиепископа Венедиктом, предоставив ему права Экзарха в Восточной Пруссии. Это решение основывалось на переговорах с Берлинским архиепископом и содержало пожелание, чтобы Владыка Венедикт имел братское общение с ним и поминал владыку Серафима, как старейшего, при богослужениях. Так в дальнейшем и произошло. Все 170 настоятелей приходов епархии вплоть до 1945 г. признавали юрисдикцию Белорусской Церкви и союз с РПЦЗ в лице владыки Серафима, о котором, как и о митрополите Пантелеимоне, возносились моления за богослужением. Управляя своей новой паствой, архиепископ Венедикт также сталкивался с проблемами, которые были вызваны различными запретами со стороны германской администрации. В частности, власти запретили отмечать церковные праздники в будние дни, указав перенести их на воскресенье. Но и в воскресенье в некоторых местах не позволялось служить более 2 часов (с 6 до 8 утра). В сентябре 1942 г. предполагалось устроить в Гродно законоучительско-пастырские и богословские курсы, однако, судя по всему, из-за противодействия администрации, они так и не были открыты и т. д.[851]

Мартовский Собор епископов принял еще ряд важных решений. Он избрал Пантелеимона митрополитом всея Белоруссии и определил шесть епархий Белорусской Церкви: Минскую во главе с владыкой Пантелеимоном; Белостокско-Гродненскую во главе с архиепископом Венедиктом; Могилевскую — с епископом Филофеем (Нарко); Витебскую — с епископом Афанасием (Мартосом), хиротония которого произошла 8 марта 1942 г.; Смоленско-Брянскую, которую должен был возглавить будущий епископ Стефан (Севбо), в тот момент еще протоиерей Симеон; Новогрудско-Барановическую, во главе которой планировали поставить епископа Вениамина (Новицкого), белоруса по происхождению, входившего в состав Автономной Украинской Церкви. Членами Священного Синода под председательством митрополита Пантелеимона были избраны владыки Венедикт и Филофей, а заместителем митрополита всея Белоруссии назначен епископ Могилевский и Мстиславский Филофей, который с дня Пасхального воскресенья получал титул архиепископа. Кроме того, Собор принял внутренний статут Белорусской Церкви, но так и не провозгласил ее автокефальной. На богослужениях продолжали возносить имя Патриаршего Местоблюстителя Сергия, и владыка Пантелеимон отказывался проповедовать по-белорусски на том основании, что языком городского населения республики является русский[852].

Воссозданное духовенство на 90 % состояло из белорусов. И все же германским властям к лету 1942 г. пришлось признать провал своей политики сепаратизма в церковной власти. В сообщении полиции безопасности и СД от 5 июня 1942 г. говорилось совершенно открыто: «Для того, чтобы и в церковной области отколоть Белоруссию от великорусской общности и сделать независимой, генеральный комиссар вызвал к жизни Автокефальную Православную Белорусскую национальную Церковь. Теперь точно установлено, что Белорусская национальная Церковь стала местом сбора великорусских кругов духовенства. … Таким образом, возникла тяжелая ситуация, когда, с одной стороны, по политическим причинам должна была быть основана автокефальная… национальная Церковь, а с другой стороны, не имелось в распоряжении белорусских православных священников для заполнения этой конструкции. Различные события и высказывания в Белорусской национальной Церкви сделали очевидным, что митрополит Пантелеимон и его окружение пытаются препятствовать белорусскому развитию русифицированной… национальной Церкви. Эти великороссы имели возможность на первых порах собраться, прежде всего, в Белорусской Православной Церкви, искусно ее использовать и в известном смысле переиграть гражданское управление. Минск поддерживает связь с великорусскими центрами в Варшаве, Гродно, Вильно, Пинске, Риге, прежде всего, с епископом Венедиктом, который имеет свое местопребывание вне Белоруссии (Гродно) и является ревностным великорусским организатором и разъездным… Кроме митрополита Пантелеимона… со стороны православного белорусского духовенства в качестве двигательной силы великорусского православного церковного развития постоянно называется митрополит Сергий — сейчас в Вильно, а ранее в Риге… Сергий старается влиять на Пантелеимона, чтобы застопорить дальнейшее развитие и организацию Белорусской национальной Церкви»[853].

Пытаясь срочно исправить положение, по настоянию националистов, нацисты заключили в мае 1942 г. митрополита Пантелеимона под домашний арест в Жировицкий монастырь и передали управление Церковью архиепископу Могилевскому Филофею. Он тоже противился вначале всяким нововведениям на том основании, что не имеет права принимать решение без ведома митрополита Пантелеимона. Владыка Филофей управлял по каноническим правилам, как законный заместитель митрополита. Существуют свидетельства о его мужественной гражданской позиции в годы войны. В некрологе архиепископа указывалось: «Особая заслуга его — спасение тысяч еврейских детей, которых он крещением оберегает от смерти в гитлеровских газовых камерах»[854].

Еще 30 июля 1942 г. архиепископ Филофей писал генеральному комиссару Белоруссии о ненужности излишней торопливости во введении автокефалии: «Это очень важное и ответственное положение, требующее точности и правильности церковного канона священной всеобщей Православной Церкви… Нас торопят в этой работе…»[855]. Однако 5 августа он был вынужден издать распоряжение о созыве Собора для официального провозглашения отделения Белорусской Церкви от Русской. Собор проходил в Минске 30 августа — 2 сентября 1942 г. На нем присутствовали 3 младших архиерея из 5 и представители только 2 епархий, и то в большинстве по назначению. Некоторые священнослужители не смогли вовремя приехать из-за вмешательства оккупационных властей. Митрополит Пантелеимон и архиепископ Венедикт не были допущены в Минск. Собор выработал новый статут Белорусской Церкви, утвердил мероприятия по достижению автокефалии и белоруссизации: создание Священного Синода, завершение организации епархий, открытие Минской семинарии и т. д. В обязанность всем священникам вменялось выучить белорусский язык и сдать по нему экзамен до 1 октября. В имперскую канцелярию была отправлена телеграмма: «Фюреру Адольфу Гитлеру. Первый в истории Всебелорусский Православный Церковный Собор в Минске от имени православных белорусов шлет вам, господин рейхсканцлер, сердечную благодарность за освобождение Белоруссии от московско-большевистского безбожного ига, за предоставленную возможность свободно организовать нашу религиозную жизнь в форме Святой Белорусской Православной Автокефальной Церкви и желает быстрейшей полной победы вашему непобедимому оружию»[856].

И все же, хотя в постановления Собора и вошло навязанное ему заявление о независимости Белорусской Церкви, было поставлено условие, что «каноническое объявление автокефалии наступит после признания ее всеми автокефальными Церквами». Все три архиерея, присутствовавшие на Соборе: архиепископ Филофей, епископ Афанасий (Мартос) и епископ Стефан (Севбо), были против автокефалии и не согласились с требованием оккупационных властей и белорусских националистов о ее немедленном введении. Иерархи прекрасно понимали, что послать, доставить и одобрить письма главам Православных Церквей в разгар мировой войны будет невозможно. Этот расчет полностью оправдался. Послания главам других Церквей были составлены, переведены, переданы германским властям для пересылки только через год и так и не отправлены. После Собора сопротивление белоруссификации продолжалось: автокефалия никогда не упоминалась ни в церковных документах, ни в официальной печати. А в мае 1944 г. архиерейская конференция Белорусской Церкви объявила постановления Собора 1942 г. недействительными на том основании, что на нем отсутствовали два старших епископа, которые не были допущены оккупационными властями[857].

Конференция белорусских епископов, проходившая 12–16 мая под председательством вернувшегося к управлению Церковью митрополита Пантелеимона, была допущена нацистами в расчете использовать ее в пропагандистских антисоветских целях, в том числе для оказания воздействия на православных владык Балкан. Причем для усиления эффекта Министерство иностранных дел даже первоначально предлагало проведение совместной конференции православных архиереев Прибалтийского Экзархата Московской Патриархии и Белорусской Церкви, но другие ведомства этому категорически воспротивились. Инициатива созыва совещания исходила от белорусских иерархов и, согласно телеграмме генерального комиссара группенфюрера СС Готтберга в Министерство занятых восточных территорий от 5 февраля 1944 г., архиепископ Венедикт при поддержке Берлинского митрополита Серафима пытался созвать конференцию в Гродно, однако Готтберг настоял на Минске[858].

Уступив германскому давлению, совещание приняло резолюцию о непризнании выборов Патриархом Московским Сергия и послание «Ко всем священникам и верующим нашей Святой Греко-Православной Белорусской Церкви», в котором указывалось: «Мы убеждены, что „Патриарх Сергий“ вместе с архиереями и духовенством в действительности не обладает свободой в церковных делах, о которой так громко говорится в большевистской пропаганде». Однако этот вопрос был отнюдь не главным в работе конференции, в программе заседаний он значился лишь четвертым. Прежде всего были подробно заслушаны и подвергнуты критике деяния «I Минского Всебелорусского Собора», затем еще раз принят с поправками и изменениями внутренний статут Белорусской Церкви, проведены выборы трех членов Священного Синода и двух их заместителей на новый срок, рассмотрены вопросы открытия духовных семинарий, курсов псаломщиков и регентов, проведения религиозных занятий с детьми, издания миссионерской литературы, духовного периодического органа, оказания благотворительной помощи эвакуированным и беженцам. В частности, на заседании говорилось о деятельности Минского церковного благотворительного комитета, организовавшего уход и питание 450 взрослых и детей, находящихся на излечении в больнице. В послании конференции содержался призыв ко всем священникам и церковным комитетам Белоруссии оказывать подобную помощь[859].

Много внимания 8 собравшихся архиереев уделили вопросу присоединения к Белорусской митрополии двух новых епархий: Пинской (Автокефальной Украинской Церкви) и Брестской (автономной Украинской Церкви). Дело в том, что в начале 1944 г., когда остаток Волыни и Полесья еще находился в германских руках, эта территория была передана из РКУ в генералбецирк Белоруссия. Митрополит Александр (Иноземцев) к этому времени уже пересмотрел свое прежнее враждебное отношение к руководству Белорусской Церкви и участвовал в работе конференции, как и архиепископ Брестский Иоанн (Лавриненко). Последний был принят в состав митрополии, согласно его просьбе, вместе с паствой без всяких осложнений, а формальное присоединение автокефалистов — митрополита Александра и его викария епископа Григория (Коренистова) оказалось обусловлено предварительным предоставлением ими увольнительной грамоты от митрополита Варшавского Дионисия. Но фактически они также были приняты — владыка Александр получил титул Полесского и Пинского, а Григорий — епископа Кобринского. Таким образом, число епархий Белорусской Церкви, включая образованную в 1943 г. Гомельскую, которую возглавил епископ Григорий (Боришкевич), увеличилось до 9[860].

12 мая участников конференции принял президент созданной в октябре 1943 г. Белорусской Национальной Рады Р. Островский, высказавший ряд пожеланий архиереям — о белоруссизации Православной Церкви, организации церковного управления на началах автокефалии и т. п. Однако конференция в особом меморандуме об установлении взаимоотношений со светской белорусской властью выступила против вмешательства Рады в церковные дела. Митрополит Пантелеимон, которому удалось освободиться из «заточения» в Жировицком монастыре и вновь возглавить Церковь, был удостоен титула «Его Блаженство», права ношения двух панагий и преподношения креста за богослужением. А архиепископа Венедикта участники конференции наградили бриллиантовым крестом для ношения на черном клобуке[861].

Все это вызвало болезненную реакцию националистов. Островский еще в конце 1943 г. пытался удалить из Минска архиепископа Филофея. На его место в качестве управляющего Церковью он хотел пригласить епископа Смоленского Стефана, но тот отказался. Тогда президент Рады решил поставить во главе митрополии Александра (Иноземцева), однако навязать Церкви он это не смог. После возвращения к управлению владыки Пантелеимона Островский подписал 1 марта 1944 г. указ о создании отдела вероисповедания, с которым митрополит должен был согласовывать свои решения. Уже 2 марта президент Рады написал о своем решении Пантелеимону: «От этого времени вся персональная политика Церкви, а также общая политическая линия по религиозно-моральному воспитанию верующих должны быть утверждены Белорусской Центральной Радой. Белорусская Автокефальная Православная Церковь при исполнении своих непосредственных задач религиозно-морального воспитания белорусского народа должна направляться национальными принципами и, таким образом, тесно увязываться с Белорусской Центральной Радой». Островский требовал от митрополии выполнения четырех задач, в том числе «воспитания той части старейшего белорусского общества, которое одурачено лживой большевистской пропагандой Москвы»[862]. 15 апреля 1944 г. было принято «Общее положение об отделе вероисповедания при Белорусской Центральной Раде», согласно которому отдел получал права надсмотра и всестороннего контроля за религиозными организациями. Должен он был иметь и своих уполномоченных на местах, что очень напоминало структуру созданного в 1943 г. в СССР Совета по делам Русской Православной Церкви[863].

Ответ митрополита Пантелеимона Островскому фактически представлял собой суровую отповедь с резкой критикой враждебного отношения к православным священнослужителям белорусской националистической печати: «Наличие нездоровых отношений к нашей Церкви и духовенству вредно влияют на верующие народные массы… Православная Церковь не касается политических дел государства… Православная христианская Церковь является заведением аполитичным, а поэтому посредством введения политического элемента в Церковь ей, как Божественному заведению, наносится великий вред и обида… Православная Церковь в Белоруссии отделена от государства»[864].

Замечания владыки были справедливы. Как видно из доклада председателя «Белорусской народной самопомощи» Ю. Соболевского, националисты и в начале 1944 г. по-прежнему делали главную ставку на создание Белорусской Католической Церкви. Соболевский считал, что как православный, так и католический клир ранее проводил политическую работу в пользу своих опекунов — России и Польши — во вред национальной белорусской государственности. Поэтому надо «завоевывать костелы» белорусскими ксендзами. В качестве практических мер предлагалось назначить католического администратора-белоруса, выселить всех ксендзов-поляков, прибывших после 1920 г., запретить пребывание в Белоруссии иезуитов, выселить всех польских колонистов и т. д.[865]

Германская же администрация и в 1944 г. упорно пыталась добиться белоруссизации Православной Церкви, заставляя заниматься этим и националистов. Например, 25 января отдел политики РКО просил Министерство занятых восточных территорий помочь в получении точного статута Автокефальной Православной Церкви в Генерал-губернаторстве, который срочно необходим для генерального комиссара в Минске[866]. Вероятно, тот хотел положить его в основу статута Автокефальной Белорусской Церкви. А 1 июня 1944 г. начальник руководящей группы П4 по вопросам культуры РМО Милве-Шрёден писал начальнику руководящей группы П3: «Факты свидетельствуют, что преобладающая часть белорусского православного духовенства настроена прорусски. Подготовка белорусской национальной иерархии встречает трудности, так как она является возможной только при условии, что с немецкой стороны будет проявлена инициатива в церковной области… Лично я считаю необходимым и в этом деле развитие немецкой инициативы. В этом смысле я сделал заявление у обергруппенфюрера»[867].

Но времени для проведения более активного нацистского вмешательства в белорусские церковные дела уже не оставалось. По существу, не успел развернуть свою работу и отдел вероисповеданий, с которым митрополит Пантелеимон совершенно не считался. Приближались советские войска. Белорусские архиереи были эвакуированы в Германию, куда прибыли 15 июля 1944 г. Здесь они все присоединились к РПЦЗ, что подчеркнуло их общерусскую ориентацию.

Иерархи Белорусской Церкви в годы войны неоднократно выступали с антикоммунистическими заявлениями. Например, майская 1944 г. конференция приняла резолюцию, в которой советская власть называлась «сатанинским отродьем» и «сыном дьявола»[868]. При этом большая часть духовенства занималась активной патриотической деятельностью. Участие его в партизанском движении в Белоруссии было особенно массовым[869]. Правда, это движение было неоднородным. Так, из 440 тыс. учтенных партизан и подпольщиков республики 24 тыс. составляли члены антифашистских комитетов западных областей, не связанных с Москвой. Кроме того, на территории Белоруссии действовали нелегальные отряды украинских националистов и особенно активно — около 20 тыс. бойцов польской Армии Крайовой, которые нередко сражались не только с немцами, но и с партизанами (в этих боях погибло несколько тысяч человек)[870]. Далеко не сразу и многие из советских партизан стали относиться к духовенству положительно, значительная часть — только с сентября 1943 г. И все-таки примеров помощи им священнослужителей с первых месяцев войны множество.

Так, священник В. Копычко из Пинской епархии вспоминал, что уже в июле 1941 г. через подпольную группу ему было передано из Москвы послание Патриаршего Местоблюстителя, которое он зачитал перед прихожанами. Затем отец В. Копычко стал связным партизан, собирая для них оружие и продукты. Священник Минской епархии Иоанн Лойко в 1942 г. публично благословил трех своих сыновей идти в партизаны. В том, что его село Хоростово стало «столицей» партизанского края, была немалая заслуга отца Иоанна. 15 февраля 1943 г. нацисты захватили село, заколотили храм и сожгли в нем священника служившего литургию священника и более 300 молящихся[871]. Всего от рук нацистов и их пособников в Белоруссии погибло несколько десятков священно-служителей.

В характеристике, выданной 15 ноября 1944 г. командиром партизанского отряда имени С. М. Кирова благочинному Пинского западного округа, говорилось: «Священник Раина Кузьма Петрович… оказывал всенародную помощь партизанам… Доставлял в партизанские отряды разведданные, призывал население к оказанию содействия народным мстителям. Проявил себя как подлинный патриот нашей великой Родины». 9 октября 1943 г. отец Косма Раина был арестован нацистами в храме, приговорен к расстрелу и чудом спасся[872].

Сын отца Космы, выпускник Ленинградской духовной академии Павел Раина, воевавший в рядах партизанской бригады имени С. М. Кирова и награжденный орденом Красного Знамени, позднее написал книгу об участии священнослужителей республики в партизанском движении[873].

В отчете Пинского обкома КП(б)Б в ЦК ВКП(б) от 4 июня 1943 г. говорилось: «…Попы дер. Дятловичи, Востынь, Лунинец, Лунин, Вулько Лунинецкого района в первые дни войны оказывали свои услуги немцам. Проведя разъяснительную работу с этим духовенством, мы доказали им, что, помогая немцам, они изменяют своему народу… После этого они начали работать против немцев — в пользу партизан… попам было поручено провести молебен в населенном пункте, где размещались немецкие гарнизоны, с тем, чтобы эти молебны были направлены на разоблачение немецкой лжи о партизанах… Это поручение попами было выполнено. В одно из воскресений попы молились за партизан, называя их борцами за свою Родину, за сохранение своего народа»[874].

Существуют интересные свидетельства о том, что летом 1943 г. протоиерей Косма Раина передал по пачке листовок, выпущенных Московской Патриархией, митрополиту Пинскому Александру (Иноземцеву) и архиепископу Брестскому Иоанну (Лавриненко). Деятельность митрополита Александра, одного из основателей и руководителей Автокефальной Украинской Церкви, вызывала «особую тревогу и озабоченность» Патриархии. И осенью 1943 г. в партизанский отряд имени С. Лазо самолетом прибыла группа особого назначения с заданием передать митрополиту личное письмо Патриарха Сергия и договориться о вылете владыки в Москву для встречи с главой Русской Церкви. Посланцы дважды встречались с митрополитом. От полета в Москву и обращения по всесоюзному радио к верующим он, по словам участника встреч Н. И. Чалея, отказался, ссылаясь на «последствия, которые могут возникнуть в судьбах Церкви, ближайших сотрудников и его тяжело больной матери», но отношения владыки с Патриархией были урегулированы. А по свидетельству командира партизанского соединения генерал-майора В. З. Коржа, у него с осени 1943 г. была установлена связь с митрополитом Александром, которому через подпольщиков Пинска вручались различные указания, советы, как вести работу среди оккупантов и т. д.[875]

Сохранились архивные документы, что и управлявший Могилевской и Минской епархиями архиепископ Филофей (Нарко) поддерживал связь с партизанами и, в частности, передавал через них Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Сергию (Страгородскому): «Приветствую душевно митрополита. Восхищаюсь занятой им позицией. Я сообщаю, что все решения за моей подписью исходили не от меня, я хотел бы знать мнение обо мне митрополита, я заявляю, что готов сотрудничать вместе с ним»[876]. В статье-некрологе о владыке Филофее, опубликованной в 1986 г. в журнале «Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей», отмечалось: «Особенная заслуга его — спасение тысяч еврейских детей, которых он крещением сберегает от смерти в гитлеровских газовых камерах»[877]. Правда, число спасенных детей в этой публикации, по всей видимости, сильно преувеличено.

Таким образом, Белорусская Церковь сделала все возможное, чтобы остаться и развиваться как часть Русской Православной Церкви. Сразу же после освобождения республики оставшимся православным духовенством была начата активная помощь советской армии (прежде всего, пожертвованиями в фонд обороны), которая продолжалась до конца войны. Общая сумма патриотических взносов в Белоруссии составила около 6 млн. рублей.

6. Православная Церковь в рейхскомиссариате «Украина»

Наиболее сложная религиозная ситуация из всех оккупированных германскими войсками территорий существовала на Украине. Организация церковной иерархии протекала там в борьбе автономной и автокефальной Церквей. Первая основывала свое каноническое положение на решении Всероссийского Поместного Союза 1917–1918 гг. о создании Украинской автономной Церкви в рамках Русской. Автокефальная принципиально разорвала всякую связь с Московской Патриархией и приняла в сущем сане священников-«липковцев» — так называемых самосвятов, которых ни одна Православная Церковь не могла считать законно посвященными священнослужителями[878].

18 августа 1941 г. большинство православных епископов, оказавшихся на оккупированной территории Украины, собрались на Собор в Почаевской лавре и провозгласили создание Автономной Украинской Православной Церкви. Главой ее был избран владыка Алексий (Громадский), возведенный в сан митрополита. 1 сентября 1941 г. в окружном послании к верующим он обосновал решение не возобновлять свое подчинение заявившему юрисдикционные права на всю Украину главе Польской Церкви митрополиту Дионисию (Валединскому). Владыка Алексий ссылался на то, что западноукраинские земли вошли в состав СССР, а местные епархии — в Московский Патриархат, и митрополит Дионисий письменно отказался в 1939 г. от своих прав на эти территории[879]. 25 ноября 1941 г. новый Собор епископов в Почаевской лавре избрал митрополита Алексия Экзархом Украины[880].

Митрополит Дионисий, не признав автономную Церковь, сформулировал свои возражения в послании от 30 ноября 1941 г. Так как германские власти не допускали распространения его влияния на восток, он начал поддерживать и благословил создание антимосковской автокефальной Украинской Церкви. Митрополит Дионисий возвел в сан архиепископа епископа Луцкого Поликарпа (Сикорского) и назначил его администратором (управляющим Церковью) на Украине. Автокефальная Церковь была официально восстановлена на Соборе епископов, состоявшемся 7–10 февраля 1942 г. в Пинске. Именно он постановил принимать в общение священников «липковцев» без нового посвящения (остатки их организовались на своем съезде в Киеве 29 сентября 1941 г.). 17 мая 1942 г. владыке Поликарпу решением Синода в Киеве был присвоен титул митрополита Киевского, но он остался жить в Луцке. Между автокефальной и автономной Церквами развернулась борьба. Обе они посвящали новых епископов, число которых вскоре дошло до 15 у первой и 19, считая двух архиереев Ростовской епархии, у второй[881].

Почти все имевшиеся на Украине православные епископы проживали в ее западной части, присоединенной к СССР в сентябре 1939 г. На остальной территории республики уцелел лишь один архиерей канонического рукоположения — проживавший на покое в Киеве престарелый схиархиепископ Антоний (Абашидзе), принадлежавший к катакомбной церкви. С ним была связана возможность создания новой иерархии. Однако германские ведомства не разрешили публикацию в украинской прессе статьи профессора Степы, предлагавшего схиархиепископа Антония в качестве главы Церкви. Они соглашались лишь на то, чтобы основой для создания новой иерархии на Украине стали архиереи бывших польских Волыни и Полесья. К концу 1941 г. владыка Антоний вошел в состав автономной Церкви и был избран заместителем председателя ее Архиерейского Собора. В своем письме к митрополиту Алексию он резко осудил вмешательство Варшавского митрополита во внутреннюю церковную жизнь Украины: «Митрополит Дионисий этим вмешательством всадил нож в спину нашей Церкви»[882].

Сам владыка Алексий также очень негативно оценивал создание при поддержке митрополита Дионисия и практическую деятельность автокефальной Церкви. В одном из своих частных писем от 3 сентября 1942 г. митрополит писал: «…плохо на Волыни, здесь действует располитикованная украинская интеллигенция во главе с луцкими церковными „диячами“… Не знаю, что будет дальше, но совершается у нас в Церкви великий обман. Как большевики всякими лозунгами совратили и погубили тело нашего народа, так нынешние „диячи“ задались целью вырвать у нашего народа душу. Ругая всячески Москву и нас, якобы „москалей“, они вызывают такое человеконенавистничество, из коего — может родиться только неверие и безбожие. Политика у них всё, а вера и Церковь — только орудие для достижения своих нецерковных целей»[883].

Сильное влияние на религиозную ситуацию и церковную борьбу оказывала политика германских оккупационных властей. В первое время они умышленно допускали стихийное возрождение церковной жизни. Однако германская политика по отношению к православию отнюдь не была изначально единообразной. Сначала за ее проведение отвечало командование группы армий «Юг» во главе с генералом Рунштедтом. В составе его штаба решением церковных вопросов занимался бывший директор Бреславского Восточно-Европейского института профессор Ганс Кох. Рунштедт предоставил последнему полную свободу. Таким образом, прежде чем ведение церковно-политическим вопросом перешло к Рейхсминистерству занятых восточных территорий (РМО) и рейхскомиссариату «Украина» (РКУ), существовал короткий промежуточный период, заложивший основы будущего развития религиозной ситуации. В основном церковные мероприятия военной администрации заключались в официальном признании существования возникающих приходов. Нередко находились христиански ориентированные офицеры, которые лично помогали церковному строительству[884].

Одним из таких офицеров являлся будущий крупнейший германский специалист по истории Украинской Церкви в ХХ в. Фридрих Гейер — в годы войны офицер вермахта, хотя и имевший сан евангелического священника. Он рассказал автору несколько характерных эпизодов из своей биографии, в частности о тех случаях, когда ему приходилось отпевать и православных, и лютеран. Подобный случай произошел в Полтаве, когда скончалась работавшая в госпитале местная немка-лютеранка. Администрация госпиталя обратилась с просьбой о совершении отпевания к воинскому священнику вермахта. Но на запрос последнего епископ ответил, что это строжайше запрещено и может стать поводом для ликвидации военного духовенства в армии. Тогда Гейер упросил командира части, в которой он служил, разрешить совершить отпевание ему. В результате на похоронную процессию, которая шла через весь город, собралось огромное количество людей. Позднее Гейер написал докладную записку о необходимости изменить религиозную политику на «занятых восточных территориях», которую отправил в Берлин. В качестве ответа пришел приказ СД об аресте священника. Но затем командир все-таки освободил его и разрешил служить, правда, лишь в зоне военной администрации, предупредив, что если Гейер въедет на территорию РКУ, то сразу же будет арестован СД[885].

Даже в первый, относительно благоприятный для церковного развития на Украине, период возможности распространения не были одинаковы для всех православных течений. Военная администрация явно поддерживала автокефалистов. Свою роль здесь сыграл тот факт, что Ганс Кох, родившийся в немецкой колонии под Станиславым, был давно связан с украинскими националистами. В 1918–1920 гг. он работал в штабе петлюровской армии, а с зимы 1940/41 гг. по поручению абвера поддерживал связь с эмигрантами из «Организации украинских националистов» (ОУН). В первые месяцы войны Кох активно занимался церковными и политическими делами во Львове, а после взятия Киева (19 сентября 1941 г.) переехал туда, заняв должность особого уполномоченного по вопросам культурной жизни. Но через 2–3 месяца его деятельность была прекращена. Как разъяснил в октябре 1941 г. рейхсминистр Розенберг генерал-губернатору Франку: «Это было вообще не дело Коха — проводить украинскую политику»[886].

В ноябре 1941 г. оккупированную часть Украины посетил руководитель группы религиозной политики РМО Карл Розенфельдер, который беседовал в Киеве с Кохом. Как видно из доклада Розенфельдера от 1 декабря 1941 г., взгляды и авторитет профессора оказали на представителя министерства определенное воздействие. В то же время в докладе уже видны опасения по поводу националистических тенденций в автокефальной Церкви, а также ощущается присущее ведомству Розенберга враждебное отношение к христианству в целом и к православию в частности: «По моим наблюдениям и представлениям, необходимо считаться с тем, что вскоре неофициально будет избран церковный руководитель Украины, хотя и со стороны православного духовенства в Генерал-губернаторстве и в губернии Галиция… В Киеве профессор Кох сам распорядился, чтобы там пока не отменяли конфискацию главных храмов, прежде всего Софийского собора, который является национальным символом. Открытым маленьким церквам было поставлено условие — при совершении литургии молиться за фюрера. По мнению Коха, особенно большое значение для церковного развития в будущем имеет Автокефальная Украинская Церковь, священники которой до сих пор готовы к совместной работе с Германией, но среди них все же имеются сторонники Бандеры… Поддержка или даже содействие религиозной и церковной жизни, по моему мнению, полностью излишни, если даже не вредны… Как и всякое христианство, восточное христианство так же находится в принципиальном противоречии с национал-социалистическим мировоззрением. Это сочетается с тем, что вновь возникающая Церковь на Востоке, прежде всего на великорусской и украинской территории, будет покровительницей неосуществимых мечтаний о свободе. Мы должны видеть в православных христианах не союзников сегодня, а мировоззренческих врагов завтра. А если восточное христианство будет восстановлено в совсем новой форме, то его враждебность к национал-социализму окажется еще более сильной. Духовное состояние народов на Востоке сегодня таково, что именно в религиозном отношении существует избыток чреватых роковыми последствиями возможностей»[887].

Осенью 1941 на большей части Украины вместо военной была введена гражданская администрация. При этом Северная Буковина, Бессарабия и Одесская область оказались переданы Румынии, Галицию присоединили к Генерал-губернаторству. А на оставшейся правобережной части Украинской СССР (с восточной границей по Днепру) приказом Гитлера от 20 августа 1941 г. был образован рейхскомиссариат «Украина». 1 сентября его руководителем Гитлер назначил гауляйтера и оберпрезидента Восточной Пруссии Эриха Коха с резиденцией в Ровно. Первоначально РКУ состоял из 4 генералбецирков (округов): Подолии и Волыни, Днепропетровска, Николаева и Житомира, а в 1942 г. был расширен до 6 — с включением генералбецирков Киев, Таврия и Крым (правда, сам Крым остался под управлением военной администрации). Причем осенью 1942 г. даже планировалось увеличить РКУ до 14 генералбецирков, включив новые: Харьков, Чернигов, Воронеж, Ростов, Саратов, Сталинград, Сталино и «Немецкое Поволжье», но — поражение под Сталинградом сорвало осуществление этих планов. Переход через границы административных зон был жестко ограничен, а для большинства жителей совсем невозможен и смертельно опасен[888].

Первую общую политическую инструкцию от Розенберга Кох получил, вступив в свою должность 19 ноября 1941 г. Уже в ней говорилось: «Препятствовать любому влиянию русского православия и его священников, а также въезду всех представителей каких-либо Церквей из других стран в рейхскомиссариат „Украина“… Рейхскомиссар должен противодействовать тому, чтобы конфессии и секты занимались политикой и выступали с какими-либо политическими декларациями перед общественностью. Например, ему не следует принимать украинского архиерея как представителя украинского народа, а исключительно в качестве назначенного рейхсминистром занятых восточных территорий украинского доверенного лица»[889].

Еще более явно антирусская направленность и стремление поддерживать всякую форму церковного раскола видны в проекте январского 1942 г. указа Розенберга Коху: «Русскую Православную Церковь в рейхскомиссариате „Украина“ ни в коем случае не поддерживать, так как она является носительницей великорусской и панславянской идей. Автокефальную же Украинскую Церковь, напротив, следует поддержать в качестве противовеса Русской Православной… Кажется наиболее правильным перенести центр тяжести церковной жизни в отдельные генерал-комиссариаты, что приведет к получению каждым генерал-комиссариатом своего собственного епископа. Если эти епископы по причине различного понимания догматов станут друг с другом враждовать или вступят в конфликт со своим Патриархом, то со стороны немецкого гражданского управления не должны предприниматься попытки их примирения или достижения договоренности. Также не следует возражать, если отдельные епископы будут подчиняться различным Патриархам»[890]. Наконец, в директивном письме рейхсминистра от 13 мая 1942 г. прямо указывалось, что украинцы должны иметь свою, отдельную от русских, Православную Церковь.

Следуя указания м Розенберга, учреждения рейхскомиссариата первое время после упразднения военной администрации также рассматривали автокефальную Церковь в качестве союзницы в осуществлении их намерений духовно отделить Украину от Москвы. Немецкие историки Ф. Гейер и Х. Вейзе даже полагают, что германская помощь сыграла решающую роль в распространении влияния автокефалистов: «Если бы этому направлению, которое сперва было представлено лишь группой западно-украинских личностей, не оказалась с самого начала представлена полная поддержка, то автокефальная Церковь никогда, прежде всего в восточных областях, не приобрела существенного значения»[891].

В этом утверждении есть большая доля истины. Так, К. Розенфельдер в заметке для А. Розенберга 20 апреля 1943 г. ясно писал об активной германской поддержке автокефалистов: «Ослабление Православной Церкви московского направления являлось исходным пунктом и руководящей идеей министерства. В связи с этим со стороны министерства было оказано покровительство всем автокефальным направлениям и устремлениям внутри Православной Церкви. В рамках данной политики в первые же недели в освобожденных областях Украины вновь возникла автокефальная Украинская Церковь… Впоследствии Церковь Экзарха Алексея оказалась сильнее и имела больший успех, хотя церковная группа Дионисия — Поликарпа с полным правом могла ссылаться на симпатии министерства и вермахта, что она и делала. Автокефалистам не могло не быть известным, что первые распоряжения министерства германским учреждениям предусматривали покровительство автокефальной группе. Еще в указаниях вермахта от 4 июня 1942 г. шла речь об этих формах покровительства»[892].

Кроме того, украинские националисты двух враждующих между собой течений — мельниковцы и бандеровцы, получив полную свободу действий и поддержку оккупантов, быстро заняли основные командные посты в созданной нацистами гражданской администрации. Естественно, они помогали автокефалистам. Так, племянник Петлюры Степан Скрыпник (14 мая 1942 г. принявший сан епископа с именем Мстислав) 26 июля 1941 г. был назначен представителем Министерства восточных территорий при группе армий «Юг» и стал доверенным лицом по вопросу организации гражданского управления на Украине. Однако германская политика сводилась к стремлению отделить республику от России, но не к созданию независимой Украины. В связи с этим у оккупационных властей постепенно все больше стали расти конфликты с бандеровцами. В сводке полиции безопасности и СД от 9 сентября 1941 г. с явным беспокойством отмечалось, что в Галиции «наиболее крайняя группа» С. Бандеры проводит пропаганду независимой Украины, используя в своих целях религиозные праздники. То же совершалось в районе Пинска. А в Луцке происходило открытое приведение к присяге бандеровцев во время богослужения[893].

Первый конфликт произошел после того, как в день захвата Львова 30 июня 1941 г. группа бандеровцев, частично служивших в специальном батальоне вермахта «Нахтигаль», самовольно распространила по радио прокламацию о провозглашении независимого украинского государства. 9 июля главные участники объявления независимости были взяты под «почетный арест». Одновременно оказались арестованы сам С. Бандера и его ближайшие сотрудники. После допроса в столице III рейха и отказа взять назад провозглашение независимости все эти деятели, «находясь номинально под домашним арестом, получили разрешение продолжать политическую деятельность в Берлине»[894].

Через несколько месяцев репрессии усилились. В секретном приказе оперативной команды С/5 полиции безопасности и СД от 25 ноября 1941 г., разосланном в Киев, Днепропетровск, Николаев, Ровно, Житомир и Винницу, говорилось: «Установлено, что бандеровская организация подготавливает в рейхскомиссариате восстание с конечной целью создания независимой Украины. Все активисты бандеровского движения должны немедленно арестовываться и после тщательного допроса без шума ликвидироваться под видом грабителей»[895].

В сообщении СД от 8 декабря 1941 г. указывалось, что часть украинских сепаратистов арестована, политика их принимает все более антинемецкий характер, руководящие круги ОУН не верят в победу Германии и создают собственные партизанские отряды. В дальнейшем репрессии против бандеровцев продолжались. Согласно другому сообщению СД от 20 сентября 1942 г., в Германии была проведена большая акция против функционеров движения — всего оказалось арестовано 210 человек[896]. Особенно активно националистическое украинское партизанское движение начало расти в 1943 г., что вызвало сильную тревогу оккупантов.

Таким образом, в отличие от Белоруссии, где германские власти всячески поддерживали достаточно слабый национализм, на Украине они были обеспокоены активной деятельностью выходцев из Галиции. Стремясь ослабить русское влияние, нацисты использовали украинский национализм, опираясь, в основном, на мельниковцев, но в то же время опасались его, не имея возможности полностью контролировать, Поэтому они допустили создание двух параллельных иерархий, несмотря на то, что автономная Церковь входила в состав Московского Патриархата. Со временем германские власти решили не вмешиваться в эту церковную борьбу, которая становилась им выгодна.

Дальнейшее развитие церковной политики на Украине определялось взаимодействием и борьбой трех центров власти: рейхкомиссара, который хотя формально и подчинялся РМО, но с помощью рейслейтера Бормана мог действовать независимо; Министерства занятых территорий, чьи взгляды частично разделял абвер (военная разведка), и СД, которое проводило в восточной политике свою собственную линию (за нее отвечал обергруппенфюрер СС Олендорф). Причем церковная политика ведомства Коха и СД во многом совпадала. Оба учреждения не хотели (в отличие от РМО) идти на какие-либо, даже временные, уступки религиозным организациям. И по мере все большего ухудшения отношений с украинскими националистами в глазах этих ведомств автокефальная Церковь теряла свое привилегированное положение. 1 ноября 1941 г. шеф оперативной группы С в Киеве издал приказ о предотвращении открытия всех духовных учебных заведений. Это же подтвердил в своем указе от 2 февраля 1942 г. командующий полиции безопасности и СД в РКУ, отметив также: «Всеми средствами препятствовать образованию всеукраинской автокефальной Церкви или охватывающему значительную область объединению Православной Церкви под руководством митрополита в качестве влиятельного политического фактора»[897].

Через месяц после своего назначения (митрополитом Дионисием) администратором Украинской Церкви архиепископ Поликарп был фактически признан в этом качестве руководством РКУ. 24 января 1942 г. администратор нанес визит представителю рейхскомиссара фон Ведельштедту и передал ему приветствие, адресованное Коху. Об этой встрече подробно сообщалось в «Известиях Германской евангелической церкви» № 30 от 1 марта 1942 г.: «Понимая историческое значение событий, которые сегодня разыгрываются как в Восточной Европе, так и во всем мире, — сказал архиепископ, — и осознавая, что лучшее будущее моего народа тесно связано с победой великого немецкого народа, я выражаю свою готовность к честной совместной работе в этом большом деле. Ландесхауптманн фон Ведельштедт подчеркнул, что германские органы управления принципиально гарантируют церковную свободу. Он с удовлетворением узнал из слов архиепископа, что с церковной стороны существует готовность работать вместе с германской администрацией по достижению умиротворения и благосостояния страны. Особая задача Церкви состоит в воспитании у молодежи дисциплины и порядка в духе нового времени»[898].

Но весной 1942 г. ведомства РКУ уже перешли к проведению равноудаленной политики, не отдавая явного предпочтения автокефальному или автономному церковному направлению. 4 мая в Ровно состоялась конференция с участием представителей властей и уполномоченных Владык Алексея и Поликарпа, на которой руководитель политического отдела РКУ Пальце официально заявил: «На территории Украины существуют теперь две Церкви… Государственная власть не фаворизует ни одну, ни другую… Вопрос принадлежности к автокефальной или к автономной Церкви зависит исключительно от верующих. Возможно, что позднее явится необходимость интервенции по этому вопросу и для государственной власти, сейчас же надо постараться разрешить этот вопрос мирно… Духовенство не имеет права накладывать подати и взносы на население, ибо это является прерогативой исключительно г. рейхскомиссара… Священники не имеют права преподавать Закон Божий в школах, они могут это делать только в храмах»[899]. Еще раньше гебитскомиссарам было дано указание Э. Коха — не допускать, чтобы в украинской прессе «одно или другое направление было представлено в качестве поддерживаемого германской администрацией»[900].

По решению рейхскомиссара, который сохранил в силе многие действовавшие в СССР законы, были сделаны невозможными как контакты Церкви с молодежью — вследствие отмены религиозных занятий в школах, — так и празднование многочисленных церковных праздников, которые было вновь стали отмечаться населением. В Василькове, например, начальник областного сельскохозяйственного управления во время уборки урожая запретил совершать богослужения даже в выходные дни. Когда же крестьяне не послушались, он выгонял людей из храма плетью.

В РМО относились к подобной политике критически, выступая за пропагандистски выгодную более мягкую линию. Так, в докладной записке «Положение на Украине» от 20 октября 1942 г., написанной чиновником этого министерства, говорилось: «Не учитывая значения и морального влияния Православной Церкви на Украине, германские органы власти запретили преподавание религии в школе в качестве обязательной учебной дисциплины. Только в исключительных случаях разрешается в свободное время, после окончания обязательных уроков, преподавать молодежи религиозное учение, и при этом не священникам, а светским работникам. Связанное с большевиком Губельманом-Ярославским преследование религии в определенной степени продолжается на занятых украинских землях с германской стороны. Связанное с этим сходство, к сожалению, было усилено и другими фактами. Так, например, в Дубно церковь бывшей греко-католической семинарии (а еще раньше русского монастыря) оказалась превращена в склад зерна; в ней работают евреи, и на церкви все еще сохранился знак креста. „Большевистские порядки“, — ропщет население…»[901].

В архивных документах встречаются и упоминания случаев уничтожения украинских православных церквей по приказу германской администрации, например, в Гадяче. В этой связи можно вспомнить факт взрыва знаменитого древнего Успенского собора в Киево-Печерской лавре. Кем был уничтожен этот храм, до сих пор точно не известно. С одной стороны, в публикации современной российской газеты «Совершенно секретно» на основе личного свидетельства утверждается, что собор был взорван 3 ноября 1941 г. специально оставленной в Киеве при отступлении советских войск диверсионной командой[902].

Но, с другой стороны, германские документы свидетельствуют об обратном. В частности, находившийся в момент взрыва в Киеве К. Розенфельдер писал 13 июня 1944 г. начальнику руководящей группы по вопросам культуры Мильве-Шрёдену: «Относительно взрыва церкви среди немцев господствует общее мнение, что он был произведен по приказу РКУ. Следующие обстоятельства дают повод для этого предположения: 1) Перед взрывом собор часто предоставлялся для осмотра, 2) Многочисленные жители соседних зданий были полностью эвакуированы перед тем, как последовал взрыв, 3) Расположенная на монастырской территории полицейская часть во время взрыва находилась на тренировке вне этой территории… Среди местных жителей также господствует мнение, что монастырь взорван немцами»[903].

О том, что взрыв произвели нацисты, пишет и такой авторитетный ученый, как Ф. Гейер: «Вероятнее всего, за акцией стояли руководитель Партийной канцелярии Мартин Борман и рейхскомиссар Эрих Кох, которые преследовали цель лишить Украину ее идейного центра, чтобы можно было создать новый, без помехи со стороны исторических воспоминаний… Эту точку зрения отстаивал руководивший галицийской политикой полковник Бизану. В киевском подразделении абвера господствовало мнение, что взрыв произвели части СС под командованием главного начальника полиции и СС юга России обергруппенфюрера СС Прютцмана, который занял лавру в качестве своей резиденции и никому не разрешал доступ в нее»[904].

Анализируя политику Э. Коха, вполне можно представить, что он приказал взорвать собор. Рейхскомиссар с самого начала был склонен к крайне грубым, силовым методам. Характерный эпизод (произошедший в 1942 г.) приводит в своем «Меморандуме о проблеме управления на занятых восточных территориях» от 10 февраля 1944 г. генеральный комиссар Таврии и Крыма А. Е. Фрауэнфельд: «Через несколько недель рейхскомиссар Кох предпринял вместе с вновь назначенными генеральными комиссарами информационную поездку в особом поезде в Ровно и Киев, и по этому поводу он преподал в качестве последней мудрости отстаиваемой им политики в рейхскомиссариате „Украина“ фразу: „Если я найду украинца, который будет достоин сидеть со мной за одним столом, я должен буду приказать его расстрелять“»[905].

Осенью 1942 г. Кох предпринял несколько открыто антиукраинских акций, которые коснулись и Церкви, например, закрытие всех учебных заведений, кроме начальных школ, и высылку их учащихся вместе с преподавателями на принудительные работы в Германию. При этом рейхскомиссар чувствовал личную поддержку Гитлера. Так, прибыв из ставки фюрера, Кох говорил на совещании в Ровно 26–28 августа 1942 г.: «Свободной Украины не существует. Цель нашей работы должна заключаться в том, чтобы украинцы работали для Германии, а не в том, чтобы мы здесь осчастливили народ… Уровень образования украинцев должен оставаться низким. В соответствии с этим предусмотрена школьная политика. Трехклассные школы уже способствуют слишком высокому образованию. Далее необходимо сделать все, чтобы преградить силу рождаемости на этой территории. Для этого фюрер наметил особые акции… В культурной области мы дали украинцам обе Церкви. О дальнейшей культурной работе не может быть и речи»[906].

1 октября 1942 г. Кох издал своего рода сенсационный указ, который отчасти можно считать и развитием идеи Гитлера, заявившего 29 сентября 1941 г. в беседе с Борманом и Розенбергом, что на Украине Германия не может быть заинтересована в единственной сильной Церкви, подавляющей все остальные[907]. В указе рейхскомиссар требовал от генеральных комиссаров провести разделение автономной и автокефальной Церквей на несколько независимых, по две соответственно в каждом из генералбецирков: «В будущем не будет ни администратора Поликарпа, ни Экзарха Украины Алексея, оба станут лишь старшими епископами их церковных направлений в генералбецирке Луцк… Сперва генеральный комиссар своим решением назначает епископов и оценивает их пригодность через год. При этом предварительно дается мое разрешение… Хиротонии священников во епископов в генерал-бецирке будут проводиться архиереями тех же церковных направлений генерал-бецирка по мере надобности после предварительного разрешения генерального комиссара… Назначение священников компетентный для этого епископ предпринимает после предварительного разрешения генерального комиссара. Смещение священников проводится генеральным комиссаром по предложению гебитскомиссаров». Помимо введения системы тотального контроля и управления религиозной жизнью, Кох указывал также на необходимость «всеми подходящими способами препятствовать любому объединению автономной и автокефальной Церквей»[908].

Даже чиновники РМО, узнав о приказе Коха, были неприятно поражены и отреагировали резко негативно. Осенью 1942 г. они придерживались уже совсем другой точки зрения, считая, что необходимо создать единую сильную Украинскую Церковь в качестве противовеса Московской Патриархии. Судя по сообщениям полиции и СД конца 1941–1942 гг., это ведомство также постепенно стало одобрительно относиться к слиянию автономной и автокефальной Церквей, так как тогда, по мнению СД, последняя стала бы канонической и потеряла бы остронациональный характер[909]. А в упоминавшейся докладной записке РМО «Положение на Украине» от 20 октября 1942 г. подчеркивалось: «Принимая во внимание ход войны, германские оккупационные власти имеют достаточно оснований требовать абсолютной самостоятельности украинской церковной иерархии от Московского Патриархата и осуществления объединения всего православного церковного управления на Украине под одним руководством»[910].

Эти прямо противоположные позиции германских ведомств самым непосредственным образом отразились на состоявшейся осенью 1942 г. попытке объединения автономной и автокефальной Церквей. 4–8 октября, несмотря на категорический запрет рейхскомиссара, в Луцке прошло заседание Синода автокефальных архиереев. В соответствии с его решением епископ Мстислав и архиепископ Никанор поехали к Экзарху Алексию и предложили ему подписать документ о признании автокефалии Украинской Православной Церкви и проведении мероприятий по объединению обоих направлений. Переговоры с Экзархом состоялись 8 октября в Почаевской лавре. В результате митрополит Алексий и автокефальные архиереи подписали следующий акт: «1. Признаем, что фактически Украинская Автокефальная Православная Церковь уже существует. 2. Украинская Автокефальная Православная Церковь имеет единение со всеми Православными Церквами через Его Блаженство Блаженнейшего Митрополита Дионисия, который до Всеукраинского Поместного Собора является Местоблюстителем Киевского Митрополичьего Престола. 3. Высшим органом управления Украинской Автокефальной Православной Церкви до Всеукраинского Поместного Собора является Священный Собор епископов Украины, который управляет церковной жизнью Украины через Священный Синод. 4. Священный Синод состоит из пяти старших епископов Украины… 7. Все различия канонического характера, которые вызвали разъединение, нами рассмотрены и больше не существуют»[911].

Принятый в Почаеве акт являлся несомненной победой автокефалистов и потому, что он утвердил самочинную автокефалию и потому, что в образованном Синоде автономистам досталось лишь два места из пяти. Первенство в этом Синоде по старшинству хиротонии принадлежало автокефалисту митрополиту Пинскому и Полесскому Александру, а секретарем становился епископ Мстислав.

Это изменение позиции митрополита Алексия являлось большой неожиданностью как для представителей обоих церковных направлений, так и для германских органов власти, ведь Экзарх ранее неоднократно публично заявлял, что объединение Церквей по каноническим причинам совершенно исключено. Возможно, здесь вновь дало себя знать ревностное украинофильство владыки, характерное для него в 1930-е гг. Один из близких к епископу Мстиславу церковных деятелей иначе объяснял мотивы неожиданного поступка Экзарха: «Может быть главное, что дело Москвы проиграно, и Россия будет уничтожена. А на победу большевиков была вся его ставка. Все клятвы, которые он дал в Москве, стали беспредметными»[912].

Главный инициатор проведения акции объединения епископ Мстислав так объяснял в предназначенной для германских ведомств записке мотивы своих действий: «Главным аргументом, который постоянно выдвигали и, сильно вредя автокефальной Церкви, публично пропагандировали Алексий и его епископы, особенно Пантелеимон, был упрек, что автокефальная Церковь является „неканонической“. Заявлением, что больше не существует канонических различий между обеими Церквами, Алексий себя сильно скомпрометировал и больше не может забрать его назад, даже если, как ожидается, Пантелеимон и некоторые связанные с ним епископы откажутся признать объединение и отрекутся от Алексия». Из этой записки, согласно сообщению СД от 18 декабря 1942 г., немцы сделали заключение, что со стороны епископа Мстислава это была интрига, нацеленная на то, чтобы «избавиться от врага Алексия и одновременно „выбить из рук“ автономной Церкви главное средство борьбы — упрек в незаконности автокефального направления»[913].

Вокруг акта от 8 октября 1942 г. в последующие месяцы вращались все церковные споры на Украине. Уже вскоре «акт объединения» вызвал значительное сопротивление, прежде всего со стороны автономной Церкви. Это привело к кризису руководства в ней. Почти все из 16 архиереев, которым Экзарх разослал подписанный документ на отзыв, отреагировали негативно. Ознакомившись с этими мнениями, три авторитетных архиерея: архиепископ Черниговский Симон, управляющий Киевской епархией епископ Пантелеимон и епископ Полтавский Вениамин — выпустили меморандум, в котором «акт объединения» признавался не имеющим никакой канонической силы. Митрополиту Алексию предлагалось снять с акта свою подпись, сложить звание Экзарха, а управление Церковью сосредоточить в Священном Синоде[914]. Важное значение имела точка зрения пользовавшегося большим авторитетом у верующих схиархиепископа Антония (Абашидзе). Перед своей смертью (1 ноября 1942 г.) владыка направил митрополиту Алексию письмо, в котором он осудил подписание акта и горячо упрекал Экзарха[915].

Одновременно в ход дела решительно вмешалось руководство рейхскомиссариата. От епископа Мстислава, который, несмотря на высказанный 22 сентября генеральным комиссаром запрет на пребывание западнее Днепра, побывал в Луцке и самовольно сыграл в описываемых событиях решающую роль, потребовали выехать в выбранный им самим населенный пункт восточнее Днепра. Епископ оказался вынужден 22 октября оставить Киев и отправиться к месту ссылки в г. Прилуки Черниговского генералбецирка. Ему была запрещена всякая политическая и церковная деятельность и сообщено, что ссылка задумана в качестве средства проверки его пригодности. Беседовавший с епископом полковник Даргель назвал его иезуитом, но заявил, «что все равно Алексий и московские епископы не останутся на Украине» (то есть в будущем окажутся насильственно удалены с ее территории)[916].

К. Розенфельдер в своей докладной записке от 20 апреля 1943 г. охарактеризовал этот конфликт следующим образом: «Так как генеральная политическая линия в рейхскомиссариате диаметрально противоположна к существующей структуре и цели деятельности автокефальной Украинской Церкви, это должно было привести к конфликту между государством и Церковью. Следствием данного конфликта стал роспуск всех украинских церковных советов, изгнание из Киева в Прилуки (вне области гражданского управления) бывшего украинского политика Скрыпника — в настоящее время епископа Мстислава. В РКУ даже обдумывали возможность полной ликвидации автокефальной Церкви, так как она все в большей степени подвергается политизации»[917].

В целом же в РКУ были заинтересованы в том, чтобы сохранить конфликт в Церкви и «разыгрывать друг против друга» оба направления. Во время приема в рейхскомиссариате 23 октября Экзарху было заявлено, что правящей власти представляется невозможным участие в любой форме митрополита Дионисия в жизни Православной Церкви Украины или фигурирование его в качестве представителя этой Церкви. Митрополиту Алексию также сообщили, что германская власть не может позволить, чтобы в состав украинского епископата входили личности, которые в прошлом играли политическую роль. Это заявление было направлено против епископа Мстислава. Наконец Экзарху указали, что учреждения РКУ рассматривают акт от 8 октября только в качестве акта объединительной комиссии; он представляет из себя лишь проект возможного объединения обоих церковных направлений[918].

11–12 ноября в Кременце состоялась встреча митрополита Алексия и администратора Поликарпа, на которой Экзарх сообщил о первых негативных отзывах своих епископов и о приеме в РКУ. В результате переговоров архиепископ Поликарп отказался от многих пунктов акта от 8 октября, пойдя на серьезные уступки: состав Синода теперь должен был состоять из епископов двух направлений поровну, а секретарем вместо Мстислава намечался автономный епископ Вениамин; возглавление Церкви на Украине или представительство ее митрополитом Дионисием признавалось неактуальным; акт от 8 октября считался теперь декларативным документом, а не декретом уже совершившегося фактического объединения Церквей. Наконец, сам созыв Синода предполагался только после получения положительного ответа всех епископов Экзархата и согласия государственной власти[919].

Вскоре владыка Алексий получил упоминавшийся выше меморандум трех архиереев с требованием полного отказа от акта 8 октября, а 27 ноября состоялся еще один прием Экзарха в Киевском генералкомиссариате. Владыка сообщил об общем желании своих архиереев обсудить проблему на Соборе епископов Экзархата, но получил жесткий ответ, что такой Собор не будет допущен до окончания войны. Учтя мнение духовенства и паствы, митрополит Алексий издал указ от 15 декабря 1942 г. о том, что «каноническое решение … дела объединения прекращается до окончания войны, а акт от 8.10 с.г. отменяется до рассмотрения его на первом после войны Соборе епископов Экзархата»[920].

И тут в дело вмешалось Министерство занятых восточных территорий, увидевшее реальную возможность выполнения своих планов создания единой Украинской Церкви. По всей вероятности, и епископ Мстислав, имевший тесные связи с министерством, действовал в октябре не самовольно, а с его санкции. Чиновники РМО, использовав претензии автокефального митрополита Харьковского Феофила на то, чтобы он, как старейший архиерей, созвал Всеукраинский Собор, выступили с инициативой проведения 22–24 декабря 1942 г. «Заседания Синода объединенной Украинской Православной Церкви». Это заседание должно было состояться в Харькове, который находился на территории, контролируемой военной администрацией, вне пределов досягаемости Коха. Но последний все-таки сумел сорвать проведение архиерейской конференции в Харькове, на которую, вероятно, в любом случае не приехало бы большинство епископов автономной Церкви. В своей «Докладной записке к православному церковному вопросу в рейхскомиссариате Украина» от 31 января 1943 г. К. Розенфельдер с негодованием писал: «Рейхскомиссар Украины до сих пор пресекал все высказанные православной стороной желания о проведении церковного собрания (Собора). Так, в конце концов, пришлось отменить… съезд всех украинских архиереев в Харькове (22–24.12.42), поскольку рейхскомиссар не разрешил епископам управляемой им территории поездку в Харьков, хотя это совещание было одобрено военной администрацией и командиром полиции безопасности и СД в Харькове. Такая политика медленно, но верно ведет к полной потере доверия значительной части населения (и не только верующих) к германскому руководству… Если немецкая сторона будет препятствовать каждой попытке регулирования церковной жизни, случаи такого рода закономерно обратят взгляды верующих на Москву»[921].

Полное согласие с позицией РМО фактически выражал шеф генерального штаба старшего генерала войск безопасности и командующего на территории группы армий «Б», писавший 9 января 1943 г.: «Прежняя разработка церковного вопроса неудовлетворительна… Совместная работа с Германией должна была быть документально оформлена изъявлением лояльности по отношению к немецкому вермахту на назначенном 22–24 декабря 1942 г. в Харькове Синоде. Синод не состоялся, так как РКУ запретил выезд епископов. Вследствие этого дружественные Германии церковные круги были обижены»[922]. Представитель РМО при группе армий «Б» Риссингер также сообщал 19 января 1943 г. в министерство о большом недовольстве в местных церковных кругах запрещением проезда епископов в Харьков и подчеркивал, что за сопротивлением объединению священнослужителей автономного направления «вероятно, скрываются великорусские националисты»[923].

Чиновники РМО не оставили своих планов и после харьковской неудачи предлагали все-таки провести заседание Синода, но теперь уже в Почаевской лавре. Об этом Розенфельдер писал в докладной записке от 31 января 1943 г.: «Укрепленная германским сопротивлением Православная Церковь может быть полезной только Москве или экстремистскому украинскому национализму. Поэтому, исходя из германских целей в восточном пространстве, я считаю целесообразным при вновь возникшем поводе дать знать представителям православных церковных групп, что не существует возражений против проведения Собора всех украинских архиереев, в случае если он останется в рамках программы заседаний намеченного в Харькове совещания… Но я считаю нежелательным проводить такой Собор вне подчиненных гражданскому управлению областей». Кроме того, в записке предлагалось разрешить создание духовных семинарий: «Поэтому следует стремиться к тому, чтобы учредить заведения по подготовке священников с постоянным учебным процессом. Эти заведения будут ограничены необходимым количеством (не больше одного на генералбецирк). Списки намеченных к приему воспитанников, как и состав преподавательского корпуса, и учебные планы представляются соответствующему генеральному комиссару. Вследствие этого станет возможным далеко идущий контроль православного клира и определенное управление им»[924].

Однако все подобные планы наталкивались на непреодолимое препятствие в лице Коха, который не шел ни на какие компромиссы. Оставался лишь один вариант — добиваться его устранения. И такая попытка была предпринята. 20 апреля 1943 г. Розенфельдер отправил обширный доклад «Церковная политика в рейхскомиссариате Украина» непосредственно А. Розенбергу. В нем резко критиковался указ Коха от 1 октября 1942 г. и делался вывод: «Группа религиозной политики не может рассматривать подобного рода решение церковного вопроса в РКУ в качестве решения в духе германских целей на Востоке… Поэтому группа религиозной политики просит утвердить прилагаемый проект увольнения господина рейхскомиссара»[925]. Ненавидевший Коха Розенберг имел и другие причины добиваться его устранения, что рейхсминистр вскоре и предпринял. 19 мая 1943 г. состоялось разбирательство конфликта между Розенбергом и Кохом в ставке фюрера. В итоге Гитлер призвал к примирению, в то же время практически во всем поддержав жесткую линию рейхскомиссара[926]. И РМО на время было вынуждено отказаться от своих планов в отношении Украинской Церкви. Но и главные пункты своего абсурдного указа от 1 октября 1942 г. Коху не удалось реализовать на практике.

После неудачной попытки объединения борьба автономной и автокефальной Церквей разгорелась с еще большей силой. В одном из своих последних частных писем от 25 апреля 1943 г. митрополит Алексий писал: «…мои планы, связанные с актом (единения), не осуществились. Впрочем, это и к лучшему, ибо дальнейшие шаги луцкой иерархии показали, что нам с ними не по дороге, не только в церковной жизни. По-моему, теперь уже нет никаких надежд на соединение, ибо они пошли своею дорогою, по коей мы идти не можем, т. к. не может Православная Церковь быть заодно с живоцерковцами, для коих каноны не являются оградой Святой Церкви Соборной». Примерно в то же время, незадолго до смерти, Экзарх писал в ответе митрополиту Дионисию, что автокефальная Украинская Церковь не может иметь свое начало из не всеми признанной автокефальной Церкви бывшей Польши[927].

Руководство РКУ не допустило на свою территорию не только Польскую Православную, но и Зарубежную Русскую Церковь. Подавлялись оккупационными властями и миссионерская деятельность униатов из Галиции, а также попытки восстановления обновленчества. Они не хотели допустить распространения влияния Ватикана, обновленцев же считали советскими агентами. Так, в сводке СД от 18 октября 1941 г. указывалось, что в г. Бердичеве были запрещены богослужения «живоцерковников»[928].

Московская Патриархия резко негативно отнеслась к деятельности автокефальной Церкви. Митрополит Киевский Николай (Ярушевич) в своих посланиях украинской пастве 1942–1943 гг. обличал похитителя церковной власти епископа Поликарпа (Сикорского), предостерегал от общения с ним, призывал хранить верность Матери-Церкви и Родине. 28 марта 1942 г. с посланием к «архипастырям, пастырям и пасомым в областях Украины, пока еще занятых гитлеровскими войсками» обратился митрополит Сергий (Страгородский). В нем говорилось о запрещении епископа Поликарпа в священнослужении. Собор архиереев, съехавшихся 28 марта в Ульяновск, своим «Определением» признал заключение Местоблюстителя канонически правильным и утвердил его, объявив: «Если… епископ Поликарп, „впадая в суд диаволь“, пренебрежет запрещением, признать епископа Поликарпа лишившим себя сана и монашества и всякого духовного звания с самого момента его запрещения»[929].

Отношение же Московской Патриархии к автономной Украинской Церкви было сочувственным[930]. Так, в официальном некрологе архиепископа Вениамина (Новицкого), в прошлом принадлежащего к ней, признавалось, что, оказавшись в чрезвычайно стесненных обстоятельствах, автономная Украинская Церковь была единственной легальной организацией, вокруг которой могли сплотиться народные силы и в которой они находили поддержку во время величайших испытаний[931].

Религиозное возрождение на Украине особенно ярко проявилось в Киевской епархии. Киев — древний духовный центр всей России — привлекал как миссионеров западной части республики, так и уцелевших священников восточной. Митрополит Алексий назначил 18 декабря 1941 г. в столицу Украины епископа Пантелеимона, которому сразу же пришлось столкнуться с давлением националистов. В сводке СД от 10 апреля 1942 г. говорилось, что бургомистр Киева, связанный с мельниковцами, при городском управлении под вывеской отдела по делам вероисповедания создал украинский церковный совет, заменивший только что распущенный национальный совет. Представители его посещали епископа Пантелеимона и различными угрозами пытались склонить на свою сторону. 13 марта 1942 г. в Киев приехали два автокефальных епископа Никанор и Игорь. В городе им удалось открыть только три прихода, в то время, как у владыки Пантелеимона к концу 1942 их было 28. В 1943 г. число приходов в епархии достигло почти 50 % дореволюционного уровня, а количество священнослужителей — 70 %. Из них 500 храмов и 600 священников принадлежали к автономистам, а 298 и 434 соответственно — к автокефалистам. Все 12 открывшихся монастырей вошли в юрисдикцию автономной Церкви. В самом Киеве было возрождено 6 обителей с 760 насельниками, 3 женских монастыря — Покровский, Фроловский и Введенский и 3 мужских — Ионовский, Михайловский и Киево-Печерская лавра. Осенью 1943 число киевских храмов достигло 40, так, 19 сентября епископ Пантелеимон смог освятить наконец-то переданный верующим Владимирский собор. Для пополнения духовенства в Киеве были образованы проверочные комиссии из лиц с богословским образованием. Главное же пополнение шло через обучение кандидатов на краткосрочных курсах (от 1 до 6 месяцев). Правда, затем оккупанты запретили их, как и организацию высшего богословского образования. Только осенью 1943 г., когда советские войска уже приближались к городу, епископу Пантелеимону разрешили создать духовную семинарию в Киеве. Но времени для реализации этого плана уже не оставалось[932].

В Полтаве первое богослужение состоялось уже в день прихода немцев, за первые 16 месяцев там крестили 2500 детей. В городе открылось 6 автономных и 4 автокефальных храма, всего же в епархии — 359. Согласно сводкам СД, 80 % верующих в области принадлежало к автономной Церкви и только 20 % — к автокефальной, но поставленный нацистами городской голова Полтавы был националистом и поддерживал последнюю. В августе 1942 г. Собор архиереев автономной Церкви избрал епископом Полтавским и Лубенским Вениамина (Новицкого). Владыка был послан в Полтаву с указанием управлять и приходами Харьковской епархии, но вскоре после прибытия в город оказался арестован СД по доносу националистов, как «агент Москвы». Епископа увезли в Киев и освободили только после поручительства секретаря епископа Пантелеимона. Владыка Вениамин смог вернуться в Полтаву только через 2 месяца, под его руководством было возрождено 3 монастыря — 2 женских и мужской. Ни одна другая епархия не смогла устроить такой основательной подготовки своих кандидатов в священники, как Полтавская. Это объясняется тем, что город долгое время имел военную администрацию. С ее разрешения в конце 1941 г. в Полтаве были открыты и автокефальные, и автономные пастырские курсы. На последних в среднем занималось 30 человек, в июле 1943 г. был начат четвертый — последний прием учащихся. Из всей Украины лишь в Полтавской области оказались введены религиозные занятия в 4-классной начальной школе, но и там преподавание Закона Божия священниками было запрещено[933].

В Чернигове схиархимандрит Лаврентий уже осенью 1941 г. собрал своих монашествующих чад и устроил 2 женских монастыря — Троицкий с 70 сестрами и Домницкий с 35 насельницами. В 1942 г. в город приехал назначенный архиепископом Черниговским и Нежинским автономный владыка Симон (Ивановский). Старец встретил его доброжелательно, сказав: «Эге, это наш!»[934]. Всего в Черниговской епархии было открыто 410 храмов. В Днепропетровске оказалось открыто 10 храмов, на крещение 1943 г. их посетило 60 тыс. молящихся. Около четверти из 418 приходов епархии являлись автокефальными, и генеральный комиссар даже приказывал арестовывать священников, не желавших подчиняться присланному архиепископом Поликарпом епископу Геннадию (Шиприкевичу). Ему была передана конфискованная у автономистов епископская резиденция. В Харьковской епархии открылось 155 храмов. На ее территории проживал возглавлявший в 1920-е гг. один из расколов на Украине — «Лубенский» — епископ Феофил (Булдовский). В ноябре 1941 г. он провозгласил себя митрополитом, а в июле 1942 г. после переговоров с епископом Мстиславом (Скрыпником) присоединился к автокефальной Украинской Церкви. Епископ Феофил, несмотря на преклонный возраст (80 лет), развернул активную деятельность, рукоположив к июню 1943 г. 102 священника, 15 диаконов и допустив к служению после короткого обучения 89 псаломщиков. Но подготовка нового духовенства велась частным образом. Согласно информационному докладу комендатуры Харькова от 20 августа 1942 г., «заявление архиепископа автокефальной Церкви об учреждении духовной семинарии для подготовки молодых священников было отклонено по предложению СД. Нельзя отрицать, что Церковь рассматривает это как препятствование ее деятельности»[935].

Епископ Феофил окормлял и часть верующих в Сталинской, Курской, Воронежской областях. Но на востоке Украины, за исключением Харьковской епархии, влияние автономистов было подавляющим. Там, где автокефалисты не находили поддержки у населения, они обращались за помощью к местным оккупационным властям. Последние обычно шли навстречу до тех пор, пока не начали учащаться антигерманские акции бандеровских партизан.

Донесения германских властей, как и показания церковных деятелей, свидетельствуют о том, что, несмотря на предпринятую бандеровцами кампанию террора, значительное большинство украинского населения поддерживало автономную Церковь. Согласно сводке СД от 18 октября 1941 г., к ней принадлежало 55 % верующих, а к автокефальной — 40 %. Однако в октябре оккупация Украины еще только завершалась, и удельный вес западной части республики в этих расчетах был непропорционально велик. В целом, доля сторонников автокефальной Церкви к 1942 г. не могла превышать 30 %. Даже в Житомирской епархии она равнялась только четверти, а в более восточных областях в основном была еще ниже. Так, в Черниговской епархии автокефальные храмы практически отсутствовали[936].

По мнению некоторых американских исследователей, в автономной Церкви было вдвое больше прихожан, чем в автокефальной[937]. К этой точке зрения близки также Ф. Гейер, В. Алексеев и Ф. Ставру[938]. А по сообщению настоятеля православного монастыря святого Иова в Словакии архимандрита Серафима от 23 августа 1944 г., автокефальная Церковь охватывала в 1942–1943 гг. около 15 % украинского населения[939]. Собственные подсчеты автора монографии, сделанные по архивным документам на материалах 10 епархий: Винницкой, Киевской, Днепропетровской, Ровенской, Черниговской, Полтавской, Житомирской, Одесской, Николаевской и Кировоградской, — показали, что доля автокефальных приходов составляла 25 %:1190 общин из 4747. При этом отсутствуют данные как по 4 западным (бывшим польским, включая Брестскую и Пинскую), так и по 5 восточным епархиям, которые в принципе должны друг друга уравновешивать и не менять сильно цифру 25 % в ту или другую сторону.

Большая часть населения стремилась к восстановлению традиционного православия. Всякие проявления модернизма, вроде замены церковнославянского языка украинским, светской одежды и коротких волос священнослужителей-автокефалистов, скорее отталкивали их. Кроме того, автокефальная Церковь нарушала каноны не только принятием «липковцев», но и проведением хиротоний во епископы женатых священников. Этим объясняется, в частности, почти полное отсутствие у нее монастырей.

Украинское монашество отвергало автокефальных священнослужителей, как неканоничных, и первоначально все 15 обителей западной части республики принадлежали к автономной Церкви. Оккупационные власти поставили особые препятствия восстановлению монашества. Они запрещали пострижение мужчин рабочего возраста, расценивая это как уклонение от трудовой повинности. И все же на бывшей советской части Украины было воссоздано, по подсчетам автора, 45 монастырей: по 12 в Одесской и Киевской области, 6 в Житомирской, 4 в Ровенской, по 3 в Черниговской, Полтавской, Винницкой и по 1 в Сумской и Днепропетровской. Число насельников удалось подсчитать только в 32 украинских обителях: 2391, в том числе 1505 женщин и 886 мужчин. Таким образом, 46 обителей относилось к автономной Церкви (Одесская область отошла к Румынии) и лишь два небольших монастыря на Волыни: Белевский и Дерманский с 70 иноками — перешли в 1943 г. к автокефалистам[940].

В 1943 г. в результате наступления советских войск значительная часть украинского духовенства эвакуировалась в западную часть республики и там развернулась открытая межцерковная борьба. Причем автономная Церковь и здесь сначала доминировала. В конце 1942 г. она вновь открыла Духовную семинарию в Кременце, закрытую в 1939. Тогда бандеровцы развернули массовую кампанию террора против прорусски настроенных священнослужителей. 7 мая 1943 г. украинскими националистами был убит митрополит Алексий (Громадский), а в августе захвачен и повешен в лесу епископ Владимиро-Волынский Мануил (Тарновский), 22 июля 1942 г. перешедший из автокефальной Церкви в автономную. Историк Ф. Гейер приводит имена 27 священников, убитых бандеровцами только на Волыни в течение лета 1943 г. В некоторых случаях убивали и членов их семей. Следствием террора был рост числа автокефальных приходов, особенно на Волыни, где в течение 1943 г. более 600 приходов перешло в автокефальную Церковь. В этой епархии в юрисдикции автономной церкви решались оставаться в основном приходы в городах, где террор бандеровцев ощущался меньше[941]. Он не прекратился и с приходом советской армии. 23 сентября 1944 г. епископ Волынский Николай (Чуфаровский) докладывал Патриаршему Местоблюстителю, что за последнее время бандеровцы убили на Волыни 5 священников автономной Церкви «за признание Московской Патриархии»: «…многие священники говорили мне, что 3–4 месяца они не ночуют в квартире, а уходят в поле, боясь партизан»[942].

Канонические выборы преемника митрополита Алексия должны были состояться на Соборе всех архиереев автономной Церкви. В июне 1943 епископ Пантелеимон внес такое предложение германским ведомствам, однако оно не было принято из-за проводимой в РКУ политики децентрализации церковного управления. Оказались разрешены лишь выборы старшего иерарха в генералбецирке Волынь-Подолия на архиерейском совещании 6 епископов этого округа. 6–7 июня 43 г. в Ковеле. Остальным автономным архиереям генеральный комиссар запретил приезд на совещание. В присутствии его представителя тайным голосованием был избран архиепископ Дамаскин (Малюта). Все архиереи автономной Церкви единодушно отвергали ее раздробление на несколько частей по числу генералбецирков и, в конце концов, после долгой борьбы добились разрешения на проведение своего общего Собора. Он должен был состояться в Киеве 19 сентября 1943 г., но наступление советских войск помешало его проведению. Однако известно, что в апреле 1944 г. после эвакуации в Варшаву владыка Пантелеимон (Рудык) все же был избран главой автономной Церкви с возведением в сан архиепископа[943].

После изгнания немецких войск все автокефальные архиереи, кроме 80-летнего митрополита Феофила (Булдовского), ушли с ними на запад, и из 14 автономных епископов шесть остались со своей паствой, седьмой вернулся из Германии после окончания войны. Позднее многие священнослужители были арестованы НКВД по подозрению в сотрудничестве с оккупантами, которое, как правило, выражалось только в том, что священники открывали храмы и совершали в них богослужения по разрешению немецких властей.

Большая часть украинского духовенства в годы оккупации занимала патриотическую позицию. Так, в сводке СД от 5 декабря 1941 г. говорилось о связях автономной Церкви с советской агентурой. В ней приводился характерный факт: 7 ноября в Киеве под председательством митрополита Алексия (Громадского) проводилось собрание с участием 49 священников, двое из которых были изобличены как «советские агенты», у них нашли воззвание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия. Арестованных архимандрита Александра (Вишнякова) и протоиерея Павла Остринского расстреляли, а с остальных священнослужителей взяли подписку о неучастии во враждебной Германии работе.

Также в Киеве за помощь беглым советским военнопленным нацистами после пыток 26 октября 1941 г. были расстреляны почитаемая верующими старица монахиня Серафима (Голубенкова) и ее келейница Александра. В селе Корюковка Черниговской области карателями в марте 1943 г. были убиты во время богослужения в церкви священник Бондаревский и около 200 верующих. В Ровенской области настоятель церкви в Старом Селе священник Николай Пыжевич, помогавший партизанам, в сентябре 1943 г. был убит и сожжен в своем доме карателями вместе с женой и пятью дочерьми, вскоре нацисты заживо сожгли в церкви этого села около 500 местных жителей. В Житомирской области настоятель церкви с. Ивница был расстрелян немцами в 1943 г. вместе с семьей за помощь партизанам и т. д.

В донесении СД от 6 марта 1942 г. сообщалось о расстреле бургомистра г. Кременчуга за то, что он с помощью местного священника крестил евреев, давал им христианские имена и таким образом спасал от смерти. В Черкасской области за поимку священника Г. Писаренко 16 ноября 1942 г. гебитскомиссаром было объявлено вознаграждение в 10 тыс. марок, но предателей не нашлось. Отец Никита из Житомирской области 29 апреля 1944 г. писал в Московскую Патриархию: «В 1942 г. в нашем лесу открылась группа партизан, с которыми я взял тесную связь и помогал им, чем только мог… когда в ноябре месяце 1943 года заняли наш район партизаны Маликовского соединения, я начал писать в Московскую Патриархию и даже послал 100 руб. денег на высылку мне какой-либо литературы или хотя бы, Русского календаря, и до сих пор ничего нет. Я стараюсь всеми силами помогать Красной армии, отдаю весь доход, как хлебом, так и полотном и деньгами». Широко известен случай спасения инокинями из закарпатского женского монастыря в Домбоке 215 детей. Они были взяты монахинями из разбитого эшелона, направлявшегося в Германию, а потом пять месяцев до подхода советской армии нелегально укрывались в обители и т. д.[944]

Некоторые священники, рискуя жизнью, оказывали помощь евреям, которым грозило уничтожение. В этой связи особенно известен пример киевского священника Алексия Глаголева, спасшего десятки людей. Целые семьи евреев спасали на Украине православные священники И. Чубинский (Киевской области), И. Шмыголь (Херсонской области), Ф. Самуйлик, Е. Гейрох, М. Рыбчинский (Ровенская область), протоиереи К. Омельяновский, С. Ожеговский, М. Герасимов (г. Херсон) и др.[945] К счастью, они остались живы, но некоторые за подобную деятельность были убиты нацистами.

В целом религиозное возрождение на Украине носило патриотический характер и протекало так же бурно, как и в западных областях России. Всего за годы оккупации в республике было открыто не менее 5400 православных храмов. В отчетах Совета по делам Русской Православной Церкви указывалось, что на 1 июля 1945 г. на Украине имелось 6072 действующих храма, причем отмечалось, что 587 зданий уже изъяли у приходских общин местные власти, так как они до войны использовались как общественные учреждения (в это число не входят церкви, снятые с регистрации из-за отсутствия священнослужителей). Из получившейся цифры надо вычесть примерно 1300 храмов западных областей Украины, и остается 5400. Подсчеты по отдельным областям также подтверждают эти данные. По документам известно (хотя эти сведения неполны), что в период оккупации было открыто: в Винницкой области 822 храма, Киевской — 798, Одесской — 600, Днепропетровской — 468, Ровенской — 470, Черниговской и Сумской — 410, Полтавской — 359, Житомирской — 400, Сталинской (Донецкой) — 222, Харьковской — 155, Николаевской и Кировоградской — 420, Ворошиловградской — 128, Херсонской — 80 и не менее 70 в Запорожской области[946].

7. Румынская религиозная политика в Молдавии и на Юго-Западе Украины

За год до начала Великой Отечественной войны — 28 июня 1940 г., Румыния была вынуждена передать оккупированную ею в 1918 г. Бессарабию и Северную Буковину (большинство населения которой составляли украинцы) Советскому Союзу. На территории Северной Буковины 7 августа была образована Черновицкая область в составе Украинской ССР. После включения Бессарабии в состав СССР ее южная часть отошла к Одесской области (и епархии), а из остальной части, с присоединением прежней левобережной Молдавской АССР (Приднестровья), в августе 1940 г. образована Молдавская ССР. Все три служивших в Бессарабии румынских епископа и часть священников уехали в Румынию. Оставшаяся в Кишиневе группа духовенства во главе с протоиерем Мисаилом Кирицей отправила на имя Московской Патриархии телеграмму с просьбой выслать на овдовевшую Кишиневскую кафедру епископа.

Вскоре на территории республики была учреждена епархия Русской Православной Церкви, и 3 декабря того же года Московская Патриархия командировала в Кишинев епископа Тульского Алексия (Сергеева) в качестве управляющего православными общинами Кишиневской, Бельской, Измаильской и Черновицкой епархий сроком на 6 месяцев. 12 мая 1941 г. владыку утвердили на Кишиневской кафедре с присвоением титула архиепископа Кишиневского и Бессарабского, оставив в его управлении Измаильскую и Белецкую епархии, и временно возложив на него общее попечение о самостоятельной Черновицкой епархии. В начале лета 1941 г. Московской Патриархией был назначен епископ Черновицкий и Хотинский Дамаскин (Малюта)[947].

В 1945 г. архимандрит Варлаам (Кирица) вспоминал: «Во главе бесс[арабского] духовенства появилась сильная воля и светлый ум… епескоп Алексий в очень короткий срок учредил епархиальное управление, назначил благочинных из достойнейших и вообще серьезно приступил к управлению Бесс[арабской] Церковью, сея в сердцах уверенность в завтрашнем дне; подкупая всех своей простотой и своими манерами, он сумел заставить уважать его епископский сан и исполнять приказания владычны. С приездом епископа Алексия Бессарабская Церковь входит в те покойные берега, откуда вышибли ее исторические обстоятельства после ухода архиепископа Анастасия (1918 г.). Кишиневские жители искренне полюбили и привязались к епископ Алексию. При его вдохновенной службе кафедральный собор был переполнен молящимися»[948].

Патриарший Местоблюститель митрополит Сергий (Старогородский) относился к владыке Алексию «с некоторым недоверием, считая его человеком, близким к советской власти». Однако тот в качестве епископа Кишиневского и Бессарабского сумел реабилитироваться перед Московской Патриархией, проведя достаточно сложную операцию по воссоединению приходов с Русской Православной Церковью. Для этого ему необходимо было получить личные заявления священников о приеме их приходов в каноническое подчинение Московского Патриархата, что и было сделано в довольно короткие сроки. Подобная деятельность получила высокую оценку Патриархии, по словам самого владыки Алексия, он был возведен в сан архиепископа именно «за успешное воссоединение румынских приходов к Московской Патриархии»[949].

Следует отметить, что накануне и после прихода советских войск значительная часть духовенства Бессарабии и Северной Буковины — около 500 священнослужителей — уехали в Румынию, где их временно распределили по всем епархиям в качестве помощников настоятелей[950]. Боровшиеся же ранее с румынизацией священники были поощрены. Так, например, летом 1940 г., по ходатайству верующих г. Кишинева, резолюцией Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) протоиерей Владимир Поляков был назначен настоятелем Всехсвятской кладбищенской церкви и награжден митрой[951]. Во всех приходах был вновь введен юлианский богослужебный стиль.

После начала 22 июня 1941 г. Великой Отечественной войны архиепископ Алексий (Сергеев) выпустил патриотическое воззвание к православным верующим Молдавии, призывая их «на непримиримую борьбу с врагом славян». Однако вскоре он эвакуировался в Центральную Россию и был назначен управляющим Орловской и Курской епархиями, а после занятия немцами Орла ему 14 октября 1941 г. присвоили титул архиепископа Тамбовского[952]. В Молдавию владыка уже не вернулся. Его отъезд из Бессарабии оказался внезапным и неизвестным для местного духовенства, в связи с чем румынские власти распространяли слухи, что епископ был убит. В ходе боевых действий первых недель войны, прежде всего в результате бомбардировок немецкой авиацией, были разрушены некоторые православные храмы в Кишиневе, Бельцах и других городах, погибли сотни верующих[953].

Захваченная союзными нацистской Германии румынскими войсками Молдавская ССР как единая административная единица была ликвидирована и разделена на три региона, включавшие часть территории Украины. При Бессарабском генерал-губернаторстве был создан специальный директорат просвещения и религиозных культов, а Кишиневская епархия вновь оказалась включена в состав Румынской Православной Церкви. В первый же день войны с радиообращением к молдавскому народу выступил румынский министр культов, радикально настроенный националист профессор Чебану, уходивший ранее в отставку в знак протеста против включения Бессарабии в состав СССР. Чебану заявил, что немцы и румыны идут в Бессарабию как освободители.

Еще до начала войны были подготовлены священники для отправки в Молдавию, заранее были назначены и благочинные округов. В результате Румынской Патриархии удалось оперативно провести довольно масштабную пропагандистскую акцию. Группа миссионеров совершила объезд бессарабских сел для «утешения освобожденного народа», служа торжественные молебны об избавлении края от советской власти и даровании победы румынскому воинству и союзникам над «врагом всего человечества — большевизмом», в частности, епископ Партений (Чепрон) при участии священников Банаура и Яворского объехал, таким образом, около 150 приходов. Во всех храмах распространялась книга митрополита Буковинского Тита (Симедри) с молитвами об избавлении Бессарабии от большевиков. В целом в румынской пропаганде очень широко использовались реальные факты антирелигиозных гонений в СССР, в том числе личный опыт некоторых молдавских клириков и верующих[954].

Среди населения распространялись десятки тысяч брошюр, листовок и периодических изданий. В частности, Кишиневская митрополия издавала журнал «Луминатор» и еженедельную газету «Свет» под редакцией священника Цепордея, а Бельцкая епископия — журнал «Бессарабская Церковь». В этих изданиях широко печатались негативные данные о внутренней ситуации в СССР, положении на фронте и враждебном отношении советской власти к религии и духовенству. Используя значительное влияние духовенства на население края, румынские власти активно привлекали священнослужителей к руководству сельскими филиалами националистической организации «Камин Културал» («Camin Cultural», возникшей в Румынии в 1923–1925 гг.)[955].

В 1941–1944 гг. власти Румынии и Православная Церковь этой страны вновь предпринимали энергичные меры для румынизации Бессарабии, куда опять было направлено значительное количество румынских священнослужителей. В докладной записке заместителя государственного секретаря по культам и искусствам маршалу И. Антонеску о состоянии православного клира на занятой после начала войны с СССР территории от 4 ноября 1941 г. говорилось: «Из Бессарабии эмигрировало 597 священников, из которых 12 священников эмигрировало в Германию. Из них вернулось в Бессарабию 563 священника, а из оставшихся 34–10 священников остались на должностях на старой родине, а 24 были остановлены от возвращения до новых распоряжений. Значительная часть священства оставалась под советской оккупацией среди верующих, выполняя свой долг с риском для жизни. Они завоевали любовь верующих, которые поддерживали их с большими жертвами под большевистским гонением. Эти были оставлены служить далее при алтарях, с тем, чтобы их положение было бы прояснено комиссией, учрежденной именно для рассмотрения дел служащих, остававшихся под советской оккупацией. Те, кто характеризовался достойным поведением, будут возвращены на прежние должности. Были и некоторые отклонения среди бессарабского священства, к счастью, очень незначительные. Последние были навсегда удалены из клира»[956].

Посетив в апреле 1942 г. г. Бельцы, фактический правитель Румынии маршал И. Антонеску заявил: «В Церкви правительство видит, прежде всего, орган национальной пропаганды». При этом среди местного духовенства наблюдалось определенное разделение: одна часть активно сотрудничала с румынскими органами власти, а другая оставалась верной православной российской традиции, всячески сопротивляясь румынизации. По агентурным материалам Министерства госбезопасности МССР, «антисоветские церковно-сектантские круги вели работу по активизации участия духовенства в укреплении румынской администрации в Молдавии и проведении широкой антисоветской националистической пропаганды». В ряде случаев речь шла о прямом содействии карательным органам и агентурной работе, но гораздо чаще — об активном вовлечении местного населения в румынские национально-культурные организации типа «Камин Културал», проповедничестве и выпуске религиозно-пропагандистской литературы[957].

В то же время, далеко не всё молдавское духовенство было проводником румынского влияния. Один из борцов с румынизацией протоиерей Владимир Поляков в июле 1941 г. вынужден был уйти с поста настоятеля кишиневской церкви Всех святых, но свое служение не прекратил. В 1947 г. он так вспоминал о военном периоде: «Ночью, под страхом ежеминутного ареста, в воскресенье и праздничные дни я собирал своих единомышленников у себя на даче по Костюженскому шоссе 45, совершал богослужение в домовой церкви, вознося усердные молитвы о здравии Патриарха Сергия, даровании победы стране Российской над ее врагами немцами и румынами, и всячески поддерживал бодрое настроение верующих, уже начавших ослабевать в своих надеждах на успех нашей борьбы под влиянием необычайно усилившегося преследования русских со стороны оккупантов-фашистов. Неоднократные обыски, проводившиеся в моем доме агентами румынской сигуранции с целью обнаружить нашу „нелегальную церковь“ и накрыть на месте „преступления“ молитвенные собрания верующих, заканчивались всегда, впрочем, благополучно для нас, так как обыски бывали обыкновенно поздно вечером или на рассвете, а мы всегда собирались поздно ночью и до рассвета успевали расходиться, спрятав все наши реликвии в потаенные места». По инициативе отец Владимира была организована материальная помощь «истощенным от голода и ран русским пленникам, которых или угоняли дальше в тыл, проводя по улицам города, или заставляли работать на изнурительных работах по очистке города от руин, образовавшихся в результате военных бомбардировок. Русские женщины всякий раз с большим риском для своей жизни кормили и одевали этих голодных и полураздетых защитников нашей Родины, для каковой цели и тоже нелегально, конечно, организованы были столовая и сбор пожертвований среди населения»[958].

В своем письме Патриарху Московскому и всея Руси Алексию в 1945 г. отец В. Поляков сообщал некоторые дополнительные подробности своего героического служения в годы войны: «На своих тайных богослужениях мы… радовались со всею Русскою землею о победе Русской армии над немцами и их союзниками под Сталинградом — и это в то время, когда вся Румыния и Бессарабия, оккупированная румынами, наложила на себя траур и когда всё румынизированное духовенство Молдавии ходило мрачнее тучи, читая в своих газетах о все новых и новых победах Русской армии и о поражении немцев. Неоднократно подвергался я арестам и только чудом уцелел и не был расстрелян»[959].

В период повторной оккупации Бессарабии церковные власти уничтожали надписи на иконах на русском и других славянских языках, изымали из обихода книги на церковнославянском. Вновь вводилось обязательное богослужение на румынском языке — даже в селах с преобладанием украинского и русского населения, не владевшего румынским. Была подтверждена реформа календаря с обязательным совершением богослужений по новому стилю. Кишиневской епархией снова стал управлять вернувшийся из Румынии епископ Ефрем (Енэческу). Он жестоко преследовал оставшихся на своих местах летом 1940 г. и проявивших лояльность к советской власти священников, а также сторонников старого церковного календаря, и с этой целью учредил «Секретную службу миссионеров», призванную наблюдать за населением. По требованию епископа полиция уже к концу 1941 г. выявила 2474 старостильника, а также около 8 тыс. сектантов: 5656 баптистов, 605 инокентьевцев, 535 адвентистов, 413 евангелистов, 257 молокан и т. д. Их бросали в тюрьмы и концлагеря, подвергали истязаниям и пыткам, разоряли крестьянские хозяйства и т. п.[960]

Утверждая, что «большинство сектантов — коммунисты, которые под религиозной маской пропагандируют коммунистические идеи», епископ Ефрем требовал судебных расправ над ними и закрытия молитвенных домов. 10 июня 1942 г. губернатор Бессарабии генерал К. Г. Войкулеску в докладной записке в Министерство внутренних дел сообщил об интернировании в концлагерь Онешты-Лэпушна группы местных жителей за коммунистическую, баптистскую и антирелигиозную пропаганду. В том же году были арестованы сотни сторонников богослужения по старому стилю, в том числе многие старообрядцы. В январе 1943 г. 74 старостильника, по мнению губернатора Бессарабии, — «главари духовного мятежа», были заключены в концлагерь Новые Онешты[961].

21 мая 1943 г. в Кишиневе, а 25 мая в Измаиле состоялись заседания Епархиальных советов, посвященные «состоянию национальной и религиозной жизни». На них обсуждались вопросы церковного устава, нехватки духовенства, борьбы с марксизмом и школьные дела, кроме того, участники заседаний почтили память погибших или умерших в советских тюрьмах священников[962].

Так как создание богословского факультета в Одесском университете оказалось невозможным из-за возражений германских ведомств, особую актуальность приобрел вопрос воссоздания богословского факультета в Кишиневе. Однако маршал И. Антонеску во время своего посещения города в начале мая 1943 г. заявил, что это дело должно быть отложено до конца войны[963] (в результате факультет так и не был открыт).

1 декабря 1943 г. епископ Ефрем созвал единственный за годы войны Епархиальный съезд, который решил провести выборы всех трех архиереев митрополичьего округа[964]. На проходившем в Бухаресте Архиерейском Соборе Румынской Церкви 12 января 1944 г. архиепископом Кишиневским и митрополитом Бессарабским был избран владыка Ефрем, на следующий день состоялись выборы Хотинского епископа, а 14 января — Измаильского. В своих приветственных речах министр народного просвещения и культов, а также заместитель премьер-министра обратили внимание новоизбранного митрополита на значение его епархии не только для Румынии, но и для всей Европы, так как «кто атакует укрепления Бессарабии, тот ломит видимые и невидимые укрепления Европы»[965]. 1 февраля 1944 г. был сформирован новый состав Кишиневского Епархиального совета.

31 октября 1943 г. епископ Ефрем освятил построенную в Кишиневе Свято-Троицкую церковь «в память о павших при отвоевании Бессарабии героях». Осенью того же года в епархии были освящены еще два ранее пострадавших от боевых действий и восстановленных храма[966]. Кишиневская митрополия содержала два сиротских приюта и в декабре 1943 г. пожертвовала учившимся в кишиневской епархиальной школе сиротам 1 млн. лей. Одновременно в Измаильском округе был создан благотворительный фонд для помощи нуждающемуся духовенству. В то же время продолжалась дискриминационная национальная и религиозная политика. В ноябре 1943 г. было принято решение о поэтапном переселении православных болгар из Бессарабии в Болгарию, а в декабре кишиневский суд оштрафовал двух представителей секты на 10 тыс. лей[967].

Всего в период войны на территории Молдавии действовали не менее 950 православных церквей, 15 мужских и 11 женских монастырей (в том числе возобновленная Жабская обитель) с общим числом насельников около 2 тыс. человек. При этом число поступающих в монастыри постоянно росло: в 1941 г. — 27, в 1942 — 39, в 1943 — 45, в 1944 — 50, в 1945 — 86. В 1943 г. был создан новый мужской монастырь — Злотиевский, правда, при этом в 1941–1944 гг. прекратили свое существование Выверицкий мужской и Истерлие-Новский женский монастыри (таким образом, к 1945 г. осталось 25 обителей)[968].

В начальный период войны (к 13 августа 1941 г.) румынские войска, помимо Бессарабии, оккупировали юго-западную часть Украины, получившую название Транснистрия («Заднестровье»). Согласно германско-румынскому соглашению в Бендерах от 30 августа 1941 г., территория между реками Днестром и Бугом общей площадью 42 тыс. кв. км передавалась Румынии в качестве вознаграждения за ее участие в войне с СССР. В Транснистрию вошли левобережные районы Молдавии (территория существовавшей до 1940 г. Молдавской АССР в составе УССР), Одесская область и часть территории Николаевской и Винницкой областей; из 2,2 млн. жителей подавляющую часть (около 75 %) составляли украинцы и русские. Церковная жизнь в советский период здесь, как и везде в СССР, оказалась почти полностью уничтожена. Из 891 церкви, существовавшей на территории между Бугом и Днестром в 1917 г., к июлю 1941 г. 363 были закрыты, 269 — частично разрушены, 258 — разрушены полностью и только одна действовала. Для возрождения церковной жизни в «Заднестровье» имелись гораздо лучшие возможности, чем в немецком рейхскомиссариате «Украина». Организацию религиозной деятельности на территории между Днестром и Бугом взяла на себя Румынская Церковь, распространившая на них без согласования с Московским Патриархатом свою юрисдикцию, хотя ее Священный Синод и выражал некоторые сомнения в каноничности этой акции.

Уже в первом указе от 19 августа 1941 г., которым правительство маршала И. Антонеску регулировало отношения в Транснистрии, была отмечена необходимость открытия закрытых при коммунистах церквей и «возвращения населения в христианство». А в законе от 15 июня 1943 г. исповедание религии объявлялось свободным для всякого человека. Антонеску начал активно поддерживать Православную Церковь, рассчитывая использовать ее в качестве средства румынизации славянского населения, чтобы в будущем полностью включить новые области в румынское государство. С этой целью румынский язык вводился в качестве официального и обязательного для изучения в школах, вывешивались указатели с румынскими названиями улиц и городов, на занятые земли направлялись переселенцы, а Православная Церковь Румынии должна была, проповедуя Евангелие, действовать в румынском духе. При этом она рассматривалась как противовес Русскому Православию, считавшемуся «величайшей панславянской опасностью»[969].

В бухарестских газетах в конце лета — начале осени 1941 г. писали, что Румынская Церковь должна чувствовать себя призванной снова пробудить православный христианский дух на Востоке и в этой связи имеет большие миссионерские обязанности и ответственность перед историей[970]. В окружении Румынского Патриарха Никодима также существовали честолюбивые замыслы. Как вспоминал 6 апреля 1945 г. сам Патриарх в беседе с епископом Кировоградским Сергием (Лариным), «некоторые лица говорили, надо крестить снова Русь, а я их спрашивал: а где апостолы? надо восстанавливать Церковь на Руси, а где исповедники? а где мученики? да и средства надо найти. У нас есть лишь хорошие коммерсанты. Один епископ много писал по этим вопросам в период оккупации, а теперь ему стыдно и он старается реабилитировать себя, да только ему плохо удается это». По словам Патриарха, он, якобы, категорически отказался поехать в Одессу и на месте принять участие в пропаганде «румынского» Православия: «Ведь, приехав в Одессу, надо что-нибудь сказать, а что я скажу, кроме того, что Одесса все равно будет русской». Однако, как минимум, в течение первого года оккупации Патриарх Никодим явно сочувствовал утопическим планам быстрой «румынизации» Православия в Транснистрии[971].

Назначенный 19 августа в качестве румынского губернатора провинции профессор Г. Алексяну наградил немецкого капитана, который по своей инициативе открыл собор в Тирасполе (превращенный в 1930-е гг. в склад для хранения зерна), а позднее лично возглавил Пасхальный крестный ход 1942 г. в Одессе (оккупированной 16 октября 1941 г.)[972]. Военное духовенство и офицеры румынской армии также активно способствовали открытию храмов. Так, по свидетельству командира одного румынского горного полка, их полковой священник освятил на Украине около 200 православных храмов (что, вероятно, было преувеличением) и окрестил свыше 4 тыс. детей[973].

Впрочем, значительная часть церквей в Транснистрии, как и на других украинских землях, была открыта самостоятельно местным населением и уцелевшими от репрессий священниками. Об этом, как и о румынской помощи, в частности, говорится в сообщении полиции безопасности и СД от 1 октября 1941 г. В нем идет речь об округе г. Ананьева, где с 1935 г. отсутствовали богослужения: «Непосредственно после вступления германских войск были снова открыты церкви и два имеющихся священника начали в трех сохранившихся храмах свою деятельность… Вскоре откроется четвертая церковь. До настоящего времени оба священника крестили в Ананьевском округе около 600 детей в возрасте до 8 лет… С румынской стороны уже проявлена забота, чтобы церкви в Транснистрии были снабжены необходимым церковным инвентарем из Румынии. Доставка этих предметов была ускоренно проведена по указанию префекта. Правда, общины должны оплачивать предоставленные им вещи»[974] (всего в Ананьевском округе в период оккупации действовали 44 православные церкви).

В другом подобном сообщении от 14 октября 1941 г. сообщалось, что румыны развернули особенно сильную пропаганду в церковном отношении, преследуя цель произвести впечатление на население, причем в первых богослужениях демонстративно участвовали высшие румынские офицеры. Во многих местах проходившие румынские войска силами военных священников сооружали временные церкви и совершали богослужения[975]. Жителям областей западнее Буга (то есть уже за границами Транснистрии) было объявлено, что румынская сторона берет на себя заботу об организации Церкви и в необходимых случаях требуемые священники будут командированы из Бессарабии[976].

Еще в одном сообщении полиции безопасности и СД от 31 октября 1941 г. отмечалось: «Исходя из того, что большевистское господство с государственно проводимой безбожной политикой не смогло серьезно поколебать религиозное чувство населения и его приверженность Греко-Православной Церкви все еще прочно укоренена, румынская сторона собирается вести антикоммунистическую пропаганду и мировоззренческое воспитание через Церковь. Румынская Православная Церковь хочет командировать в новые области необходимое число священников. Тем временем также создано новое Тираспольское епископство. Его главой назначен бывший румынский военный епископ Антал»[977].

В первые недели оккупации церковные службы в Транснистрии пользовались огромной популярностью: прихожане удовлетворяли «отложенные» при советской власти религиозные потребности — женатые по гражданскому обряду супруги венчались в церкви, отцы и матери активно крестили детей. Однако румынские власти хотели не просто возродить православие в Транснистрии, но и поставить его под свой контроль, ликвидировав религиозное (и, следовательно, политическое) влияние «московского православия». В середине августа 1941 г. немцы зафиксировали случаи насильственного перекрещивания украинских детей румынскими капелланами[978].

В сентябре 1941 г. Румынская Патриархия по решению Священного Синода направила в Транснистрию Православную миссию (Misiunea Ortodoxa Romana) с центром местопребывания сначала в Тирасполе, а потом в Одессе. Задача Миссии, на содержание которой Патриарх и румынское правительство выделили крупные субсидии, состояла в жестком контроле и руководстве религиозной деятельностью и назначении священников на вакантные места. Этим обеспечивались руководящие позиции румынского духовенства в церковной жизни края. И. Антонеску лично давал указания, как вести миссионерскую деятельность в Транснистрии и как подбирать кадры миссионеров. Не случайно они рассматривали себя как силу, которая постепенно должна была организовать церковную жизнь по всей России[979].

Первым начальником Миссии и администратором (управляющим) Одесской епархии был назначен декан богословского факультета Бухарестского университета архимандрит Юлий (Скрибан), еще со времен Первой мировой войны известный своими германофильскими настроениями. Уже в августе Священный Синод по согласованию с Министерством по делам религии поручил ему совместно с Генеральным штабом начать организацию православия на Украине, в первую очередь, для румынского населения (под которым имелись в виду молдаване). Деятельность Украинских автономной (связанной с Московским Патриархатом) и автокефальной Церквей в Транснистрии не допускалась, что нередко вызывало недовольство местных жителей[980].

Большинство руководителей Миссии приехали из Бухареста. В частности, оттуда прибыли начальник Миссии, оба его заместителя — архимандриты Антим (Ника) и Антоний (Харгел), секретарь Миссии Василий Паша, секретарь по особым вопросам Григорий Ордеану и диакон Миссии Флореа Лавру. Функции инспекторов выполняли священники Феодор Рудиев, Грозу (оба из Кишинева) и Попович (из Балты). Шефом бюро Миссии являлся Флореску из Ясс, а вспомогательным миссионером — Максим Пугачев из Измаила (в марте 1942 г.)[981]. В Одессе также находилось дирекция культуры (Serviciu Cultelor) при губернаторе Транснистрии во главе с Траяном Херсени, в ведении которой были и религиозные дела.

Масштабы церковного возрождения в Транснистрии примерно соответствовали тем, которые происходили в соседнем рейхскомиссариате «Украина». Первоначально главной проблемой являлась острая нехватка духовенства. К уцелевшим местным священнослужителям Миссия подходила очень осторожно. Так, к весне 1942 г. из сохранившихся 150 русских и украинских клириков были утверждены лишь 19 священников, 3 диакона и 8 псаломщиков. Значительная часть не могла быть утверждена из-за недостатка образования, принадлежности к обновленцам, так называемому липковскому расколу (самосвятам) или отречения в прошлом от веры. Обновленцев, имевших рукоположение от законных епископов, принимали в общение через покаяние. Вопрос же о принятии «липковцев» и отрекавшихся ранее от веры еще находился на рассмотрении Священного Синода. Учитывая острую нехватку священнослужителей, Синод в середине 1942 г. распорядился рукополагать имеющих необходимое образование русских и украинских мирян. Но славянские священники, которым пришлось служить в Транснистрии, впоследствии свидетельствовали, что члены Миссии подозревали их в русофильстве, а получение должности требовало преодоления многочисленных искусственных препятствий[982].

Прибывшие в «Заднестровье» из Румынии и Бессарабии священники делились на две части: миссионеры, по определенному плану объезжавшие несколько десятков населенных пунктов, которых весной 1942 г. насчитывалось 89 и назначенные на более продолжительное время настоятели приходов, общим числом около 70. Первоначально, в большинстве случаев, это были священники, присланные на шестимесячный срок из Кишиневского митрополичьего округа, где значительная часть населения знала русский язык. Управлявший округом владыка Ефрем рекомендовал своим священникам именно полугодовую службу в Транснистрии, лишь холостые и овдовевшие могли служить несколько дольше (о своей деятельности они должны были посылать отчетные доклады в Епархиальную канцелярию)[983]. Это соответствовало церковной политике румынских властей, препятствовавших установлению тесных контактов духовенства с населением юго-западной Украины. Если служивший в храме священник не знал русского, то богослужение нередко проводилось на двух языках — румынском и церковнославянском, а произносившаяся затем по-румынски проповедь переводилась на русский.

Несколько знавших русский язык бессарабских священнослужителей были назначены благочинными. Так, например, священник Чакир в сентябре 1942 г. был направлен в качестве благочинного церквей Краснянского района и после возвращения получил повышение по службе, став секретарем Кишиневской Духовной консистории. Упоминавшийся архимандрит Варлаам (Кирица), бывший в 1940 г. благочинным церквей и монастырей Хотинской епархии, с февраля 1942 г. служил миссионером-благочинным Бершадского района Винницкой области, издавал там на румынском и русском языках газету «Воскресенье», учебник на румынском языке для украинского населения, а также создал в г. Бершад общество «Румыны с Буга». В апреле 1942 г. архимандрит Варлаам провел совещание священников своего благочиния, на котором заявил, «что румыны пришли на Украину не с целью завоевания, а с целью помочь украинскому народу освободиться от большевизма, он также говорил, что румыны являются родными братьями украинского народа». С октября 1942 г. по июнь 1943 г. отец Варлаам служил настоятелем Свято-Пантелеимоновского монастыря в Одессе и благочинным одесских церквей и монастырей (в июне 1943 г. он выехал в Румынию, а в конце 1944 г. возвратился в Молдавскую ССР).

Отец архимандрита Варлаама — священник Мисаил Кирица — в ноябре 1941 г. был назначен служить в Свято-Ильинский монастырь Одессы. Он также выполнял обязанности переводчика — переводил с румынского на русский проповеди, в том числе начальника Миссии архимандрит Юлия (Скрибана), и публиковал статьи в издававшихся в оккупированном городе газетах «Одесса» и «Одесская газета». В июле 1942 г. по случаю выхода сотого номера «Одесской газеты» отец Мисаил прислал в редакцию поздравительное письмо, в котором писал: «…привет этой поистине православной, по преимуществу, газете, отстаивающей интересы здоровой жизненной политики, освобожденного от ига большевизма русского народа и проповедующей устои христианской жизни»[984].

Чтобы побудить румынских и молдавских священнослужителей к миссионерской деятельности на Востоке, правительство предоставляло им разнообразные льготы. Согласившимся ехать на Украину выдавали тройное жалование, промтоварный и продовольственный пайки, кроме того, за миссионерами сохранялись доходы по их прежним приходам. Служившие в Транснистрии румынские священники в среднем получали по 600 оккупационных марок в месяц, а местные: русские, украинские и молдавские — только 200[985].

Однако только молдавским общинам было более или менее легко принять присланных в заднестровские области священников в своих приходах. Помимо языкового барьера и сохранения другой религиозной традиции, население Транснистрии, в том числе и молдавское, не имело, в отличие от бессарабских жителей, двадцатилетнего опыта общения с румынским духовенством. Оно было шокировано даже внешним видом священников из Румынии. «Не те священники», — говорили крестьяне, глядя на лакированные штиблеты и мягкие шляпы[986].

В отчете о деятельности Православной миссии в Транснистрии с 1 апреля по 30 июня 1942 г., составленном заместителем начальника Миссии архимандритом Антимом (Никой), отмечались недостаток священников, количество которых следовало увеличить в четыре раза, массовое крещение жителями детей и большое количество венчаний. Архимандрит выражал сожаление, что при свободе всех вероисповеданий, в деревнях, где нет священников, развивается сектанство; в то же время Миссию осаждали делегации приходов, приезжавшие не только из Транснистрии, но и из-за Буга, с просьбой прислать священников. Отец Антим также указывал, что румынские власти в ряде мест начали выделять землю для Церкви, по 5–10 гектаров на храм[987].

Признанным центром религиозной жизни «Заднестровья» стала Одесса. 6 декабря 1941 г. здесь была открыта не действовавшая 24 года церковь Свято-Ильинской обители на Пушкинской ул. Она стала временным кафедральным храмом, который освятил приехавший из Бухареста архиепископ. 1 марта 1942 г. была освящена вновь открытая церковь святого великомученика Пантелеимона Одесского Пантелеимоновского монастыря, 8 марта — архимандритом Антимом освящен храм в районе Кривой Балки, а 14 марта передана верующим уже пятнадцатая церковь в городе — храм святого Михаила, перестроенный в 1930-е гг. под клуб. Еще несколько церквей ремонтировалось под руководством епархиального архитектора Мирошниченко и инженера Егорова, ставших членами Православной миссии[988].

При этом порой оказывалась финансовая поддержка со стороны гражданских властей. Так, например, бургомистр Одессы весной 1943 г. выделил около 5 тыс. марок на восстановление нового кафедрального храма Рождества Христова, а затем снизил расходы на его реставрацию еще на 11 тыс. марок[989]. Впрочем, большинство необходимых для ремонта и строительства новых церквей значительных средств собиралось с населения, иногда насильственным образом. Кроме того, губернаторство Транснистрии предоставляло прихожанам специальные кредиты с обязательством вернуть их после открытия храмов. Всего в 1941–1943 гг. в «Заднестровье» были отремонтированы 474 церкви; кроме того, открылись 119 молельных домов. В ремонте 19 храмов участвовали румынские солдаты, одну из православных церквей отремонтировали немецкие солдаты[990].

В 1942 г. начались богослужения в нижнем храме Успенского собора на Преображенской улице (занятого в советское время под архив), а в 1943 г. был восстановлен сильно пострадавший от военных действий верхний храм. В мае 1943 г. возобновились службы в восстановленном соборе Вознесения Господня и т. д.[991] Весной 1942 г. в Одесском округе уже служили 45 православных священников, три диакона и 11 псаломщиков. В этом году специальная комиссия разделила районы Одессы на приходы. За весь период оккупации в городе было открыто 4 монастыря и более 30 православных церквей, а в Одесском округе — 45 храмов[992]. В их число входила одна греческая церковь, о которой известно лишь, что 23 марта 1942 г. в ней состоялся духовный концерт в пользу бедных жителей Одессы[993].

Горожане переполняли действующие храмы. Об этом хорошо свидетельствует письмо из Одессы за границу одного из вернувшихся в город старых русских эмигрантов от января 1942 г.: «Русский народ жив, жива и его душа. Одесса — чуть ли не интернациональный город по своему населению, славилась прежде „одесской специфичностью“… Казалось бы, для „души“ места уже нет, а получается что-то совсем обратное: в праздники все подступы к церквам и соборам запружены толпой с обнаженными головами (несмотря на страшный холод). Состав молящихся: и молодые, и старые — и первых, пожалуй, еще больше… Тишина все время; служба поразительная; даже дети, десятками приносимые для крещения, — и те захвачены торжественной тишиной и молчат. Здесь, мой друг, можно молиться и будешь молиться, если даже и не хочешь. И все это в Одессе, чуть ли не в Содоме, по нашим прежним представлениям! Службы, конечно, на русском языке [т. е. на церковнославянском, а не на румынском и не на украинском]»[994].

С целью пополнить кадры духовенства 30 ноября 1942 г. в Дубоссарах была основана духовная семинария с 80 учащимися под руководством ректора Д. Христеску. На нее возлагалась задача румынизации церковной жизни Юго-Запада Украины, поэтому занятия проводились на румынском языке. В Одессе в январе 1943 г. начала работу вторая после Дубоссарской духовная семинария (ректор Феодосий Богач), которая уже в июле сделала первый выпуск из 26 человек. В число выпускников входил будущий игумен РПЦЗ Афанасий (Могилев), еще в период учебы он был рукоположен в Свято-Ильинском кафедральном храме Одессы архиепископом Херсонским и Николаевским Антонием (из автономной Украинской Церкви) во диакона, а 10 сентября 1943 г. там же — епископом Трансильванским Василием во иерея (в дальнейшем отец Владимир был настоятелем церкви в с. Дальник Одесской области, в начале 1944 г. эвакуировался в Румынию и затем служил в Русском корпусе в Югославии)[995].

Подобная же судьба была у другого выпускника Одесской семинарии 1943 г. священника Иоанна Маслова. 14 октября этого года он был в Одессе рукоположен во иерея архиепископом Ростовским-на-Дону и Северо-Кавказским Николаем (Амасийским) и назначен настоятелем церкви с. Суклея Тираспольского уезда, откуда 1 апреля 1944 г. эвакуировался в румынский г. Тимишару. В июне 1944 г. отец Иоанн подал ходатайство о принятии в юрисдикцию РПЦЗ и 5 июля был вызван в Белград для назначения военным священником Казачьей дивизии в Югославии[996].

В некоторых других местах возникали пастырские курсы, во многих селах священники организовали религиозные кружки и «общества ревнителей православия». В некоторых округах были устроены курсы религиозного воспитания молодежи или миссионерские курсы, в Тирасполе их работой руководил опытный миссионер М. Пугачев, в Рыбницком округе — священник А. Подгурский; в г. Овидиополе настоятель совместно с городской администрацией организовал при церкви приходскую школу и т. д.[997]

Во всех 2100 государственных и частных школах Транснистрии было введено изучение Закона Божия (обязательное с первого класса), причем многие миссионеры сопровождали эти уроки чтением румынской националистической литературы и заучиванием румынских гимнов и стихотворений. В то же время проводилась чистка школьных учителей занимавшихся ранее активной атеистической пропагандой постепенно увольняли. Летом 1942 г. в нескольких городах были устроены религиозные курсы для педагогов, в Одессе их посещало 200 человек, в Тирасполе — 150. В связи с нехваткой преподавателей некоторое количество учителей и профессоров-богословов приехало из Румынии. В 1942 г. Министерство по делам религии также стало посылать из Бухареста студентов, прежде всего богословского факультета, для добровольного проведения «румынской пропаганды» в Транснистрии. Они должны были вести летние курсы румынского языка в деревнях[998].

Помимо школы, религиозное образование было введено в Одесском университете, получившем при возобновлении его деятельности 7 декабря 1941 г. новое название: «Университет Транснистрии». При этом удалось преодолеть сопротивление немцев, не желавших создания кафедры богословия (христианской морали). Заведующим этой, образованной на факультете биохимии, кафедры стал профессор — румынский архимандрит Антоний (Харгел), кроме него лекции читал начальник миссии архимандрит Юлий. При кафедре имелась библиотека с религиозной и националистической литературой[999].

С 1 марта 1942 г. при университете начали функционировать богословские курсы для студентов всех факультетов, созданные совместно начальником Православной миссии и ректором университета профессором Часовниковым, а в будущем планировалось образовать отдельный богословский факультет (он так и не был создан из-за негативной позиции германских ведомств)[1000]. 20 мая 1943 г. при Одесском университете был открыт антикоммунистический институт, который лично возглавил ректор Часовников. На открытии присутствовали представители военных, гражданских властей и начальник Духовной миссии[1001].

Весной 1942 г. из 285 православных клириков Транснистрии 133 имели румынское или молдавское происхождение (115 священников, 5 диаконов и 13 псаломщиков), румынами были и 7 настоятелей монастырей; остальные 88 священников, 10 диаконов и 54 псаломщика являлись украинцами и русскими. Все молдавские приходы уже имели своих священников, славянские же, по-прежнему, испытывали острый недостаток духовенства, так, например, в районе Веселиново (Березовского уезда) имелся только один священник на 50 деревень. На 30 июня того же года в Транснистрии служили уже 287 священников, 18 диаконов и 106 псаломщиков. Осенью 1942 г. из 461 клириков, окормлявших население территории между Днестром и Бугом, 265 были направлены из Румынии. К началу 1944 г. число священнослужителей в «Заднестровье» достигло 617 (из них почти 400 имели румынское или молдавское происхождение)[1002]. Правда, в одном из сообщений прессы осенью 1943 г. говорилось о назначении 1100 священников, но в ней речь шла о всех отвоеванных румынскими войсками землях, то есть, вероятно, о Транснистрии, Северной Буковине и Бессарабии[1003].

В Транснистрии было официально введено несколько церковных праздников: Новый Год, Рождество, Крещение, Пасха, Троица, Вознесение и Преображение — в качестве «национальных праздников румынского государства», однако в случае срочной работы (например, во время уборки урожая) работникам могли запретить посещать богослужения в воскресные и праздничные дни[1004].

В Одессе Миссия имела довольно крупное издательство, которым руководил главный редактор А. Балясный, и собственную типографию. Здесь Миссия издавала газету «Православная жизнь» на русском и журнал «Транснистрия Хриштина» («Христианская Транснистрия») на румынском языке. Кроме того, с лета 1943 г. для широких слоев населения еженедельно выпускался специальный журнал «Христианский вестник» тиражом в 40 тыс. экземпляров, а в мужском монастыре Беренад по инициативе его настоятеля иеромонаха Варлаама (Кирицы) дважды в месяц издавалась газета «Воскресенье» с параллельным тестом на русском и румынском языках, также выходили молитвенники и церковные календари[1005].

В самом конце своей деятельности Миссия начала издавать и «религиозную библиотеку», в октябре 1943 г. вышел ее первый выпуск «Происхождение мира и человека в изложении Библии и положительных наук», тиражом 10 тыс. экземпляров. Можно упомянуть и выходивший в Кишиневе на румынском языке ежемесячный миссионерский журнал «Миссионарул». Издание подобной литературы нередко финансировали государственные органы.

Большое внимание уделялось и другим сферам культурно-просветительной деятельности: постоянно устраивались духовные концерты, религиозно-просветительные доклады и лекции, при храмах открывались приходские библиотеки, священники в селах стали создавать «кружки культуры» и т. д. В Одессе, Тирасполе, Рыбнице, Балте и ряде других городов были открыты дома христианской культуры — своеобразные церковные клубы, где миссионерами проводились собрания верующих, лекции и вечера с пением румынского гимна. Не осталась без внимания и религиозная пропаганда среди рабочих: на предприятиях устраивались специальные лекции, сопровождаемые чтением стихов, пением, музыкой. Миссионеры использовали в своих целях даже радио, кино и театр.

Так, например, 1 марта 1942 г. в Одессе состоялась апологетическая лекция священника-профессора Феодора Рудиева, на которой присутствовало более 2 тыс. слушателей, а через несколько дней лекцию об исторических доказательствах жизни Христа прочитал измаильский священник-профессор Михаил Мадан. В начале 1942 г. в Одессе возникло особое Братство для борьбы с атеизмом и для православной апологетической работы. 22 февраля оно организовало большой духовный концерт, прошедший под управлением бывшего регента Спасо-Преображенского собора профессора Пигрова. В 1943 г. часто устраивались духовные (в том числе детские) концерты в религиозно-просветительном зале при Успенском соборе с участием артистов знаменитой Одесской оперы и композиторов Ильницкого и Фоменко[1006]. Такого на оккупированных территориях СССР не было больше нигде.

Проводила Миссия и благотворительную работу: при многих приходских храмах возникли бесплатные столовые для бедных, детские сады, амбулатории. В детские приюты были назначены священники. Преследуя политические цели, Миссия вместе с Красным Крестом посылала к Пасхе пакеты с продовольствием на фронт румынским солдатам. Объектами внимания и деятельности миссионеров являлись также тюрьмы, трудовые, концентрационные лагеря и лагеря для военнопленных. Специальные священники обслуживали Тираспольскую центральную тюрьму для политзаключенных и подобную тюрьму в Рыбнице.

Активно шло возрождение монастырей, к лету 1942 г. их было восстановлено уже семь мужских: Свято-Пантелеимоновский в центре Одессы в здании подворья Афонского Пантелеимоновского монастыря (7 насельников), Свято-Успенский под Одессой на Большом Фонтане (2 монаха), святого Антония Осиповца вблизи Дубоссар (6 насельников), Пресвятой Троицы в г. Балта (6 братьев), Флоринский вблизи Балты (2 монаха), Шарогородский святителя Николая (4 насельника) в 45 км от г. Могилев-Подольского, скит Липецкое в округе Рыбница (2 монаха) и два женских: святой Марии Магдалины (30 сестер) и Архангела Михаила (3 монахини) в Одессе. В общей сложности в них проживало более 60 насельников. В дальнейшем (к январю 1944 г.) число обителей достигло 12, в частности был возрожден скит святого Михаила в с. Кошница вблизи г. Дубоссары. Особенно большой миссионерской деятельностью занимались монахи обители Пресвятой Троицы г. Балта и Свято-Пантелеимоновского монастыря, которым управлял игумен Варлаам (Хирита), а затем — игумен Василий (Солтици). Кроме того, насельники Успенского, Флоринского и Шарогородского монастырей вели приходскую работу[1007].

Сложнее подсчитать число открытых в Транснистрии храмов. К середине 1942 г. из 1150 дореволюционных приходов было возрождено около 30 в Одессе и 400 в сельской местности. В дальнейшем общее их количество, по советским архивным документам, составило примерно 600. Там, где восстановление или строительство церквей было невозможно, открывали молитвенные дома (к началу 1944 г. — 135 таких домов). По данным дирекции культуры при губернаторе Транснистрии, во всех 13 округах к июню 1943 г. было создано 607 приходов, в том числе 173 в левобережной Молдавии: 75 — в Рыбницком округе, 50 — в Тираспольском и 48 — в Дубоссарском[1008]. Именно эта цифра кажется автору близкой к истине.

В церковной печати конца 1943 г. можно встретить утверждение, что «на территории Транснистрии уже освящено более 2000 приходских храмов»[1009], но это представляется явной ошибкой. Всего за два с половиной года восстановительной работы в условиях войны не мог быть значительно превышен дореволюционный уровень. Вероятно, в указанной публикации речь фактически шла обо всех восточных территориях, отошедших к Румынии. Из архивных документов известно, что в Бессарабии имелось 1100 церквей, в Северной Буковине — 268, и, таким образом, на «Заднестровье» остается чуть больше 600 православных храмов.

В другой журнальной публикации конца 1943 г. говорилось об открытии снова свыше 900 церквей[1010], но в ней речь шла обо всех отвоеванных румынскими войсками землях, то есть, вероятно, о Транснистрии, Северной Буковине и Бессарабии. Кроме православных, в Транснистрии действовали 56 католических и 14 лютеранских церквей[1011].

Церковное возрождение осложнялось политическими обстоятельствами, прежде всего, попытками с помощью Православной Церкви румынизировать Одессу и все «Заднестровье». Радостное чувство от возобновления приходской жизни во многих общинах ослаблялось тем обстоятельством, что богослужения совершали румынские священники. Кроме попыток ввести богослужение на румынском языке, религиозные радиопередачи также начали проводить на румынском. Это вызывало недовольство местного населения, желавшего оставить все церковные обряды, сбереженные в период жестоких преследований, в неприкосновенности. В 1942 г. славянское население протестовало, когда для возобновлявших свою деятельность монастырей и храмов привозили утварь из Румынии.

Особенно много возмущения вызывали первоначальные гонения на старый календарный стиль. Уже вскоре после своего назначения начальником Миссии архимандрит Юлий, не затруднив себя даже пропагандистским обеспечением этого решения, перевел богослужение в «Заднестровье» на новый стиль. В упоминавшемся сообщении полиции безопасности и СД от 1 октября 1941 г. подчеркивалось: «По словам священников в Ананьеве, население решительно отвергает какое-либо изменение богослужения, при котором придается повышенный вес слову. Богослужение хотят обязательно точно такое, как оно было раньше, с построенным на чисто внешних деталях церемониалом»[1012].

Отношения между румынскими церковными и военными представителями в Транснистрии были довольно тесными. Высшие офицеры часто присутствовали и произносили речи на церковных праздниках, военные оркестры играли во время церковных церемоний (в том числе национальный гимн), румынские части благословлялись духовенством Миссии и т. п. В июне 1942 г. маршал Антонеску во время инспекционной поездки в Транснистрию встречался с руководством Миссии, которое проинформировало его о состоянии церковных зданий и предстоящих восстановительных работах. Священнослужители также участвовали в политических мероприятиях, например, митрополит Виссарион (Пую) — в декабре 1942 г. на акции памяти жертв «большевистской» диверсии, проходившей в парке имени Т. Г. Шевченко в центре Одессы. 14 марта 1943 г. в день торжества Православия был совершен чин Православия с преданием анафеме безбожников и гонителей Церкви. В это день служили митрополит Виссарион (Пую), архиепископ Ефрем (Тигиняну) и епископ Поликарп[1013]. Церкви также использовались государственными органами как средство контроля над населением.

Духовенство Миссии нередко освящало различные общественные здания. Так, например, архимандрит Юлий (Скрибан) 16 марта, 1942 г. освятил в Одессе консервную фабрику, которая по его предложению была названа «Фабрикой имени маршала Антонеску» (ранее имени Ворошилова). Самому Антонеску лишь позднее сообщили об этом событии. Заместители начальника Миссии архимандриты Антим (Ника) и Антоний (Харгел) 15 марта 1942 г. освятили гостиницу «Пассаж». На следующий день — 16 марта архимандрит Антоний совершил вместе с другими священниками молебен при открытии Одесской консерватории и т. д.[1014]

Добиваясь поддержки населением оккупационной политики, руководители Миссии и румынская гражданская администрация проводили специальные курсы и совещания, к участию в которых привлекали руководителей сельской администрации, священников и учителей. В храмах миссионеры продавали и раздавали портреты Гитлера, Муссолини и Антонеску. Как праздники отмечались годовщины нападения на СССР, даты захвата крупнейших городов, дни рождения Гитлера. В честь погибших на войне румынских солдат проводились торжественные заупокойные панихиды. Духовенству было предложено по воскресеньям устраивать «религиозно-нравственные чтения» с прославлением «освободителей». В Одессе и Тирасполе во всех церквах служили торжественные молебствия по случаю дня рождения и дня ангела губернатора Алексяну. Некоторые румынские священнослужители были вынуждены сотрудничать с сигуранцей, по их доносам полицией проводились аресты партизан, подпольщиков и патриотически настроенных прихожан. В Одессе местные власовцы во главе с Пустовойтовым получили флаг от руководства Миссии[1015].

В своей написанной вскоре после окончания войны рукописи епископ Сергий (Ларин) приводит многочисленные свидетельства одесских священников о неблагочестивом поведении румынских миссионеров. Многие из них занимались спекуляцией, скупали всевозможные ценности, в том числе золотые вещи и драгоценные камни; нередкими были случаи бессовестного вымогательства денег у верующих за совершение треб. Миссионеры курили на улице, открыто посещали рестораны, кафе и театры[1016]. В конце апреля 1943 г., при депортации 3000 украинцев из Рыбницкого уезда, румынский священник Калофетяну, служивший в церквах сел Вада-Турково и Белочи, собрал у жителей, подлежащих «переселению», ковры, одеяла, полотенца, подушки и другие вещи, а также 700 оккупационных марок, пообещав взамен ходатайствовать об отмене приказа об «эвакуации», однако депортация состоялась. В сообщении сигуранцы отмечалось, что «такое поведение Калофетяну произвело удручающее впечатление на местных жителей»[1017].

Даже Министерство по делам религии нередко оказывалось недовольно приезжавшими из Румынии за Днестр священниками. По его документам, моральные качества многих миссионеров были сомнительны, и они меньше занимались церковной службой, чем своим обогащением, особенно активно такие миссионеры торговали фруктами и бензином. Кроме того, часто священники приезжали в Транснистрию без официального разрешения Миссии или с большим опозданием. Чтобы устранить подобные недостатки и усилить контроль начальник дирекции культуры Т. Херсени в письме губернатору Г. Алексяну от 5 ноября 1942 г. предложил увеличить число инспекционных поездок инспекторов Миссии и разделить территорию Транснистрии на два викариатства: Одесское на юге и Балтское на севере, что в дальнейшем и было сделано[1018].

В значительной степени под давлением Германии румынские власти осуществляли в Транснистрии массовые репрессии в отношении евреев (согласно переписи 1939 г., их проживало в Одесской области 233 тыс.). Уже в октябре 1941 г. началась депортация евреев «Заднестровья», Бессарабии и Буковины в рабочие и концентрационные лагеря, а в феврале 1942 г. Одесса была объявлена свободным от евреев городом. Некоторые христианские священники пытались облегчить участь евреев или даже спасти им жизнь путем их крещения. В целом на территории между Днестром и Бугом попытки перехода в христианство, а также фиктивные браки с христианами были довольно типичны. Так, в донесении инспектора жандармерии Транснистрии в Бухарест сообщалось, что в январе 1942 г. многих еврейских детей брали к себе верующие, а русские священники проводили обряд крещения. Большинство священнослужителей Одесской области сочувствовало жертвам и не одобряло антиеврейских действий оккупантов. Правда, руководство Православной миссии через некоторое время запретило своему духовенству крестить евреев, но представители других христианских конфессий продолжали это делать. В 1942 г. инспектор Миссии отец Феодор Рудиев жаловался Т. Херсени на подобные действия католических священников[1019].

Режим И. Антонеску пытался обосновать уничтожение евреев перед румынской общественностью. Так, в июне 1942 г., к первой годовщине войны против СССР, пропагандистская служба румынских оккупационных властей выпустила книгу «Вызволенная Бессарабия», главный тезис которой гласил: «устранение» евреев было «справедливым возмездием» за их постоянную антирумынскую деятельность, особенно в Бессарабии и Северной Буковине в 1920-е — 1930-е гг., а также после присоединения этих территорий к СССР в 1940 г. К сожалению, некоторые измышления этой книги повторяются и в современных румынских изданиях: «Банды иудео-коммунистических террористов начали проникать в церкви, сжигать иконы, пачкать стены и осквернять утварь. Одеяния священников были изъяты и использованы в качестве театральных костюмов» и т. п. Давно опровергнута исследователями, как фальшивка, и версия о евреях, которые, якобы, в 1940 г. отрезали язык священнику в Ниспоренах, а потом заперли его в церкви и сожгли. Сами румынские историки позднее писали: «Это неправда и фальсификация тех времен для нагнетания обстановки»[1020].

Официальная позиция Бухареста в отношении перехода в христианство евреев Транснистрии была сформулирована в указе Антонеску в августе 1942 г. В нем объявлялось, что в отношении конвертированных не будут применяться репрессии, но если перешедшие в протестанты или униаты евреи должны были переселяться за Буг (где существовала опасность для их жизни со стороны немецких войск), то евреи-католики могли пока оставаться в Транснистрии. Вероятно, на такое решение повлияло желание румынского правительства сохранить хорошие отношения с Ватиканом[1021].

Следует отметить, что в Буковине в крещении евреев активно участвовали как католические, так и православные священники. Здесь оккупанты взяли на учет даже тех евреев, которые перешли в христианство еще при советской власти. Тем не менее, руководство католического прихода Буковины пыталось облегчить участь крестившихся и обращалось к властям с просьбой «об улучшении обращения с жителями еврейского происхождения, принявшими католическое вероисповедание», а православный священник прихода Зеленау Мардарь был даже арестован 27 января 1942 г. «за подделку и выдачу документов о крещении еврейского населения». В Молдавии в первые месяцы оккупации крещение и даже нахождение в браке с христианами могли отсрочить депортацию. Здесь некоторые православные священнослужители по своей инициативе, несмотря на угрозы и запреты властей, также предприняли значительные усилия, чтобы помочь евреям спастись, но, как правило, безуспешно. В 35 гетто и концлагерей на территории Молдавии были заключены почти 100 тыс. евреев, свыше 90 % которых погибли. Всего же на оккупированных румынскими войсками Бессарабии, Буковине и «Заднестровье» были уничтожены около 200 тыс. евреев[1022].

Между румынским военным командованием, Православной миссией с одной стороны и германскими органами власти в Одессе с другой существовали значительные противоречия, так как Миссия активно выполняла политические планы своего Министерства по делам религий. Такая имевшая сильный политический подтекст миссионерская деятельность Румынской Церкви (в том числе военного духовенства) вызывала беспокойство германских ведомств. Начальник религиозной группы Рейхсминистерства занятых восточных территорий Карл Розенфельдер в докладе «Церковное положение на Украине» от 1 декабря 1941 г. отмечал: «Православное духовенство румынских войск развивает на Украине активную деятельность. За этим кроется намерение как минимум в Транснистрии подчинить украинцев в церковно-правовом отношении Румынскому Патриарху и таким образом лишить их украинского влияния со стороны Украинской Церкви»[1023].

Румынская Церковь стремилась распространить свое влияние не только на Транснистрию, но и на другие украинские территории. Так, в конце 1942 г. Патриарх Никодим послал специального делегата — протоиерея Димитрия Попеску, с целью ознакомиться с положением Православной Церкви на Украине, который, в частности, четыре дня вел переговоры с местным духовенством в Днепропетровске[1024]. Особенно оживленными были контакты Румынского Патриархата с обновленцами, которых другие Церкви отвергали.

Очень ярко подобные контакты проявились в Крыму, частично занятом румынскими войсками. Схожая ситуация существововала даже в районах Дона, Кубани и Северного Кавказа, в связи с чем чиновник Рейхсминистерства занятых восточных территорий К. Розенфельдер писал в меморандуме от 31 января 1943 г.: «Снова и снова случается, что Православная Церковь в районе боевых действий ищет возможности присоединиться к Румынскому Патриархату. Так как, уже по чисто политическим причинам, подобного рода усилия неприемлемы, я считаю необходимым срочно предоставить возможность представителям Православной Церкви района боевых действий установить связь с церковным управлением в области гражданской администрации»[1025].

В конце 1943–1944 гг. целый ряд православных священнослужителей из России и Украины эвакуировался в Румынию. Так, например, в ноябре 1943 г. в эту страну был эвакуирован из Ростова-на-Дону архиепископ Николай (Амасийский), в дальнейшем он проживал в монастыре под Бухарестом, где и скончался в 1945 г.[1026] В целом же германским ведомствам удалось пресечь попытки Румынского Патриархата расширить сферу своего влияния на Восток.

Различия целей немецкой и румынской религиозной политики на оккупированных территориях СССР ясно прослеживаются в материалах газет, издававшихся в годы войны в Одессе. Так, еженедельная газета «Немцы в Транснистрии» демонстрировала отсутствие всякого интереса к распространению религиозной пропаганды. В ней много писалось об основах национал-социалистического учения, но ни слова не говорилось о Церкви или религии. Даже Рождество объявлялось немецким обычаем источника силы, Пасха также лишалась ее религиозного значения.

Напротив, в официальных ежедневных газетах румынской администрации «Молва» и «Одесская газета» существовала постоянная рубрика «Церковная жизнь», где регулярно печатались сообщения о бурном религиозном возрождении, как правило, вместе с перечислением ужасов большевистских гонений на Церковь[1027] (впрочем, подобную информацию содержал и журнал Миссии «Транснистрия Хриштина», так, например, осенью 1941 г. в нем была опубликована обширная статья одесского священника Гавриила Хреновского о репрессиях духовенства этого города органами НКВД)[1028]. Кроме того, в русской одесской газете «Голос Днестра» периодически помещались написанные священниками статьи религиозно-нравственного содержания.

В конце 1942 г. начальник Православной миссии даже просил немецкие власти о рассылке газеты «Молва» дипломатической почтой в различные европейские города. Германский консул в Одессе в письме от 7 января 1943 г. рекомендовал своему МИДу удовлетворить эту просьбу, так как Церковь в Транснистрии активно поддерживает борьбу против большевизма и «Молва» пишет в пронемецком духе, но его начальство не согласилось[1029].

С конца 1942 г. в церковной политике Транснистрии начали происходить значительные изменения. Недружественного ко всему русскому архимандрита Юлия (Скрибана), снятого за пререкаемый образ жизни (по некоторым сведениям за коррупцию), 16 ноября сменил бывший Черновицкий митрополит Виссарион (Пую), закончивший Киевскую духовную академию и бегло говоривший по-русски. Получивший широкую известность благодаря написанному в сентябре 1939 г. открытому письму И. Сталину (в котором протестовал против уничтожения духовенства в СССР) владыка был назначен правящим епископом Одесским и всея Транснистрии и одновременно начальником Миссии. В Одессу он прибыл 6 декабря 1942 г. Митрополит Виссарион был знаком с И. Антонеску и нередко использовал право личного обращения к премьер-министру при решении вопросов церковной жизни, что обеспечивало ему определенную независимость как от Патриарха Никодима, так и от губернатора Транснистрии Г. Алексяну.

В одном из первых своих писем Антонеску из Одессы от 5 января 1943 г. митрополит отмечал: «Завоевание любого народа начинают оружием, продолжают данной ему администрацией, но оно не может быть завершено иным образом, нежели его духовным завоеванием». Далее владыка Виссарион писал, что нехватка священнослужителей, которых, по его мнению, требовалось не менее 2 тыс., препятствует дальнейшему развертыванию церковной сети. В целях повышения эффективности управления церковными учреждениями и контроля над клиром митрополит разделил «Заднестровье» на три епархии: Северную — с центром в Тульчине, Центральную — с центром в Балте и Южную — с центром в Одессе. Во главе Северной епархии был поставлен архимандрит Антим (Ника), во главе Центральной — епископ Василий (Стан), в Одессе главой епархии остался сам владыка Виссарион. Ближайшими помощниками начальника Миссии являлись 14 благочинных[1030].

Поддерживая в целом политику национальной ассимиляции населения «Заднестровья», владыка Виссарион вместе с тем считал политически нецелесообразным применять языковое насилие. 20 мая 1943 г. он писал Антонеску, что в Транснистрии имеется 607 приходов, в том числе 62 с молдавским и 98 — со смешанным населением, и, таким образом, проводить церковную службу на румынском языке следует в 160 приходах. Для остальных же 447 приходов — с украинским, русским и болгаро-украинским населением, по мнению митрополита, необходимо было изыскать священников, знающих славянский язык[1031].

Митрополит настаивал на тесных контактах с местным населением и совместной работе румынского и местного духовенства. В отличие от большинства других членов Миссии, он положительно относился к службе на церковно-славянском языке и осуждал навязывание румынских церемоний и обрядов. Владыка Виссарион сам часто проповедовал по-русски, а из местного духовенства поощрял тех, кто принадлежал в советский период к канонической Церкви, принимая в состав клира обновленцев и самосвятов только после их перерукоположения.

Этими мерами владыке удалось завоевать определенное доверие русских и украинских верующих. Именно митрополит Виссарион стал той личностью, при которой возрождение церковной жизни в «Заднестровье» некоторое время (до осени 1943 г.) шло наиболее успешно. Молдаванин по национальности, он еще до революции окончил Киевскую Духовную Академию, испытывал симпатию к Русской Православной Церкви и часто сам проповедовал по-русски. В сентябре 1943 г. освобожденный из румынского концлагеря известный апологет старообрядец Ф. Е. Мельников получил приглашение занять пост миссионера в Транснистрии. Он немедленно переехал в Одессу и начал читать лекции, Миссия приступила к изданию его апологетических сочинений[1032].

Преследования богослужений по старому стилю прекратились, этот вопрос был предоставлен для решения мирянам и священникам в каждом отдельном приходе; начали проводиться религиозные радиопередачи на русском языке и т. п. А 5 февраля 1943 г. митрополит отправил письма настоятелям двух русских обителей на Афоне (Пантелеимоновской и Свято-Ильинской), предлагая им снова взять в свое ведение подворья этих монастырей в Одессе и отправить туда монахов для их восстановления (этому помешали немецкие власти)[1033].

Однако доверие верующих к владыке Виссариону не распространялось на румынских миссионеров. Большинство из них не знало ни церковнославянского, ни русского или украинского языков, и прихожане плохо понимали их. Принадлежность к оккупационной администрации и социальное неравенство привели к изоляции миссионеров от местного духовенства и паствы, они чувствовали себя чужаками и после Сталинградской битвы под разными предлогами настойчиво добивались досрочного возвращения в Румынию. За март-апрель 1943 г. число миссионеров в крае, несмотря на прибытие пополнений, сократилось на треть — до 182 человек.

Возможностей заменить румынских священников местными было немного. Молдаване, плохо понимая румынский язык, учиться в Дубоссарской семинарии не хотели, к осени 1943 г. там по-прежнему обучались всего 82 слушателя. В Одессе руководство Миссии не могло найти желающих получить духовное образование на украинском языке, и священников для работы в украинских приходах и школах обучали на русском языке. Поэтому владыке Виссариону приходилось в основном рассчитывать на использование священнослужителей, присылаемых из-за Днестра. 20 мая он предложил Антонеску мобилизовать в Бессарабии 165, а во внутренней Молдавии — еще 65 знающих славянские языки священников и направить их в Транснистрию. Это предложение не возымело действие, и 3 июня митрополиту пришлось снова обратиться к маршалу с просьбой «объявить мобилизацию священников в Молдове и Бессарабии», чтобы пополнить кадры клириков[1034].

Под давлением правительства Румынская Патриархия все же приняла требуемые меры. С 10 августа по 15 сентября в «Заднестровье» прибыли и немедленно были назначены на приходы 57 румынских священников. К октябрю 1943 г. число местных священников возросло до 213, а румынских — до 328. Всего же за период оккупации в Транснистрию было направлено из Румынии (включая Бессарабию) 436 представителей белого духовенства и 31 монашествующий[1035]. Таким образом, ставка на румынизацию клира оставалась неизменной. Чтобы вдохновить пастырей, владыка Виссарион 15 октября 1943 г. представил к награде директора Дубоссарской семинарии священника Думитру Кристеску и преподавателя Иоанна Григориу, только по году проработавших в Транснистрии[1036].

Но начальник Миссии был не в силах сдержать распад румынской церковной структуры. По мере приближения фронта отток миссионеров в Румынию стал неодолимым. Митрополит чинил им различные препятствия, продолжал настаивать перед духовными и светскими властями на направлении в Транснистрию все новых групп румынских клириков. Однако и сам владыка уже хотел покинуть «Заднестровье». В ноябре 1943 г., когда советская армия освободила Киев, он обратился к Антонеску с просьбой разрешить ему выехать на лечение за границу, но маршал не отреагировал на это прошение.

1 декабря владыка Виссарион направил Антонеску новое письмо, в котором фактически подвел неутешительный итог своей деятельности в Транснистрии. Он признал, что Дубоссарская семинария прекратила существование, поскольку «немногие семинаристы, набранные из старых дьяконов и певчих, из страха большевистского вторжения в Транснистрию разбежались по домам». Румынские священники дюжинами подавали прошения о предоставлении «отпусков», мотивируя их болезнями родственников. В конце послания владыка писал: «Считаю мой годовой мандат завершенным, дабы не продолжать его в условиях, меня компрометирующих, и дабы не остаться командующим без офицеров, без войск и без оружия, прошу о возвращении меня в мою келью в монастыре Нямц (скит Введения), где я мог бы позаботиться о здоровье и об утешении хотя бы моей души»[1037].

Однако снят со своего поста начальник Миссии был не в результате своих просьб, а из-за действий его недоброжелателей в гражданской администрации Транснистрии и в церковных структурах. Меры владыки Виссариона по налаживанию добрых отношений с верующими, особенно использование им русского языка за богослужением и в общении с клириками и прихожанами, прежде терпимые церковными и светскими властями как тактические уловки, осенью 1943 г. были истолкованы как нежелание считать первоочередной задачей Миссии румынизацию «Заднестровья». 14 декабря 1943 г., когда стало очевидным недовольство И. Антонеску итогами деятельности митрополита, он был отозван по подозрению в русофильстве и удалился на покой в Бухарест[1038].

Сам владыка в конце 1946 г. писал Московскому Патриарху Алексию, что он покинул свой пост, «будучи недоволен временно-административной румынской властью, потому что они не давали мне материальных средств, которые я требовал, чтобы закончить строительство Успенского собора и произвести ремонт монастыря святого Пантелеимона в Одессе и чтобы оказать помощь многочисленным местным филантропическим учреждениям»[1039]. Американский исследователь А. Далин связывает отставку митрополита с интригами губернатора Транснистрии Г. Алексяну (впоследствии казненного за военные преступления), для которого митрополит Виссарион олицетворял «прорусское направление», и группы молодого националистически настроенного румынского духовенства во главе с архимандритом Антимом (Ника)[1040].

Наследником владыки Виссариона в качестве начальника Миссии и был назначен давний противник митрополита — активный сторонник румынизации архимандрит Антим. Он являлся уроженцем Бессарабии, но окончил университет в Яссах и преподавал на богословском факультете Бухарестского университета. Отзыв митрополита Виссариона неблагоприятно отразился на дальнейшем развитии церковной жизни. Теперь передача церковнославянских богослужений по румынскому радио стала проводиться гораздо реже, появились и другие ограничения для русскоязычного духовенства. После трехмесячной деятельности на посту начальника Миссии архимандрит Антим в феврале 1944 г. был хиротонисан в Бухаресте во епископа Измаильского и Транснистрийского (выбран на эту кафедру 14 января 1944 г.)[1041].

Вследствие того, что руководство Транснистрии прочно находилось в руках Миссии, с самого начала удалось избежать церковных расколов, подобных существовавшим в рейхскомиссариате «Украина». Митрополит Виссарион внутренне ориентировался на «тихоновское» направление в Русской Церкви и литургию на церковнославянском, обновленцев, самосвятов и автокефалистов принимал в клир только после их перерукоположения.

Упоминавшийся владыка автономной Украинской Церкви архиепископ Херсонский и Николаевский Антоний (Марценко) при посредничестве митрополита Виссариона сообщил Патриарху Никодиму о самосвятстве и нарушении церковных канонов украинскими автокефалистами. В ответном письме Румынский Патриарх выразил пожелание «придти на помощь Православной Церкви и иерархам возможно скорее, сожалея о состоянии Церкви в епархиях Украины». Во время пребывания владыки Антония в Одессе летом 1943 г. ему предложили перерукоположить несколько прибывших в область самосвятских священников, чем, по утверждению архиепископа, «была положена ликвидация самосвятщины в Транснистрии». Через Патриарха Никодима архиепископ Антоний проинформировал о самосвятах Первоиерарха Православной Церкви в Польском Генерал-губернаторстве митрополита Дионисия (Валединского), но ответа не получил[1042].

На рубеже 1943/1944 гг. в Транснистрии появились представители автокефальной Украинской Церкви. Шесть автокефальных священников из занятых советской армией областей приехали в Одессу, установили связь с Миссией и намеревались проводить в греческой церкви богослужения на украинском языке. Но Румынская духовная миссия не приняла их в свои ряды. Автокефальным священникам пришлось уехать дальше в Болгарию. Тогда же в Одессу прибыл с женой и детьми епископ автокефальной Украинской Церкви Михаил Хороший, однако Миссия не признала его даже священником и переслала прошение «владыки» на имя Патриарха Никодима на отзыв архиепископу Антонию (Марценко), который, естественно, отреагировал негативно[1043].

Когда в начале июля 1944 г. русский профессор-богослов из Варшавы М. В. Зызыкин написал Первоиерарху РПЦЗ митрополиту Анастасию (Грибановскому) о том, что Румынская Патриархия якобы разрешила сослужение с неолипковцами (украинскими автокефалистами), владыка в ответном письме от 15 августа опроверг эти сведения и сообщил, что ему «неизвестно о перемене взгляда Румынской Православной Церкви на неолипковщину»[1044]. 29 июня 1944 г. митрополит Анастасий также написал председателю Священного Синода Болгарской Православной Церкви митрополиту Неофиту о том, что Румынская Церковь не признает законность украинской автокефальной иерархии.

В конце февраля 1944 г. положение на фронте стало критическим, и Духовная миссия переехала в Тирасполь, а затем в Измаил. При этом за неделю до эвакуации Миссии ее начальник епископ Антим (Ника) приказал настоятелю кафедрального Свято-Ильинского собора иеромонаху Антиму (Табаку) срочно вывезти из соборной ризницы в г. Аккерман семь архиерейских облачений и другие церковные ценности, привезенные из Херсона архиепископом Антонием (Марценко). 31 июля 1944 г. приехавший через Румынию в Белград владыка Антоний в докладе Первоиерарху РПЦЗ отметил недопустимость подобного поступка и попросил написать Румынскому Патриарху о необходимости возвратить вещи Архиерейскому Синоду РПЦЗ, а в будущем — Херсонской епархии. 17 августа митрополит Анастасий действительно написал об этом деле Патриарху Никодиму, указав, что передачу вещей Архиерейскому Синоду можно осуществить при помощи немецкого военного командования или через представителя Русского охранного корпуса в Бухаресте. Однако вскоре Румыния объявила войну Германии, и просьба владыки не была выполнена[1045].

Когда с приближением фронта румынские клирики «Заднестровья» покидали приходы, их места занимали эвакуировавшиеся из Восточной Украины священники украинского и русского происхождения, пользовавшиеся несравненно большим доверием и любовью народа. Часто происходило, что приходы по-настоящему «расцветали» только с новым славянским пастырем в короткий промежуток времени, оставшийся до прихода советских войск. Управление церковной жизнью «Заднестровья» в это время — после эвакуации Миссии (в начале марта) — взял на себя настоятель Одесского Свято-Пантелеимоновского монастыря, выходец из Бессарабии игумен Василий (Солтици)[1046]. Но он оставался на этом посту недолго, 28 марта советская армия освободила Николаев, а 10 апреля 1944 г. — Одессу.

Следует отметить, что, несмотря на благоприятные внешние условия, развитие церковной жизни на Юго-Западе Украины в годы войны испытывало серьезные затруднения. Активно проводившаяся Миссией румынизация не могла вызвать резонанса в украинском и русском населении «Заднестровья». Без этого негативного фактора успехи церковного возрождения были бы еще больше, хотя в целом ситуация в Транснистрии оказалась значительно благоприятнее, чем в немецком рейхскомиссариате «Украина».

Не только миссионеры, но и часть русских и украинских клириков «Заднестровья» в начале 1944 г. была эвакуирована в Бессарабию, однако здесь их встретили настороженно. Измаильской епископией была создана специальная комиссия по проверке документов священников-беженцев. Отказавшихся проводить румынизацию населения клириков комиссия передавала румынской жандармерии для их отправки в концлагеря. Даже не вызвавших подозрения комиссии русских и украинских священников чаще всего не допускали к занятию приходов, лишали их права церковного служения[1047].

В марте 1944 г. советские войска выбили немцев из Северной Бессарабии, однако остальная часть края еще несколько месяцев оставалась в руках оккупантов. В этих условиях значительная часть военнообязанных молдаван не желала воевать и скрывалась в лесах, нередко помогая советским партизанам. Активную помощь партизанским отрядам оказывала и братия целого ряда православных монастырей, прежде всего, Гинкуловской и Цыганештской обителей.

По свидетельству архимандрита Варлаама (Кирицы), «братии Гинкуловского монастыря пришлось дорого поплатиться за свой патриотизм: их раскрыли румынские военные власти и увели пешими несколько сот верст, более старые из них погибли в дороге. Такой же патриотизм оказали и те священники, что остались на своих местах и своим примером поддерживали веру в советское правительство в сердцах своих прихожан. Лишь один епископ Ефрем, чуждый пастве и ее славянскому энтузиазму и патриотизму, ютился на архиерейской даче за Кишиневом, очень страшась Советов, живота своего ради. Решившись наконец выехать в Гербовецкий монастырь на Троицын день, он вернулся с 22 версты от Кишинева, т. к. немецкие власти не разрешили дальнейший проезд частным машинам и еп. Ефрем ни за что на свете не расставался со своим авто. И в Кишиневе-то он пребывал вынужденно, вследствие категорического приказа румынского правительства выехать всем чиновникам на свои места (в случае неподчинения они лишались своей ставки). Но уже его роль, как хозяина епархии, сводилась к нулю: те из священников, которые вместе с ним приехали из-за Прута на время, опасались, что архиерей их подведет и улизнет вовремя от советских воинских частей, оставляя их на произвол судьбы»[1048].

В отличие от митрополита Ефрема, активную деятельность в это время развернул епископ Белгород-Днестровский и Измаильский Антим (Ника), принявший 10 марта 1944 г. руководство епархии от епископа Поликарпа. В его докладной записке Патриарху Никодиму от 24 июля 1944 г. говорилось: «17 марта с.г. я созвал их на конференцию в Измаиле, пользуясь чем, был введен в курс дела касательно всей территории епархии. В центре внимания этой конференции была культурная и миссионерская проблема с выявлением роли священства в прошлом, а также необходимость, чтобы сегодняшний священник вернул себе положение главы общественной жизни через евангельскую доброту и методический труд. С этой целью была определена и программа деятельности, охватывающая все стороны проявления священства и сегодняшние обстоятельства. Но в начале апреля месяца стремительно развивающиеся военные события резко прервали осуществление наших проектов. Началась эвакуация церковного имущества, семей клириков, постепенно эвакуировалась и часть клириков. Хотим уточнить, что, в то время как лавина противника стремительно и беспрепятственно неслась на нас, все же 88 священников и дьяконов добровольно взяли на себя миссию обеспечения религиозного существования верующих и разделения с народом любой судьбы, оставаясь на месте в это смутное время…

В день 24 апреля, на Пасху блаженных, я служил на кладбище г. Измаил парастас за всех от века почивших героев Рода и остальных верующих, усопших во имя Господне. Поскольку на день 24 апреля и 6 мая с.г. военное положение улучшилось, я распорядился срочно отозвать к местам служения эвакуированных клириков, начиная с благочинных и глав миссионерских ассоциаций. Между 18 и 22 мая и 3–6 июня с.г. я посетил ряд местностей в зоне фронта, на нижнем Днестре, совершая религиозные службы среди солдат, адресуя им слова ободрения, раздавая им крестики, иконки и религиозную литературу… в первой половине июля месяца, от 1–14, мы организовали цикл пастырских конференций в наиболее важных центрах всех четырех уездов епархии… В этих конференциях я принимал участие лично, будучи сопровожден отцами-советниками: Михаилом Маданом и Василе Константином, а также миссионерским инспектором отцом Якобом Петрованом… Мы будем продолжать и впредь как можно чаще находиться среди клира, народа и воинства для поддержания в их душах огня веры и стойкости. С этой целью мы проектируем организацию в течение августа месяца ряда религиозных миссий для народа вокруг святых монастырей, по случаю храмовых праздников, с участием клириков и большого числа верующих»[1049].

Однако уже через месяц епископ Антим уехал из своей епархии в Румынию, где позднее сотрудничал с новыми коммунистическими властями страны. В целом накануне прихода советских войск значительная часть православного духовенства Бессарабии во главе с архиепископом Кишиневским и митрополитом Бессарабским Ефремом (Енэческу) и его викариями, вместе с частью церковного имущества, добровольно или принудительно уехала в Румынию. Митрополит Ефрем выехал из Кишинева 20 августа и через два дня — вечером 22 августа, перешел румынскую границу в районе реки Прут в соответствии с решением светских властей Бессарабии.

Архимандрит Варлаам (Кирица) так описывал отъезд митрополита Ефрема: «…архиерей уехал сам на епархиальной машине и предоставил всех своих сослуживцев самих себе. Его не интересовала даже судьба своих келейников. На их вопрос: „Как нам быть в случае Вашего отъезда?“, он отвечал: „Что мене — и вам? Ничего со мной не имеете, и я ничего с вами не разделяю“. Также начальников монастырей, собравшихся к нему, „благословил“ решать каждому вопрос, как Бог на душу положит. Так он и выехал, как беглец, и, по слухам, еле-еле выскочил из советского мешка при р. Прут, оставив после себя людей, свободно вздохнувших и ничуть не сожалеющих о его побеге. Если большая часть городского и сельского духовенства, благодаря исключительно мерзкой и лживой немецкой пропаганде, эмигрировала в Румынию, то монахи остались в подавляющем большинстве. Лишь настоятели монастырей: Жабка, Каларашевка, Кошеловка, Добруша, Фрумоса, Хынку, Цыганешты, Тобора, Куркь и Хирова — эмигрировали в Румынию. Но с ними выехало лишь по нескольку человек из братии, запуганные настоятелями беглецы»[1050].

Сам митрополит Ефрем в докладной записке Патриарху Никодиму от 13 сентября 1944 г. писал о судьбе оставшихся священнослужителей своей бывшей епархии: «Что касается ситуации в Кишиневской епархии на момент нашего отъезда оттуда, 22 августа, она представляется следующим образом: на месте осталось примерно 150 священников в миру и иеромонахов, что составляет приблизительно треть от мирского клира нашей епархии, для совершения божественных служб и религиозных треб бессарабского народа. Также при митрополичьем кафедральном соборе осталось достаточно клириков и хорошо подготовленный хор под руководством певчего, который дает ответы на Св. Литургии по воскресеньям и праздникам. Для руководства епархией я временно передал полномочия епархиального викария преподобному протосингелу Ираклию Флоча, который руководит и монастырями в качестве Экзарха и знает русский и немецкий языки, будучи буковинским румыном… В Кишиневе остались также и протоиерей уезда Лэпушна Феоктист Прокопан вместе с несколькими видными в городе священниками. Что касается юридического положения Кишиневской епархии, то остается, чтобы его, после подписания перемирия, от 12 Сентября т.г., которым устанавливается граница на Пруте между Румынией и Советской Россией, решил Священный Синод нашей Церкви, может быть, совместно с Русской Православной Церковью, — в соответствии с установленным порядком Национальных Православных Церквей осуществлять свою юрисдикцию до границ соответствующих государств…

В завершение смиренно прошу Вас, Высокопреосвященный Владыко, соблаговолите назначить временно и.о. епархиального викария преподобного протосингела Ираклия Флоча на Кишиневский архиепископат, до прояснения юридического положения этой епархии; 2. Ходатайствовать через правомочные инстанции о репатриации всех клириков, у которых есть эвакуированные в Румынию семьи и которые желают приехать из Бессарабии… 3. Также просим Вас вынести на Священный Синод и вопрос бессарабских клириков — беженцев и репатриантов — для их приема, использования и назначения на вакантные должности в стране; 4. Сохранить этим клирикам бюджетное содержание, которое они имели в Бессарабии, и чтобы они пользовались всеми правами, предоставляемыми священными канонами Церкви и законами Румынского Государства»[1051].

По подсчетам советских органов госбезопасности в Сорокском и Бельцком уездах до 80–90 % священнослужителей уехали в Румынию (в дальнейшем, в 1946–1947 гг. многие из них вернулись в Молдавию). По данным Совета по делам Русской Православной Церкви, в 1944 г. своего причта лишилось не менее 50 % церквей Молдавской ССР. Тот факт, что православие в Молдавии сумело справиться с последствиями массового бегства румынских священников из республики, косвенно свидетельствует о том, что Румынская Православная Церковь так и не пустила в Бессарабии глубокие корни. Как справедливо писал молдавский исследователь В. Пассат, не следует, все же, преувеличивать последствия отчуждения между румынскими клириками и народом. Часть духовенства и церковнослужителей Молдавии еще долгое время после войны позитивно вспоминала о временах румынского «попечения» о православных приходах: высоких заработках священников, свободном открытии храмов и т. п. в обмен на участие в румынизации Бессарабии и политическое сотрудничество с властями[1052].

Оставшиеся после эвакуации в Румынию примерно 200 священников приветствовали советскую армию. 19 июля 1944 г. Наркомат госбезопасности Молдавской ССР доложил своему руководству в Москву: «Каких-либо враждебных проявлений со стороны оставшегося на освобожденной территории МССР духовенства и актива верующих НКГБ МССР в настоящее время не зафиксировано. Следует отметить, что большинство священников публично высказывает свое лояльное отношение к Советской власти».[1053] К подобному выводу пришел в феврале 1945 г. и уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви Волкопялов, отметив, однако, что священники, «получавшие при румынском господстве в Молдавии ежемесячно от 18 до 35 тыс. лей, кроме доходов от выполнения религиозных треб, сохранили свои симпатии к недалекому прошлому»[1054].

При этом ряд священнослужителей был арестован и осужден сразу же после освобождения республики по обвинению в укреплении фашистских порядков в Молдавии, проведении антисоветской националистической пропаганды и содействии румынским карательным органам, в том числе служившие в составе Миссии в Транснистрии протоиерей Мисаил Кирица и архимандрит Варлаам (Кирица)[1055].

В ходе боев по освобождению Молдавии ряд храмов был разрушен, многие церкви длительное время не действовали из-за отсутствия духовенства. Всего, по подсчетам Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников в Молдавской ССР немецко-румынскими оккупантами было полностью уничтожено 131 и частично повреждено 41 здание религиозных культов (в том числе 66 православных церквей и 82 синагоги); общая стоимость причиненного ущерба составила 34 760 тыс. рублей[1056]. В октябре 1946 г., по сведениям Министерства госбезопасности МССР, на территории республики функционировали: 601 православная церковь из 950 зарегистрированных и 24 (фактически 25) православных монастырей с 1642 насельниками (около 500 мужчин и 1142 женщины). Кроме того, были зарегистрированы: 1 епископ, 300 священников, 11 диаконов и 291 псаломщик[1057].

В августе 1944 г. Кишиневская епархия вновь вошла в состав Московского Патриархата, и 19 сентября в Кишинев прибыл в качестве представителя Патриархии архимандрит Иероним (Захаров). 31 декабря 1944 г. была совершена его хиротония во епископа Кишиневского и Молдавского. В Северной Буковине в 1945 г. была образована отдельная епархия Московского Патриархата, в которой на 356 действующих церквей оставалось только 140 священников. В 1945–1947 гг. епископом Черновицким и Буковинским служил владыка Феодосий (Коверинский)[1058]. Дальнейшая история Кишиневской и Черновицкой епархий была тесно связана с общей историей Русской Православной Церкви.

8. Общие особенности и итоги церковного развития на оккупированной территории СССР

В первые же месяцы Великой Отечественной войны значительная часть территории СССР оказалась оккупирована. Религиозная жизнь на ней отличалась заметным своеобразием. Подавляющее большинство районов страны к лету 1941 г. (а ведь среди сельского населения две трети являлись верующими) оказалось вообще без функционирующих храмов. Такое неестественное положение могло поддерживаться только репрессивными мерами. Как следствие, на оккупированной территории произошел бурный всплеск религиозного сознания. Сохранилось много свидетельств очевидцев и участников этого феномена общественной жизни СССР в годы войны. Так, по наблюдению протоиерея Алексия Ионова, написавшего «Записки миссионера о жизни в советской России», «религиозное пробуждение было общим, массовым и стихийным. Народ как в городах, так и в сельской местности… сам шел на открытие храмов, на их временный ремонт и украшение»[1059].

В этих условиях естественным было появление чувства благодарности верующих германской армии за «возвращение» религиозной свободы. И первоначально часть населения активно выражала это чувство[1060]. Но такое происходило лишь в первые дни или недели после занятия германскими войсками населенных пунктов. Вскоре их жители понимали, что получили не «освобождение» и «религиозную свободу», а жестокое угнетение. В этой связи можно упомянуть интересный случай, произошедший в одном из русских городков после прихода частей вермахта. По свидетельству очевидца (Ф. Гейера), в ответ на приветствия части населения германский офицер честно сказал: «Погодите радоваться. За нами идут части СС, и тогда вы поймете, что мы никакие не освободители»[1061].

Конечно, нацистское руководство рассчитывало использовать религиозный фактор на занятых восточных территориях в своих пропагандистских целях. Но их собственные экспансионистские планы противоречили выполнению этой задачи. В частности, Г. Гиммлер хотел после истребления евреев, устранения христианских и прочих руководящих сил и порабощения верующих создать на территории СССР подлинную «арийскую» область господства[1062]. Еще более негативно относился к православию начальник Партийной канцелярии М. Борман, стремившийся взять в свои руки руководство религиозной политикой на всех захваченных территориях. Так, шеф Имперской канцелярии Ламмерс 13 ноября 1942 г. разослал всем компетентным германским ведомствам следующий циркуляр: «Чтобы сохранить единство политической линии и обеспечить использование полученного опыта согласно воле фюрера, руководитель Партийной канцелярии также заботится о единообразной разработке политико-конфессиональных дел на имеющих гражданскую администрацию присоединенных или занятых территориях…»[1063].

Но, не имея своего административного аппарата на оккупированных территориях СССР, Борман мог влиять на религиозную политику там в основном опосредованно, через рейхскомиссаров и т. п. Характерный инцидент произошел весной 1944 г. Узнав, что 10 марта в Кракове состоялось совещание о конфессионально-политических делах с участием представителей ведомства Розенберга и подотдела церковных дел правительства Польского генерал-губернатора, Борман отправил Розенбергу 3 мая рассерженное письмо: «Я указываю на то, что фюрером на меня была возложена ответственность за выполнение разработки этих вопросов партией… Поэтому обсуждение подобных вопросов представителем Вашего ведомства с представителями государственных учреждений в целом и на новых территориях в особенности противоречит указаниям фюрера. А потому я был бы благодарен Вам, если бы в будущем полностью считались с их исполнением и при всех обстоятельствах отказались от подобного рода переговоров»[1064].

Особенно неясен был вопрос разделения компетенций различных ведомств в церковной сфере на Востоке в первые месяцы войны. В это время каждый местный представитель оккупационной власти по своей инициативе занимался (или не занимался) регулированием данной проблемы, причем нередко в качестве стимула действовала давно существовавшая конкурентная борьба между «гражданскими» и «военными». Первоначально особенную активность стремилось проявлять СД. Свои самопровозглашенные притязания на лидирующую роль в практическом осуществлении церковной политики оно отстаивало в борьбе с Министерством занятых восточных территорий, МИД, РКМ, политическими отделами рейхс- и генералкомиссариатов, церковными экспертами в абвере, ОКВ, ответственными за вопросы душепопечения офицерами вермахта и учреждениями местного «самоуправления» (главным образом в Прибалтике). Впрочем, последние существовали недолго. В результате директивы Розенберга от 13 мая 1942 г. и последующих указаний произошел роспуск церковных отделов в органах местного «самоуправления» — не должно было существовать даже внешней видимости государственной поддержки Церкви. В результате этого запрета все регулирование церковных дел легло на учреждения германской администрации, которые нередко с ним не справлялись и не могли так, как они хотели, контролировать возникавшие религиозные организации[1065].

Первые директивы РСХА, ОКВ и т. п. о церковной политике на занятых восточных территориях плохо доходили до нижестоящих инстанций, кроме того, они были сформулированы в общем виде, без необходимой детализации. На заседании РСХА 22–23 сентября 1941 г. вообще было устно заявлено, «что, так как в церковно-политической области многое никогда не может быть изложено в приказах и письменных директивах, работники ведомства должны уметь читать между строк и после этого действовать». Указ Розенберга о правовом положении религиозных обществ от 13 мая 1942 г. и изданные на его основе распоряжения рейхскомиссаров довольно поздно попали к нетерпеливым «практикам», не желавшим ждать так долго. Х.-Х. Вильгельм справедливо писал, что работники СД уже в период отсутствия директив пытались по своему разумению с большим или меньшим успехом разрешить существующую проблему. «Озабоченные бюрократы» полагали, что нельзя допустить вакуума и необходимо самим проявить инициативу. Они считали, что церковное развитие только тогда останется под контролем, если с самого начала «направить его по правильным рельсам». В отличие от многих офицеров абвера и вермахта, среди которых даже встречались отдельные образованные теологи, большинство занимавшихся церковными вопросами офицеров полиции безопасности и СД уже вышли из Церкви и гордо писали о себе в личном деле как о бесконфессиональных или неверующих. Некоторые из них были убежденными врагами Церкви и религии, и это, естественно, проявлялось в их практической деятельности. Следует отметить также, что службы СД чрезвычайно недоверчиво относились к русским священникам вне зависимости от их юрисдикции. Лишь в редких случаях офицеры полиции безопасности не испытывали подозрений, что священники каким-нибудь образом сотрудничали с НКВД или коммунистами, возможно, и сейчас еще действуют по их заданию. И все же в СД, как и в гражданской администрации, преобладали прагматики; и даже известные своими «свирепыми» церковно-политическими взглядами руководители режима: Гитлер, Борман, Йодль или Гиммлер — должны были считаться с тем, что порой их полные фантазий концепции ослаблялись на нижнем уровне до неузнаваемости[1066].

По мере создания и укрепления органов гражданской администрации влияние СД в церковно-политических вопросах все более отходило на задний план. В целом можно констатировать, что почти весь период оккупации главную роль в практическом осуществлении религиозной политики на оккупированных территориях СССР играли РМО и его рейхскомиссары, которые при этом, правда, в принципиальных вопросах должны были руководствоваться директивами партийных вождей и лично Гитлера. Как говорилось в сводке полиции безопасности и СД от 24 июня 1942 г., Рейхсминистерство занятых восточных территорий стремилось во время войны политически обезопасить области «за спиной» вермахта и воспрепятствовать распространению саботажа, партизанской деятельности и т. п. Поэтому министерство выступало за предоставление местному населению возможностей определенного культурного развития и даже участия в управлении, хотя бы только и на срок войны[1067]. Особенно явно эта линия проявилась в прибалтийских генералбецирках. Но и чиновники РМО, как и их шеф — А. Розенберг, писавший: «Христианский крест должен быть изгнан из всех церквей, соборов и часовен и заменен единственным символом — свастикой»[1068], были в принципе враждебны всякой форме христианства.

Они желали, чтобы большая часть населения оккупированных территорий (как и в Германии) была безрелигиозной, хорошо понимая глубинную противоположность национал-социализма и христианства. Начальник группы религиозной политики К. Розенфельдер писал в меморандуме от 31 января 1943 г.: «Определяющая точка зрения для германского политического руководства заключается в том, что всякое христианское церковное направление по своей глубинной сути находится в непреодолимой мировоззренческой противоположности к национал-социализму. Это подходит для Церкви на Востоке, хотя указанная основополагающая вражда находится здесь в тени тотальной борьбы между Советским Союзом и руководимой рейхом Европой… Я повторно указываю на то, что со стороны германской администрации неверно придавать слишком большое значение Православной Церкви как средству управления людьми… По-советски воспитанные поколения видят в Церкви средство оглупления и порабощения … Негативное отношение (особенно молодежи) к Церкви может измениться, лишь если она разовьется в силу народной и национальной защиты. И эта опасность при до сих пор существующем обращении с населением на Украине и ввиду возникающих дружеских связей между государством и Церковью в Советском Союзе является очень острой»[1069].

В этом меморандуме, как и в истории запрещения публиковать указ о религиозной свободе на занятых территориях СССР, прослеживается тесная связь нацистской церковной политики на Востоке с отношением к религиозной жизни в Германии. Чтобы лишний раз не сотрудничать с Церквами своей страны и не укреплять их, нацисты не допустили священников этих Церквей даже окормлять немцев, проживавших на бывших советских территориях. Здесь видна большая разница с позицией союзных Германии во II Мировой войне государств: финские, румынские, венгерские, словацкие, итальянские военные священники с разрешения своего начальства стремились вести активную миссионерскую деятельность в России, что вызывало негативную реакцию нацистских ведомств. Уже говорилось об их беспокойстве по поводу действий румынского духовенства. Относительно же венгерских, словацких и итальянских священников рейхскомиссар Украины Э. Кох писал 4 июля 1942 г. в РМО, прося указать им ограничиться чисто армейским душепопечением и запретить устраивать богослужения для гражданского населения. Восточное министерство (как и МИД) выразило полное согласие с мнением Коха о необходимости пресечь всякую миссионерскую деятельность и 30 сентября 1942 г. попросило Верховное командование вермахта еще раз указать на это руководству союзных воинских частей[1070].

В вопросе же атеизации советского населения К. Розенфельдер, скорее, выдавал желаемое за действительное. Все опросы, проводимые в различных оккупированных городах СССР, давали цифру верующих более 90 %. Население и предположить не могло, что нацисты хотели бы иметь обратный результат. Об этом ярко написал в своих воспоминаниях участник Псковской православной миссии протоиерей Георгий Бенигсен: «Немцы враждебны Церкви… им страшно не хочется отдавать нам души сотен тысяч военнопленных и пропускать наше влияние к миллионам русских душ на оккупированной ими территории России. Они верят в то, что большевистская политика изгладила все следы христианства из души русского человека, и всячески оберегают эту душу от нового влияния Церкви». Относительно же самого факта разрешения создания Псковской миссии отец Георгий подчеркивал следующее: «Собственно, эта победа была нашей только в очень незначительной степени. Ее одержали сотни тысяч русских людей, истосковавшихся по Богу, по Церкви, по благовестию, тех, к кому мы отправляли наших священнослужителей. Эти люди вдребезги разбили надежды немцев на успех советской антирелигиозной пропаганды и воспитания. Они требовали Церкви, священников, богослужения. Немцам нехотя пришлось уступить»[1071].

Нацистская церковная политика на Востоке в целом соответствовала лозунгу «разделяй и властвуй», при этом некоторые чиновники доходили до идеи максимально возможно более мелкого раздробления Православной Церкви. В сущности, об этом шла речь и в скандально известном приказе Э. Коха от 1 октября 1942 г., и в сообщении полиции безопасности и СД от 21 сентября 1941 г., писал об этом и представитель РМО при группе армий «Север» в докладе от 9 декабря 1941 г.: «По моему мнению, нам не может быть все равно, что путем создания охватывающих обширные территории церковных организаций в дальнейшем возникнет фронт против немцев. И эта опасность существует, если допустим или, может быть, даже поддержим церковные организации, превышающие рамки приходов»[1072]. Правда, само РМО с середины 1942 г. подобные идеи не разделяло, полагая, что в условиях существования Московского Патриархата ему должны противостоять сильные сепаратистские национальные Православные Церкви.

На оккупированных территориях СССР во многом были оставлены в силе советские антирелигиозные законы. Наиболее заметно это проявлялось на Украине. Например, здесь церковные венчания допускались лишь после регистрации бракосочетания в государственных учреждениях[1073]. Различные ограничения касались церковных праздников. Так, в докладе в мае 1942 г. из генералбецирка Николаев сообщалось: «Если это не вызывает простоя в работе, Церкви молчаливо разрешено отмечать ее праздники. Впрочем, согласно строгим указаниям, только немецкие праздники считаются законными». На примере этого доклада видно и стремление пресечь всякую несанкционированную деятельность православных архиереев. Резко негативную реакцию германской администрации вызвало появление в Гайворонском районе украинского епископа, самовольно пославшего указания местным священникам: «Если эти мероприятия и были чисто церковного содержания, все равно в интересах сохранения местной субординации и получения влияния необходимо следить за тем, чтобы подобные случаи не повторялись»[1074].

Почти повсеместно из обязательных школьных программ было изъято преподавание Закона Божия. Исключения существовали или в отдельных местностях, управлявшихся военной администрацией (Курск, Полтава), или в Прибалтике. Но и там это преподавание было запрещено священникам. Так, в августе 1941 г. генеральный советник по делам культа при генералкомиссаре Литвы выступал против передачи преподавания религии из рук священников в руки учителей, считая, что германские мероприятия будут расценены литовцами в качестве близких к большевистским. Однако РМО переслало в январе 1943 г. в рейхскомиссариат «Остланд» направляющую линию для создания школ в прибалтийских генералбецирках, согласно которой религиозные занятия могли проводить только светские учителя, не допускалось преподавание Закона Божия священниками вне школьного времени[1075].

Подобная политика вызывала несогласие даже у некоторых руководителей немецкой гражданской администрации. Например, генерал-комиссар Магуниа в «Докладе об опыте 2,5-годовой деятельности в генералбецирке Киев» от 31 мая 1944 г. писал: «Мне кажется ошибкой, что мы именно в религиозной сфере подражали уже использованным большевизмом методам, так как нами были запрещены религиозные занятия в школах, несмотря на то, что нам подходит любое средство, способствующее борьбе с идеологией большевизма… Порой создается впечатление, что на нашу позицию по отношению к Православной Церкви влияет точка зрения относительно политического католицизма и исповеднического фронта в рейхе»[1076].

А генерал-комиссар Кубе, выступая в апреле 1943 г. на рабочем совещании администрации генералбецирка Белоруссия, критиковал прежнюю, слишком жесткую оккупационную политику и предлагал сделать шаги навстречу местному населению, в оценке которого ранее в Германии очень ошибались, в то время как его положительные качества не были разрушены большевизмом: «Мы пришли в страну с общей направляющей линией — управлять этой страной и заставить эту страну служить нашей экономике для немецкой войны на Востоке… А стоило бы привлечь этот народ к активной совместной работе, освободить этот народ из сетей большевизма. Единственное позитивное, что нами было заявлено в 1941 г., — это то, что мы должны снова разрешить Православную Церковь, и с тех пор данное дело уже приведено в порядок»[1077]. Кубе и сам в 1941–1942 гг. проводил жесткую политику. Так, за одного убитого немца в Белоруссии расстреливали 50–100 невинных мирных жителей, что вызывало лишь горячую ненависть к оккупантам и бурный рост партизанского движения. В 1943 г. генерал-комиссар начал задумываться об ошибочности некоторых своих акций, но вскоре был убит партизанами. После смерти Кубе прежняя практика была продолжена: в ответ на его убийство казнили 3000 жителей Минска, причем людей для этой акции хватали прямо на улицах или в оперном театре во время представления[1078].

Наиболее же активно критиковали нацистскую политику в России (как общую, так и религиозную) некоторые представители вермахта и военной администрации. Между военными инстанциями и НСДАП имелись серьезные разногласия. Политику Гитлера считали губительной для Германии представители старой аристократии и высшего военного общества. В этих кругах сохранялись симпатии к России в духе прежней политики Бисмарка. Армия в общем лучше понимала положение, хотя и была лишена возможности влиять на русскую политику Гитлера и Розенберга. В различных донесениях с мест более здравые люди старались донести до сведения верхов информацию о необходимости иного отношения к населению оккупированных восточных областей и религиозным организациям.

Уже в докладе начальника штаба 11 корпуса в ОКВ от 6 сентября 1941 г. говорилось: «Там, где в проходящей воинской части имеется священник… прежде всего немецкие поселенцы, но также и украинцы и русские, умоляют совершить обряд крещения, освятить браки и вообще провести богослужение… В этой ситуации появляется направляющая линия шефа ОКВ от 6.8.41, согласно которой религиозной или церковной деятельности гражданского населения не следует ни способствовать, ни препятствовать, представителям вермахта безусловно необходимо держаться в стороне от таких мероприятий населения, и священникам вермахта запрещена всякая церковная деятельность и религиозная пропаганда. Такое распоряжение невозможно объяснить гражданскому населению и, прежде всего, нашим немецким поселенцам. Мы подтверждаем этим большевистские утверждения о враждебном отношении национал-социализма к религии и отказываемся от одного из сильных, в настоящее время сильнейшего, чуть ли не единственного средства воздействия на население… Поэтому я прошу, исходя из поведения немецкого народа, безопасности армии и внешнеполитических обстоятельств, подвергнуть направляющую линию перепроверке»[1079].

Докладов и донесений с подобным содержанием было довольно много, не только в 1941, но и в 1942–1943 гг. А 22 декабря 1942 г. состоялся обмен мнениями Розенберга с руководящим составом военной администрации на Востоке, на котором, в частности, командующий в областях группы армий «Центр» генерал Шенкендорф заявил: «Урегулирование Церкви — на 100 процентов в немецких интересах, однако это не было использовано»[1080].

Однако направляющая линия в религиозном вопросе определялась руководством НСДАП, и мнение офицеров вермахта практически не оказывало на нее влияние. Лишь военные поражения, новая религиозная политика советского правительства и проведение выборов Патриарха в Москве заставили германские ведомства внести определенные коррективы в свое отношение к Православной Церкви на оккупированных территориях СССР. В связи с проведением серии контрпропагандистских акций была допущена заметная активизация церковной жизни. Уже через месяц после встречи Сталина с православными митрополитами К. Розенфельдер писал 5 октября 1943 г. руководству оперативного штаба рейхслейтера Розенберга: «Существует опасность, что до сих пор не уступающие всем советским попыткам оказать на них влияние Балканы поддадутся новой религиозной и церковной политике Сталина… Крайне важна быстрая и широкомасштабная немецкая контракция. В настоящее время приведены в движение следующие мероприятия: Министерство занятых восточных территорий заботится о том, чтобы архиереи оккупированных восточных областей в заявлениях, воззваниях, посланиях и т. д. заняли позицию в отношении церковной политики Сталина… В Вене вскоре состоится архиерейская конференция Средне-Европейского православного митрополичьего округа, которая издаст соответствующее обращение ко всем христианам»[1081].

Интересно отметить, что РМО также готовило выпуск специальной контрпропагандистской книги «Правда о религии в России. Ответ на вышедшую в 1942 под таким же названием книгу Московского Патриархата». Работа над книгой началась в декабре 1943 г. и продолжалась до сентября 1944 г. Книга объемом в 400 страниц с 253 фотографиями была почти завершена, но так и не издана. 13 сентября 1944 г. финансовый отдел указал, что финансирование акции прекращается, так как наличная валюта теперь «выделяется только для тотального ведения войны»[1082]. Незаконченная рукопись этой по-своему интересной книги сохранилась в Бундесархиве Берлина[1083].

РМО совместно с РСХА допустило и даже способствовало проведению в первой половине 1944 г. целой серии конференций украинских, белорусских и прибалтийских православных архиереев. Однако все предложения, исходившие, в частности, от политического отдела рейхскомиссариата «Остланд», о создании единой Церкви на оккупированных территориях СССР в качестве противовеса Московской Патриархии или хотя бы о проведении общей конференции всех православных архиереев в Берлине были категорически отвергнуты[1084].

Действия нацистов перед отступлением из оккупированных областей: массовое сжигание и разграбление храмов, вплоть до снятия колоколов, депортация и убийства священнослужителей — говорили об их враждебности православию. Свидетельств намеренного разрушения ими церквей очень много. Например, в рапорте благочинного Ленинградской епархии протоиерея Николая Ломакина от 1 сентября 1943 г. говорилось о трагедии, случившейся в Старом Петергофе: «Свои обстрелы и разрушения храмов фашисты обставили так, что вместе с храмами погибли молившиеся в них (преимущественно старики, женщины и дети), искавшие под сводами храмов убежища и спасения от обстрелов и бомбежек. Под сводами Троицкой церкви и в самой церкви собралось свыше 2000 человек, из них не менее 100 детей. В подвале Лазаревской церкви и на кладбище (в склепах) укрывалось до 2000 человек. В убежище Серафимовской церкви было до 1000 человек. Эти цифры примерно определяют число жертв, погибших под развалинами храмов»[1085]. Только в Ленинградской области нацисты уничтожили 44 храма, в Московской — около 50 и т. д.

Всего же, согласно отчету Чрезвычайной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, они разрушили и повредили 1670 православных церквей, 69 часовен и 1127 зданий других религиозных культов. В отчете приводятся конкретные примеры: «В груды кирпича превращена немцами в Киево-Печерской лавре знаменитая Успенская церковь, построенная в 1073 г. В Чернигове они разрушили древний Борисоглебский собор… Огромным разрушениям подверглись монастыри: Ново-Иерусалимский и Иосифо-Волоколамский в Московской области, Тихвинский в Ленинградской области, Антониев, Хутынский, Зверин, Деревяницкий и другие монастыри Новгорода… Разрушая монастыри, храмы, мечети и синагоги, расхищая их утварь, немецкие захватчики глумились над религиозным чувством людей. Солдаты и офицеры приходили в храмы в шапках, курили здесь, надевали на себя церковное облачение, держали в церквах лошадей и собак, из икон устраивали нары для спанья…»[1086].

Бурное развитие церковной жизни на оккупированной территории СССР началось стихийно и сразу приняло массовый характер. Германское руководство рассчитывало использовать религиозный фактор и к началу войны уже, в основном, разработало политику по отношению к Русской Православной Церкви, принявшую окончательные формы в 1941–1942 гг. Эта политика сводилась к раздроблению Церкви, использованию ее для помощи немецкой администрации, ликвидации православия после окончания войны и созданию новой религии, призванной воспитывать послушных подданных рейха. Стремление к «атомизации» религиозной жизни проявлялось в поддержке иерархов, выступавших против Московского Патриархата. Однако фактически на всей оккупированной территории была восстановлена Русская Церковь, хотя в определенной степени и разделенная на три части. Сепаратистских национальных Церквей нигде, кроме Украины, создать не удалось, да и там за ней пошло меньшинство духовенства и верующих. Не только религиозность россиян, но и Русская Православная Церковь как организация оказалась гораздо более сильной и живучей, чем полагали немецкие власти.

Открывшиеся храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения. Всего за три года оккупации в условиях голода, разрухи, отсутствия материальных возможностей было восстановлено более 40 % от дореволюционного количества церквей. Существуют разные цифры открытых на оккупированной территории СССР православных храмов. Современные историки, как правило, говорят о 7547, ссылаясь на отчет Совета по делам Русской Православной Церкви о состоянии Церкви на 1 января 1948 г. Но к тому времени было уже закрыто, в связи с нехваткой духовенства, изъятием у религиозных общин занятых ими общественных зданий, не менее 850 храмов в РСФСР, 600 на Украине, 300 в Белоруссии и 100 в Восточной Молдавии (Приднестровье). Так, в другом отчете Совета указывалось, что на 1 января 1947 г. в РСФСР остались действующими только 1300 церквей, открытых в период оккупации (из примерно 2150)[1087]. Таким образом, общее количество равнялось, как минимум, 9400. Эта цифра примерно соответствует встречавшемуся в советской литературе упоминанию о 10 тыс. храмов[1088]. Кроме того, было воссоздано около 60 монастырей — 45 на Украине, 6 в Белоруссии и 8–9 в РСФСР.

Религиозная жизнь на оккупированной территории СССР сразу же стала сферой острой идеологической, пропагандистской борьбы между нацистской Германией с одной стороны и советским государством, Московской Патриархией с другой. Только в последние годы с рассекречиванием архивных документов начала вырисовываться подлинная картина, выясняться, в какой степени церковная деятельность в период оккупации контролировалась из Москвы и Ульяновска (резиденции митрополита Сергия (Страгородского) в октябре 1941 — августе 1943 гг.). На первом этапе указанной пропагандистской борьбы перевес имела Германия, но затем она стала все больше и больше проигрывать ее. На оккупированной территории для руководства там церковной жизнью Московской Патриархией были оставлены Экзархи Прибалтики и Белоруссии — митрополит Сергий (Воскресенский) и архиепископ Пантелеимон (Рожновский), который еще в 1920-е — 30-е гг. подвергался активным преследованиям польских властей за свои промосковские симпатии. Выбор Экзархов оказался правильным — владыки Сергий и Пантелеимон в главном остались верны Московской Патриархии до конца.

Своими методами пыталось оказывать влияние на религиозную деятельность в оккупированных республиках и областях советское командование: через партизан, разведку, внедрение своих агентов и т. п. Первоначально с церковной политикой германских властей пытались бороться и с использованием физических методов. Так, в ряде населенных пунктов священники, — не взирая на степень их вины, были расстреляны партизанами. Но уже с 1942 г. тактика начала меняться. Постепенно она все больше координировалась с Московской Патриархией.

Это отмечалось, в частности, в немецком «Проекте итогового доклада о деятельности военной администрации в области операций на Востоке» от мая-июня 1943 г.: «Впрочем, советское руководство в 1942 г. также отказалось от своей враждебной Церкви политики. Например, при взятии Харькова большевики велели — как рассказывало население после вторичного завоевания города немцами — широко открыть двери церквей и устраивать благодарственные молебны. В 1943 г. вышеупомянутые кресты находили на дорогах и в отъявленных бандитских районах»[1089].

С 1943 г. и советское командование, и Патриархия согласованно переходят к наступательным действиям. Резко активизируются попытки расширить влияние на религиозную жизнь оккупированной территории. И они отчасти удаются — вероятно, были установлены регулярные связи с митрополитами Александром (Иноземцевым), Сергием (Воскресенским) и рядом других иерархов. Значительно усиливаются и пропагандистские акции.

В результате в 1943–1944 гг. доля сторонников Московской Патриархии среди клира оккупированных областей постоянно росла. И после изгнания германских войск подавляющая часть украинских, белорусских, прибалтийских православных приходов относительно безболезненно вошла в ее состав. Еще легче обстояло дело с монастырями. Почти все они и в период оккупации считали себя принадлежащими в каноническом отношении к Московской Патриархии.

Последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории СССР были довольно велики. Эмигрантские историки В. Алексеев и Ф. Ставру склонны даже, несколько преувеличивая, придавать ему определяющее значение: «Германский фашизм был не менее враждебен христианству и особенно Русской Православной Церкви, чем советский коммунизм. Тем не менее, их столкновение, приведшее к оккупации германской армии значительной части территории СССР, приблизительно с одной третью населения страны, создало особые условия, сыгравшие решающую роль в судьбе Русской Православной Церкви… В целом по размаху и интенсивности это религиозное возрождение может быть названо вторым крещением Руси»[1090]. В любом случае несомненно, что оно оказало заметное влияние на изменение религиозной политики советского руководства в годы войны.

Религиозный подъем показал, что преследования и гонения 1920–1930-х гг. не смогли уничтожить веры людей и основ приходской жизни. Без сомнения, при отсутствии государственного давления подобное возрождение произошло бы и на остальной территории России. Последствия этого внутрирусского процесса вскоре самым непосредственным образом затронули многие европейские страны. Советское руководство старалось избегать на занятых в конце войны территориях Восточной и Центральной Европы борьбы с Церковью. Даже в зоне советской администрации в Германии приходы и различные клирикальные структуры фактически остались в неприкосновенности. Военная администрация явно предпочитала контролировать Церковь и ее общины, а не вытеснять их в неподконтрольное подполье. Так, религиозный подъем в СССР позитивно отразился на большей части восточноевропейского христианства и создал возможности для его дальнейшего существования и активного развития.

Приложение

Убиенные нацистами, их пособниками и националистами священнослужители и миряне Русской Православной Церкви

Россия

Ленинградская епархия

Протоиерей Александр Михайлович Петров, настоятель Павловского собора г. Гатчина, расстрелян за помощь подпольщикам в районе д. Жестяная Горка Батецкого района (ныне Новгородской области) 28 августа 1942 г.

Священник Иоанн Суслин, настоятель Спасо-Преображенской церкви с. Орлино Гатчинского района, расстрелян за антигерманскую агитацию в декабре 1942 г.

Священник Владимир Романовский, настоятель Сергиевской церкви с. Ящера Гатчинского района, расстрелян за патриотическую деятельность в мае 1943 г.

Священник Николай Воробьев, настоятель Никольской церкви с. Заозерье Лужского района, расстрелян за патриотическую деятельность в январе 1944 г.

Священник Алексий, настоятель Сергиевской церкви с. Ящера Гатчинского района, расстрелян за патриотическую деятельность в августе 1943 г.

Псаломщик Павел Слепнев, служил в Крестовоздвиженской церкви с. Ополье Волосовского района, расстрелян за помощь партизанам в 1943 г.

Николай Мальков, церковный староста Казанской церкви пос. Вырица Гатчинского района, умер в немецкой тюрьме весной 1942 г.

Псковская епархия

Священник Мефодий Белов, настоятель Александро-Невской церкви с. Видони Уторгошского района, расстрелян за помощь партизанам в 1943 г.

Игумен Андрей (Тишко), настоятель Никандровой пустыни, предположительно убит немцами в 1943 г.

А. И. Рубцова, ревнительница Псково-Печерского монастыря, арестована в 1943 г. гестапо за помощь партизанам и расстреляна.

Новгородская епархия

Два неизвестных по имени священника убиты немцами в 1942–1943 гг.

Смоленская епархия

Священник Василий, настоятель Спасской церкви с. Святой Спас Вяземского района, сожжен нацистами в церкви вместе с прихожанами в 1942 г.

Священник Андрей Попов, настоятель Покровской церкви г. Ржева, расстрелян 13 сентября 1942 г. на паперти церкви на глазах у диакона Феодора Тихомирова.

Священник Василий Лоскутов, настоятель церкви села Ярлыково, расстрелян нацистами в 1942 г.

Священник Иаков Алексеевич Львов, настоятель Одигитриевской церкви села Богородицкое Вяземского района, расстрелян нацистами в 1942 г.

Ставропольская епархия

Протоиерей Василий Гегель (Геккель), настоятель кладбищенской церкви святого праведногоЛазаря Четверодневного г. Пятигорска, расстрелян нацистами за укрывательство советских солдат осенью 1942 г. вместе с группой других православных священнослужителей.

Крымская епархия

Епископ Викентий (Никипорчук), бывший обновленческий епископ Алатырский, служил в Симферополе, расстрелян за патриотическую деятельность в 1943 г.

Протоиерей Николай Швец, настоятель кладбищенской церкви г. Симферополя, расстрелян за распространение воззвания Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и укрывательство евреев в 1943 г.

Диакон Александр Бондаренко, служил в кладбищенской церкви г. Симферополя, расстрелян за распространение воззвания Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и укрывательство евреев в 1943 г.

Украина

Киевская епархия

Архимандрит Александр (Вишняков), настоятель Николо-Набережной церкви Киева, расстрелян нацистами за распространение воззвания Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) в ноябре 1941 г.

Протоиерей Павел Остринский, настоятель Байковской кладбищенской церкви Киева, расстрелян нацистами за распространение воззвания Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) в ноябре 1941 г.

Монахиня, почитаемая верующими столетняя блаженная старица Серафима (Голубенкова), убита немцами после пыток 26 октября 1941 г. за помощь беглым советским военнопленным.

Послушница Александра, келейница монахини Серафимы (Голубенковой), убита немцами после пыток 26 октября 1941 г. за помощь беглым советским военнопленным.

Игумен Киево-Печерской лавры Иринарх (Кондаркин), умер от побоев, нанесенных немцами.

Монах Киево-Печерской лавры Аркадий, умер от побоев, нанесенных немцами.

Черниговская епархия

Священник Бондаревский, его жена и брат, в начале марта 1943 г. расстреляны во время богослужения в церкви с. Корюковка вместе с 200 верующими немецкими карателями.

Черкасская епархия

Протоиерей Романский, настоятель церкви г. Кременчуга, расстрелян нацистами в январе 1942 г. за крещение и спасение евреев.

Бургомистр г. Кременчуга Синица-Верховский, расстрелян нацистами в январе 1942 г. за участие вместе с протоиереем Романским в крещении и спасении евреев

Священник Г. Писаренко, погиб в конце 1942 г. от рук нацистов (?).

Полтавская епархия

Священник Петр Сахаров, служивший в Полтаве, был убит у входа в свою квартиру немецкими солдатами вскоре после рукоположения в сан.

Ровенская епархия

Священник Николай Иванович Пыжевич, настоятель церкви в Старом Селе Ракитновского района, в сентябре 1943 г. убит и сожжен в своем доме немецкими карателями вместе с женой и пятью дочерьми, вскоре нацисты заживо сожгли в церкви этого села около 500 местных жителей.

Священник Н. Ковальский, настоятель церкви с. Окнины Великие, убит бандеровцами в 1942 г.

Волынская епархия

Митрополит Алексий (Громадский), Первоиерарх Автономной Украинской Православной Церкви, расстрелян бандеровцами в машине на дороге вблизи ст. Смыга 7 мая 1943 г.

Епископ Владимир-Волынский Мануил (Тарновский), повешен бандеровцами в августе 1943 г.

Протоиерей Феодор Юркевич, секретарь Кременецкой духовной консистории, расстрелян бандеровцами вместе с митрополитом Алексием (Громадским) в машине на дороге вблизи ст. Смыга 7 мая 1943 г.

27 священников Автономной Украинской Православной Церкви убиты бандеровцами летом 1943 г.

Священник Георгий Иваницкий, убит бандеровцами осенью 1943 г.

Священник Мелетий Рыжковский, убит бандеровцами осенью 1943 г.

Священник Евгений Мержвинский, убит бандеровцами осенью 1943 г.

Протопресвитер Игнатий Червинский, настоятель Ковельского собора, застрелен бандеровцами в конце 1943 — начале 1944 гг. на улице г. Ковеля.

5 священников Автономной Украинской Православной Церкви убиты бандеровцами в июле-сентябре 1944 г.

Житомирская епархия

Священник, настоятель церкви с. Ивница, расстрелян немцами в 1943 г. вместе с семьей за помощь партизанам.

Белоруссия

Минская епархия

Помогавший партизанам священник Иоанн Семенович Лойко, настоятель Покровской церкви с. Хоростово Солигорского (ныне Старобинского) района, его жена Ольга, невестка Нина, внучки Анна и Неонила, сожжены в церкви вместе с прихожанами (всего более 300 человек) 15 февраля 1943 г. во время Божественной литургии.

Священник Петр Бацян, настоятель церкви с. Кобыльники Медельского района, арестован СД за помощь евреям в 1943 г., заключен в Минскую тюрьму и затем затравлен нацистами собаками.

Священник Иосиф Серафимович, настоятель церкви с. Хомск, сожжен в храме вместе с семьей и 250 местными жителями.

Прихожанин Покровской церкви с. Хоростово Солигорского (ныне Старобинского) района Иван Цуб в 1942 г. завел немецкую воинскую часть карателей в трясину болота, за что был расстрелян. Тело погибшего было погребено рядом с церковью.

Барановичская епархия

Священник Николай Александрович Хильтов, настоятель церкви с. Блянчино Клецкого района, арестован за помощь партизанам ночью 6 апреля 1944 г. и погиб в 1944 г. в концлагере «Колдычево» вместе с арестованной позже женой Натальей Ивановной Хильтовой.

Священник Георгий Александрович Хильтов (брат отца Николая), служивший в Клецком районе, арестован за помощь партизанам ночью 6 апреля 1944 г. и погиб в 1944 г. в концлагере «Колдычево» вместе с арестованной позже женой Лидией Александровной Хильтовой (дочерью священника Александра Волосовича).

Священник Александр Волосович, настоятель церкви с. Иодчицы, расстрелян немцами в 1944 г. за отказ сотрудничать с оккупационными властями.

Священник Малишевский, служил в г. Слониме, расстрелян немецкими нацистами (СД) в 1943 г.

Полесская епархия

Священник Александр Новик расстрелян нацистами за связь с партизанами вместе с женой и детьми.

Протоиерей Павел Сосновский (72 года) арестован и зверски замучен нацистами (СД) вместе с 11-летним мальчиком за помощь евреям и выдачу справок о благонадежности в 1943 г.

Священник Павел Щерба после мучительных пыток расстрелян нацистами за связь с партизанами.

Священник Борис Кирик расстрелян нацистами за помощь подпольщикам.

Священник Игнатий Ермолюк арестован за помощь евреям, погиб в концлагере в 1943 г.

Священник Николай Иванович Пыжевич расстрелян нацистами.

Гродненская епархия

Священник Виталий Михайлович Боровский, настоятель церкви с. Лаша Гродненского района, расстрелян немецкими нацистами за связь с партизанами вместе с семьей осенью 1943 г.

Шесть неизвестных по имени монахов Жировицкого монастыря расстреляны немецкими нацистами за еврейское происхождение в июле 1941 г., несмотря на заступничество митрополита Пантелеимона (Рожновского).

Священник Иоанн Александрович, настоятель церкви с Турейск Щучинского района, и его жена зверски замучены «аковцами» (польскими националистами из Армии Крайовой) в 1942 г.

Священник Василий, новый настоятель церкви с. Турейск Щучинского района, убит на третий день после приезда «аковцами» в 1942 г.

Иеромонах Лукаш из Жировицкого монастыря, служивший в приходе вблизи г. Новогрудка, замучен «аковцами» в 1942 г. (закопан живым в землю, а на его голове разожгли костер).

Священник Константин Маевский погиб от разрыва гранаты, брошенной в его дом «аковцами» в 1943 г.

Священник с. Трабы Ивьевского района убит «аковцами» в 1943 г.

Протоиерей Михаил Леванчук, настоятель церкви с. Крево Сморгонского района, застрелен вместе с дочерью Ларисой и племянницей «аковцами» в 1943 г.

Брестская епархия

Священник Николай Иванович Михайловский, настоятель Крестовоздвиженской церкви с. Рогозна Жабинского района, расстрелян нацистами за противодействие устройству в его храме немецкого военного поста осенью 1943 г.

Священник с. Вулька Лунинецкого района с членами семьи и прихожанами (всего 47 человек) сожжены нацистами в местной церкви в 1943 г.

Жена священника Александро-Невского храма г. Пружаны Феодора Игнатьевича Дмитрюка (будущего архиепископа Горьковского и Арзамасского Флавиана) Мария Ивановна Дмитрюк, их дочь Галина, ее муж Василий и другие близкие родственники, помогавшие подпольщикам, расстреляны гестаповцами в 1943 г.

Полоцкая епархия

Священник Владимир Назаревский, сожжен вместе с дочерью нацистами за связь с партизанами в 1942 г.

Литва

Митрополит Виленский и Литовский, Экзарх Латвии и Эстонии Сергий (Воскресенский), убит предположительно нацистами, вместе с тремя сопровождающими лицами, 29 апреля 1944 г. в машине на дороге между Вильнюсом и Каунасом.

Протодиакон Иона Фокич Редикюльцев, убит предположительно нацистами, вместе с женой Марией Михайловной Редикюльцевой, шофером Кулаковым и митрополитом Сергием (Воскресенским), 29 апреля 1944 г. в машине на дороге между Вильнюсом и Каунасом.

Франция

Священник Димитрий Андреевич Клепинин, российский эмигрант, служил в Париже, арестован за укрывательство евреев, погиб в отделении концлагеря Бухенвальд туннельном лагере Дора (Германия) 9 февраля 1944 г., канонизирован Константинопольским Патриархатом 16 января 2004 г.

Монахиня Мария (Елизавета Юрьевна Скобцова, Кузьмина-Караваева), российская эмигрантка, служила в Париже, арестована за укрывательство евреев, погибла в концлагере Равенсбрюк (Германия) 31 марта 1945 г., канонизирована Константинопольским Патриархатом 16 января 2004 г.

Протопресвитер Андрей Иеремеевич Врасский, настоятель Воскресенской церкви в г. Виши и епархиальный миссионер Западно-Европейской епархии Русской Православной Церкви Заграницей, арестован нацистами 25 января 1943 г. за помощь евреям и участие во французском движении Сопротивления, заключен в концлагере Бухенвальд, где погиб в феврале 1944 г.

Архимандрит Афанасий (Нечаев), настоятель Трехсвятительского подворьяв Париже и благочинный приходов Московского Патриархата во Франции, 30 сентября 1942 г. арестован за помощь преследуемым евреям во время молебна в церкви и подвергнут допросам гестапо, умер от «изнеможения» (последствий заключения и пыток) 14 декабря 1943 г. в Париже.

Псаломщик Юрий (Георгий) Скобцов, российский эмигрант, сын монахини Марии (Скобцовой), арестован за укрывательство евреев, погиб в отделении концлагеря Бухенвальд туннельном лагере Дора (Германия) в феврале 1944 г., канонизирован Константинопольским Патриархатом 16 января 2004 г.

Илия Исидорович Фондаминский, российский эмигрант (еврей), арестован нацистами в Париже в июне 1941 г., принял крещение в Компьенском лагере во Франции, погиб в концлагере Аушвиц (Освенцим) на территории Польши 19 ноября 1942 г., канонизирован Константинопольским Патриархатом 16 января 2004 г.

Германия

Протоиерей Григорий Иаковлевич Прозоров, настоятель прихода Московского Патриархата в Берлине, арестован гестапо летом 1941 г., скончался в заключении 27 июня 1942 г.

Александр Шморель, прихожанин русской церкви в Мюнхене, казнен нацистами за участие в подпольной антинацистской организации 13 июля 1943 г. Канонизирован Русской Православной Церковью Заграницей в 2012 г.

Лиана Берковец, прихожанка русской церкви в Берлине, казнена нацистами за участие в подпольной антинацистской организации 5 августа 1943 г.

Польша

Архимандрит Григорий (Перадзе), российский эмигрант (грузин), служил в Варшаве (с осени 1939 г. находился в юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей), 5 февраля 1942 г. арестован нацистами и заключен в тюрьму за помощь преследуемым евреям и польским партизанам, погиб в газовой камере концлагеря Аушвиц (Освенцим) 6 декабря 1942 г., 18 сентября 1995 г. канонизирован Грузинской Православной Церковью и Польской Православной Церковью.

Протопресвитер Т. Теодорович, погиб при бомбардировке немецкой авиацией Варшавы 25 сентября 1939 г.

Протоиерей Антоний Калишевич, расстрелян эсесовцами в нижнем храме православной церкви на Вольском кладбище во время подавления восстания в Варшаве в начале августа 1944 г.

Архимандрит Феофан (Протасевич) — настоятель православной церкви на Вольском кладбище, смертельно ранен эсесовцами в своем храме во время подавления восстания в Варшаве в начале августа 1944 г., скончался через несколько дней.

Протоиерей Георгий Лотоцкий — настоятель православной церкви на ул. Подвале, погиб со всей своей семьей при бомбардировке немецкой авиации во время подавления восстания в Варшаве в августе 1944 г.

70-летняя вдова протопресвитера Т. Теодоровича, расстреляна эсесовцами в нижнем храме православной церкви на Вольском кладбище во время подавления восстания в Варшаве в начале августа 1944 г.

Сергей Юденко, личный секретарь митрополита Варшавского Дионисия (Валединского), арестован гестапо, погиб в концлагере Маутхаузен.

Юрий Рошицкий, секретарь канцелярии митрополита Варшавского Дионисия (Валединского), арестован гестапо осенью 1939 г., погиб в концлагере Дахау.

Чехия

Епископ Чехии и Моравии Горазд (Павлик), принадлежал к юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей, расстрелян за укрывательство борцов с нацистами 4 сентября 1942 г., канонизирован Чехословацкой и Сербской Православными Церквами.

Протоиерей Вацлав Чикл, настоятель пражского собора святых Кирилла и Мефодия, принадлежал к юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей, расстрелян за укрывательство борцов с нацистами 4 сентября 1942 г.

Священник Владимир Петршик (Петржек), служил в пражском соборе свв. Кирилла и Мефодия, принадлежал к юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей, расстрелян за укрывательство борцов с нацистами 5 сентября 1942 г.

Ян Сонневенд, председатель церковного совета пражского собора святых Кирилла и Мефодия, принадлежал к юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей, расстрелян за укрывательство борцов с нацистами 4 сентября 1942 г.

Югославия

Иеромонах Платон (Бондарь), русский эмигрант, настоятель церкви в сербском с. Врдник (область Срем). Во время отступления немецких войск из Срема, 23 октября 1943 г., убит из пистолета солдатом вместе с несколькими жителями Врдника.

Протоиерей Михаил Гутовский, русский эмигрант, служил на сербских приходах Сеничак и Требинье в Боснии. Убит усташами (сотрудничавшими с нацистами хорватскими националистами) на Рождество — 7 января 1942 г. в Требинье.

Священник Андрей Семилуцкий, русский эмигрант, служил на сельском сербском приходе Маяр, вблизи г. Джакова (епархия Пакрачка). Зверски убит 12 декабря 1942 г. усташами вместе с 700 сербами в церкви с. Кукуньевац Загребской епархии (куда накануне был назначен настоятелем) за отказ принудительно перейти в католичество.

Архимандрит Николай (Руженцов), русский эмигрант, бывший настоятель в сербском монастыре Дужи, с 1942 г. — архиерейский наместник в Сараевской, Босанской и Герцеговинской области, настоятель прихода в г. Сараево. Убит усташами в 1943 г.

Игумен Иулий, русский эмигрант, настоятель Карпинского монастыря Пресвятой Богородицы вблизи г. Куманово Скопленской епархии. В 1944 г. обвинен фашистами в том, что он укрывал в монастыре партизан и помогал им, арестован и после пыток убит.

Игумен Вениамин, русский эмигрант, настоятель монастыря святого Наума Охридской епархии. В 1942 г. убит по дороге из Пресны в с. Трпейца, вблизи г. Охрида, вероятно, сотрудничавшими с итальянскими оккупантами албанскими националистами.

Примечания

1

Гордиенко Н. С., Курочкин П. К. Особенности модернизации современного русского православия. М., 1978; Гордиенко Н. С. Эволюция русского православия (20-е-80-е гг. XX столетия). М., 1984; Его же. Современное русское православие. Л., 1988; Барменков А. Н. Свобода совести в СССР; Куроедов В. А. Религия и церковь в советском обществе; Корзун М. С. Русская Православная Церковь 1917–1945 гг. Изменение социально-политической ориентации и научной несостоятельности вероучения. Минск, 1987; Русское православие вехи истории. М., 1989; Красников Н. П. Социально-этические воззрения русского православия в XX в. Киев, 1988.

2

Шишкин А. А. Сущность и критическая оценка «обновленческого» раскола Русской Православной Церкви. Казань, 1970.

3

Балевиц З. В. Православная Церковь Латвии под сенью свастики (1941–1944). Рига, 1967.

4

Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи периода с 1863 по 1965 гг. Т. 1–6. Эрланген, 1979–1989; Кузнецов А. И. Обновленческий раскол в Русской Церкви // «Обновленческий» раскол. Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики. Сост. И. В. Соловьев. М., 2002; Сергеенко А. О положении Церкви в России. Париж, 1947. Рукопись; Цыпин Владислав, прот. История Русской Православной Церкви, 1917–1990. М., 1991; Его же. История Русской Церкви. 1917–1997. М., 1997; Сорокин Владимир, прот. Исповедник. Церковно-просветительская деятельность митрополита Григория (Чукова). СПб., 2005 и др.

5

Иоанн (Снычев), митр. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х гг. XX столетия — григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский и другие. Сортавала, 1993; Его же. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. СПб., 2005.

6

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX в. М., 2005; Его же. Тоталитаризм и вероисповедание. М., 2003; Его же. A History of Marxist-Leninist atheism and soviet antireligions policies. London, 1987; Struve N. Les chretiens en URSS. Paris, 1963: Fletcher W. The Russian Orthodox Church underground, 1917–1970. Oxford, 1971; Striсker G. Religion in Russland. Darstellung und Daten zu Geschichte und Gegenwart.

7

Степанов (Русак) В. Свидетельство обвинения. В 3 Тт. М., 1993.

8

Краснов-Левитин А. Лихие годы 1925–1941. Париж, 1977; Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 1–3.

9

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви 1917–1945. Париж, 1977. (Репринт — М., 1996).

10

Польский М. Новые мученики российские. Т. 1–2. Джорданвилл, 1949, 1957; Григорий (Граббе), еп. К истории русских церковных разделений за границей. Опровержение ошибок и неправд в сочинении Д. Поспеловского «The Russian Church under the soviet regime 1917–1982». Джорданвилл, 1992.

11

Алексеев В. А. Иллюзии и догмы. М., 1991; Его же. «Штурм небес» отменяется? Критические очерки по истории борьбы с религией в СССР. М., 1992; Одинцов М. И. Государство и Церковь (История взаимоотношений: 1917–1938 гг.). М., 1991; Его же. Государство и Церковь в России, XX в. М., 1994; Его же. Русские Патриархи XX в. (Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов). М., 1999; Его же. Русская Православная церковь в XX веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М., 2002; Бессонов М. Н. Православие в наши дни. М., 1990; Бабинов Ю. А. Государственно-церковные отношения в СССР: история и современность. Симферополь, 1991.

12

Шубитыдзе И. Полесские были. Минск, 1969.

13

Документы обличают. Реакционная роль религии и Церкви на территории Белоруссии. Минск, 1964; Суглобов Г. А. Союз креста и меча. М., 1969.

14

Гордиенко Н. С. Современное русское православие. С. 65–69.

15

Гордиенко Н. С., Комаров П. М., Курочкин П. К. Политиканы от религии. Правда о «русской зарубежной церкви». М., 1975; Гордиенко Н. С., Комаров П. М. Обреченные. О русской эмигрантской псевдоцеркви. Л., 1988.

16

Сергий (Ларин), еп. Православие и гитлеризм. Одесса, 1946–1947. Рукопись; Павлов С. Церковная жизнь Ленинграда во время блокады 1941–1944 гг. Л., 1983. Рукопись.

17

Великую победу предопределила победа духовная // Вятский епархиальный вестник. 1992. № 5. С. 3–4; Цыпин Владислав, прот. Патриотическое служение Русской Православной церкви в Великую Отечественную войну // Новая и новейшая история. 1995. № 2. С. 41–47.

18

Раина П. К. За Веру и Отечество: очерки. Л., 1990.

19

Сергий (Ларин), еп. Указ. соч.

20

Священники на фронте // Наука и религия. 1995. № 5. С. 4–6; Партизанский акафист // Наука и религия. 1995. № 5. С. 6–8.

21

Боголепов А. А. Церковь под властью коммунизма. Мюнхен, 1958. С. 23; Константинов Димитрий, прот. Гонимая Церковь (Русская Православная Церковь в СССР). Нью-Йорк, 1967. С. 35–36; Степанов (Русак) В. Указ. соч. Т. 1. С. 182–183.

22

Васильева О. Ю. Государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. Дисс… канд. ист. наук. М., 1990.

23

Якунин В. Н. За Веру и Отечество. Самара, 1995; Его же. «Велик Бог земли Русской» // Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 37–41; Его же. Патриотическая деятельность Русской Православной Церкви и изменение государственно-церковных отношений в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Дисс… канд. ист. наук. Самара, 1998; Его же. Положение и деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2001; Его же. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Вестник военного и морского духовенства. Спецвыпуск. 60-летию победы в Великой Отечественной войне посвящается. 2005. С. 79–110.

24

См.: Якунин В. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. С. 83.

25

Fletcher W. Religion and soviet foreign policy, 1945–1970. London, 1973; Его же. Portrait of the most praised and vilified of modern churchmen — Metropolitan Nikolai of the Russian Orthodox Church — and of the dilemma the faces as religions leader in a militantly secular soviety Nikolai. London, 1968; Lowrie D., Fletcher W. Khrushchev’s religious policy 1959–1964 // Aspects of religion in the Soviet Union 1917–1967. Chicago, 1971. P. 131–155.

26

Struve N. Op. cit.; Spinca M. The Church in Soviet Russia. New York, 1956; Kolarz W. Religion in the Soviet Union. London, 1961.

27

Pospielovsky D. The Russian Church under the Soviet Regime, 1917–1982. P. 425.

28

Curtiss I. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston, 1953; Grünwald С. The Churches and the Soviet Union. New York, 1962.

29

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX в. С. 6.

30

Одинцов М. И. Государство и Церковь в России. XX в. С. 106, 128–129.

31

Алексеев В. А. Иллюзии и догмы. С. 332–346; Одинцов М. И. Путь длиною в семь десятилетий: от конфронтации к сотрудничеству. (государственно-церковные отношения в истории советского общества) // На пути к свободе совести. М., 1989. С. 57–62.

32

Васильева О. Ю. Государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. Дисс… канд. ист. наук. М., 1990; Ее же. Русская Православная Церковь в политике советского государства 1943–1948 гг. Дисс. … докт. ист. наук. Москва, 1999; Ее же. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001.

33

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–43 гг. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 35–46; Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. «Тайная вечеря» // Ленинградская панорама. 1991. № 6. С. 10, 28–29, № 7. С. 27–29; Васильева О. Ю. Ватикан в горниле войны // Наука и религия. 1995. № 6. С. 14–16; Ее же. Кремль против Ватикана. Полковник Карпов под руководством генералиссимуса Сталина атакует Папу Римского // Новое время. 1993. № 30. С. 38–40; Ее же. Русская Православная Церковь и Второй Ватиканский Собор. М., 2004.

34

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь и религиозная политика советского государства в 1943–1964 гг. СПб., 1996; Его же. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999 (переиздания в 2000 и 2005); Его же. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 2010..

35

Якунин В. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. С. 83.

36

Чумаченко Т. А. Государство, Православная Церковь, верующие. 1941–1961 гг. М., 1999; Ее же. Советское государство и Русская Православная Церковь: история взаимоотношений (40-е — первая половина 50-х гг.). Дисс… канд. исторических наук. М., 1994.

37

Шкуратова И. В. Советское государство и Русская Православная Церковь: проблемы взаимоотношений в области внешней и внутренней политики в послевоенные годы. М., 2005.

38

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Москва и Восточная Европа. Власть и Церковь в период общественных трансформаций 40–50-х гг. XX века. Очерки истории. М., 2008; Одинцов М. И. Вероисповедательная политика советского государства в 1939–1958 гг. // Власть и Церковь в СССР и странах Восточной Европы. 1939–1958 гг. М., 2003.

39

Кашеваров А. Н. Государство и церковь: из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви 1917–1945 гг. СПб, 1995. С. 118–138; Его же. Печать Русской Православной Церкви в XX в. Очерки истории. СПб., 2004; Его же. Церковная печать в годы Великой Отечественной войны // Клио. СПб. 2010. № 2 (49). С. 156–160.

40

Кнышевский П. Н. Истоки тотального шпионажа // Государственная безопасность и демократия, 1993. № 2. С. 30–52; Волкогонов Д. А. Сталин и религия // Наука и религия. 1989. № 2. С. 10–11.

41

Шимон И. Я. Отношения советского государства и Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Дисс… докт. ист. наук. М., 1995; Белкин А. И. Государственно-церковные отношения в Мордовии в 20-х — начале 60-х гг. XX века (на материалах русского православия). Дисс… канд. ист. наук. Саранск, 1995; Горбатов А. В. Церковно-государственные взаимоотношения в Кемеровской области (1943–1969 гг.). Дисс… канд. ист. наук. Кемерово, 1996; Гущина А. В. Эволюция отношений государства и Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Дисс… канд. ист. наук. М., 1996; Сахарова Л. Г. Государственная политика по отношению к Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (По материалам Горьковской и Кировской областей). Дисс… канд. ист. наук. Киров, 2000; Тюрина Л. В. Государство и Русская Православная Церковь: эволюция отношений. 1917–2000 гг. Дисс… канд. ист. наук. Курск, 2000 и др.

42

Цыпин Владислав, прот. История Русской Православной Церкви 1917–1990; Его же. История Русской Церкви. 1917–1997.

43

См.: Иоанн (Снычев), митрополит. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания.

44

Георгий Митрофанов, прот. Трагедия России: «запретные» темы истории XX в. в церковной проповеди и публицистике. СПб., 2009.

45

Православная энциклопедия. Русская Православная Церковь. М., 2000.

46

Киреев Александр, протодиак. Епархии и архиереи Русской Православной Церкви в 1943–2005 гг… М., 2005.

47

Мануил (Лемешевский), митр. Указ. соч.

48

Alexeev W. Russian orthodox bishops in Soviet Union, 1941–1953. New York. Research program on the USSR: Mimeographed series. № 61. 1954.

49

Виктор (Мамонтов), архим. В вере стоявший в годы гонений и в годы войны // Вестник военного и морского духовенства. Спецвыпуск. 60-летию победы в Великой Отечественной войне посвящается. 2005. С. 213–216; Адриана (Малышева), монахиня. Фронтовая разведчица // Вестник военного и морского духовенства. Спецвыпуск. 2005. С. 182–190.

50

Фирсов С. Л. Апостасия. «Атеист Александр Осипов» и эпоха гонений на Русскую Православную Церковь. СПб., 2004; Его же. Время в судьбе: Святейший Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский). О генезисе «сергианства» в русской церковной традиции XX в… СПб., 2005.

51

Чеботарев С. А. Тамбовская епархия 40–60 гг. XX в. Тамбов, 2004.

52

Павлов. С. Церковная жизнь Ленинграда во время блокады. 1941–1944 гг. Л., 1983. Рукопись.

53

Кононенко В. Память блокады // Наука и религия. 1988. № 15. С. 10–13; Григорян Е. Блокадное Причастие // Благовест. 1994. № 20; Галкин А. К. Город в осаде. Малоизвестные страницы церковной жизни блокадного Ленинграда // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2003. Вып. 30–31. С. 242–244; Шкаровский М. В. Религиозная жизнь Ленинграда в годы войны // Ленинградская эпопея. Организация обороны и население города. СПб., 1995. С. 260–293; Его же. Духовная жизнь Ленинграда в годы войны // Блокадный храм. Победа духовная. Битва за Ленинград. СПб., 2003. С. 5–36; Его же. Искренний привет от Сталина. Религиозная жизнь блокадного Ленинграда // Родина. 2003. № 1. С. 146–150 и др.

54

Шкаровский М. В. Церковь зовет к защите Родины. Религиозная жизнь Ленинграда и Северо-Запада в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2005.

55

Fireside H. Icon and Swastika: The Russian Orthodox Church under Nazi and Soviet Control. Cambridge Mass., 1971.

56

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945. Eine Studie über Besatzungspolitik. Düsseldorf. 1958.

57

Dallin A. Popular Attitudes and Behavior under the German Occupation 1941–1944. Interim Report, Cambridge, Mass. 1952.

58

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945. S. 487, 504.

59

Reitlinger G. Ein Haus auf Sand gebaut. Hitlers Gewaltpolitik in Russland 1941–1944. Hamburg, 1962.

60

Wilhelm H.-H. Der SD und die Kirchen in den besetzten Ostgebieten 1941/42. In: Militärgeschichte Mitteilungen. Freiburg. 1981. № 1. S. 55–99.

61

Ebenda. S. 55. 92.

62

Buchenau K. Kämpfende Kirchen. Jugoslawiens religiöse Hypothek. Frankfurt am Main, 2006; Bremer T. Kleine Geschichte der Religionen in Jugoslawien. Freiburg-Basel-Wien, 2003; Steindorf L. Kroaten. Vom Mittelalter bis zur Gegenwart. München, 2001.

63

Gäde K. Russische Orthodoxe Kirche in Deutschland in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts. Köln, 1985.

64

Günther W. Die russisch-orthodoxe Kirche in der Bundesrepublik Deutschland. Memorandum, Sigmaringen, 1980; Günther W. Zur Geschichte der russisch-orthodoxen Kirche in Deutschland in den Jahren 1920 bis 1950, Sigmaringen, 1982.

65

Seide G. Geschichte der Russische Orthodoxe Kirche im Ausland. Wiesbaden, 1983; Seide G. Die Kloster der Russische Orthodoxe Kirche im Ausland. München, 1984; Seide G. Verantwortung in der Diaspora, die Russische Orthodoxe Kirche im Ausland. Müchen, 1989; Seide G. Die russisch-orthodoxen Kirchen Gemeinden in Deutschland in den Jahren 1920–1940, in: Der grosse Exodus. München, 1994; Seide G. Die Russische Orthodoxe Kirche im Ausland unter besonderer Berücksichtigung der Deutschen Diözese. München, 2001.

66

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. Париж, 1947; М., 1994.

67

Иоанн (Шаховской), архиеп. Избранное. Петрозаводск, 1992. С. 359–382.

68

Троицкий С. В. О неправде карловацкого раскола. Разбор книги протоиерея М. Польского «Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей». Париж, 1960.

69

Польский Михаил, протопр. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей. Джорданвилл, 1948; Григорий (Граббе), еп. К истории русских церковных разделений за границей; Его же. Правда о Русской Церкви на Родине и за рубежом. Джорданвилль, 1961; Зализецкий И. Сотрудники вымышленные и явные // Православная Русь. 1993. № 10. С. 10–12, № 11. С. 3–5.

70

Григорий (Граббе), епископ. Церковь и ее участие в жизни. Т. 2. Монреаль, 1970. С. 161–172; Его же. Завет Святого Патриарха. М., 1996. С. 322–338.

71

Нельской Е. Очерки жизни русских в Германии (1942–47 гг.) // Православная Русь. 1947. № 7. С. 9–12, № 8. С. 4–6.

72

Косик В. И. Русская Церковь в Югославии (20 — 40-е гг. XX в.). М., 2000.

73

Скурат К. Е. История Поместных Православных Церквей. В 2-х ч. М., 1994; Его же. Исторический очерк Православной Церкви Чешских земель и Словакии // Богословский вестник Московской духовной академии и семинарии. 2003. № 3. С. 179–191.

74

Бровко Л. Н. Церковь и Третий рейх. СПб., 2009.

75

Никитин А. К. Нацистский режим и русская православная община в Германии (1933–1945). М., 1998; Его же. Политика нацистского режима в отношении русской православной общины в Германии (1933–1945 гг.). Дисс… канд. ист. наук. М., 1998.

76

Шкаровский М. В. Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2002; Его же. Крест и свастика. М., 2007.

77

Талалай М. Г. Церковь Рождества Христова во Флоренции. Флоренция, 1993; Его же. Русская церковь в Сан-Ремо. Сан-Ремо, 1994; Его же. Русское кладбище имени Е. К. В. Королевы Эллинов Ольги Константиновны в Пирее (Греция). СПб., 2002; Его же. Русский Афон. Путеводитель в исторических очерках. М., 2003; Кучумов Владимир, свящ., М. Г. Талалай. Православная русская церковь в Бари. Бари, 2001.

78

Jelić-Butić F. Ustaše i Nezavisna Država Hrvatska 1941–1945. Zagreb, 1978; Djurić V. Ustaše i pravoslavlje. Hrvatska pravoslavna crkva. Beograd, 1989; Ђурић В. Усташе и Православлье. Хрватска Православна Црква. Београд, 1989; Kosović B. Zrtve drugog svetskog rata u Jugoslavije. London, 1985; Zerjavić V. Gubici stanovnistva Jugoslavije u drugom svetskom ratu. Zagreb, 1989; Batelja Ju. Crna knjiga o grozovitostima komunisticke vlada — vine u Hrvatskoj. Zagreb, 2000; Pozar Р. Hrvatska Pravoslavna Crkva u proslosti i buducnosti. Zagreb, 1996; Krišto Ju. Katolicka crkva i Nezavisna Država Hrvatska 1941–1945. Dokumenti. Zagreb, 1998; Krišto Ju. Sukob simbola. Politika, vjero i ideologije u Nezavisnoj Državi Hrvatskoj. Zagreb, 2001; Радић Р. Држава и верске заjеднице 1945–1970. Д. 1. Београд, 2002.

79

Двинов Б. Власовское движение в свете документов. Нью-Йорк, 1950; Очерки к истории Освободительного Движения народов России. Нью-Йорк, 1965; Осокин В. Андрей Андреевич Власов. Нью-Йорк, 1966; Поздняков В. В. Рождение РОА. Сиракузы (Нью-Йорк), 1972; Казанцев А. Третья сила. Франкфурт-на-Майне, 1974; Штрик-Штрикфельдт В. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Франкфурт-на-Майне, 1975; Фрёлих С. Генерал Власов. Тенафли (Нью-Йорк), 1990; Окороков В. А. Антисоветские формирования в годы Второй мировой войны. М., 2000; Хоффман Й. История власовской армии. Париж, 1990; Материалы по истории Русского освободительного движения. Сб. статей, документов и воспоминаний. Под ред. В. А. Окорокова. Вып. 1–4. М., 1997–1999; Александров К. Армия генерала Власова 1944–1945. М., 2006 и др.

80

Александр Киселев, прот. Облик генерала Власова (записки военного священника). Нью-Йорк, 1975; Димитрий Константинов, прот. Записки военного священника. СПб., 1994.

81

Окороков В. А. Казаки и русское освободительное движение // В поисках истины. Пути и судьбы второй эмиграции. М., 1997. С. 224–244; Черкассов К. Меж двух огней. В 2 кн. Данденонг (Австралия), 1986; Его же. Генерал Кононов. Мельбурн, 1963; «Казаки со свастикой» / Публ. Л. Решина // Родина. 1993. № 2. С. 70–76.

82

Carnier P. A. Lo sterminio mancato. Udine, 1982; Carnier P. A. L’armata cosacca in Italia, 1944–1945. Udine, 1993; Venir G. I cosacchi in Carnia 1944–45. Udine, 1995; Deotto P. Stanitsa Terskaja. L’illusione cosacca di una terra (Verzegnis, ottobre 1944 — maggio 1945). Udine, 2005.

83

Донсков П. Н. Дон, Кубань и Терек во Второй мировой войне. Историческая повесть о второй войне казачества с большевиками (1941–1945 гг.). В 2 тт. Нью-Йорк, 1960; Науменко В. Великое предательство. Выдача казаков в Лиенце и других местах (1945–1947). Сборник документов и материалов. В 2 тт. Нью-Йорк, 1962, 1970; Ленивов А. К. Под казачьим знаменем в 1943–1945 гг. Материалы и документы. Мюнхен, 1970; Толстой Н. Д. Жертвы Ялты. М., 1996; Цурганов Ю. С. Неудавшийся реванш. М., 2001; Лиенц — Казачья Голгофа 1945–2005. Авт. — сост. Е. Я. Шипулина. Оттава, 2005.

84

Шкаровский М. В. Духовенство Русского корпуса в Югославии в 1941–1945 гг. / Вестник церковной истории. Москва. 2008. № 1. С. 179–202; Его же. Церковная жизнь Казачьего корпуса / Новый журнал. 2008. Нью-Йорк. Кн. 250. С. 310–328; Его же. Русская Православная Церковь и власовское движение / Вестник церковной истории. Москва. 2006. № 4. С. 150–175, 2007. № 1. С. 219–246; Его же. Казачий Стан в Северной Италии и его церковная жизнь / Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006. С. 190–208.

85

Fireside H. Icon and Swastika.

86

Anderson P. People, Church and State in Modern Russia. New York, 1944.

87

Heyer F. Die Orthodoxe Kirche in der Ukraine von 1917 bis 1945. Kö1n, Braunsfeld, 1953.

88

Samarin V. D. Civilian life under the german occupation, 1942–1944. New York. Research program on the USSR: Mimeographed series. № 58. 1954.

89

Alexeev W., Stavrou T. The great revival. The Russian Church under german occupation. Minneapolis, 1976.

90

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории // Русское Возрождение. 1980. № 11. С. 91–118, № 12. С. 108–126, 1981, № 13. С. 75–97, № 14. С. 118–154, № 15. С. 85–100, № 16. С. 91–121, № 17. С. 97–114, № 18. С. 105–125.

91

Там же // Русское Возрождение. 1980. № 11. С. 94–95, 1981. № 13. С. 81, 91.

92

Корнилов А. А. Преображение России. О православном возрождении на оккупированных территориях СССР (1941–1944 гг.). Нижний Новгород, 2000.

93

Якунин В. Н. Русская Православная Церковь на оккупированных территориях СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2001.

94

Шкаровский М. В. Русская Церковь и Третий рейх. М., 2010.

95

Ермаков Василий, прот., Георгий Митрофанов, прот., Гусев Б. С Богом в оккупации. СПб, 2002.

96

Балевиц З. В. Православная Церковь Латвии под сенью свастики (1941–1944); Веверс Я. Я. Православная духовная миссия — агентура фашистской разведки. Рига, 1973.

97

Alexeev W., Stavrou Т. The Great Revial; Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории.

98

Fireside H. Icon and Swastica; Dallin A. Deutsche Herrschatt in Russland; Treulieb E. Metropolit Sergij von Riga und die «Orthodoxe Mission in Pleskau», in: Kirche im Osten. Studien zur osteuropeischen Kirchengeschichte und Kirchenkunde, Band 8, Göttingen 1965. S. 55–66; Kahle W. Die Orthodoxie im baltischen Raum, in: Kirche im Osten. Band 21/22, 1978/1979. S. 78–107.

99

Владислав Цыпин, прот. История Русской Церкви 1917–1997 гг.; Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. В 2 кн. СПб.; М., 2002; Ковалев Б. Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.) Новгород, 2001; Якунин В. Н. За Веру и Отечество.; Его же. Русская Православная Церковь на оккупированных территориях СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

100

Ковалев Б. Н. Духовно-нравственная сфера — объект противостояния в годы Великой Отечественной войны. Новгород, 1993.

101

Голиков Андрей, свящ., Фомин С. Кровью убеленные. Мученики и исповедники Северо-Запада России и Прибалтики (1940–1955). Мартиролог православных священнослужителей Латвии, репрессированных в 1940–1952 гг. М., 1999.

102

Обозный К. П. Псковская православная миссия в 1941–1944 гг. (миссионерский аспект деятельности) // Православная община. 2000. № 1 (55). С. 69–87, № 2 (56). С. 74–101; Галкин А. К., Бовкало А. А. Новгородская епархия в годы оккупации (1941–1943) // София (Новгород). 1995. № 2 (14). С. 4–5; Их же. Псковская Духовная миссия и монастыри на Северо-Западе России // Православный Свято-Тихоновский богословский институт. Ежегодная богословская конференция 1997 г. М., 1997. С. 107–112; Галкин А. К. Похвала и утверждение Старой Руссы // София. 1997. № 3. С. 6–8.

103

Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1944 гг… М., 2008..

104

Амельченков В. Л. Смоленская епархия в годы Великой Отечественной войны. Смоленск, 2006.

105

Афанасий (Мартос), архиеп. Беларусь в исторической, государственной и церковной жизни. Минск, 1990; Раина П. К. Указ. соч.; Черепица В. Н. Очерки истории Православной Церкви на Гродненщине. Гродно, 2000; Силова С. В. Крестный путь. Белорусская Православная Церковь в годы немецкой оккупации 1941–1944 гг. Минск, 2005; Горидовец Владимир, свящ. Церковная жизнь на территории Полоцко-Витебской епархии в период немецкой оккупации в 1941–1944 гг. // Вестник церковной истории. 2008. № 2. 279–284.

106

Украинская Автокефальная Православная Церковь. Мюнхен, 1951.

107

Фотиев Кирилл, прот. Попытка Украинской церковной автокефалии в XX в. // Православная Церковь на Украине и Польше в XX столетии. 1917–1950 гг. Сборник. М., 1997. С. 7–86.

108

Феодосий (Процюк), митр. Обособленческие движения в Православной Церкви на Украине. М., 2004.

109

Heyer F. Die Orthodoxe Kirche in der Ukraine von 1917 bis 1945; Heyer F, Weise Ch. Kirchengeschichte der Ukraine. Acht Jahrzehnte vom ersten Weltkrieg bis zu den Konflikten der Gegenwart. Göttingen, 1997. Handschrift.

110

Stehle H. Der Lemberger Metropolit Sheptyckij und die nationalsozialistische Politik in der Ukraine, in: Vierteiljahreshefte fur Zeitgeschichte, Müchen, 34/1986, 3. Heft. S. 407–425; Boeckh К. Rumänisirung und Repression. Zur Kirchenpotitik im Raum Odessa / Transnistrien 1941–1944, in Jahrbücher für Geschichte Osteuropa, 1997, Heft 1. S. 64–84.

111

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX в.; Его же. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. М., 1996.

112

Серафима (Шевчик), игум. Молитва за Победу. Киев, 2006.

113

Соколов А. Мстислав (Скрыпник). Киев, 2009.

114

Баран В., Токарский В. Украина: Западные земли. 1939–1941. Львов, 2009.

115

Филарет (Гаврин), игум. Православная Церковь в Украине в годы Великой Отечественной войны. Дисс… канд. богословских наук. Киев, 2011.

116

Власовский И. Очерк истории Украинской Православной Церкви. Т. 4. Ч. 2. Киев, 1998.

117

Миненко Тимофей, протопр. Православная Церковь в Украине в годы Второй мировой войны 1939–1945 гг. Львов, 2000.

118

Данилушкин М. Б., Никольская Т. К., Шкаровский М. В. История Русской Православной Церкви: От восстановления патриаршества до наших дней. Т. 1. 1917–1970. СПб., 1997; Беглов А. Л., Васильева О. Ю., Журавский А. В. и др. Русская Православная Церковь. XX век. М., 2008; Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 2010.

119

Законодательство о религиозных культах (Сборник материалов и документов). Перепечатка с советского издания «Для служебного пользования». Нью-Йорк, 1981 и др.

120

Правда о религии в России. М., 1942; Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. Сборник церковных документов. М., 1943; Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947.

121

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве Высшей Церковной власти 1917–1943. Сборник. Ч. 1, 2. М, 1994.

122

«Православие и экуменизм. Документы и материалы 1902–1997». Издание Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата и Круглого стола по религиозному образованию и диаконии. М., 1998.

123

Haugg W. Materialien zur Geschichte der östlich-orthodoxen Kirche in Deutschland // in: Kyrios, Heft 3/4, 1940/1941. S. 298–334; Kyrios. Band 5/6. 1942/1943. S. 103–139.

124

Крестный путь патриарха Сергия: документы, письма, свидетельства современников (к 50-летию со дня кончины) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1994. № 2. С. 44–80 и др.

125

Религиозные организации в СССР: накануне и в первые годы Великой Отечественной войны (1938–1943 гг.) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 37–67; Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1995. № 3. С. 41–70; «Русская Православная Церковь стала на правильный путь». Докладные записки председателя Совета по делам русской православной церкви при Совете Народных Комиссаров СССР Г. Г. Карпова И. В. Сталину. 1943–1946 гг. / Публ. М. И. Одинцова // Исторический архив. 1994. № 3. С. 139–148, № 4. С. 90–112; Униаты и советская власть (встреча в Москве. Декабрь 1944 г.) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1994. № 3. С. 56–71; Одинцов М. И. Религиозные организации в СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны. М., 1995.

126

Откровения бывшего штурмбанфюрера СС, доктора теологии и философии Карла Нейгауза / Публ. О. Ю. Васильевой // Наука и религия. 1995. № 6.

127

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1927–1941 г.г. Документы и фотографии / Отв. сост. О. Ю. Васильева. М., 1996.

128

Иосифлянское движение и оппозиция в СССР / Публ. М. В. Шкаровского // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 15. М.; СПб., 1994. С. 446–463; В огне войны. Русская Православная Церковь в 1941–1945 гг. (по материалам Ленинградской епархии) / Публ. М. В. Шкаровского // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. Кн. 5. СПб., 1994. С. 259–316; Санкт-Петербургская епархия в двадцатом веке в свете архивных материалов. 1917–1941. Сборник документов. Сост.: Н. Ю. Черепенина, М. В. Шкаровский. СПб., 2000.

129

Шкаровский М. В. Политика Третьего рейха по отношению к Русской Православной Церкви в свете архивных материалов 1935–1945 гг. (Сборник документов). М., 2003.

130

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. / Отв. сост. О. Ю. Васильева. М., 2009.

131

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете народных комиссаров — Совете министров СССР. 1945–1970 гг. / Под ред. Н. А. Кривовой, отв. сост. Ю. Г. Орлова, сост. О. В. Лавинская, К. Г. Лященко. Т. 1. М., 2009; Власть и Церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. / Сост. Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова. Т. 1. М., 2009; Православие в Молдавии: власть, Церковь, верующие. 1940–1991: Собрание документов в 4 т. / Отв. ред., сост. и авт. предисл. В. Пассат. Т. 1. М., 2009.

132

Приказ: архив уничтожить. Прибалтийский Экзархат и Псковская православная миссия в годы немецкой оккупации 1941–1944. Сборник документов / Сост. С. К. Бернев, А. И. Рупасов. СПб., 2016.

133

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью / Сост. Г. Штриккер. Кн. 1. М., 1995.

134

Лука (Войно-Ясенецкий), архиеп. «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995; Вениамин (Федченков), митр. На рубеже двух эпох. М., 1994; Его же. «За православие помилует меня Господь…». Дневниковые записи. СПб., 1994; Нестор (Анисимов), митр. Мои воспоминания: Материалы к биографии, письма. М., 1995.

135

Отец Арсений. М., 1993.

136

Василий (Кривошеин), архиеп. Воспоминания. Письма. Нижний Новгород, 1998; Его же. Две встречи. Митрополит Николай (Ярушевич). Митрополит Никодим (Ротов). СПб., 2003; Его же. Спасенный Богом. Воспоминания, письма. СПб., 2007 и др.

137

Виталий (Максименко), архиеп. Мотивы моей жизни. Джорданвилл, 1955; Маевский В. Русские в Югославии. Взаимоотношения России и Сербии: В 2-х тт. Нью-Йорк, 1966; Oberknezevic M. Raznoj pravoslavlja u Hrvatskoj i Hrvatska pravoslavna crkva. München-Barcelona, 1979; Русский Корпус на Балканах во время II великой войны 1941–1945 гг. Исторический очерк и сборник воспоминаний соратников. Под ред. Д. П. Вертепова. Нью-Йорк, 1963; Нафанаил (Львов), архиеп. Страничка из жизни обители преподобного Иова // Православная жизнь. 1996. № 7. С. 3–31; Григорий (Граббе), епископ. Завет Святого Патриарха; Иоанн (Шаховской), архиеп. Указ. соч.; Евлогий (Георгиевский), митрополит. Указ. соч.

138

Тайлов Георгий, прот. Православная Церковь Латвии в годы коммунистического режима // Вера и жизнь. 1995. № 1. С. 18–21; Жадан П. В. Русская судьба. Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне. Нью-Йорк, 1989; Ионов Алексий, прот. Записки миссионера (Псковская миссия) // По стопам Христа (Беркли, США). 1954. № 50. С. 11–30; Алексий (Чернай), архим. Пастырь в годы войны // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2002. Вып. 26–27. С. 219–221; Кирилл (Начис), архим. Народ жаждал молиться, жаждал покаяния…// Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. Вып. 26–27. СПб., 2002. С. 198–207; Георгий (Соколов), игум. Из воспоминаний о церковной жизни в СССР при немецкой оккупации // Вестник института по изучению СССР. Мюнхен, 1957. № 2 (23). С. 103–112; Записки миссионера о жизни в Советской России // Вестник Русского христианского движения (Вестник РХД). Париж. 1956. № 4 °C. 31–43; Бенигсен Георгий, прот. Христос победитель // Вестник РХД. № 168. 1993. С. 127–140 и др.

139

Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947. С. 48; Русская Православная Церковь 988–1988. Вып. 2. М., 1988. С. 50.

140

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. Сборник церковных документов. М., 1943. С. 50.

141

См.: Правда о религии в России. М., 1942. С. 87–92.

142

Рар Г. (Ветров Л.) Плененная Церковь. Очерк развития взаимоотношений между Церковью и властью в СССР. Франкфурт-на-Майне, 1954. С. 42.

143

Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1943. № 1. С. 7.

144

Правда о религии в России. С. 104.

145

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 50.

146

Там же. С. 10.

147

Там же. С. 12.

148

Силова С. В. Православная Церковь в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Гродно, 2003. С. 66.

149

ЖМП. 1943. № 1. С. 16.

150

Лисавцев Э. И. Критика буржуазной фальсификации положения религии СССР. М., 1971. С. 204.

151

Кашеваров А. Н. Государство и Церковь. Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви. 1917–1945 гг. СПб, 1995. С. 121; Левитин А. Э. Защита веры в СССР. Рукопись, привезенная из Советской России. С предисловием архиепископа Иоанна Сан-Францисского. Париж, 1966. С. 56; Священники на фронте // Наука и религия. 1995. № 5. С. 4; Якунин В. Н. Свидетельствует спецхран // Наука и религия. 1995. № 5. С. 15.

152

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, oп. 125, д. 407, л. 73.

153

Там же.

154

Кулик С. В., Самыловская Е. А. Участие православного духовенства в движении советского Сопротивления на оккупированной территории Северо-Запада России в 1941–1944 гг. // Научно-технические ведомости Санкт-Петербургского государственного политехнического университета. Гуманитарные и общественные науки. 2016. № 2 (244). С. 62.

155

Якунин В. Н. «Велик Бог земли Русской» // Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 37; Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–43 гг. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 43.

156

Якунин В. Н. Свидетельствует спецхран. С. 15; Саулкин В. Очистительное испытание // Радонеж. 1995. № 3. С. 5; Седов В. Пастырь добрый // ЖМП. 1990. № 5. С. 21.

157

Советская Россия. 1990. 13 сентября.

158

Тендряков В. Ф. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1978. С. 224.

159

Голиков А., свящ., Фомин С. Кровью убеленные. М., 1999. С. СХ-CXI.

160

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 6991, оп. 1, д. 10, л. 1; Шкаровский М. В. Религиозная жизнь Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2015. С. 59.

161

Одинцов М. И. Власть и религия в годы войны. М., 2005. С. 366.

162

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 9, л. 193.

163

Якунин В. Н. Свидетельствует спецхран. С. 15.

164

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 3, л. 45.

165

Филадельф, иером. Заступница усердная. М., 1994. С. 196.

166

Саулкин В. Указ. соч. С. 5.

167

Там же.

168

Паламарчук П. Сорок сороков. Т. 1. М., 1992. С. 16.

169

Антоний, митр. Сурожский. Без записок // Новый мир. 1991. № 1. С. 228.

170

Семененко-Басин И. Священник Дмитрий Клепинин // Христианос. 1999. № 8. С. 33–40; Материалы к жизнеописанию о. Димитрия Клепинина // Вестник РХД. 2004. № 187; Arjakovsky H. Et la vie sera amour. Лозанна, 2005.

171

Куроедов В. А. Религия и Церковь в Советском государстве. М., 1981. С. 98.

172

Крестный путь Патриарха Сергия: документы, письма, свидетельства современников (к 50-летию со дня кончины) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1994. № 2. С. 77–79.

173

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 13, л. 12–13; Одинцов М. И. Власть и религия в годы войны. С. 252, 274, 378.

174

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 16, л. 2, 10–34; ЖМП. 1944. № 12. С. 11.

175

ЖМП. 1944. № 7. С. 26.

176

Московский церковный вестник. 1989. № 2. С. 6.

177

Крестный путь Патриарха Сергия. С. 48, 49, 69–73; Религиозные организации в СССР: накануне и в первые годы Великой Отечественной войны (1938–1943 гг.) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 49–50, 59–60.

178

Амельченков В. Л. Смоленская епархия в годы Великой Отечественной войны. Смоленск, 2006. С. 132.

179

ЖМП. 1944. № 10. С. 2.

180

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб), ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 19.

181

Редькина О. Ю., Мордвинов С. В. Власть и Церковь в 1943–1950 гг.: проблема церковной патриотической благотворительности (на материалах Нижней Волги и Дона) // Власть. 2012. № 4. С. 119.

182

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 13, л. 34; ЖМП. 1944. № 7. С. 39.

183

Амельченков В. Л. Указ. соч. С. 158.

184

Там же. С. 158.

185

Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.) / Публ. М. И. Одинцова // Отечественные архивы. 1995. № 3. С. 51–53.

186

Там же. С. 67–68; ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 18, л. 50–58.

187

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 313, л. 3.

188

Васильева О. Ю. Указ. соч. С. 42; РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 407, л. 72.

189

ЖМП. 1943. № 1. С. 16.

190

Pap Г. Указ. соч. С. 81.

191

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 530, л. 53; Тихие обители // Наука и религия. 1995. № 5. С. 9.

192

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 188, л. 13.

193

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 4, л. 25; ЖМП, 1946, № 3. С. 44; Поповский М. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. Париж, 1979. С. 330, 382–385.

194

Шкаровский М. В. Религиозная жизнь Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны. С. 172–175.

195

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 4, л. 1–3; Якунин В. Н. «Велик Бог земли Русской». С. 37; Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.). С. 57–58

196

Обновленчество — реформаторское движение в Русской Православной Церкви. Организационно оформилось в мае 1922 г. Среди инициаторов его преобладали священнослужители, недовольные своим положением и рвавшиеся к церковному руководству, которые понимали, что это возможно лишь с помощью гражданских властей. Но были и видные обновленцы-проповедники, искренне выражавшие реформаторские идеи. Большинство же рядовых участников движения оказалось включено в него самой логикой развития событий. После ареста Патриарха Тихона и вынужденного отказа его 12 мая 1922 г. от руководства церкви, обновленцы более года доминировали в церковной жизни, запятнав себя прямым сотрудничеством с ГПУ. Однако, сразу же вслед за освобождением Патриарха 27 июня 1923 г. начался катастрофический спад их влияния. Обновленчество в целом, как явление того времени, оказалось ошибочным. Преобладающая часть верующих была настроена к нему враждебно, и это оказалось непреодолимым препятствием. Постепенно все более угасая, движение окончательно прекратило свое существование в 1944–1946 гг.

197

Иосифлянство — церковное течение, возникшее в Ленинграде осенью 1926 г., после того, как был арестован и сослан только что назначенный на Ленинградскую кафедру митрополит Иосиф (Петровых). В конце 1927 г. организационно отделилось от большинства Патриаршей Церкви, последовавшего за митрополитом Сергием (Страгородским). Иосифляне протестовали против фактического подчинения Церкви государству. Движение жесточайшим образом подавлялось репрессивными органами и в основном было разгромлено к 1934 г. Ленинградский храм святой Троицы, с этого времени оставался единственным официально действовавшим в СССР. Значительная часть иосифлян перешла на нелегальное положение и продолжала свою деятельность тайно.

198

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сборник церковных документов. М., 1943. С. 54.

199

Правда о религии в России. М., 1942. С. 104.

200

Куроедов В. А. Религия и Церковь в Советском государстве. М., 1981. С. 98.

201

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 79, л. 1.

202

Там же, д. 209, л. 154, ф. 9324, оп. 1, д. 4, л. 1–2, 53,

203

Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. СПб.; М., 2002. С. 317.

204

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 19.

205

Там же, ф. 7384, оп. 33, д. 126, л. 86.

206

Как мы переживали в Ленинграде первый год войны // ЖМП. 1943. № 3. С. 30–31.

207

Немецкие зверства в г. Старом Петергофе близ Ленинграда // ЖМП. 1943. № 2. С. 40–41.

208

Россия накануне Второго Пришествия. Троице-Сергиева лавра, 1993. С. 239–240.

209

Великую победу предопределила победа духовная // Вятский епархиальный вестник. 1992. № 5. С. 4; Заступница усердная… // Московский журнал. 1993. № 10. С. 24–28; Россия накануне Второго Пришествия. С. 240–241.

210

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 66, л. 152–153.

211

Аруева Л. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2010. С. 227–229.

212

Гнутова С. Наперсная панагия Илии Карама, митрополита Гор Ливанских // ЖМП. 2000. № 5. С. 66–67.

213

ЦГА СПб. Ф. 9324. Оп. 2. Д. 10. Л. 227.

214

Мещанинов М. Ю. Храмы и часовни города Колпино. СПб., 1998. С. 189, 200, 235.

215

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов в 3 тт. М., 1955. Т. 1. С. 776.

216

ЖМП. 1945. № 4. С. 26.

217

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 74.

218

Беларусь православная. Минск, 2001. С. 137; Советская Россия.1990. 13 сентября; Седов В. Пастырь добрый // ЖМП. 1990. № 5. С. 21.

219

Кононенко В. Память блокады // Наука и религия. 1988. № 5. С. 10.

220

Из собрания Блокадного храма Успения Пресвятой Богородицы на Малой Охте; Мацукевич А. Серафимовский Санкт-Петербург // Православный Паломник. 2003. № 3 (10). С. 41.

221

Якунин В. Н. Вклад Русской Православной Церкви в победу над фашизмом и укрепление государственно-церковных отношений в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Тольятти, 2002. С. 159–160.

222

Устное сообщение священника Геннадия Украинского (Беловолова) 17 апреля 2003 г.

223

Орехов Д. Русские святые и подвижники ХХ столетия. СПб., 2001. С. 137.

224

Как мы переживали в Ленинграде первый год войны. С. 30–31.

225

ЖМП. 1943. № 1. С. 11.

226

Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947. С. 289.

227

Добрынин М. 50-летие епископского служения Святейшего Патриарха Алексия // ЖМП. 1963. № 5. С. 66.

228

Лялин В. Владыка // Православный Санкт-Петербург. 2000. № 8. С. 7.

229

Чукова-Александрова Л. К. Воспоминания моего отца К. К. Федорова. СПб., 2003. Рукопись. Личный архив Л. К. Чуковой-Александровой.

230

Ломакин Н. За оборону Ленинграда — за нашу Советскую Родину // ЖМП. 1945. № 4. С. 26.

231

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 209, л. 157, 203, д. 62, л. 80.

232

Кононенко В. Память блокады. С. 12–13; ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 104.

233

Кононенко В. Поправка к закону сохранения энергии. Балет в блокадном Ленинграде // Наука и религия. 1986. № 5. С. 9–10.

234

Седов В. Указ. соч. С. 20–21.

235

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 2, личное дело протоиерея Иоанна Горемыкина.

236

Там же, оп. 3, ч. 2, д. 9, л. 9.

237

ЦГА СПб, ф. 4769, оп. 3, д. 147, л. 21–22.

238

Там же.

239

Там же, ф. 7384, оп. 33, д. 67, л. 132.

240

Там же, д. 76, л. 158.

241

Там же, д. 62, л. 82.

242

Кононенко В. Память блокады. С. 12.

243

Правда о религии в России. С. 257.

244

Из собрания Блокадного храма; Кононенко В. Память блокады. С. 13.

245

Голиков Андрей, свящ., С. Фомин. Кровью убеленные. Мученики и исповедники Северо-Запада России и Прибалтики (1940–1955). Мартиролог православных священнослужителей Латвии, репрессированных в 1940–1952 гг. М., 1999. С. CXIII.

246

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 209, л. 174, 245.

247

Ломакин Н. Указ. соч. С. 27

248

ЦГА СПб, ф. 8557, оп. 6, д. 1109, л. 18.

249

Там же, ф. 7384, оп. 33, д. 209, л. 243; Ленинградская правда. 1943. 17 октября.

250

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 4, л. 45.

251

Там же, л. 54, ф. 7384, оп. 33, д. 209, л. 199, д. 210, л. 1–11.

252

Одинцов М. И. Религиозные организации в СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1995. С. 70–73.

253

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 76, л. 157, д. 153, л. 119.

254

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 64–65.

255

Одинцов М. И. Крестный путь Патриарха Сергия // Наука и религия. 1998. № 7. С. 10; Его же. Религиозные организации в СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны. С. 74.

256

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 4, л. 10, 14, 15.

257

Там же, ф. 4, оп. 6, д. 18, л. 2, 8.

258

Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 1. С. 213.

259

Викентий (Кузьмин), иеродиак. Свято-Троицкий собор Александро-Невской лавры. Л., 1985. Рукопись. С. 59.

260

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 75, д. 180, л. 107.

261

Там же, л. 120, д. 80, л. 1.

262

Там же, д. 209, л. 156, д. 153, л. 121.

263

Там же, д. 62, л. 131, д. 209, л. 173.

264

Там же, д. 76, л. 153.

265

Сотников Н. А. Три встречи с Патриархом // Родина. 1999. № 10. С. 72.

266

Справки Управления Министерства безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и области от 9 ноября 1993 г. № 10/16–10948 и от 18 января 1994 г. № 10/16–10918.

267

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 213, л. 107.

268

Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 2. С. 212.

269

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 2, л. 49, 51–52.

270

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 124, 126, д. 77, л. 183.

271

Там же, ф. 9324, оп.1, д. 9, л. 1, д. 13, л. 1.

272

Священники на фронте // Наука и религия. 1995. № 5. С. 4; Якунин В. Н. Свидетельствует спецхран // Наука и религия. 1995. № 5. С. 15; Кнышевский П. Верой и правдой //ЖМП. 1990. № 5. С. 54.

273

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 27, д. 1–2.

274

Священники на фронте. С. 5.

275

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 146–147.

276

Якунин В. За Веру и Отечество. Самара, 1995. С. 31, 36.

277

Благодарственные молебны в Ленинграде // ЖМП. 1944. № 2. С. 11–12.

278

Богданов И. А. Ленинградская блокада от А до Я. СПб., 2010. С. 284–285.

279

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 70.

280

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга, ф. 24, оп. 26, д. 1323, л. 83, 86–87.

281

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, ф. архивно-следственных дел, д. П-25479.

282

ЦГА СПб, ф.7384, оп. 33, д. 126, л. 214–215.

283

Там же, д. 76, л. 187.

284

Там же, ф. 9324, оп. 1, д. 29, л. 10, 15, 18.

285

Там же, д. 22, л. 10, 22, 24.

286

ЖМП. 1945. № 5. С. 17.

287

См. доклад Э. И. Лисавцева на международной конференции «Исторический путь православия в России после 1917 г.». С.-Петербург, 2 июня 1993 г.

288

Алексеев В. А. «Штурм небес» отменяется? С. 184.

289

Ярославский Е. Федор Михайлович Достоевский против немцев // Большевик. 1942. № 16. С. 38.

290

Васильева О. Ю. Советское государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. С. 131; Крестный путь Патриарха Сергия. С. 71.

291

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории // Русское Возрождение. 1981. № 13. С. 83.

292

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 6, л. 18; Fletcher W. A Study in Survival. P. 111–112.

293

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 12.

294

Там же, ф. 7384, оп. 33, д. 209, л. 156.

295

Александрова-Чукова Л. К. Митрополит Григорий (Чуков). Служение и труды. К 50-летию преставления // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2007. Вып. 34. С. 100.

296

Там же. С. 101.

297

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 93, л. 18; д. 188, л. 1, 4, 8, 9, 13, 18, 19; д. 261, л. 34.

298

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX в. М., 1995. С. 187.

299

Судоплатов П. А. «Остаюсь единственным свидетелем…» // Молодая гвардия. 1995. № 5. С. 40.

300

Кнышевский П. Н. Истоки тотального шпионажа // Государственная безопасность и демократия. 1993. № 2. С. 45.

301

Алексеев В. А. Указ. соч. С. 185–186.

302

Волкогонов Д. А. Сталин и религия // Наука и религия. 1989. № 2. С. 11.

303

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 2, л. 49, 51–52.

304

Поповский М. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. С. 340–341.

305

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 181, л. 10–13.

306

Религиозные организации в СССР: накануне и в первые годы Великой Отечественной войны (1938–1943 гг.). С. 42.

307

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 188, л. 18.

308

Устное заявление автору в 1993 г.

309

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 1, л. 1–10.

310

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX в. С. 189.

311

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 1, л. 1–10.

312

Там же, д. 5, л. 1.

313

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х гг. М., 1991. С. 80.

314

Васильева О., Кнышевский П. «Тайная вечеря» // Ленинградская панорама. 1991. № 7. С. 27.

315

РГАНИ, ф. 5, оп. 16, д. 669, л. 4–5.

316

Васильева О. Ю. Указ. соч. С. 131–132.

317

Архив Санкт-Петербургской духовной академии (АСПбДА), ф. 1, оп. 1, д. 16, л. 208.

318

Сорокин Владимир, прот. 60-летие возрождения духовных школ в Санкт-Петербурге //Христианское чтение. 2006. № 26. С. 5–6.

319

Александр Берташ, свящ. А. К. Галкин. Семинарский храм Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 2012. С. 55.

320

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 4, л. 1–3.

321

Александрова-Чукова Л. К. Указ. соч. С. 103.

322

Григорий (Чуков), архиеп. Учреждение духовно-учебных заведений // ЖМП. 1943. № 3. С. 22–24.

323

Сорокин Владимир, прот. Исповедник. Церковно-просветительская деятельность митрополита Григория (Чукова). СПб., 2005. С. 423.

324

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 4, 25–26.

325

Открытие Православно-богословского института и Богословско-пастырских курсов в Москве // ЖМП. 1944. № 7. С. 17.

326

Там же. С. 16.

327

См.: ЖМП. 1946. № 1.

328

Григорий (Чуков), митр. Выступление на торжественном открытии Ленинградских духовных академии и семинарии 8 октября 1946 г. // ЖМП. 1946. № 10. С. 11; Кирилл, архиеп. Выборга. Богословское образование в Петербурге-Ленинграде: Традиция и поиск // Богословские труды. Юбилейный сборник, посвященный 175-летию ЛДА. М., 1986. С. 23–24; Христианские чтения. 1997. № 14. С. 23.

329

Александр Шмеман, прот. Богословская школа в СССР (1943–1955) // Вестник института по изучению СССР (Мюнхен). 1957. № 1 (22). С. 85.

330

Васильева О., Кнышевский П. Указ. соч. С. 27.

331

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 2, л. 11, 51.

332

ЦГА СПб, ф. 9324, oп. 1, д. 13, л. 130.

333

Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.). С. 62–63.

334

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 10, л. 12.

335

Там же, д. 9, л. 49.

336

Там же, д. 13, л. 106.

337

Там же, д. 7, л. 117.

338

Там же, д. 9, л. 4–5.

339

Справки Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Псковской области № 10/5–624 от 19 июля 1995 г. и № 10/5–2028 от 18 апреля 1994 г.

340

ЦГА СПб, ф. 7179, оп. 53, д. 89, л. 140–141.

341

Дедюхин Б. В. Сердца сокрушенные. Беседы, интервью, очерки о русском православии. С. 195.

342

РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 351, л. 51.

343

О религии и Церкви. Сборник высказываний классиков марксизма-ленинизма, документов КПСС и Советского государства. М., 1977. С. 64–66.

344

Алексеев В. А. Указ. соч. С. 196–197.

345

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 313, л. 68–70, д. 407, л. 45.

346

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 2, л. 4об, 6об; Одинцов М. И. Государство и Церковь в России. XX в. С. 108–109.

347

Одинцов М. И. Государство и Церковь в России. XX в. С. 110.

348

Поповский М. Указ. соч. С. 397–398.

349

ЖМП. 1944. № 2. С. 18.

350

Цыпин Владислав, прот. История Русской Православной Церкви 1917–1990. С. 136, 138.

351

РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 317, л. 12; д. 351, л. 46–47, 49–50.

352

Там же, оп. 125, д. 313, л. 3–7.

353

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 4, л. 27; Иоанн (Снычев), митр. Митрополит Мануил (Лемешевский). Биографический очерк. С. 185.

354

Крестный путь Патриарха Сергия. С. 74.

355

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» / Публ. М. И. Одинцова // Исторический архив. 1994. № 4. С. 97.

356

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 25, л. 4, 6.

357

Бойков В. А. Память блокадного подростка. Л., 1989. С. 45.

358

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 25, л. 4.

359

Сорокин Владимир, прот. Исповедник. Церковно-просветительская деятельность митрополита Григория (Чукова). С. 470.

360

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 1, л. 38, оп. 2, д. 4, л. 27–29; Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.). С. 43, 58–59; РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 313, л. 157–158.

361

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 3. С. 376.

362

Кузнецов А. И. Обновленческий раскол в Русской Православной Церкви. С. 549.

363

Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 383–384.

364

В огне войны. Русская Православная Церковь в 1941–1945 гг. (по материалам Ленинградской епархии). С. 263; Кузнецов А. И. Указ. соч. С. 555.

365

Козаржевский А. И. А. И. Введенский и обновленческий раскол в Москве // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1989. № 1. С. 64; Кузнецов А. И. Указ. соч. С. 557.

366

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 188, л. 20–21.

367

Там же, л. 4.

368

ЦГА СПб, ф. 4769, оп. 3, д. 147, л. 4.

369

Там же, л. 13.

370

Там же, ф. 7384, оп. 33, д. 67, л. 101.

371

В огне войны. Русская Православная Церковь в 1941–1945 гг. (по материалам Ленинградской епархии). С. 263.

372

Ленинградская правда. 1943. 3 июня.

373

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 38, д. 123, л. 197об.

374

Там же, ф. 4769, оп. 3, д. 147, л. 39–40.

375

Там же, л. 45.

376

В огне войны. Русская Православная Церковь в 1941–1945 гг. (по материалам Ленинградской епархии). С. 263

377

Цыпин Владислав, прот. История Русской Православной Церкви 1917–1990. С. 125.

378

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 3. С. 143.

379

Там же. С. 143–144.

380

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 188, л. 18.

381

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 3. С. 144.

382

Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 397.

383

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 1, л. 16.

384

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 3. С. 144.

385

ЖМП. 1944. № 1. С. 5; Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 398–399.

386

ЖМП. 1944. № 2. С. 9, 35–36.

387

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 70.

388

Козаржевский А. И. Указ. соч. С. 64.

389

Цыпин Владислав, прот. Указ. соч. С. 126.

390

Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 408–414; Козаржевский А. И. Указ. соч. С. 65.

391

Кузнецов А. И. Указ. соч. С. 602.

392

Иоанн (Снычев), митр. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х гг. XX столетия. С. 79–80; Цыпин Владислав, прот. Указ. соч. С. 126.

393

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 407, л. 14.

394

Судоплатов П. А. «Остаюсь единственным живым свидетелем…» С. 40; Поповский М. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. С. 361.

395

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 77.

396

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 188, л. 8.

397

Религиозные организации в СССР, накануне и в первые годы Великой Отечественной войны (1938–1943 гг.). С. 65–67; Fletcher W. A Portrait of the Most Praised and Vilified of Modern Churchmen. P. 43–44.

398

Кнышевский П. Н. Истоки тотального шпионажа // Государственная безопасность и демократия. 1993. № 2. С. 45.

399

Алексеев В. Л. Иллюзии и догмы. С. 336–337; Русская Православная Церковь 988–1988. Очерки истории 1917–1988 гг. С. 52.

400

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 3. С. 143.

401

Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.). С. 47.

402

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 4, л. 24–25.

403

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 гг). М., 2005. С. 287; Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1943. № 4. С. 12.

404

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 3, л. 21–21об.

405

ЖМП. 1944. № 2. С. 13–18.

406

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 4. С. 266–268.

407

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 407, л. 21.

408

ЖМП. 1945. № 5. С. 19; ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 65, л. 280.

409

Kolarz W. Religion in the Soviet Union. P. 59.

410

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания митрополита Евлогия, изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. С. 611–612.

411

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 65, л. 452

412

«Русская Православная Церковь стала на правильный путь» // Исторический архив. 1994. № 3. С. 100.

413

Dokumente zur Kirchenpolitik des Dritten Reiches. Bd. 1. Das Jahr 1933, München 1971, S. 15.

414

A. Rosenberg, Der Muthus des 20. Jahrhunderts. Eine Wertung der seelisch-geistigen Gestaltungskämpfe unserer Zeit, München 1930, S. 114, 514, 603, 605, 608, 614–615; R. Baumgärtner, Weltanschauungskampf im Dritten Reich. Die Auseinandersetzung der Kirchen mit A. Rosenberg, Mainz 1977, S. 77; Булгаков Сергий, прот. Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991. С. 19–24.

415

Булгаков Сергий, прот. Указ. соч. С. 28, 30, 32–33, 117.

416

Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. М., 1994. С. 8, 325; Nationalsozialismus und Kirchen in: Theologische Realenzyklopädie. Band 24, Berlin — New-York 1994, S. 47.

417

Bundesarchiv Berlin (BA), R 901/69293, Bl. 54.

418

Бонхёффер Д. Указ. соч. С. 8–41; Бровко Л. Н. Церковь и «Третий рейх» // Новая и новейшая история, 1991, № 4, С. 54.

419

Третий рейх: власть и религия. «Заявление» бывшего начальника отдела IV управления РСХА К. Нейгауза / Публ. М. И. Одинцова // Исторический архив, 1998, № 1, С. 91; Беда или вина? Ватикан во Второй мировой войне глазами современных католиков // Наука и религия, 1995, № 8, С. 19.

420

Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 51, 54.

421

Там же. С. 52, 191.

422

В. Möller, Oekumenische Kirchengeschichte. Band 37. Neuzeit, Mainz — München 1979, S. 299; Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1998. С. 196.

423

Там же. С. 186; Бровко Л. Н. Указ. соч. С. 55–56; Berichte des SD und der Gestapo über Kirche und Kirchenvolk in Deutschland 1934–1944, Mainz 1971, S. 21.

424

Аверинцев С. С. Послесловие // Христианство. Энциклопедический словарь в 3 тт. Т. 3. М., 1995. С. 467; Раушнинг Г. Указ. соч. С. 57–58.

425

Энциклопедия Третьего рейха. Сост. С. Воропаев. М., 1999. С. 405.

426

В. Möller, a.a.O., S. 299–300.

427

ВA, R 79/36, Bl. 10–18.

428

Politisches Archiv des Auswärtigen Amts Bonn (AA), Inland II A/B 10/1.

429

BA, R 79/36, Bl. 1–6.

430

B. Möller, a.a.O., S. 301.

431

Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма. Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию. СПб., 1993. С. 209; Воробьевский Ю. Путь к Апокалипсису: Стук в золотые ворота. М., 1998. С. 53, 83.

432

Institut für Zeitgeschichte München (IfZ), MA 558, Bl. 380369.

433

Энциклопедия Третьего рейха. С. 27–28; Гудрик-Кларк H. Указ. соч. С. 197; Воробьевский Ю. Указ. соч. С. 57; Андрей Кураев, диак.. Сатанизм для интеллигенции (о Рерихах и православии). В 2 тт. Т. 1. Религия без Бога. М., 1997. С. 299; Пикер Г. Указ. соч. С. 286.

434

Повель Л., Бержье Ж. Утро магов. М., 1991. С. 23, 47–48. К числу подобных книг относятся также: Жерсон В. Нацизм — тайное общество. М., 1998; Пруссаков В. Оккультный мессия и его рейх. М., 1992 и др.

435

Воробьевский Ю. Указ. соч. С. 58.

436

Гудрик-Кларк Н. Указ. соч.; F. King, Satan and Swastika (The Occult and the Nazi party), Mauflower, Aylesburg, Bucks, 1976.

437

B. Möller, a.a.O., S. 302; Беда или вина? С. 19.

438

Nationalsozialismus und Kirchen. S. 62–63; Воробьевский Ю. Указ. соч. С. 100, 118.

439

BA, R 79/36, Bl. 5,7.

440

Ebd., Bl. 20; B. Möller, a.a.O., S. 303–305.

441

Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 467; Третий рейх: власть и религия. С. 87; Christliche Wiederstand gegen den Faschismus, Berlin 1955, S. 13.

442

Пруссаков В. Указ. соч. С. 29.

443

BA, R 901/69291, Bl/251.

444

Ebd., 62Di1 84/2, Bl. 1,6.

445

Ebd., Bl. 3–5.

446

Brandenburgisches Landeshauptarchiv Potsdam (BLHA), Pr. Br. Rep. 60, Nr. 475, Bl. 86; Evangelische Kirche zwischen Kreuz und Hakenkreuz, Stuttgart 1981, S. 122.

447

P. Gürthler, Nationalsozialismus und Evangelische Kirchen in Warthegau. Trennung von Staat und Kirche in nationalsozialistischen Weltanschauungsstaat, Göttingen 1958, S. 32.

448

Ebenda, S. 33, 47.

449

Kirchen-und Theologiegeschichte in Quellen: ein Arbeitsbuch. Band IV/2. Neuzeit. 2. Teil. 1870–1975, Neukirchen-Vluyn 1989, S. 151.

450

P. Gürthler, a.a.O., S. 87, 168–180; K. Meier, Der evangelischen Kirchenkampf, Göttingen 1984, S. 114–133.

451

Nationalsozialismus und Kirchen. S. 65–69.

452

H.-W. Krumwiede, Geschichte des Christentums. Band 8. Neuzeit. 17 bis 20. Jahrhundert, Stuttgart — Berlin — Koeln — Mainz 1987, S. 238–239; Landesbischof D. Wurm und der nationalsozialistische Staat 1940–1945. Eine Dokumentation, Stuttgart 1968, S. 21.

453

BA, R 79/36, Bl. 7.

454

B. Möller, a.a.O., S. 306.

455

BA, R 901/69302, Bl. 34.

456

Ватикан и Вторая мировая война // Наука и религия, 2000, № 5, С. 12; Откровения бывшего штурмбанфюрера СС, доктора теологии и философии Карла Нейгауза / Публ. М. И. Одинцова // Наука и религия, 1995, № 8, С. 12–13.

457

BA, R 6/178, Bl. 26, R 901/69301, Bl. 166; Ватикан и Вторая мировая война. С. 14; H. Stehle, Die Ostpolitik des Vatikans. 1917–1975, München — Zürich 1975, S. 241–244.

458

BA, R 6/178, Bl. 3–17.

459

Третий рейх: власть и религия. С. 92.

460

Пикер Г. Указ. соч. С. 45, 50–51, 410.

461

ВA, NS 6/166, В1. 50.

462

Энциклопедия Третьего рейха. С. 404.

463

BLHA, Pr. Br. Rep. 60, Nr. 475, Bl. 97–98.

464

Факенхайм E. Л. О христианстве после Голокауста // Русская идея и евреи — вековой спор. М., 1994. С. 167–169.

465

Откровения бывшего штурмбанфюрера СС, доктора теологии и философии Карла Нейгауза. С. 13; Беда или вина? С. 20; Энциклопедия Третьего рейха. С. 374; G. V. Norden, Widerstand in den Kirchen in: Widerstand und Verweigerung in Deutschland 1933 bis 1945, Bonn 1984, S. 57, 125.

466

Повель Л., Бержье Ж. Указ. соч. С. 49.

467

ВА, R 58/218, Bl. 2, 31, 32.

468

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ в. М., 1995. С. 204; H. Fireside. Opt. cit., P. 76–80.

469

См.: R. Baumgärtner. Weltanschauungs Kampf im Dritten Reich. Die Auseinandersetzung der Kirchen mit Alfred Rosenberg. Mainz, 1977.

470

N. Müller [Hrsg]. Deutsche Besatzungspolitik in der UdSSR 1941–1944. Dokumente. Köln, 1980. S. 53.

471

Europa unterm Hakenkreuz. Die Okkupationspolitik des deutschen Faschismus (1938–1945). Achtbändige Dokumentenedition. Band: Die faschistische Okkupationspolitik in den zeitweilig besetzten Gebieten der Sowjetunion (1941–1944). Berlin, 1991. S. 130.

472

Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 38.

473

Там же, ф. 1470, оп. 2, д. 5, л. 387.

474

Там же, ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 62–65.

475

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 92, л. 63.

476

Записки миссионера о жизни в советской России // Вестник РХД. 1956. № 40. С. 35.

477

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 3.

478

BA, R 58/699, Bl. 195–196.

479

Устное свидетельство автору монографии.

480

A. Dallin. German Rule in Russia 1941–1945. London, 1957. Р. 476–478.

481

Bundesarchiv-Militärarchiv Freiburg (BA-MA), RH 22/7, Bl. 266.

482

РГВА, ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 66.

483

Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 1. С. 354, Кн. 2. С. 437–439.

484

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 92, л. 23–25

485

BA, R 58/225, Bl. 38.

486

Россия перед Вторым Пришествием. Материалы к очерку русской эсхатологии. М., 1993. С. 237.

487

BA, R 6/178, Bl. 57–58.

488

Бенигсен Георгий, прот. Христос — победитель // Вестник русского христианского движения. 1993. № 168. С. 132–134.

489

Institut für Zeitgeschichte — München (IfZ), MA 546, Bl. 531–532; BA, R 58/217, Bl. 226.

490

BA, R 6/178, Bl. 109–110.

491

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви 1917–1945. Париж, 1977. С. 508.

492

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории // Русское Возрождение. №. 13. 1981. С. 93.

493

BA, R6/177, Bl. 15.

494

H. Picker. Hitlers Tischgespräche im Führerhauptquartier 1941/42. Stuttgart-Degerloch, 1963. S. 271.

495

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. С. 94.

496

BA, R6/22, Bl. 103–106.

497

Великую победу предопределила победа духовная // Вятский епархиальный вестник. 1992. №. 5. С. 5.

498

H. v. Herwarth. Zwischen Hitler und Stalin. 1982. S. 332; H. Zippel. Kirchenkampf in Deutschland 1933–1945. 1965. S. 200.

499

BA, R6/178, Bl. 2–2v.

500

Ebenda, Bl. 6.

501

BA-MA, RH2/2089, Bl. 21.

502

Treulieb E. Metropolit Sergij von Riga und die «Orthodoxe Mission» in Pleskau // Kirche im Osten. Band 8. 1965. S. 57–58.

503

Сергий (Ларин), еп. Православие и гитлеризм. Одесса, 1946–1947. Рукопись. C. 23.

504

Осуществить эту акцию в 1920-е гг. активно пытались и советские власти, объявляя старый (юлианский) стиль контрреволюционным. Однако все эти попытки потерпели полную неудачу. Даже обновленцы в конце 1920-х гг. отказались от григорианского календаря.

505

Третий рейх и Православная Церковь. Документы из одного архива / Публ. Н. С. Яковлевой // Наука и религия. № 5. 1995. С. 23–24.

506

Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 1. С. 355–356.

507

BA, R 6/307, Bl. 68, R 5101/22183, Bl. 125.

508

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 436.

509

Третий рейх и Православная Церковь. С. 24–25.

510

BA-MA, RH 2/2336, Bl. 63–115.

511

BA, R 6/178, Bl. 119v.

512

Ebd., R 6/179, Bl. 42; Глава Прибалтийского Экзархата митрополит Сергий (Воскресенский) был убит 28 апреля 1944 г., предположительно, по указанию РСХА.

513

BA, R 6/179, Bl. 95.

514

Ebd., R 5101/22183, Bl. 155.

515

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 13–15.

516

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 329, л. 71–73.

517

Там же, ф. 17, оп. 125, д. 407, л. 5, оп. 132, д. 7, л. 2.

518

Титов В. Н. Православие. М., 1977. С. 118.

519

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. № 11. С. 94.

520

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 70, 78, 80; Балевиц З. Указ. соч. С. 19–20; Прекуп И. Православие в Эстонии. Таллин, 1998. С. 84.

521

W. Alexeew, Russian Orthodox Bishops in the Soviet Union, 1941–1953, New York. Research Program on the USSR: Mimeographed Series. 1954. № 61. P. 91.

522

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 54.

523

Э. И. Лисавцев — инструктор ЦК КПСС, курировавший религиозные вопросы в СССР в 1965–80-е гг., написавший несколько книг и статей по истории Русской Православной Церкви и специально изучавший деятельность Прибалтийского Экзархата. Устное свидетельство автору в 1993 г.

524

Судоплатов П. А. «Остаюсь единственным живым свидетелем…» // Молодая гвардия. 1995. № 5. С. 40.

525

Treulieb E., a.a.O., S. 66.

526

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 80, 92–93; Балевиц З. Указ. соч. С. 22–23.

527

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. 1981. № 14. С. 131.

528

ВА, R 58/214, Вl. 126.

529

Ebd., R 58/217, Вl. 399.

530

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. С. 133–134, 136; BA, R 90/128, Bl. 7592–7612.

531

ВА, R 6/178, Вl. 108–109, 104–105.

532

Там же, Вl. 109.

533

Там же, R 6/177, Вl. 11–12.

534

IfZ, МА 546, В1. 531–533.

535

BA, R 90/128, Bl. 7582–7590.

536

Бовкало А. А., Галкин А. К. Новгородская епархия в годы оккупации// София. 1995. № 2. С. 4.

537

ВА, R 58/221, Вl. 25.

538

Ebd., Вl. 393, R 58/220, Вl. 279.

539

Ebd., R6/35, Bl. 61,71–72; R6/22. Bl. 103–106.

540

IfZ, МА 246, Вl. 173.

541

BA, R 90/129. Bl. 7616.

542

Ebd., R 90/128. Bl. 7541, 7510.

543

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. С. 119–120; BA, R 90/128. Bl. 7520.

544

АА, Inland I-D, 4758.

545

BA, R 90/128. Bl. 7557–7561.

546

Ebd., R 58/225, Вl.169–170; IfZ, МА 795, В1.1282–1284.

547

BA, R90/128. Bl. 7491–7492.

548

IfZ, МА 795, Вl. 1313–1314, 1333–1336.

549

Ebd., MA 795. Вl. 1315–1317.

550

Ebd., Вl. 1318–1320; BA, R 58/699, В1. 8.

551

IfZ, MA 795, Вl. 1307–1312, 1321.

552

W. Alexeew, T. Stavrou. The Great Revival. The Russian Church under German Occupation, Minneapolis 1976. P. 83–89; ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 110–113; BA, R 90/128. Bl. 7407.

553

BA, R 90/128. Bl. 7403–7405.

554

IfZ, МА 795, Вl.1276–1284.

555

BA, R 90/128. Bl. 7406, 7408, 7413, 7567.

556

Ebd., R 58/697, Вl. 178.

557

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-21132, т. 3, л. 598.

558

Бенигсен Г. Указ. соч., С. 133–134.

559

ВА, R 58/225, Вl. 173.

560

Новое Слово. 1941. 21 сентября.

561

AA, Inland I-D, 4779.

562

IfZ, МА 541, Вl. 31–33.

563

Плюханов Б. В. РСХД в Латвии и Эстонии. Материалы к истории Русского студенческого христианского движения. Париж, 1993. С. 289, 296.

564

ВА, R 58/ 214, Bl. 210–211.

565

Голиков А., Фомин Н. Указ. соч. С. 22; Кирилл (Начис), архим. Народ жаждал молиться, жаждал покаяния…// С.-Петербургские епархиальные ведомости. Вып. 26–27. СПб., 2002. С. 202.

566

BA, R 6/181, В1. 26, 31–33; Виноградов В. П. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности Святого Патриарха Тихона (1923–1924 гг.) по личным воспоминаниям. Мюнхен, 1959. С. 61–62; Жизнь Церкви. Вып. 2. 1943. С. 39.

567

Обозный К. Указ. соч. // Православная община. 2000. № 1(55). С. 87–89; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 262, 392.

568

Чер В. Возвращение. СПб., 2002. С. 94–95.

569

Kahle W. Die Orthodoxie im baltischen Raum // Kirche im Osten. Band 21/22. 1978/79. S. 97.

570

BA, R 92/120. Bl. 36–38, 49–50, R 6/181. Bl. 26, 31–33.

571

Ebd.,R 90/129, Bl. 7646, R 92/120. Bl. 61–62.

572

Ebd., R 92/120, Bl. 82, 91–118.

573

Ebd., Bl. 145–148.

574

Васильева О. Ю. Советское государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. Дисс…канд. ист. наук. Москва, 1990. С. 102–103.

575

AA, Inland I-D, R98812, Nr. 4758.

576

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д.7, л. 10.

577

ВА, R 58/224, Вl. 117.

578

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 34–36.

579

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 93, л. 18.

580

В огне войны. Русская Православная Церковь в 1941–1945 гг. (по материалам Ленинградской епархии). Публ. М. В. Шкаровского // Русское Прошлое. Кн. 5. СПб., 1994. С. 299.

581

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. С. 133.

582

Балевиц З. Указ. соч. С. 78.

583

ВА, R 58/220, Вl. 279; Веверс Я. Я. Православная духовная миссия — агентура фашистской разведки. Рига, 1973. С. 9.

584

IfZ, МА 749, Вl. 826–829.

585

ВА, R 5101/22183, Вl. 124.

586

Ebd., R 6/178, Вl. 81–82.

587

Ebd., В1. 83–84.

588

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. С. 143–146.

589

BA, 62Di1/52, Вl. 65–66; Балевиц З. Указ. соч. С. 79–80.

590

Treulieb E., a.a.O., S. 60–61.

591

Хмыров (Долгорукий) Ю. П. Страшное злодеяние // Голос Родины. 1972. № 27. С. 4.

592

Кузменко М. Письмо в редакцию // Голос Родины. 1973. № 27. С. 4.

593

Устное свидетельство автору 9 апреля 1996 г.

594

Балевиц З. Указ. соч. С. 81.

595

ВА, R 6/178, Вl. 119.

596

Ebd., Вl. 116–117.

597

Ebd., R 6/179, В1. 15–18.

598

Ebd., Вl. 8; IfZ, МА 541, В1. 7; АА, Inland I-D, 4757.

599

Балевиц З. Указ. соч. С. 81.

600

Там же, С. 84; Веверс Я. Я. Указ. соч. С. 21; Геродник Г. Правда о Псково-Печерском монастыре. Москва, 1963. С. 100.

601

Хмыров (Долгорукий) Ю. П. Указ. соч. С. 4.

602

Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 209.

603

Судебный процесс по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР. Рига, 1946. С. 131.

604

Treulieb E., a.a.O., S. 63.

605

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 47–48.

606

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. С. 133–134.

607

Там же. С. 331–332.

608

РГАСПИ, ф. 17, оп. 132, д. 111, л. 28; ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 6, л. 25.

609

Шеметов Н. Единственная встреча. Памяти отца Николая Трубецкого // Вестник русского христианского движения. 1978. № 128. С. 250.

610

Чер В. Указ. соч. С. 97.

611

J.-M. Mayeur [Hrsg.], Die Geschichte des Christentums. Band 12, Freiburg-Basel-Wien 1992. S. 979.

612

Die Zeit vom 2.05 und 6.05.1944; Prussische Zeitung vom 2.05.1944; Deutsche allgemeine Zeitung vom 14.05.1944 и др.

613

BA, R 901/vorl. Nr. 398. Bl. 14–15.

614

Treulieb E., a.a.O., S. 64.

615

АА, Inland I-D, 4757.

616

BA, R6/179, Вl. 46.

617

Ebd., Вl. 42.

618

Ebd., Вl. 95.

619

Ebd., Вl. 44–48.

620

АА, Inland I-D, 4757.

621

Ebd.

622

ВА, R 6/179, Вl. 136.

623

АА, Inland I-D, 4757.

624

Из Прибалтики // Православная Русь. 1944. № 13–14. С. 16.

625

Обозный К. Указ. соч. // Православная община. 2000. № 2(56). С. 83–84; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 67.

626

Кирилл (Начис), архим. Указ. соч. С. 201–202.

627

ВА, R 6/179, Вl. 32–33.

628

Ebd., Вl. 122.

629

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 159.

630

Там же, л. 161–165.

631

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, д. 4, л. 13–16; Алексий (Чернай), архим. Пастырь в годы войны // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2002. Вып. 26–27. С. 219–221.

632

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 27, д. 2.

633

Ермаков В., Митрофанов Г., Гусев Б. С Богом в оккупации. СПб., 2002. С. 89.

634

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 112–113.

635

BA, R 6/178. Bl. 181.

636

Тайлов Г. Православная Церковь Латвии в годы коммунистического режима // Вера и жизнь. 1995. № 1. С. 19.

637

Кирилл (Начис), архим. Указ. соч. С. 202.

638

Ионов А. Записки миссионера (Псковская миссия) // По стопам Христа (Беркли, США). 1954. № 50. С. 11; Корнилов А. А. Указ. соч. С. 38.

639

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 гг. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 44; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 58.

640

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 30, 36, 58; Балевиц З. Указ. соч. С. 27, 29.

641

Обозный К. Псковская православная миссия в 1941–1944 гг. Миссионерский аспект деятельности // Православная община. 2000. № 1 (55). С. 75.

642

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 180–184.

643

Ионов А. Указ. соч. С. 12, 29.

644

Там же. С. 14.

645

Treulieb E., a.a.O., S. 56.

646

Бенигсен Г. Указ. соч. С. 134, 136.

647

Устное свидетельство автору 9 апреля 1996 г. архимандрита Кирилла (Начиса);,Обозный К. Указ. соч. С. 83.

648

Корнилов А. А. Указ. соч. С. 40.

649

Женочин М. Миссионер протоиерей Иоанн Легкий // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2002. Вып. 26–27. С. 141.

650

Православный христианин. 1942. № 1. С. 4.

651

Балевиц З. Указ. соч. С. 31.

652

IfZ, MA 797, Bl. 524.

653

BA, R 58/225, Bl. 164–165, R 58/699, Bl. 13.

654

Корнилов А. А. Указ. соч. С. 65–66.

655

Православный христианин. 1942. № 4.

656

Ионов А. Указ. соч. № 51. С. 14, 17.

657

Беглов А. «Миссионерская разведка» отца Николая Трубецкого // Альфа и Омега. 2001. № 2(28). С. 243–251.

658

Обозный К. Указ. соч. С. 83; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1–3.

659

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 30, 39–41, 186

660

Там же, л. 29, 161.

661

Ковалев Б. Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.) Новгород, 2001. С. 439

662

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 29об, 39об.

663

Бернев С. Судьба святыни. Кто и как вывез чудотворную икону Тихвинской Божией Матери из России // Русь Православная. 2001. № 11–12. С. 3; Раевская-Хьюз О. О Псковской миссии // ЖМП. 2001. № 9. С. 62; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 136–137.

664

BA, R 5101/22183, Bl. 80.

665

Обозный К. Указ. соч. № 2 (56). С. 88–89.

666

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 3, л. 543; Балевиц. З. Указ. соч. С. 33, 41; ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 14, л. 27, д. 10, л. 26; Treulieb E., a.a. O., S. 56–57.

667

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1–3; ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 9; Обозный К. Указ. соч. № 1 (55). С. 80–81.

668

BA, R58/699, Bl. 9.

669

Балевиц. З. Указ. соч. С. 49.

670

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 445–446; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 293.

671

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 2.

672

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 450.

673

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 96, д. А-21132, т. 1, л. 117–118.

674

Балевиц. З. Указ. соч. С. 72, 74.

675

Женочин М. Указ. соч. С. 141.

676

Раевская-Хьюз О. Указ. соч. С. 60; АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 262.

677

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 2–3, 64–65.

678

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 96.

679

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 10, л. 12.

680

BA, R 58/699, Bl. 10.

681

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 292–293; ВА-МА, RH 23/281, Bl. 79.

682

BA, R 58/699, Bl. 10–11.

683

Корнилов А. А. Указ. соч. С. 64–65.

684

IfZ, MA795, Bl. 1262, 1314; BA, R 58/699, Bl. 13.

685

BA, R 58/225, Bl. 181–183.

686

Ebd, R 58/699, Bl. 9.

687

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 298.

688

Обозный К. Указ. соч. № 2 (56). С. 89; Ионов А. Указ. соч. № 54. С. 17–19; Балевиц З. Указ. соч. С. 43–44.

689

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 гг. С. 45.

690

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 58.

691

Там же, л. 100, 194, т. 2, л. 262, 299.

692

Там же, т. 1, л. 5, т. 2, л. 299–300.

693

Там же, т. 1, л. 33–34, т. 2, л. 297; Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 448–449.

694

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 34, 194, 196, т. 2, л. 290–291об.

695

Там же, т. 1, л. 35, 39об; АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-88727, л. 210; Попов В. Памяти отца Константина Шаховского // ЖМП. 2001. № 9. С. 69.

696

Ломагин Н. А. Указ. соч. Т. 1. С. 402; Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 447.

697

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 116.

698

BA, R 58/225, Bl. 177.

699

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 3, л. 543; Балевиц З. Указ. соч. С. 64, 72.

700

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 2, 4.

701

Там же, л. 15.

702

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 291об; Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 468.

703

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. М., 1999. С. 97–98.

704

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 3, л. 594.

705

Там же, т. 2, л. 293, 294.

706

Георгий Бенигсен Г. Указ. соч. С. 138.

707

Корнилов А. А. Указ. соч. С. 66; Жадан П. В. Русская судьба. Записки члена НТС о Гражданской и Второй мировой войне. Нью-Йорк, 1989. С. 176.

708

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 159, т. 2, л. 398.

709

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 468.

710

Доронин И. Появится Гитлер — уничтожить // Наука и религия. 1998. № 2. С. 20–21.

711

Там же. С. 21–22.

712

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 4; Русский Национальный (Владимирский) календарь 1969 г. Нью-Йорк, 1969. С. 13.

713

Обозный К. П. Псковская православная миссия в 1941–1944 гг. (миссионерский аспект деятельности) // Православная община. 2000. № 2. С. 92–93.

714

Ковалев БН. Указ. соч. С. 466.

715

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 100, 136, т. 3, л. 605.

716

Кононенко В. Память блокады // Наука и религия. 1988. № 15. С. 13.

717

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 5, л. 17.

718

Там же, д. 13, л. 18.

719

Там же, д. 7, л. 19.

720

Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1967. С. 501–502.

721

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-25530, л. 3–4.

722

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 116.

723

Там же, т. 2, л. 298.

724

Виктор (Мамонтов), архим. Пустынный житель. Схиархимандрит Косма (Смирнов) // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2002. Вып. 26–27. С. 103.

725

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 3, оп. 11, д. 35; Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. С. 406.

726

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 2, оп. 3, д. 16.

727

Балевиц З. Православная Церковь Латвии под сенью свастики (1941–1944). Рига, 1967. С. 55.

728

Там же, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 3.

729

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 36об.

730

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 2.

731

Там же, д. 3.

732

Там же, д. 2; Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 1. С. 406.

733

Архив Управления Федеральной службы безопасности по Новгородской области (АУФСБ Новгородской обл.), ф. арх. — след. дел, д. 1а/14687, л. 16, 33.

734

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 3.

735

Ломагин Н. А. Указ. соч. Кн. 1. С. 406–407.

736

Михаил Образцов, прот. Биография // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2003. Вып. 28–29. С. 26.

737

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 3.

738

Якунин В. Н. Вклад Русской Православной Церкви в победу над фашизмом и изменение государственно-церковных отношений в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Тольятти, 2002. С. 150.

739

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, л. 73.

740

Там же, л. 171.

741

Там же, л. 33, 43.

742

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 38.

743

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 2, оп. 3, д. 16, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 3; Московский церковный вестник. 1989. №. 2. С. 6; Якунин В. Н. За Веру и Отечество. Самара, 1995. С. 71.

744

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 469.

745

Раина П. К. За веру и отечество: очерки. Л., 1990.

746

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 2.

747

Ковалев Б. Н. Указ. соч. С. 451.

748

Архив Санкт-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 4.

749

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-21132, т. 2, л. 232, 282, 291, т. 3, л. 548об.

750

ЦГА СПб, ф. 8557, оп. 6, д. 1095, л. 107–108; Якунин В. Н. За Веру и Отечество. С. 70.

751

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 24, л. 38.

752

Журнал Московской Патриархии. 1944. № 4. С. 7.

753

Сергунин И. И. Давали клятву партизаны. Л., 1985. С. 339.

754

BA, R 901/62300. Bl. 36–42.

755

Бовкало А. А., Галкин А. К. Религиозная жизнь в Карелии в первое десятилетие после «Большого террора» // Финно-угры и соседи: проблемы этнокультурного взимодействия в Балтийском и Баренцевом регионах. СПб., 2002. С. 265–266, 373, 375.

756

BA, R 901/62300. Bl. 36–44.

757

Ebd., NS 15/552. Bl. 14.

758

Ebd., R 901/62291. Bl. 228–231, 234.

759

Справка Управления ФСБ РФ по Новгородской области от 30 июня 1994 г.

760

BA, R 5101/22415. Bl. 39.

761

Ebd.

762

Ebd., R 901/69292. Bl. 149; R 901/69302. Bl. 81; NS 15/552. Bl. 2.

763

Ebd., NS 15/552. Bl. 27, 30.

764

Бовкало А. А., Галкин А. К. Указ. соч. С. 267–268; По обе стороны Карельского фронта. 1941–1944 гг. Документы и материалы. Петрозаводск, 1995. С. 209, 229.

765

Православная Русь. 1941. № 17–18. С. 7, № 21–22, С. 6–7.

766

Берташ А. Коневский Богородице-Рождественский мужской монастырь на острове Коневец // ЖМП. 2003. № 5. С. 43.

767

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 7, л. 95, 115.

768

BA, R 901/69292. Bl. 149.

769

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 92, л. 81.

770

По обе стороны Карельского фронта. С. 228–229, 262; Бовкало А. А., Галкин А. К. Указ. соч. С. 267–268.

771

Бовкало А. А., Галкин А. К. Указ. соч. С. 267, 275; Вестник Мемориала. 1993. № 2(6). С. 33–34.

772

ЦГА СПб, ф. 7179, оп. 53, д. 89, л. 178–180.

773

Неизвестная Карелия. Документы спецорганов о жизни республики. 1941–1956 гг. Петрозаводск, 1999. С. 295.

774

Там же. С. 84.

775

Детчуев Б. Ф., Макуров В. Г. Государственно-церковные отношения в Карелии (1917–1990-е гг.) Петрозаводск, 1999. С. 107–108.

776

Бовкало А. А., Галкин А. К. Указ. соч. С. 269.

777

Детчуев Б. Ф., Макуров В. Г. Указ. соч. С. 109–110.

778

Там же; Бовкало А. А., Галкин А. К. Указ. соч. С. 269.

779

BA, R901/62291, Bl. 195, R58/216, Bl. 288–289.

780

Ebd., R58/216, Bl. 289, R58/219, Bl. 287.

781

Сиверс А. Истинно-православные христиане и война 1941–1945 гг. // Русское православие. 1999. № 1 (15). С. 25.

782

BA, R5101/22183, Bl. 101; Вестник института по изучению СССР. 1955. № 3 (16). С. 107; Гордун С. Русская Православная Церковь в период с 1943 по 1970 гг. // Журнал Московской Патриархии. 1993. № 1. С. 45; Алексеев В., Ставру Т. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории. // Русское Возрождение. 1981. № 15. С. 87, 95.

783

BA, R58/219, Bl. 287.

784

BA-MA, RW4/v.254, Bl. 348–351.

785

Ebd., Bl. 352–357.

786

Синодальный архив Русской Православной Церкви Заграницей в Нью-Йорке (СА). Д. 15/41. Л. 35

787

BA, R6/76, Bl. 27.

788

Афанасий (Мартос), архиеп. Беларусь в исторической государственной и церковной жизни. Минск, 1990. С. 274.

789

BA, R6/309, Bl. 39.

790

Новый путь. Смоленск. 1943. 24 января; BA, R5101/22183, Bl. 95.

791

BA, R5101/22183, Bl. 101, 113.

792

Ebd., Bl. 113–114; Новый путь. Смоленск. 1943. 8 июля.

793

Ковалев Б. Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.). Новгород, 2005. С. 456–457.

794

Новый путь. Смоленск. 1943. 23 апреля, 27 мая.

795

Ковалев Б. Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.). С. 453.

796

Корнилов А. А. Жизнь и служение протоиерея отца Евгения Лызлова. Нижний Новгород, 1998. С. 22–23.

797

Амельченков В. Л. Указ. соч. С. 115.

798

Якунин В. За Веру и Отечество. Самара, 1995. С. 9.

799

Логунова Т. В лесах Смоленщины. Смоленск, 1947. С. 224–229; Даниил (Сычев) иером. Вязьма. Очерки истории. М., 1997. С. 279.

800

Архив Санкт-Петербургской епархии. Коллекция писем.

801

Георгий, игум. Из воспоминаний о церковной жизни в СССР при немецкой оккупации // Вестник института по изучению СССР. 1957. № 2(23). С. 105–108, 112.

802

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1982. № 18. С. 113–116; Гордун С. Русская Православная Церковь в период с 1943 по 1970 гг. // ЖМП. 1993. № 1. С. 45.

803

Патриарх Сергий и его духовное наследство. С. 89.

804

Королева В. В. Таганрогский период служения митрополита Иосифа (Чернова) // XXI ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Материалы. Т. 1. М., 2011. С. 422–426.

805

Государственный архив Ростовской области, ф. 3613, оп. 1, д. 30, л. 2.

806

ГАРФ, ф. 6991, оп. 2, д. 53, л. 120–125; Якунин В. Н. Вклад Русской Православной Церкви в победу над фашизмом и изменение государственно-церковных отношений в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Тольятти, 2002. С. 154.

807

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 6, л. 25.

808

Там же; Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. С. 117–119

809

Архив Свято-Троицкой духовной семинарии РПЦЗ в Джорданвилле, ф. В. И. Алексеева, папка 3.

810

BA, R 58/219, Bl. 291; Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.) / Публ. М. И. Одинцова. М., 1995. С. 55.

811

Вероятно, отец А. Архангельский имел в виду происхождение этих сект от немецких поселенцев.

812

AA, Inland I-D, 4779.

813

Ebd.

814

Ebd.

815

Ebd.

816

Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны. С. 55.

817

Там же. С. 55–56.

818

Там же. С. 56.

819

ГАРФ, ф. 6991, on. 2, д. 8, л. 50.

820

Речь. Орел. 1942. 1 апреля.

821

Балакин Ю. Н. Горькая память: очерки. Орел, 1992. С. 15.

822

Альтман И. А., Полтарак Д. И. Указ. соч. С. 31–32; Архив научно-информационного центра «Холокост» в Москве.

823

Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1967. С. 501–502.

824

ГАРФ, ф. 6991. оп. 1, д. 3, л. 215–216; Русская Православная Церковь стала на правильный путь // Исторический архив. 1994. № 4. С. 102–103.

825

Регельсон Л. Указ. соч. С. 511–512; Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 91–92.

826

BA, R 58/225, Bl. 39.

827

Ebd., R 58/178, Bl. 76.

828

Ebd., Bl. 165, 267.

829

Ebd., R 58/217, Bl. 419–420.

830

Ebd., R 58/220, Bl. 83–87.

831

AA, Inland I-D 4758.

832

Шкаровский М., Черепенина Н., Шикер А. Римско-Католическая Церковь на Северо-Западе России в 1917–1945 гг. СПб, 1998; BA, R 58/221, Bl. 80.

833

Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 93.

834

Кривонос Ф. Миссионеры военных лет. Год 1944: Белоруссия // Православная Русь. 1998. № 8. С. 8–9.

835

BA, R 58/215, Bl. 76.

836

Церкви и приходы Минска. История и современность. Минск, 1996. С. 24–25, 33, 40, 56; Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 86–89; BA, R 6/179, Bl. 94.

837

Шейкин Г. Указ. соч. С.75; Гордун С. Указ. соч. С. 45; Сообщения и распоряжения Высокопреосвященнейшего Серафима, митрополита Берлинского и Германского и Среднеевропейского митрополичьего округа (СР). Январь 1944. С. 4; BA, R 58/218, Bl. 84.

838

Жизнь Церкви. 1943. Вып. 2, С. 39; BA, R 58/221, Bl. 81.

839

СР. Сентябрь 1942. С. 9; Январь 1943. С. 5; Церковная жизнь. 1942. № 8. С. 125; Белорусская газета, Минск. 1942. 25 октября; BA, 62 Di/85, Bl. 44.

840

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 2, л. 29; BA, R 6/281, Bl. 136; СР. Август 1944. С. 3; Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 97–98.

841

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 593, л. 81.

842

BA, R 58/217, Bl. 226–227; F. Heyer, Ch. Weise, A.a.o., S. 226.

843

BA, R 58/220, Bl. 87, 90; AA, R 105169, Pol. XII5.

844

АГЕ, д. Указы Архиерейского Синода РПЦЗ. Распоряжения Патриархии. 1923–1951 гг., л. 20.

845

BA, R 58/217, Bl. 11–12.

846

Ebd., R 58/220, Bl. 89.

847

АГЕ, д. Указы Архиерейского Синода РПЦЗ. Распоряжения Патриархии. 1923–1951 гг., л. 19.

848

Там же, л. 20–21.

849

РГВА, ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 63.

850

Там же, оп. 3, д. 456, л. 246.

851

СР. Июнь 1942. С. 5; Август 1942. С. 5; Сентябрь 1942. С. 5–6; Август 1943. С. 9; АГЕ, д. Указы Архиерейского Синода РПЦЗ. Распоряжения Патриархии. 1923–1951 гг., л. 22.

852

АГЕ, д. Указы Архиерейского Синода РПЦЗ. Распоряжения Патриархии. 1923–1951 гг., л. 22–23; СР. Июнь 1942. С. 5; Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ в. С. 210.

853

IfZ MA 447, Bl. 519911–519912.

854

Со Святыми упокой… Кончина архиепископа Филофея // Der Bote. Мюнхен. 1986. № 5. С. 9.

855

Документы обличают. Реакционная роль религии и Церкви на территории Белоруссии. Минск, 1964. С. 81.

856

Суглобов Г. А. Союз креста и меча. М., 1969. С. 77; Васильева О. Ю. Советское государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. С. 110; СР. Сентябрь 1942. С. 5.

857

Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 211; Алексеев В., Ставру Т. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 95.

858

BA, R 6/179, Bl. 164; AA, Inland I-D, 4757.

859

СР. Июнь 1944. С. 5; AA, Inland I-D, 4756, Bl. 37–42.

860

СР. Июнь 1944. С. 6; ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 2, л. 29–30; F. Heyer, Ch. Weise, A.a.o., S. 286.

861

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 2, л. 29–30.

862

Там же, л. 52; Цыпин В. История Русской Церкви 1917–1997. М., 1997. С. 288.

863

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 2, л. 53–55.

864

Там же, л. 37–41.

865

Там же, л. 43–50.

866

BA, R 6/178, Bl. 86.

867

Ebd., R 6/179, Bl. 118.

868

Винтер Э. Политика Ватикана в отношении СССР 1917–1968. М., 1977. С. 180.

869

Якунин В. Н. «Велик Бог земли Русской» // Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 37; Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–43 гг. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 43.

870

Макаревич А. Ф. Новый взгляд на документы Национального архива Республики Беларусь в борьбе с фашистской агрессией // Отечественные архивы. 1994. № 3. С. 33, 37–38.

871

Силина С. В. Крестный путь. Минск, 2005.

872

Партизанский акафист. С. 7.

873

Раина П. К. За веру и отечество: очерки. Л., 1990.

874

РГАСПИ, ф. 69, оп. 1, д. 1075, л. 1.

875

Раина П. К. Указ. соч.

876

РГАСПИ, ф. 625, оп. 1, д. 7, л. 547.

877

Со Святыми Упокой… Кончина архиепископа Филофея // Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей. Мюнхен. 1986. № 5. С. 9–11.

878

В 1921 г. «Собор», состоявший из мирян, дьяконов и священников-«хиротонисал» протоиерея Василия Липковского в митрополиты наложением рук всех присутствующих. Созданная таким революционным путем Украинская Автокефальная Церковь получила прозвище «липковщины». Советские власти первоначально поддержали ее, как и любой раскол в Церкви, но в период коллективизации заставили движение «липковцев» самоликвидироваться.

879

Heyer F. Die Orthodoxe Kirche in der Ukraine, 1917 bis 1945. S. 175–176.

880

Вишиванюк А. А. Об отношениях между Украинской Автономной Православной Церковью и «Украинской Автокефальной Православной Церковью» на Западной Украине в годы немецкой оккупации // Вестник церковной истории. 2014. № 3–4 (35–36). С. 245.

881

Ebd., S. 176–182; С. Раневский. Украинская автокефальная Церковь. Липковщина, или «самосвятство» // Православная Русь. 1948. № 6. С. 8.

882

Раневский С. Указ. соч. С. 8.

883

СР. Май 1943. С. 7.

884

F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 224–225.

885

Личное свидетельство автору от 14 апреля 1999 г. в Гейдельберге.

886

H. Stehle, Der Lemberger Metropolit Scheptyckyj und die nationalsozialistiche Politik in der Ukraine // Vierteiljahreshefte fuer Zeitgeschichte 34/1986, 3 Heft, S. 412; BA, R 5101/22183, Bl. 22.

887

BA, NS 43/42, Bl. 203–209.

888

IfZ, MA 546, Bl. 817, 843.

889

Ebd., Bl. 745,748.

890

Ebd., Bl. 727–728.

891

F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 279.

892

BA, R 6/281, Bl. 31–32.

893

Алексеев В., Ставру Ф. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 98–100, 119; Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ в. М., 1995, С. 213; BA, R 58/216, Bl. 354–355.

894

I. Armstrong, Ukrainian Nationalism, 1939–45, New York 1955, P. 83, H. Stehle, a.a.O. S. 410–411.

895

РГВА, ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 54.

896

BA, R 58/60, Bl. 50.

897

Ebd., R 6/177, Bl. 57; РГВА, ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 66.

898

BA, R 901/69302, Bl. 80–81.

899

РГВА, ф. 500, оп. 1, д. 454, л. 42.

900

BA, R 6/206, Bl. 100.

901

Ebd., R 6/70, Bl. 88.

902

Немчинский А. Жертвы минной войны // Совершенно секретно, 1995, № 2, С. 27–28.

903

BA, R 6/179, Bl. 81.

904

F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 267.

905

BA, R6/259, Bl. 9.

906

IfZ, MA 546, Bl. 895–897.

907

BA, R6/4, Bl. 8.

908

Ebd., R 6/178, Bl. 27–28.

909

Ebd., R 58/218, Bl. 208–209.

910

Ebd., R 6/70, Bl. 87–88.

911

Ebd., R 58/699, Bl. 190–191.

912

IfZ, MA 128/7.

913

BA, R 58/699, Bl. 192.

914

СР. Январь 1943. С. 6–7.

915

BA, R 58/699, Bl. 193.

916

IfZ, MA 128/7.

917

BA, R 6/281, Bl. 32–33.

918

F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 248.

919

СР. Декабрь 1942. С. 7–8.

920

Там же. Январь 1943. С. 8.

921

BA, R 6/178, Bl. 52.

922

Ebd., R 6/302, Bl. 102.

923

Ebd., R 6/281, Bl. 17, 24.

924

Ebd., R 6/178, Bl. 53–54.

925

Ebd., R 6/281, Bl. 34, 36.

926

Ebd., R 58/1005, Bl. 9–13.

927

СР. Май 1943. С. 8.

928

Винтер Э. Политика Ватикана в отношении СССР 1917–1968. М., 1977. С. 166; F. Heyer, a.a.O., S. 188.

929

Цыпин В. История Русской Православной Церкви 1917–1990. М., 1994. С. 118–119.

930

Лыкова Л. А., Суханов А. В. «Это великое событие в нашей Церкви». Епископ Луцкий Поликарп о подписании акта о соединении украинских Православных Церквей // Вестник архивиста. 2018. № 2. С. 526.

931

Архиепископ Вениамин Чебоксарский и Чувашский // ЖМП. 1977. № 1. С. 18–20.

932

Алексеев В., Ставру Ф. Указ соч. С. 106–108, 111; F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 261, 275; Н. Зернов, Русское религиозное возрождение ХХ в. Париж, 1991. С. 224; СР. Январь 1943. С. 5; Сентябрь 1943. С. 5.

933

F. Heyer, Ch. Weise, a.a.O., S. 261–262, 264; СР. Август 1943. С. 3; За Христа пострадавшие. Гонения на Русскую Православную Церковь 1917–1956. Биографический справочник. Книга I А-К. Москва, 1997. С. 240, 508.

934

Вкратце жизнь и труды старца схиархимандрита Лаврентия Черниговской Троицкой женской обители. Воспоминания // Надежда. Христианское чтение. Вып. 14. 1998. С. 191–193.

935

IfZ, MA 488/2, Bl. 308–309; I. Armstrong, Op. cit., P. 192; Поспеловский Д. В., Указ. соч. С. 214–215, 458; СР. Июнь 1943. С. 3.

936

BA, R 58/218, Bl. 209.

937

См.: H. Fireside. Icone and Swastica: The Russian Orthodox Church under Nazi and Soviet Control, Cambridge Mass. 1971; A. Inkeles, H. Bauer, The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society, Cambridge 1959.

938

F. Heyer, a.a.O., S. 189; Алексеев В., Ставру Ф. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 112.

939

IfZ, MA 558, Bl. 58.

940

РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 132, д. 7, л. 18, д. 497, л. 18–19; Алексеев В., Ставру Ф. Указ. соч. // Русское возрождение. 1982. № 7. С. 108–109.

941

F. Heyer, a.a.O., S. 220; Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 215–217; СР. Август 1943. С. 3.

942

ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 128.

943

СР. Август 1943. С. 4; Фотиев К., Свитич А. Православная Церковь на Украине и в Польше в ХХ столетии (1917–1950 гг.). М., 1997. С. 72, 271.

944

BA, R 58/219, Bl. 244–245; Религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны (1943–1945 гг.) /Публ. М. Н. Одинцова // Отечественные архивы. 1995. № 3. С. 53; Алексеев В., Ставру Ф. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1981. № 16. С. 101, 106; Партизанский акафист // Наука и религия. 1995. № 5. С. 7; Тихие обители // Наука и религия. 1995. № 5. С. 8.

945

Коваль М. В. Украïна. 1939–1945: Маловiдомi i непрочитанi сторiнкi iсторii. Киïв, 1995. С. 103; Якунин В. Н. Вклад Русской Православной Церкви в победу над фашизмом и изменение государственно-церковных отношений в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2000. С. 231.

946

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 3, л. 215–216; Русская Православная Церковь стала на правильный путь. С. 99–100; РГАСПИ, ф. 17, on., д. 313, л. 156.

947

Галкин А. К. Указы и определения Московской Патриархии об архиереях с начала Великой отечественной войны до Собора 1943 г. // Вестник церковной истории. Москва. 2008. № 2 (10). С. 58, 75, 102.

948

Православие в Молдавии: власть, Церковь, верующие. 1940–1991: Собрание документов в 4 т. / Отв. ред., сост. и авт. предисл. В. Пассат. Т. 1. М., 2009. С. 147–148.

949

Там же. С. 68–69.

950

Гласник. Белград. 1941. № 2. С. 46.

951

Косик В. И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. Материалы к словарю-справочнику. М., 2008. С. 56.

952

Галкин А. К. Указ. соч. С. 59.

953

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сборник церковных документов. М., 1943. С. 81.

954

Православие в Молдавии. С. 69–70, 202.

955

Там же. С. 202–204.

956

Там же. С. 768.

957

Там же. С. 72.

958

ГАРФ, ф. 6991, оп. 7, д. 24, л. 7–8.

959

Косик В. И. Указ. соч. С. 56–57.

960

Шорников П. М. Крестовый поход против Молдавии. Раунд второй: 1941–1944 гг. // сайт patriot.md.

961

Там же.

962

Raza. 16.05.1943. S. 4, 30.05.1943. S. 3.

963

Там же. 9.05.1943. S. 2; Spuler B. Die orthodoxen Kirchen, in: Internationale kirchliche Zeitschrift 33 (1943), Heft 3/4, S. 167.

964

Raza. 25.12.1943. S. 4, 8.01.1944. S. 4.

965

Церковное обозрение. Белград. 1944. № 2–3. С. 10.

966

Raza. 31.10.1943. S. 4, 7.11.1943. S. 4.

967

Там же. 14.11.1943. S. 4, 25.12.1943. S. 4.

968

Пассат В. И. Русская Православная Церковь в Молдавии в 40 — начале 60-х гг. XX в. // Церковь в истории России. Сб. 4. М., 2000. С. 297, 314–315.

969

Boeckh K. Rumänisierung und Repression. Zur Kirchenpolitik im Raum Odessa/Transnistrien 1941–1944, in: Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 45 (1997), Heft 1, S. 65–66.

970

AA, R 105169, Pol. XII 5.

971

Православие в Молдавии. С. 70–71.

972

Heyer F., Weise Ch., a.a.O., S. 275; Dallin A. Odessa 1941–1944: A case study of soviet territory under foreign rule. Santa Monica/California, 1957. Р. 227–238.

973

CA, д. 18/41, л. 22.

974

BA, R 58/217, Bl. 467–468.

975

Ebd., R 58/218, Bl. 169.

976

AA, R 105169, Pol. XII 5.

977

IfZ, Fb 101/23, Bl. 99.

978

См.: Dallin A. Odessa, 1941–1944: A Case Study of Soviet Territory under Foreign Rule. Iasi; Oxford; Portland, 1998.

979

Якунин В. Н. Немецкие оккупационные власти и Русская Православная Церковь в Прибалтике, Белоруссии и на Украине // сайт pusoir.ru.

980

СР. Сентябрь 1942. С. 9; СА, д. 18/41, л. 21–22.

981

Boeckh K., a.a.O., S. 67.

982

Heyer F., Weise Ch., a.a.О., S. 227; СР. Сентябрь 1942. С. 9, Декабрь 1943. С. 3; СА, д. 18/41, л. 20.

983

Raza. 31.10.1943. S. 4, 28.11.1943. Raza. 12.12.1943. S. 4.

984

Православие в Молдавии. С. 188–191, 203.

985

Якунин В. Н. Указ. соч.

986

Православие в Молдавии. С. 71.

987

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Указ. соч. // Русское Возрождение. 1982. № 18. С. 107–108.

988

Церковная жизнь в Одессе // Православная Русь. 1942. № 21–22. С. 8; Одесская газета. 1941. 4 декабря. С. 4, 1942. 3 марта. С. 3, 17 марта. С. 4, 19 марта. С. 4.

989

Молва. Одесса. 1943. 13 апреля. С. 3.

990

Шорников П. М. Православная Церковь «Заднестровья» в годы румынской оккупации. 1941–1944 гг. // Радонеж. 2007. 20 ноября. № 8 (184).

991

СР. Февраль 1943. С. 3; Церковный вестник. 1943. 14 мая.

992

Boeckh K., a.a.O., S. 66, 68.

993

Одесская газета. 1942. 19 марта. С. 4.

994

Православная Русь. 1942. № 9–10. С. 6.

995

Преосвященный Феодор (Рафальский), архиепископ Сиднейский и Австралийско-Новозеландский, 1895–1955, и его эпоха / Сост. М. Протопопов. Мельбурн, 1999. С. 119.

996

СА, д. 41/43.

997

Церковное обозрение. 1942. № 11–12. С. 9.

998

Православная Русь. 1942. № 17–18. С. 8, 1943. № 9–10. С. 16; Boeckh K., a.a.O., S. 71.

999

Одесская газета. 1941. 13 декабря. С. 3; Spuler B., a.a.O., Heft 1/2, S. 167.

1000

Церковная жизнь в Одессе. С. 8.

1001

Церковное обозрение. 1943. № 9. С. 5.

1002

Церковная жизнь под румынской оккупацией // Церковная жизнь. 1942. № 9. С. 138; СР. Сентябрь 1942. С. 9; Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 218; Heyer F., Weise Ch., a.a.О., S. 227.

1003

Deutsche Allgemeine Zeitung. 7.09.1943. S. 2.

1004

Boeckh K., a.a.O., S. 78.

1005

Новое слово. 1944. 12 января. С. 3.

1006

СА, д. 18/41, л. 20; СР. Октябрь 1943. С. 3, Декабрь 1943, С. 3; Церковная жизнь в Одессе. С. 8; Православная Русь. 1942. № 11–12. С. 5–6.

1007

Новое слово. 1944. 12 января. С. 3; Boeckh K., a.a.O., S. 68–69; СА, д. 18/41, л. 21.

1008

Boeckh K., a.a.O., S. 66.

1009

СР. Декабрь 1943. С. 3.

1010

Spuler B., a.a.O., Heft 3/4, S. 166.

1011

Boeckh K., a.a.O., S. 66.

1012

BA, R 58/217, Bl. 468.

1013

Церковное обозрение. 1943. № 9. С. 5; Одесская газета. 1942. 12 января. С. 3, 12 декабря. С. 3, 15 декабря. С. 3; Boeckh K., a.a.O., S. 69–70.

1014

Одесская газета. 1942. 19 марта. С. 4.

1015

См.: Сергий (Ларин), еп. Православие и гитлеризм. Одесса, 1947. Рукопись.

1016

Там же.

1017

Молдавская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 2. Кишинев, 1976. С. 150.

1018

Boeckh K., a.a.O., S. 70.

1019

Еbd., S. 81.

1020

Шорников П. Отрицание Холокоста в Молдове. Историческая память: Противостояние отрицанию Холокоста: Материалы 5-й международной конференции «Уроки Холокоста и современная Россия». М., 2010. С. 33, 37, 41.

1021

Boeckh K., a.a.O., S. 81.

1022

История Республики Молдова с древнейших времен до наших дней. Кишинев, 1997. С. 221; См.: Альтман И. А. Холокост и еврейское сопротивление на оккупированной территории СССР: Учебное пособие для студентов высших учебных заведений / Под ред. А. Г. Асмолова. М., 2002.

1023

BA, NS 43/22, Bl. 203.

1024

Жизнь Церкви. Ладомирова. Вып. 2. 1943. С. 39.

1025

BA, R 6/178, Bl. 56.

1026

Церковная жизнь. 1943. № 12. С. 171; Raza. 21.11.1943. S. 4; Westfälishe Landeszeitung. 7.12.1943. S. 3.

1027

Boeckh K., a.a.O., S. 78–79.

1028

BA, R 4902/7081, Bl. 5.

1029

AA, Inland I-D, 4777.

1030

Шорников П. М. Православная Церковь «Заднестровья» в годы румынской оккупации. 1941–1944 гг.

1031

Там же.

1032

Православная Русь. 1944. № 5–6. С. 16.

1033

BA, R 901/69684, Bl. 1–14; СР. Декабрь 1942. С. 6.

1034

Шорников П. М. Православная Церковь «Заднестровья» в годы румынской оккупации. 1941–1944 гг.

1035

Православие в Молдавии. С. 203.

1036

Шорников П. М. Православная Церковь «Заднестровья» в годы румынской оккупации. 1941–1944 гг.

1037

Там же.

1038

Новое слово. 1944. 12 января. С. 3; Raza. 25.12.1943. S. 4; Dallin A., Opt. cip., P. 230–232.

1039

ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 133, л. 14–18.

1040

Dallin A., Opt. cip., P. 230–232.

1041

Heyer F., Weise Ch., a.a.О., S. 276; Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 217–218.

1042

СА, д. 42/44.

1043

Там же.

1044

Там же.

1045

Там же.

1046

Heyer F., Weise Ch., a.a.О., S. 277–278.

1047

Якунин В. Н. Указ. соч.

1048

Православие в Молдавии. С. 147–148.

1049

Там же. С. 779–772.

1050

Там же. С. 148.

1051

Там же. С. 774–775.

1052

Там же. С. 66, 74.

1053

Пасат В. И. Власти и церковные конфессии в Молдавии в 1940 — 1960-х гг. // Церковь в истории России. Сб. 3. М., 1999. С. 219–220.

1054

Православие в Молдавии. С. 74.

1055

Deutsche Allgemeine Zeitung. 14.04. 1944. S. 1.

1056

Православие в Молдавии. С. 156, 158.

1057

Пассат В. И. Власти и церковные конфессии в Молдавии в 1940 — 1960-х гг. С. 221; Его же. Русская Православная Церковь в Молдавии в 40 — начале 60-х годов XX века. С. 297, 314–315.

1058

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете народных комиссаров — Совете министров СССР. 1945–1970 гг. / Под ред. Н. А. Кривовой, отв. сост. Ю. Г. Орлова, сост. О. В. Лавинская, К. Г. Лященко. Т. 1. М., 2009. С. 136–138.

1059

Записки миссионера о жизни в советской России // Вестник РХД. 1956. № 40. С. 35.

1060

BA, R 58/699, Bl. 195–196.

1061

Устное свидетельство автору монографии 15 августа 1999 г.

1062

J.-M. Mayeur (Hrsg.), Die Geschichte des Christentums, B. 12, S. 975–976

1063

IfZ, MA 796, Bl. 829–830.

1064

BA, 63 Di1, Film 2379, Bl. 409–410.

1065

H.-H. Wilhelm, a.a.O., S. 57; A. Dallin, a.a.O., S. 494.

1066

H.-H. Wilhelm, a.a.O., S. 58, 59, 62, 67, 94.

1067

BA, R 58/225, Bl. 38.

1068

Россия перед Вторым Пришествием. Материалы к очерку русской эсхатологии. М., 1993. С. 237.

1069

BA, R 6/178, Bl. 57–58.

1070

Ebenda, Bl. 20, 24–25.

1071

Бенигсен Г. Указ. соч. С. 132–134.

1072

IfZ, MA 546, Bl. 531–532; BA, R 58/217, Bl. 226.

1073

BA, R 5101/22183, Bl. 125.

1074

Еbd., R 6/307, Bl. 68.

1075

Еbd., R 6/402, Bl. 38, 51.

1076

Еbd., R 6/259, Bl. 93–94.

1077

Текст выступления Кубе передал автору монографии 14 марта 1999 г. в Мюнстере доктор Х. Рюс.

1078

Православная Русь. 1947. № 6. С. 10.

1079

AA, R105169, Pol. XII5.

1080

BA, R 58/225, Bl. 243.

1081

Еbd., 62 Di1/52, Bl. 1.

1082

Еbd., R 6/174, Bl. 10.

1083

Еbd., 62 Di1/52.

1084

Еbd., R 6/179, Bl. 12, 42.

1085

Немецкие зверства в Старом Петергофе близ Ленинграда // ЖМП. 1943. № 2. С. 40–41.

1086

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 329, л. 71–73.

1087

Там же, д. 407, л. 5, оп. 132, д. 7, л. 2.

1088

Титов В. Н. Православие. М., 1977. С. 118.

1089

IfZ, MA 488/2, Bl. 1008–1010.

1090

Алексеев И. В., Ставру Т. Г. Указ. соч. // Русское возрождение. 1982. № 11, С. 94.

Content

Михаил Шкаровский
«Господь дарует нам победу»
Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война

От автора

Глава I. Изменение государственно-церковных отношений в СССР в годы Великой Отечественной войны

1. Патриотическая деятельность Русской Православной Церкви

2. Церковная жизнь блокадного Ленинграда

3. Религиозная политика советского государства в годы войны

4. Ликвидация обновленческого и григорианского расколов

5. Международная деятельность Московского Патриархата

Глава II. Русская Православная Церковь и религиозная политика нацистской Германии на оккупированной территории СССР

1. Религиозная политика германских ведомств перед началом Второй мировой войны и антихристианская сущность нацистского режима

2. Нацистская политика в отношении Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны

3. Экзархат Московского Патриархата в Прибалтике

4. Деятельность Псковской православной духовной миссии и церковное возрождение в русских областях прифронтовой полосы

5. Создание и деятельность Белорусской Православной Церкви

6. Православная Церковь в рейхскомиссариате «Украина»

7. Румынская религиозная политика в Молдавии и на Юго-Западе Украины

8. Общие особенности и итоги церковного развития на оккупированной территории СССР

Приложение Убиенные нацистами, их пособниками и националистами священнослужители и миряне Русской Православной Церкви

Россия

Украина

Белоруссия

Литва

Франция

Германия

Польша

Чехия

Югославия

Примечания