Диана Машкова

Женщина из прошлого

Часть I

Аэропорт

Глава 1

– Максим, ты куда? – Ирина близоруко щурилась на часы. – Будильник еще не звенел.

– Звенел голосом шефа, – Ларин[1]раздраженно хлопнул дверцей шкафа, доставая костюм, – срочно вызывает к себе!

Ира моментально сбросила с себя остатки сна и проворно вскочила с постели. Раз так, нужно успеть приготовить мужу завтрак. А уж потом будить детей, оправлять старшего в институт, младшего – в школу. Вроде оба на вид взрослые, а без нее собраться не могут. Как и Максим. Она улыбнулась, с приятным чувством наседки взглянула на Ларина, в отчаянии перебиравшего галстуки, и на цыпочках вышла из спальни.

– Шеф сказал, чего хочет? – ласково спросила жена, подливая в чашку мужа горячий кофе.

– Нет, – Ларин, оторвался от газеты, – но, судя по интонациям, крови.

Ира вздрогнула, крохотная турка выскользнула из ее рук.

– Господи, – Максим поморщился, – какая ж ты нервная!

Она виновато посмотрела на мужа и бросилась вытирать кофейную жижу с кафельного пола. Заметила, что начищенные ботинки Максима тоже в коричневых брызгах, и побежала в прихожую за щеткой для обуви. Ларин нахмурился, глядя ей вслед, и снова уткнулся в газету. Вот как, скажите на милость, можно жить с женщиной, которая стелется перед тобой днем и ночью?! Ведет себя так, словно ее интересов не существует: есть только дети и муж. Пацанов избаловала донельзя – бутерброд себе сами сделать не могут, – с ним тоже носится, как с младенцем. Ларин стиснул зубы. Все чаще в свои сорок он думал о том, что много лет назад совершил роковую ошибку, женившись на Ире.

Супруга вернулась со щеткой и присела на корточки у ног Максима. Он был бы рад почистить ботинки сам, но знал, что жена будет долго бороться за это право, чтобы он, не дай бог, не испачкал рук; начнет суетиться, причитать. Гораздо легче оставить все как есть. Перетерпеть.

– Я твою командировочную сумку собрала, – сообщила Ирина, глядя на него снизу вверх, – все свежее, глаженое.

Ларин не выдержал ее щенячьего взгляда, поднял жену с корточек и усадил к себе на колени. Ира осторожно приникла к нему всем телом, и только руки держала, вытянув перед собой – боялась задеть его начальственное великолепие грязной щеткой. Максим быстро поцеловал Ирку в губы и, спихнув с себя, встал.

– Молодец, – похвалил он, – с моей работой никогда не знаешь, где кончится день.

– Да уж, – жена с надрывом вздохнула, – возвращайся, я буду ждать.

– Постараюсь, – кивнул Ларин и, выйдя в прихожую, взглянул на себя в зеркало.

Из недр чуть затемненного стекла его придирчиво разглядывал солидный мужчина из начальственной элиты: костюм, галстук, заколка с бриллиантом – все как положено. Аккуратно подстриженная бородка и усы, ставшие пестрыми из-за буйного вмешательства седины в черно-рыжую масть. Глубокие морщины на лбу и вокруг печальных синих глаз. Темная шея, в мелкую складку, как у черепахи. Ничего не поделаешь: стрессы, неприятности бесконечные – вот и начинаешь стареть раньше времени. Зато, в отличие от большинства топ-менеджеров, обзаводившихся животами одновременно со статусом, Ларин оставался худым. Сильным и жилистым.

– Краси-и-ивый, – подобострастно протянула Ира за его спиной.

Он усмехнулся виноватому отражению, выглядывающему из-за его плеча, и вышел в подъезд.

Как только жена закрыла за ним дверь, он почувствовал себя освобожденным, словно вырвался из тюрьмы.

Ощущение счастья на миг захлестнуло Максима, а мысли тут же перенеслись к Даше. Любимая девушка возникла перед внутренним взором и заставила сердце биться сильнее. Как же он соскучился по ней за эти два дня! Ему хотелось набрать ее номер только ради того, чтобы услышать полудетский голос, почувствовать в трубке легкое дыхание. Но он не решился. Понимал, что сильно ее обидел и теперь долго придется вымаливать прощение. Конечно, она позвонила не вовремя: посреди ночи, когда Ира спала рядом. И все равно он должен был крикнуть в трубку: «Дашка, милая! Тебе плохо? Подожди меня, я уже еду!», а не бормотать, как придурок: «Да, я вас слушаю! Что-то случилось?» И пусть бы Ирина узнала все, может, тогда его жизнь встала бы с головы на ноги! А он струсил. Потом, конечно, не одеваясь, выскочил на улицу, перезванивал, отправлял тысячу сообщений, но было поздно. Маленькая гордая Даша спряталась от него. Теперь придется заново подбираться к ней, заново приручать. Что ж, ради этой девушки он готов на все. И запасся терпением.

Ларин достал из кармана брелок от машины, нажал на кнопку. Бросил в багажник весело пискнувшей «Тойоты» дежурную сумку – на случай внезапной командировки – и сел за руль. Впереди было целых тридцать минут для того, чтобы мечтать о Даше, а в перерывах – черт бы побрал шефа с его звонком – обдумывать ответ на вопрос, какая гадость опять приключилась в компании. Максим включил зажигание и, осторожно лавируя меж плотно припаркованных во дворе машин, выехал на дорогу.

В принципе вариантов «гадости» было не так уж много. Вариант первый, нервический. Кто-то из многочисленных друзей-приятелей Виталика, генерального директора компании и его непосредственного шефа, нажаловался на то, что в полете его паршиво обслуживали. А поскольку все, с кем водился шеф, причислялись к лику бизнес-элиты, на подобные замечания Виталик реагировал бурно. Махал шашкой, требовал увольнений. Максим, опасаясь за собственную шкуру, скромно поддакивал. Увольняли очередную «девочку» с упомянутого рейса, которая «не умеет работать», и дело считалось закрытым. До следующего раза.

Такой подход Ларин считал приемлемым. Знакомые Виталика летали их рейсами нечасто – все больше пользовались бизнес-авиацией или другими авиакомпаниями, – а потому выгонять приходилось не много. Так сказать, минимальный естественный отбор. Максим вспомнил недавно услышанный анекдот: приходит новый директор в компанию и тут же требует, чтобы ему из отдела кадров принесли дела десяти сотрудников, выбранных наугад. Берет пачку в руки и провозглашает: «Вот этих – уволить!» «Почему?!» – испуганно спрашивает начальница отдела кадров, которой предстоит что-то объяснять людям. «Не люблю невезучих», – изрекает шеф. Вот. Очень похоже. Просто отсекали тех, кто случайно попал под руку.

Это было гораздо лучше, чем вслух признавать тот прискорбный факт, что большая часть стюардесс давно разучились работать. Или никогда не умели. Ларин вздохнул. За такое признание голову, как заместителю генерального директора, оторвут именно ему. А что он может сделать без головы? Уж точно не заработать на безбедную жизнь Иры с детьми и собственные неотложные нужды.

Хотя, по-хорошему, давно уже пора им с Виталиком заняться кадровым вопросом. Перетрясти личный состав как следует, ввести жесткую аттестацию через каждые шесть месяцев, а не формальный экзамен раз в три года. Есть на тебя жалоба пассажира, не знаешь теорию, не умеешь быть вежливым и предупредительным? Все. На выход! Вот тогда будут бояться и работу свою ценить. Только Виталик первый же и начнет панику разводить: «А если всех выгоним, работать кто будет?» Скажет, что надо людей учить, а не увольнять.

Но проблема в другом: привить навыки сервиса можно лишь тем, кто любит свою работу. А если человека от пассажиров тошнит и он постоянно занят решением глобальной проблемы, как отработать рейс так, чтобы клиентов не видеть, никакая учеба ситуацию не спасет. Деньги на ветер. По внутренним, субъективным ощущениям Ларина ситуация в компании сложилась такая: прежде чем сажать стюардесс за парты, шестьдесят процентов из них надо бы заменить. Причем не поленившись наконец привлечь к отбору психологов и специалистов высшего класса, а не одного-единственного HR-менеджера – недоучку, который способен оценить только видимую работоспособность рук, ног соискателя и формальное наличие головы.

Ларин тяжело вздохнул. Вот, ей-богу, не было у него ни малейшего желания разгребать эти авгиевы конюшни. А кроме того, чтобы все процедуры отладить, требовался целый штат профессиональных людей – в одиночку он только шею себе свернет. И что скажет ему Виталик в ответ на просьбу переманить к ним из конкурентной компании качественный HR? Правильно. «Ты что, с ума сошел?! У нас таких денег даже начальство не получает. А ты хочешь простым смертным бешеные бабки платить».

Понятно, что здесь – тупик. Ладно. Вопрос нынче в другом: что же все-таки за вожжа попала с утра пораньше шефу под хвост?

Вариант второй, классический – какая-нибудь особо выдающаяся письменная жалоба от клиента. Последний раз была претензия одной въедливой бабки, которой никак не могли принести воды, чтобы запить таблетку. А дальше, как водится, понеслось: все стало плохо. «Стюардессы разговаривают грубо, – писала старушка, – без уважения, полное отсутствие хороших манер! К пассажирам обращаются как к заключенным, в приказном тоне и часто на «ты». Такое впечатление, что ваша компания перевозит скот, а не людей. Когда моя соседка, молодая женщина, попросила дать ей чайную ложечку, бортпроводница, симпатичная с виду девушка, предложила размешать сахар в чае пальцем! Это не безразличие, с которым мы часто сталкиваемся в наши дни. Это – намеренное издевательство над людьми и полная безнаказанность!» Ларин специально выучил это послание наизусть и не поленился, провел совещания со всем своим стадом, изложив им письмо от первого до последнего слова. Он хотел видеть реакцию людей, хотел убедиться в том, что им хотя бы совестно за себя и коллег. Некоторые действительно покраснели от стыда – таких оказалось меньшинство, – остальные краснели от натуги, стараясь не заржать в голос на официальном собрании. Похоже, вся эта история со «скотами» и размешиванием «сахара пальцем» их попросту забавляла! Ларин именно тогда и понял, что увольнять, если кому-то вдруг придет в голову потратить немалые средства на наведение здесь порядка, придется большую часть. Но пока будет действовать дурацкий Виталин принцип «а кто работать-то будет?!», ничего не изменится.

Вариант третий, внутренний. К Виталику прорвалась какая-нибудь девочка из увольняющихся и рассказала ему «всю правду». О том, как бывалые стюарды и стюардессы притесняют новичков, о том, что в службе процветает дедовщина. Могла еще ляпнуть, что на эстафетах принято сексуальное рабство: откажешь старшему стюарду или пилоту, будешь потом полжизни туалеты в самолетах мыть. Ларин что-то подобное уже слышал.

С тем, чтобы следить за дисциплиной на эстафетах, было сложнее всего. Ну что ты будешь делать, если те, кто должен наводить порядок, сами же первыми лезут в пекло?!

На самом деле Ларин прекрасно знал все недостатки и проблемы компании, в которой работал бессменно уже десять лет. С момента ее основания. Только изменить ситуацию собственными силами он не мог – тут надо было заручиться абсолютной поддержкой Виталика и немалыми средствами акционеров. Не зря же умные люди говорят, что сердце сервиса – в кабинете руководителя. А пока удавалось летать так, как есть, и зарабатывать деньги, никому не хотелось на корню ломать существующую структуру и с нуля отстраивать сложнейшую процедуру контроля и обучения. Слишком уж затратное и хлопотное это дело.

Лично у Максима не было ни малейшего желания набивать себе шишки, пытаясь изменить что-то к лучшему. Компания давала ему высокий статус, звучную должность и содержание, о котором девяносто девять процентов простых россиян не смели даже мечтать. Да, приходилось время от времени выслушивать разное от Виталика и даже от акционеров, но Ларин давно привык. Отряхнется – и дальше. А кроме того, до недавнего времени он легко утешался шикарным бонусом: прекрасным выбором молодых девиц, которые работали у них стюардессами. Учитывая, что мужчина он видный, при деньгах и при должности, любая девчонка готова была на многое ради его внимания. Так и жил в свое удовольствие.

А потом встретил Дашу, и все перевернулось с ног на голову. Влюбился как мальчишка – на других женщин даже смотреть перестал. Снова начал мечтать о свободе, о новой жизни. Удивительно. А он-то думал, что давно зачерствел и даже умер для чувств.

Ларин припарковал машину на служебной стоянке аэропорта и взглянул на часы – до встречи с Виталиком оставалось целых двадцать минут.

Ноги сами несли его дорогой, проходящей через стойку информации Дашиной авиакомпании. Сердце Ларина замерло, он обвел зал вылета нетерпеливым взглядом. На привычном месте, за стойкой регистрации, девушки не было. Куда же она пропала?! Сколько раз он звал эту странную Морозову к себе на работу, предлагал должность бортпроводницы, о которой она с детства мечтала. Но Дарья все время отнекивалась – наверное, не хотела ничем быть ему обязанной. И продолжала трудиться на его же конкурента за смешную зарплату. Глупышка! Он бы давно превратил ее жизнь в рай.

– Можно? – Ларин вежливо застыл на пороге громадного кабинета Виталика. Массивный письменный стол, под стать дородному директору, дорогущее кожаное кресло аж из Италии – собственным рейсом везли, хотя и в Москве сейчас мебель какую угодно купить можно; чуть подальше – такой же гарнитур для переговоров. Гигантский глобус в углу, на полках – модели самолетов, а на стене – портрет президента. Все как положено. По протоколу.

– Входи! – пробасил шеф.

– Утро доброе!

Красивый баритон Ларина был призван настроить директора на мирный лад.

– Добрее некуда, – буркнул тот, – присаживайся.

«Кофе не предложили, – отметил про себя Ларин, – бить будут-с». И, выжидая, когда шеф разразится громом и молнией, еще раз с беспокойством подумал о том, куда могла подеваться Даша.

– Ты знаешь, что в Бангкоке ситуация обострилась? – начал Виталик издалека.

– Да, – Ларин сосредоточенно кивнул, – мы из-за тайцев вчера даже рейс отложили.

– А почему?! – лицо шефа побагровело.

– Аэропорт закрыт, – звериный рык на привычного Ларина впечатления не произвел, но на всякий случай он изобразил на лице отчаянье, – не принимают!

– Этих, – директор сделал в воздухе неопределенный жест, – принимают, а нас нет?!

– Так эти, – Ларин сразу понял, что речь о Дашиной авиакомпании, которая шефу спокойно жить не дает, – в дыре чертовой сели. Утапао называется. Там ни условий, ни стоек регистрации – военный аэропорт.

– Откуда ты знаешь?

– Ночами не сплю, авиационные новости изучаю, – как мог серьезно, пожаловался Максим на свою судьбу, – чтобы быть в курсе.

– А толку?! – зарычал шеф. – Сам ни до чего додуматься не мог? Раз был в курсе, почему никаких предложений?! Эти полетели, бригаду усиления с собой увезли, а мы все сидим!

Ларин, понимая, что для начала надо дать взбешенному шефу выговориться, молчал, опустив голову. Как же ему надоели спектакли, которые он разыгрывал в знак покаяния то перед Виталиком, то перед акционерами! И чего он завелся из-за такой ерунды? Демонстрации оппозиции – это чрезвычайное обстоятельство. Ни одна авиакомпания в мире, кроме Дашиной, не летает. Кстати, о какой «бригаде усиления» Виталик там говорит? Может, и Морозову в нее же включили?

– Олух царя небесного! – продолжал усердствовать в гневе Виталик. – Тебе плевать, что мы разоримся на жрачке и гостинице для пассажиров!

– Так рейс отложен не по нашей вине, – попытался оправдаться Максим, – в принципе мы не обязаны расселять и кормить.

– Ты это в Минтрансе, умник, объясни! И тем своим дебилам, которые сначала открыли регистрацию, а потом уже стали разбираться – полетит самолет, не полетит! За пассажиров, которых успели зарегистрировать, мы при любых обстоятельствах ответственность несем!

– Но вчера же думали, откроют Бангкок. Все новостные агентства…

– Индюк тоже думал! – Виталий бросил на Ларина испепеляющий взгляд. – Учти, не будет решения, сотру тебя в порошок.

– Будет, – Ларин судорожно соображал, что делать, и гадал, в Таиланде ли Даша, – сейчас начнем собирать пассажиров. Пробьем разрешение приземлиться в Утапао и тоже взлетим.

– Вот и действуй, – ухмыльнулся Виталик.

Максим вздохнул с облегчением – видимо, на этот раз пронесло, шеф оттаял. Теперь осталось сделать невозможное: договориться с тайскими авиационными властями. Наверняка в Утапао сейчас потянулись все рейсы: там не то что самолету приземлиться – яблоку негде упасть! Знать бы наверняка, в Таиланде Морозова или нет. Если да – он горы свернет, не то что разрешение властей получит! Сам полетит.

– Постараюсь.

– Все остальное будешь решать по месту – ты лично летишь!

– Отлично!

Видя, что разговор окончен, Максим нетерпеливо поднялся. У кого бы выяснить насчет Даши? Можно, конечно, позвонить Михаилу Вячеславовичу Фадееву, как коллеге по цеху, но для этого нужен веский предлог. Иначе заместитель генерального директора конкурирующей компании его не поймет. Да и в курсе ли он? Дарья Морозова – всего лишь агент на линии регистрации. Самый обычный сотрудник.

– Еще раз услышу, особенно из министерства, что эти самые на голову выше нас, башка твоя, забитая бабами, полетит с плеч!

Ларин вздрогнул. Впервые за все время работы Виталий недвусмысленно грозил ему увольнением. Наверное, капля за каплей чаша терпения шефа оказалась переполнена. Хотя ничего не скажешь, прекрасная менеджерская позиция: в своем глазу бревна не видеть.

Если бы Виталик не был таким жмотом и трусом, давно бы уже ситуацию – шаг за шагом – исправили. Были у Ларина идеи, как заставить персонал думать и отвечать за свои поступки. Были наработки по организации полноценного контроля качества; по формированию кадрового резерва. Он даже в несколько вузов съездил, с проректорами поговорил. Везде были готовы присылать студентов на летнюю практику – как раз подспорье в высокий сезон. А они бы присматривались к ребятам, отбирали бортпроводников заранее. Хороших юношей и девушек постарались бы работой заинтересовать, чтобы приходили нормальные кадры, с высшим образованием, а не «хабалки с рынка», как пассажиры в своих жалобах пишут. Вон как у конкурентов все строго с отбором – Дарью, идеальный вариант бортпроводницы, на взгляд Максима, – и то на эту должность не взяли. Отправили набираться опыта на линию регистрации. И им надо быть строже с персоналом, серьезнее! Но один, без поддержки Виталия, он в этом поле не воин.

– Развел бардак в компании, – проворчал шеф, – никакой дисциплины! У тебя половина подчиненных приятели, другая половина – любовницы. Потому и сели на шею.

– Вита-а-алий Эдуардович, – Ларин искренне возмутился: он уже целый год никаких служебных романов не заводил, – какие любовницы?! Я не в том возрасте…

– Знаю я возраст твой, – хмыкнул Виталий, – кобелиный. Ладно, справишься с Утапао, поедем куда-нибудь на пару дней, вспомним молодость. Баня, девочки: ты же у нас любитель.

– Если за компанию с вами. – Максим с тоской представил себе мероприятие, от которого ему заранее было тошно.

– Конечно, – Виталий с энтузиазмом кивнул, – только право это надо еще заслужить. Придется тебе наших конкурентов в Таиланде за пояс заткнуть. Как – сам подумай.

– Понял, – постарался скрыть растерянность Ларин.

– Плохо понял, родимый, – Виталий смотрел Максиму в глаза, – я за свое унижение перед министром хочу реванша. Мне эти герои давно поперек горла стоят. Не сможешь изменить ситуацию, сам станешь публичным козлом отпущения.

– Но…

– В конце концов, – Виталий откинулся в кресле, – только ты виноват в том, что мы так сильно отстали за последние годы.

– Это же кризис, – Ларин впился руками в край стола, – нам на всем пришлось экономить! На зарплатах. На обучении. На питании пассажиров.

– Легче всего, – Виталий криво усмехнулся, – валить все на недостаток ресурса. А ты, дорогой мой, выкручивайся, изобретай! Должны быть идеи. И имей в виду – у тебя только один шанс.

Ларин выполз из кабинета Виталия мокрый, как гусь. Рубашку от «Бриони» можно было запросто выжать.

Такого стресса в кабинете шефа он не испытывал еще никогда. А он-то, дурак, расслабился, думал, привычно заткнет дыру собственной задницей, и дальше все будет как обычно. Но ситуация острая. Видимо, в министерстве хотели крови Виталия за все их прегрешения вкупе, может быть, даже грозились компанию прикрыть. Скорее всего рейс на Бангкок, который они не нашли способа выполнить из-за манифестаций, оказался только формальным предлогом. А Виталий решил вместо себя подсунуть им заместителя и весь разговор подводил Ларина к привыканию к этой мысли. Понятно, что шеф не верил ни в какой положительный исход его «тайской миссии». В конце концов, что можно сделать, чтобы снести с пьедестала крупнейшую авиакомпанию с устойчивой репутацией? Только изменить собственное качество работы.

Нельзя переплюнуть конкурентов за один день, на это нужны годы упорного труда и грамотный менеджмент. Ларин вернется ни с чем и даст Виталию повод. А на кону не только статус и деньги, на кону будущее. Если шеф сделает его виновным во всех бедах компании, карьера в авиации Ларину будет закрыта, как, собственно, и в любой другой сфере российского бизнеса. Ославят его на всю страну как человека, развалившего и обворовавшего целую авиакомпанию. А Виталик за его счет наверняка выкрутится. Его еще все жалеть и утешать будут.

Максим добрел до кабинета словно в бреду, не обратил внимания на вскочившую навстречу ему секретаршу и захлопнул за собой дверь.

Сначала набрал номер начальника отдела внешних связей, велел срочно писать письмо в министерство авиации Таиланда и запрашивать слот в аэропорту Утапао.

– Знаю, что не дадут, – проорал в трубку Ларин, – а ты сделай так, чтобы дали! Если нужно, я лично с министром и с кем угодно переговорю!

Потом вызвал руководителя производства, велел в срочном порядке готовить рейс и обзванивать пассажиров, часть из которых, узнав о задержке на неопределенное время, разъехались по домам. По подсчетам Ларина, на согласование слота и подготовку рейса должно было уйти часа четыре, не больше. В Таиланде – он взглянул на запястье – уже два часа дня. Ответ они могут дать только в рабочее время, значит, к вечеру по Москве надо планировать вылет. Если разрешения не будет, Виталий выставит его из компании сегодняшним же числом.

Ларин прикрыл глаза. Будет все, будет! Главное – узнать, в Таиланде Дашенька или нет. Собственно, вот он и повод: позвонить Фадееву, спросить, как им удалось пробить разрешение летать в Утапао. Михаил Вячеславович, в отличие от Виталика, вполне нормальный мужик. Гипертрофированным самолюбием не страдает. Да и чего ему, собственно, беспокоиться, если в их компании все идет хорошо.

После короткого разговора с Фадеевым оказалось, что Михаил Вячеславович и сам в Таиланде, и Даша в составе бригады усиления там – Ларин едва сдерживал охватившее его возбуждение. Работать он не мог – все плыло перед глазами. Встал, чтобы выйти из кабинета и выпить кофе в баре, но передумал: взгляд случайно остановился на толстой потрепанной папке. В этой распухшей от бумаг страдалице Максим хранил письменные жалобы пассажиров, с которыми не знал как поступить. Если клиент писал претензию и требовал от компании денег – возмещения ущерба, – все было ясно. Отправляли на рассмотрение в претензионный отдел. А куда девать письма, в которых пассажиры ровным счетом ничего не требовали, а просто изливали начальству душу?

Ларин вытащил папку с полки, присел на письменный стол и раскрыл. Сверху – та самая жалоба про «воду и таблетку» со всеми вытекающими. Смотрим дальше. «Когда мы с подругой попросили стюардессу налить нам еще чаю – у нас с собой чашки были, – она нам ответила: «Вы сначала этот выпейте». Но мы же лучше знаем, сколько нам нужно чаю – эти ваши пластиковые емкости для горячих напитков такие маленькие! Мы и говорим: «Мы лучше знаем, сколько выпьем», а она нам в ответ: «А у нас на каждого человека норма: пейте, что дают». Неужели нельзя увеличить норму обычной кипяченой воды, а заодно научить сотрудников вежливо разговаривать с людьми?!» Ларин не стал читать до конца – пролистнул страницу.

Следующая записка – совсем короткая, размашистым почерком: «Смените стюардесс на борту! Хамство, неуважение и полное пренебрежение к пассажирам! Очень бы хотелось, чтобы такие девушки находили себе работу в какой-нибудь другой сфере, а не в сервисе».

Максим перешел к следующей жалобе. По-женски аккуратные буквы, идеальные строчки. «Когда самолет остановился и уже погасли табло «Пристегнуть ремни», я встала из кресла и начала собирать вещи. Но ко мне тут же подскочил молодой стюард и прокричал в лицо буквально следующее: «Ты че встала?! Сядь, я тебе сказал!» От обиды за такие незаслуженные оскорбления у меня слезы навернулись на глаза. Я спросила, почему он ведет себя со мной так грубо, и услышала в ответ: «Потому что с вами нельзя по-другому!!!» Я хочу спросить вас, на кого рассчитан такой сервис? Конечно, на всем нашем обществе лежит вина за то, что мы не смогли воспитать молодежь девяностых – ребят, которые выросли во времена «бандитских разборок», передела собственности и ежедневных перестрелок. Они живут по принципу «кто сильнее – тот прав», у многих из них покалечена психика и отсутствует человечность. Но неужели нельзя отсекать таких людей, не допускать их к работе с пассажирами? В конце концов, находиться рядом с таким человеком в замкнутом пространстве самолета попросту страшно!»

Ларин захлопнул папку. Как-то не вчитывался он раньше в подробности, а теперь вот и самому стало жутко от этих писем. Неужели настолько все плохо? И что с этим делать?!

Он вернулся за рабочий стол и прижал ладонь ко лбу. Впервые ему пришло в голову, что эти жалобы ни в коем случае нельзя было прятать. В них подсказки пассажиров менеджменту компании, самая ценная для руководства информация, которая может помочь вылечить недостатки и избавляться от тех, кто попал в авиацию по ошибке. Мало того, что на каждое такое письмо должен быть отправлен ответ с извинениями, так еще по всем случаям нужно принимать самые жесткие меры. С наказанием ответственных лиц, с увольнением нерадивых исполнителей. А потом эти материалы должны передаваться преподавателям – которых, кстати, до сих пор в компании нет, – чтобы те использовали подобные жалобы в своих тренингах по сервису для персонала. В назидание всем будущим поколениям сотрудников и для понимания, за что именно, в случае чего, их непременно уволят.

Максим сложил руки и уронил тяжелую голову на стол. У него больше не было сил. Единственное, чего он хотел, – это увидеть Дашу, быть рядом с ней. А клиенты и сотрудники пусть пока подождут.

Глава 2

Михаил Вячеславович вернулся из бассейна в самом чудесном расположении духа. Голова свежая, мысли новые. Какое счастье оторваться на пару дней от надоевших совещаний, бумаг и сменить мантию заместителя генерального директора на фуражку простого пилота! В Таиланде он всего ничего, а чувствует себя так, словно неделю пробыл на курорте. Все-таки смена обстановки – великое дело.

Фадеев открыл карточкой дверь в огромный номер, стащил с себя мокрые плавки, бросил их на кровать и пошел в ванную комнату. Поколебался, выбирая между душем и джакузи, и шагнул в душевую кабинку. Все у этих тайцев хорошо – чисто, просторно. Жаль только, черти, сауну не додумались в номере соорудить. Да разве им объяснишь: они, видно, считают, если у них на улице сауна, то и хватит.

Прохладные струи воды щекотали тело, лицо, смывали запахи солнца и хлорки. Пока плескался, понял, что голоден как волк. И тут же решил, что надо бы ребят – весь экипаж – в ресторан хороший свозить. После такого непростого рейса, как выдался у них из Москвы – и драка была на борту, и возврат лайнера из-за бомбы, а потом еще аэропорт в Бангкоке закрыли, – грех за одним столом всем вместе не собраться. Не всякий экипаж с подобной работой справится, а ребята его – молодцы! Герои.

Сколько у нас человек? Три пилота, пятнадцать бортпроводников – это экипаж и десять сотрудников из безопасности и службы перевозок – бригада усиления. Всего получается двадцать восемь. Прекрасный состав! Когда же еще, как не сегодня, удастся всем вместе кутнуть? Только лучше б на обед им выбраться – завтра рейс, отбой будет по расписанию. До заката надо всех спать уложить.

Фадеев бодро вытерся полотенцем, обмотал его вокруг бедер и пошел звонить Борису Михайловичу. Пусть пилот-инструктор займется организацией мероприятия: у него в должностные обязанности входит проведение собраний с личным составом. Да и если б не так, Боря – это душа любой компании. Ему только дай народ собрать. Как начнет хохмить да анекдоты рассказывать, все от смеху со стульев падают. Не зря его бог фамилией такой наградил: Веселовский.

Михаил Вячеславович улыбнулся, поднял трубку и на секунду задумался. Лучше всего в Baiyok Sky стол забронировать – ресторан там приличный. И вид восхитительный на Бангкок. Надо еще автобус заказать и всех оповестить. Минут за тридцать Михалыч как раз и управится. Значит – Фадеев взглянул на часы и набрал внутренний номер, – в три пополудни они уже будут на месте.

Пока разговаривал с Борисом, который, как всегда, идею корпоративного обеда воспринял как манну небесную и оживился сверх меры, в номер вернулась Людмила. Подняла с кровати мокрые плавки мужа, шлепнула его ими по спине – в ответ на возмущенно выпученные глаза шутливо пригрозила пальцем: вечно, мол, все разбрасываешь, – а сама пошла в душ. Фадеев еле дождался, когда разговорчивый Михалыч наконец угомонится. Положил трубку и поспешил в ванную комнату вслед за своей ненаглядной женой…

Через полчаса Люда, довольная и сияющая, сидела перед зеркалом – наводила красоту, а Фадеев от души ею любовался. Вот ни разу с женой он не прогадал! Заботливая, добрая, двух ребятишек чудесных ему родила: сына и дочку. Младшая вся в нее – глазищи голубые, огромные, статная, хоть и невысокая. Красавицей будет, как мать. А у Темки-то и отцовские черты есть. Брови эти густые, глаза пронзительные и выправка такая, военная. А что? Фадеев в молодости о-го-го был, настоящий бравый пилот. Да и в свои пятьдесят он еще ничего, в форме. Волос, конечно, седой уже, но это все пустяки: можно ведь и подкрасить. Только жена говорит, такая шевелюра ему больше к лицу – весу придает и солидности. Но в остальном держится он молодцом: мышцы железные, жира ни капли.

А все потому, что не хочет от жены молодой отстать! Каждый день спортзал, каждое утро пробежки. Иной раз приедет домой уже за полночь, измотанный, выжатый, уже не то что педали крутить – раздеться нет сил. А в спальню заглянет, на Людмилу посмотрит и за шкирку себя в бассейн или на тренажеры. Четырнадцать лет разницы надо сгонять! Хорошо еще, когда дом свой строил, все предусмотрел: спортзал, бассейн, сауну. Иначе где бы с такой напряженной работой по спортклубам набегаться? Это ж немыслимо.

– Лю-юд, – добродушно протянул Фадеев, – опоздаем ведь. Ребята нас ждут.

– Мишенька, я уже скоро! – Она несколько раз провела расческой по распущенным волосам русого цвета и взглянула на мужа. Внимательно осмотрела его с головы до ног, как делала всегда перед тем, как выпустить «в люди».

– Что? – забеспокоился он.

– Ничего, – Людочка рассмеялась, – нравишься ты мне очень!

– Вот и хорошо, – вздохнул с облечением Фадеев, – а я уж боялся, галстук заставишь надеть.

В автобус они поднялись последними – веселый гомон и приветствия заставили Михаила Вячеславовича до ушей улыбаться – сели на места в первом ряду, и машина сразу же тронулась.

Фадеев устроился удобнее в кресле и, не в силах совладать со своей неугомонной натурой, погрузился в мысли о предстоящей завтра работе. Главное – в аэропорту Утапао все правильно организовать. Еще неизвестно, когда теперь Суварнабхуми в Бангкоке откроют. Он-то с экипажем улетит завтрашним рейсом, а бригада усиления до завершения манифестаций, пока не освободят дороги, останется в Таиланде. Будет обслуживать пассажиров их рейсов дважды в неделю. Ребят из разных подразделений собрали, многие в командировке впервые: правильно, что ему в голову сегодня пришло хоть такой незатейливый team-building устроить. Сотрудникам плечом к плечу в чужой стране работать, еще неизвестно, как долго, и в самых сложных условиях. А видеться на рабочих местах им предстоит только по вторникам и пятницам – в дни, когда прилетают самолеты авиакомпании. Нужно, чтобы люди заранее прониклись друг к другу симпатией и сдружились. Лучший способ – за общим столом.

Военный аэропорт Утапао, чего уж греха таить, для обслуживания пассажиров мало подходит. Маленький, тесный. На летном поле максимум пять самолетов уместится, а терминал и вовсе напоминает сарай. Можно себе представить, что там начнется, когда все крупные авиакомпании сообразят, что к чему, и решат лететь в Утапао! Вон Ларин уже спохватился – отослал в авиационные власти запрос, скоро и остальные додумаются.

Одно радует – удалось на территории аэропорта отыскать свободный ангар. Завтра они наведут там порядок: технику, мусор вывезут и сделают собственный «терминал» – с регистрацией и зонами ожидания. Надо не забыть еще водой питьевой запастись, да кондиционеры напольные или хоть вентиляторы какие поставить. А то ведь можно так и свариться в этом аэропорту Утапао…

Фадеев, погруженный в свои мысли, не заметил, что они уже целых пятнадцать минут никуда не движутся – стоят в бангкокской пробке, которая оказалась не хуже московской.

– Водитель говорит, – обернулся к нему Михалыч, занявший в автобусе место второго пилота, – дальше мы не проедем.

Встревоженный вид инструктора от души позабавил Михаила Вячеславовича: похоже, судьба team-building сейчас интересовала Борю больше всего. Широкие брови нахмурены, в глазах беспокойство, даже полные и обычно румяные щеки стали бледнее. Сходство Веселовского с обиженным Винни Пухом было поразительным.

– Что такое? – заулыбался Фадеев.

– Забастовщики дорогу перекрыли!

– Вот те раз, – ничуть не расстроился Михаил Вячеславович. Его счастье, от которого сердце парило, невозможно было нарушить.

– Транспорт не пропускают, – скорбно развел пухлые руки Михалыч, – или так идти, или обратно поворачивать надо!

– Спроси водителя, сколько пешком?

– Метров пятьсот по пешеходной дорожке, – после паузы откликнулся Михалыч.

– Ты, Боря, – Фадеев перешел на шепот, – давай узнай, не опасно нам выходить? Не хватало еще здесь приключений.

Пилот-инструктор пошептался о чем-то с водителем, потом обернулся довольный.

– Никак нет, – доложил он, и озорные огоньки привычно заплясали в его глазах, – туристов не трогают, в принципе тихо. Перегородили дорогу, и все.

Фадеев, сделав Михалычу знак подождать, поднялся из кресла и попросил водителя открыть дверь, чтобы проверить обстановку лично. Пока выходил из машины, почувствовал на себе встревоженный взгляд Людмилы. Он улыбнулся. Приятно, когда жена о тебе беспокоится. Даже по пустякам.

Михаил Вячеславович прошел вдоль застывших у обочины машин ближе к демонстрантам. Обычные люди в красных футболках, которых в прессе гордо именовали «оппозицией», толпились на проезжей части дороги. Играла музыка, раздавались шум, смех. Потом вдруг послышался голос из рупора, веселый гомон притих, и публика стала слушать. Михаил Вячеславович подобрался поближе. Скопление недовольного тайского народа, к его удивлению, больше напоминало молодежную тусовку, собравшуюся отметить какой-нибудь праздник. У большинства в руках были смешные разноцветные ладошки на длинных палках. Когда выступающий делал паузу, люди начинала махать палками в воздухе – туда-сюда, – и ладошки весело хлопали.

Фадеев заметил неподалеку тележки, похожие на лотки, с которых в Москве продают мороженое. Только здесь на месте холодильника стояли жаровни и противни с кипящим маслом. А продавцы в замызганных до неузнаваемого цвета колпаках что-то на них непрерывно жарили. Вообще, такие точки быстрого питания в Таиланде стояли чуть ли не на каждом углу и назывались отчего-то «макашницами». Крохотные сосиски, шашлычки, падтай – все, что нужно голодному тайцу для счастья. Кое-кто из коллег говорил, что и русскому человеку там вполне можно питаться – все съедобно, дешево и, главное, чисто. Но Михаил Вячеславович не торопился проверять этот тезис на собственном организме: не в его возрасте проводить над желудком смелые эксперименты.

Площадка для манифестации была огорожена транспортными средствами тайцев под веселящим русский слух названием «Тук-тук». Длинные деревянные повозки, похожие на трамваи – только открытые, без стекол, – выстроились поперек дороги, отсекая транспортный поток с двух сторон и образуя удобный плацдарм.

В общем и целом впечатление складывалось такое, что люди собрались, чтобы развлечься, только место для этого выбрали не самое подходящее. На появление Фадеева – как и на десяток-другой праздношатающихся туристов, примкнувших к повстанцам, – внимания никто не обратил. Михаил Вячеславович развернулся и пошел обратно к автобусу. Что ж – пешком так пешком. Не самый плохой вариант – прогуляться до ресторана под руку с красавицей-женой и в сопровождении добрых товарищей.

– Выходим! – бодро крикнул он в автобус.

– Ура-а-а! – обрадовался приказу принаряженный к обеду личный состав.

Мужчины подавали руки дамам, выходившим из автобуса. Приятное оживление коллег радовало глаз Фадеева. Вот это хорошо, это правильно, когда на молодых лицах улыбки! Он заметил, что Дарье Морозовой подал руку второй пилот – Андрей Антонов, – и усмехнулся. А вчера ему казалось, что ей актер этот нравится, который в самолете всех песнями развлекал. Кирилл Николаев. Да и бог с ними, разберутся сами: дело-то молодое.

До известного во всем мире отеля, высотой в восемьдесят восемь этажей, идти оказалось действительно недолго. Пока веселая компания авиаторов под прибаутки и шутки неугомонного Михалыча двигалась к цели, манифестанты затеяли хоровое чтение речевок. По энергии и решимости голосов чувствовалось, что дороги они освободят не скоро. Значит, и на открытие аэропорта в Бангкоке пока рассчитывать не приходится.

– Ты в Sky Way заказал? – поинтересовался Фадеев у Михалыча.

Ресторан с панорамой обзора на восемьдесят первом этаже отеля в свое время произвел на них с Людой неизгладимое впечатление. Кухня так себе, зато вид – великолепный. А ближе к ночи и вовсе такое чувство, словно забрался на небо и сидишь себе среди звезд.

– Нет, – Михалыч развел руками, – там все занято. Мы в Sky Lounge, это этажом выше.

Фешенебельный ресторан встречал гостей по-праздничному и с тайским гостеприимством. Казалось, нет в городе никаких демонстраций – все как всегда. Только в глазах управляющего, который на плохом английском рассыпался в любезностях перед большой группой русских туристов, Фадеев заметил беспокойство. Если поразмыслить, недовольство простого народа било в первую очередь по карманам тех, кто обслуживал в Бангкоке «фарангов»[2]. Еще с неделю отмены рейсов – и лучшие гостиницы, рестораны будут стоять пустыми.

Управляющий проводил дорогих гостей к уже накрытому для них столу и, поклонившись, с достоинством удалился. Фадеев, заметив нерешительность младших коллег, начал подбадривать.

– Ты, Жень, размещай свой личный состав, – подмигнул он старшему бортпроводнику Евгению Аверину, – а то девушки сами стесняются.

Аверин кивнул и начал суетиться вокруг подчиненных. Подавал руку, отодвигал стулья. На секунду Фадеев залюбовался его движениями. Вот что значит выправка бортпроводника: каждый жест гармоничен, точен, как у актера. Не сказать, что парень красавец – чересчур худощав, с острыми чертами лица, – зато, как начинает говорить или действовать, посмотреть любо-дорого! Само обаяние.

– Министр Воронов полетом доволен остался? – поинтересовался Фадеев, когда вся компания наконец расселась, – нас не ругал?

– Да что вы! – Евгений широко улыбнулся. – Говорил, что мы молодцы. Обещал благодарность генеральному директору написать.

– Надо ж, – Фадеев покачал головой, – рейс на восемнадцать часов задержали – тут вам и бомба, и черт-те что, а он благодарность.

– Воронов – умный человек, – Аверин позволил себе сдержанный комментарий, – понимает, что мы отработали профессионально.

– Не спорю, – Фадеев кивнул.

– Он просил передать, чтобы вы ему обязательно позвонили.

– Спасибо, – Михаил Вячеславович засиял от гордости и поднял уже наполненный расторопным официантом бокал, – ну, что, выпьем за нас, профессионалов?

– У меня есть тост! – проворно вскочил с места Михалыч.

– Начало-о-ось, – расплылся в улыбке Фадеев.

Хлебом дорогого Бориса Михайловича не корми – только дай выступать на публике. С ним любое собрание превращается в передачу «вокруг смеха».

– Тост восточно-авиационный, исполняет пилот-инструктор, – объявил сам себя Михалыч и тут же преобразился в старого горца: нахмурил брови, посмотрел грозным взглядом, ссутулился. – Пасэт гордый чабан на высакагорнам пастбищэ стадо. Вдруг видит – арел! Налэтэл, схватыл барашка и взмыл с ным ввысь. Пастух за ружье. Стал стрэлять в арла. Всэ пули пралетэли мимо. Но кагда арел уже пачти скрылся из вида, одна шальная пуля настигла его!

Михалыч резко замолчал, слушатели замерли в ожидании. Выдержав ровно столько, сколько завещал Станиславский, Михалыч продолжил шепотом:

– Арел разжал когти и камнем упал в пропасть! А баран палетел дальше. Так выпьем же, друзья-товарищи, за то, чтобы орлы не падали, а бараны не летали!

Под дружный гогот раздался звон бокалов. Веселье благодаря Михалычу моментально охватило весь стол. Даже Фадеев, несмотря на то, что слышал этот тост за свою жизнь уже, наверное, миллион раз, заражаясь радостью молодых коллег, смеялся.

– Так я же вам не успел рассказать самого главного, – подал голос Евгений. – Когда мы на самолет перед вторым вылетом прибыли, звонит мне перепуганный начальник перевозок и говорит: «Вороновых только что с рейса сняли». Я чуть от страха не умер. «Как, – говорю, – зачем?» А он мне – «явился с женой на регистрацию в нетрезвом виде!»

– Что за чушь! – Фадеев подпрыгнул на стуле. – Они не могли!

– Вот, – Евгений кивнул, – я и решил перепроверить! Звоню нашему VIP-менеджеру, который в зале официальных лиц с министром был! Он перепугался до полусмерти, бросился выяснять. «Когда, – говорит – успели?! Я Воронову десять минут назад ситуацию докладывал, он был в норме».

– И что?!

– Выяснили! – Евгений заулыбался. – Воронова действительно сняли. С женой, – он сделал многозначительную паузу, – только другого Воронова! Пассажир с такой же фамилией летел в туристическом классе.

– Надо же, – Фадеев выдохнул.

– Самое главное – даже имя совпало!

– Господи боже мой, – перепугавшаяся было Дарья Морозова наконец обрела дар речи, – что ж за работа у нас такая. Каждую минуту что-то случается!

– За спокойствие летного и наземного состава, – поднял бокал Антонов, взглянув на Дарью, – и за то, чтобы Вороновы летали!

– За спокойствие! – дружно поддержали его.

Дальше веселье пошло своим чередом. Авиационные тосты сыпались один за другим, как из рога изобилия. «Чтобы число взлетов равнялось числу посадок!!!», «За встречный на взлёте и попутный на маршруте», «За то, чтобы небо не упало на Землю и мы не остались без работы!!!».

Фадеев сбился со счета, сколько раз они успели поднять бокалы. Хорошо еще остановились коллективным решением на вине – все-таки девушек больше, да и на работу всем завтра.

Антонов, с трудом дождавшись своей очереди, тоже выдал мудреный тост.

– Когда вся стая полетела на юг, одна маленькая, но гордая птичка сказала: «Лично я полечу прямо к солнцу!!!» И стала подниматься все выше и выше, пока не обожгла свои крылья и не упала на самое дно глубокого ущелья.

Так выпьем же за то, чтобы, как бы высоко мы ни летали, никогда не отделялись от коллектива, честное слово!

Фадеев улыбнулся и порадовался, глядя на Андрея. Все-таки Михалыч – педагог от рождения. Явные перемены в характере Антонова, который еще вчера шарахался от бортпроводников, считая их низшей кастой, и страдал звездной болезнью пилота – это его заслуга.

А потом и сам Михалыч, не умевший молчать дольше пяти минут кряду, вскочил.

– Пусть не оставит нас мужская сила,

При частых рейсах эшелоном 10 100…

И, хоть мы пьем отнюдь не молоко,

Но радиации сломить нас не по силам!

Чуть на себя – и вот уж 10 300.

Вон к той звезде, что в небе высоко

Блестит, стремлюсь, лечу я, словно птица!

Полегче, парни – сохраняйте 10 100.

– Кто автор? – прозвучал сквозь всеобщий смех вопрос Андрея.

– Автор гениален, но неизвестен!

Вот отжигает Михалыч! И где он всего этого понабрался? В училище, наверное, помимо аэродинамики, авиаюмор изучал. Но в принципе, если учесть, что он сначала на военного летчика учился, все ясно. У парней на истребителях своя богатая жизненная школа. И неиссякаемый запас остроумия.

Фадеев искренне пожалел о том, что Кирилла Николаева сейчас с ними нет. Человек об авиации сценарий пишет, фильм мечтает снять – вот здесь бы авиационного фольклора и понабрался! Глядишь, где-нибудь да пригодилось бы.

Интересный он парень, этот Кирилл. Занятно бы посмотреть, что у него получится с фильмом. И чего только Дашенька от такого поклонника – умного и красивого – нос воротит? Видно же, что они оба друг другу нравятся! Вот есть у некоторых дамочек привычка голову зря мужикам морочить. Хотя на Дарью вроде как не похоже. О, тост подходящий вспомнил!

– Раз пошла такая тема, – Михаил Вячеславович встал, – вот мое напутствие молодым пилотам! Если женщина, как аэродром в тумане – то покажется, то опять скроется за горизонтом, – летчик, пока есть в баках топливо, – ищи запасной!

Мужики, довольные, рассмеялись, а девушки, кажется, разобиделись. Губы надули. Эх, козел старый, не рассчитал!

Разговор за столом тем временем разделился на группы – по интересам. Антонов, разомлев, что-то рассказывал Дарье, дружески положив руку на спинку ее стула. Замужние девчонки во главе с Людмилой на семейные темы болтали, какие-то покупки для детей обсуждали. Когда только по магазинам пробежаться успели?! Незамужние строили глазки молодым сотрудникам безопасности. Только они с Михалычем не у дел и остались.

– Ты знаешь, чего я думаю, – потянуло на разговоры Фадеева.

– Что, опять, где добыть молодильных яблок? – наигранно испугался Михалыч.

– Да ну тебя, – отмахнулся Фадеев, – я думаю, когда на пенсию выйду, надо открыть в аэропорту сувенирный магазин нашей компании. Будем продавать разные там кружки, самолетики, майки…

– Трусы, – добавил Михалыч.

– Чего – трусы? – не понял Фадеев.

– Тоже продавать надо, – развеселился пилот-инструктор, – я бы знаешь сколько в подарок мужикам купил?! И себе. С надписью «Боинг-747». Круто?

– Не уверен, – засомневался Фадеев.

– На все сто! – подмигнул Борис и, поманив Михаила Вячеславовича пальцем поближе, добавил шепотом: – Только там еще написать надо: «Размер имеет значение!»

– Вот что ты за человек?! – Фадеев, не выдержав, расхохотался.

– А еще, – разошелся Михалыч, – с надписью «Боинг-777». И лозунг возьмем из рекламы: «Теперь на тридцать минут быстрее!»

– Иди куда дальше, – давясь от смеха, махнул на него Фадеев, – девушкам не понравится. Не будем мы это писать!

– Раз о девушках печешься, – подмигнул Боря, – рано тебе еще, командир, думать о пенсии! Послужи, друг-товарищ, отечеству!

– Что, – Михаил Вячеславович перестал смеяться, – за отечество?

– Давай!

Они подняли бокалы, чокнулись.

– А если серьезно, – Фадеев вздохнул, – у меня другая мечта. Хочу любимый самолет возродить.

– «Ил»? – сразу понял пилот-инструктор.

– Его-о. – В голосе Михаила Вячеславовича послышалась нежность. – Там же над экономикой только поработать надо было, модернизировать кое-что – и прекрасная была бы машина. А десять с половиной тонн, как на «Ил-86», много. Как ни крути.

– Я слышал, двигатели на нем планировали менять?

– Когда это было, – Фадеев махнул рукой, – с тех пор все кануло в Лету. Нам бы гения, как Ильюшин, да поддержку государства. Мы б американцам такую конкуренцию составили!

– Гении на Руси не переводятся, – с уверенностью произнес Борис, – а вот с честным управлением в наше время сложнее. Человек должен быть, который жизнь на это дело положит. Энтузиаст. Везде пробьет, со всеми договорится. Займется не распилом бюджета, а созданием самолета.

– Твоя правда, – Фадеев сник.

Они сидели, молчали, задумавшись. Долго еще в России не будет конкурентного самолета, долго придется из-за хорошей экономики иностранные авиалайнеры покупать: пока не появится новое поколение одержимых энтузиастов. Готовых дело делать, а не набивать собственные карманы…

Внезапно мысли Фадеева прервались – он ощутил на себе чей-то взгляд: требовательный и нежный. Он вздрогнул, поднял глаза. У дверей ресторана – в первую секунду он даже сам себе не поверил – стояла Надя.

За двадцать с лишним лет в ней мало что изменилось – та же гибкость, те же пронзительные карие глаза и богатые, распущенные по плечам темные волосы. Только одета она была не в синюю форму бортпроводницы, которая в молодости невероятно ей шла, а в шелковое платье до пят. Красный шелк трепетал у ее ног, очерчивая контур незабываемых бедер. Фадеев задохнулся, не отрываясь глядя на шикарную женщину. Многие мужчины – он только сейчас это заметил – тоже неотрывно уставились на нее.

А взгляд Нади, безошибочно точно обнаруживший его присутствие в зале, был направлен прямо ему в зрачки.

Наконец она двинулась с места – отпустила глазами Фадеева и прошла вслед за управляющим за свой столик. Михаил Вячеславович наконец увидел, что она не одна. Рядом с ней горделиво и степенно вышагивал пожилой джентльмен. Он с усмешкой окинул взглядом, полным превосходства, застывших с открытыми ртами мужчин и бережно обнял свою спутницу за талию. Обозначил законную собственность.

Фадеев едва усидел на стуле. Теперь он не мог ни есть, ни пить, ни слушать. Все, что рассказывал Михалыч, пролетало мимо ушей: с момента появления Наденьки в ресторане он смотрел лишь на нее. На секунду подумал о том, что Людмила может заметить его состояние, но она продолжала свой разговор с подругами. И ничего, казалось, не видела.

Господи, откуда Надежда-то здесь взялась?! Что за ирония судьбы: встретиться так после многих лет.

В памяти услужливо всплыла давняя сцена. Когда он прилетел за ней в Магадан, никто долго не открывал дверь в квартиру, а потом растревоженная шумом соседка высунулась и сообщила, что Надя уехала жить за границу. Вышла замуж. Тогда он и понял, что опоздал.

Не в силах дольше оставаться на месте, Фадеев вскочил со своего стула. Людмилу, которая посмотрела на него встревоженно и хотела встать вслед за ним, успокоил кивком «я скоро вернусь». Подошел к дверям ресторана, остановился и обернулся на Надю. Удивительно, но она и теперь безошибочно поймала его взгляд.

Фадеев вышел за дверь. Через минуту Надя была с ним рядом.

– Куда идем? – спросила она, оглядываясь. Спросила так, словно не прошло полжизни с момента их первой встречи.

– На смотровую площадку, – вибрируя от звука ее голоса, от ее близости, он нажал кнопку лифта, – семьдесят седьмой этаж.

– Как скажешь. – Наденька улыбнулась.

Они молча проехали пять этажей. Фадеев взял ее за руку – от его прикосновения она на секунду прикрыла глаза и коротко вздохнула – и уже не выпускал. Вывел ее из лифта, потащил за собой по коридору и открыл дверь на балкон. Оказывается, пока они сидели в ресторане, на город спустился вечер. Начинало темнеть.

– Не замерзнешь на ветру? – заботливо спросил он.

– Рядом с тобой?! – удивилась она.

– Наденька, – не в силах сдержаться, он прижал ее к себе: молния пронзила насквозь, – сколько же лет!

– Не надо. – Она улыбнулась.

По-прежнему такая красивая, что больно смотреть. А ведь ей и тогда уже было – Михаил попытался подсчитать и не смог. Да он просто не успел тогда выяснить, сколько ей лет. Ничего не успел! Понял только по каким-то неуловимым признакам – по уверенности, по опыту, – что она старше его.

– Ты в Таиланде живешь?

– В Америке, – она улыбнулась, – здесь бизнес у мужа, часто бываем. А в Америке чудесный дом. Мне там все нравится.

Последняя ее фраза больно кольнула его.

– А Магадан? – нахмурился он.

– Редко вспоминаю. Гораздо реже, чем тебя, Миша. – Она помолчала. – Я же любила тебя всю жизнь.

Фадеев стоял, пораженный громом. Как же вот так?! Как он – человек, который всегда поступал правильно, принимал верные решения, упустил в жизни такую любовь?!

– Почему ты поторопилась? – глухо спросил он. – Я приезжал за тобой.

– Правда?! – Надя прижалась к нему. – Глупая была. Не могла ждать.

Под ними шептал многоголосьем Бангкок. Дороги, манифестанты – все это отодвинулось так далеко, что перестало существовать.

А они стояли, словно вернувшись в прошлое. Фадеев чувствовал себя мальчишкой, юным пилотом, который ищет счастья по необъятным просторам своей родины. Он все тот же, прежний, – сейчас он, как никогда остро, это ощущал. Настойчивый, полный сил и надежды. Но как же он упустил Надю? Как?!

– Мне надо идти, – она мягко высвободилась из его объятий, – у тебя ручка есть?

– Не уходи, – Фадееву показалось, что, если она пропадет из виду, его молодость и сила растают с ней вместе, – мы же ни о чем не поговорили!

– Сказали главное, – она улыбнулась, – остальное неважно.

Она длинными пальцами вытащила из кармана его пиджака солидный «Паркер». Руки выдавали ее – по-прежнему тонкие, гибкие, но уже с явно обозначенными морщинами. Глядя на них, Фадеев расстроился.

– Если хочешь, позвони мне. – Она стремительным почерком написала на листочке с эмблемой Baiyok Sky свой телефон и протянула ему.

– Спасибо. – Фадеев принял листок из ее рук. Только цифры. Ни имени, ни подписи, – побудь здесь еще.

– Не могу. – Она снова прижалась к нему и неожиданно поцеловала в губы. Ошарашенный, сбитый с толку – как тот мальчишка, который впервые узнал ее губы двадцать пять лет назад, – Фадеев прикрыл глаза.

А когда открыл их, удивившись тому, что прикосновение так быстро исчезло, Наденьки уже не было рядом. Изумленный, он смотрел вниз: на неугомонный Бангкок. И если бы не листок бумаги с ее телефоном, подумал бы, что Наденька снова, как много раз до этого, ему просто приснилась.

Глава 3

«Я в любви не нуждаюсь. У меня нет на нее времени. Любовь – это слабость, но я мужчина и, случается, хочу женщину». Кирилл прошептал заученную с юности фразу и в который раз удивился тому, как точно Чарльз Стрикленд описал его собственное жизненное кредо. Таким и должен быть человек искусства! И он, Кирилл Николаев, этому образу соответствует.

Тут не о чем даже думать: его влечение к Даше – это банальная физиология. Ненужная страсть, которая будет вмешиваться во все планы и мысли, пока не найдет себе выхода. Он и так уже потерял несколько дней в этом чертовом Таиланде! Мог бы начать работу над новым сценарием, мог бы встретиться с Джереми – отношения с продюсером надо поддерживать. А он просидел все время в отеле, глядя в стену и мечтая о Дарье. Нет, таких бестолковых поездок у него еще не было. Нужно возвращаться в Москву – привычная обстановка поможет выбить из головы эту дурь. Нет у него времени на ерунду! Ни одной свободной минуты!

Николаев подхватил свой пижонский Louis Vuitton и вышел из номера, ненавидя себя за бесхребетность. Как можно было за несколько дней не написать ни строчки?!

В такси Кирилл продолжал отчитывать себя до тех пор, пока машина не встала, упершись в гигантскую толпу, собравшуюся на въезде в аэропорт. Неужели демонстрации оппозиции уже добрались до Утапао?! Если и здесь перекрыли дороги, плакали его планы вернуться в Москву! Он вгляделся в лица людей – нет, это были не тайцы. Терминал обступили туристы, которые прибыли в Утапао, видимо, со всей страны. Николаев присвистнул: даже по самым скромным прикидкам, вокруг аэропорта теснились несколько тысяч человек.

Далась ему эта романтика неба в реалиях! Надо было сразу отказываться от рейса, как только проблемы с вылетом начались. А все Антонов виноват – змей-искуситель. Соблазнил обещанием о себе рассказать, показать жизнь и работу авиаторов изнутри. Для будущего фильма, мол, пригодится. Показал! Экипаж после рейса испарился, а Николаев остался один на один со своими страстями.

Водитель-таец знаками дал понять, что дальше им не проехать. Кирилл чертыхнулся и вылез из автомобиля. Прекрасно! Тащиться пешком, да еще с чемоданом сквозь эту толпу! На кого он будет похож, когда доберется до терминала, если попадет туда вообще?!

Спустя полчаса, с большим трудом пробравшись к зданию, Николаев вошел внутрь. В помещении людей оказалось чуть ли не больше, чем на улице. Багаж свален в общую кучу в углу, пассажиры сидят, а у кого уже нет сил – лежат на голом полу. Кондиционеры давно перестали справляться – воздух кислый и затхлый. Чтобы продвигаться вперед, приходилось ступать чуть ли не по головам людей, застилавших своими телами пол. И никакого просвета.

Кое-как, спотыкаясь на каждом шагу, Кирилл разыскал представителя своей авиакомпании, который вывел его из терминала и проводил в просторный ангар. Только здесь взмокший от жары Николаев вздохнул с облегчением – это было единственное место в аэропорту Утапао, по которому можно было передвигаться, не опасаясь наступить кому-нибудь на руку или на ногу. Пассажиры сюда не добрались.

– Что-то вы рано, – покачал головой представитель, оглядываясь на коллег, таскавших из помещения на улицу железный хлам, – регистрация через два часа будет.

– Я подожду, – сообщил он и тут увидел Дарью; сердце его заколотилось, как дизель, – помогу вам!

Николаев не мог ничего поделать с мальчишеским возбуждением, которое охватило его. Ему хотелось совершать подвиги, рисоваться.

– Уверены? – представитель засомневался. – Жарко и пыль.

– Ничего страшного! – Николаев сиял. – Что надо делать?

Через пару минут после обмена рукопожатиями с Фадеевым и Антоновым он, засучив рукава и покраснев от натуги, уже работал вместе со всеми. Даша наконец заметила его, и теперь они то и дело обменивались многозначительными взглядами. От внимательных глаз Кирилла не ускользнуло то, как с его появлением Морозова расправила плечи и стала пленительно улыбаться. Та-а-ак. Если он и дальше будет обращать внимание на подобные вещи, таскать на улицу этот хлам будет тяжеловато. Николаев поспешил отвести взгляд. Не помогло.

Ну что он нашел в этом хрупком создании, которое притягивает его к себе с упорством магнита?! Внешне она не может сравниться ни с одной из его бывших подруг – актрисами, моделями и просто красавицами, на которых на улице оборачивались все без исключения. Кирилл с удовольствием вспомнил, какой шок испытывали прохожие, когда он выгуливал по центру Москвы своих спутниц. Мало того, что сам узнаваемый персонаж, красавец-мужчина, так еще и девица рядом такая, словно только что с подиума спустилась.

А Дашка? Маленькая, почти незаметная, похожая на подростка. Фигура отсутствует. Только огромные карие глаза выдают огромную силу. Или, может быть, страсть? Словно в ней маяк. И потому взгляд у нее горящий, живой, а не томно-скучающий, как у большинства его бывших подруг.

Николаев не удержался – снова тайком посмотрел на Дашу. Да когда же прекратится эта невозможная пытка, от которой его бросает то в холод, то в жар?! Надо было дожить до тридцати пяти лет, приобрести славу циника и сердцееда, чтобы не уметь в результате справиться с самым банальным в мире наваждением – желанием к женщине. Он дал себе слово больше не смотреть в ее сторону и даже не думать о ней.

Скоро уборка в ангаре была закончена, сотрудники разбрелись по рабочим местам, которые сами же и соорудили из подручных средств – коробок и оргстекла, а Кирилл отошел в сторонку, чтобы им не мешать. Он чувствовал каждую мышцу своего тела, как после тренажерного зала. Зверски хотелось есть. Бутерброды, которыми их накормили бортпроводницы после работы, пропали в организме бесследно. Черт возьми, откуда в нем вдруг такой аппетит? Последние полгода из-за навалившейся депрессии на почве неудач со сценарием, ему вообще не хотелось есть. С трудом, иногда с чувством отвращения, заставлял он себя сесть за стол. А сегодня, наверное, перетрудился. Или, может, это назойливое влечение к Морозовой разбудило все желания сразу.

Не в состоянии больше стоять на уставших ногах, Кирилл перевернул на бок свой Louis Vuitton и уселся на него самым варварским образом. Может, и не очень эстетично, зато удобно. Сколько можно заботиться о том, как ты выглядишь, что подумает публика? Иногда хочется вести себя так, как нравится, а не так, будто каждую секунду на тебя направлены объективы кинокамер.

Николаев устроился на чемодане удобнее и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Раньше он думал, что ничего более изматывающего, чем профессия актера, не существует. Съемочный день длился официально двенадцать часов, а фактически растягивался на пятнадцать как минимум. Особенно измучил его нескончаемый милицейский сериал, в котором он играл роль следователя Василия Панова. Фильм показывали на Первом канале, в прайм-тайм, рейтинг был сказочно-высоким, и довольные успехом продюсеры даже слышать не хотели о том, чтобы поставить в проекте точку. А без главного героя в исполнении Николаева ни в одной серии было не обойтись. И Кирилл, стиснув зубы, борясь с отвращением, шел на работу.

Конечно, гонорары были хорошие – следующие пару лет он мог вообще не сниматься, работал бы над собственным фильмом, – но не только же в деньгах счастье! Счастье – это когда ты работаешь с удовольствием и испытываешь от результата восторг. Поначалу все так и было: сюжет захватывал, каждая новая серия игралась на одном дыхании. А потом сценаристы устали, режиссеры выдохлись. Серии стали скучными, истории – глупыми. Только рейтинг фантастическим образом не падал. Люди продолжали смотреть. Кирилл иногда просто поражался своему зрителю – актеры уже еле ползают, сценаристы откровенно халтурят, а он все сидит, воткнувшись носом в телевизор, и ждет чего-то от фильма.

Вслух, тем более на площадке, говорить об этом было нельзя – запишут в еретики и, чего доброго, сожгут на костре ненависти и интриг: всем хочется продолжать зарабатывать деньги. Но Кирилл уже просто мечтал о том, чтобы в карьере Василия Панова сценаристы поставили жирную точку и с миром его отпустили.

Хотя, если оглядеться, кому и что в этой жизни дается даром? Людям в авиации – бортпроводникам, летчикам, представителям – как он успел убедиться, ничуть не легче. Помимо физического труда, иногда в самых неподходящих условиях – как, например, в Утапао – есть еще постоянное моральное напряжение: каждый чувствует свою ответственность за жизни людей. Одно дело снять плохой фильм – ну, потеряешь деньги, может быть, репутацию и совершенно другое – допустить ошибку в авиации. О фильме через пару лет забудут, а погибших уже не вернешь.

Кирилл поежился, вспомнив катастрофы последних лет. Излишняя самоуверенность. Недостаток ответственности. Даже такие качества, вполне безобидные для других сфер человеческой жизни, когда речь идет о небе, становятся смертельными. Трудно работать и все время об этом помнить.

– Вот, я вам, как обещал, автобиографию написал!

Кирилл открыл глаза и увидел перед собой улыбающегося Антонова. В летной форме он выглядел воплощением надежности и мужественности. С таким пилотом в кабине не страшно лететь даже в кругосветное путешествие. Кирилл с улыбкой принял исписанные убористым подчерком листы.

– Спасибо! – Он встал и пожал Андрею руку. – Очень вовремя! Пока ждем вылета, успею прочесть.

– Успехов! – пожелал тот.

Кирилл удобнее устроился на своем чемодане и нетерпеливо начал читать. Хоть какая-то польза от этой поездки в Таиланд! Если попадется что-нибудь интересное, можно включить в сценарий, а Антонова, как он и планировал, взять в консультанты.

С первых же бесхитростных строчек Андрея Кирилл с удивлением начал узнавать в пилоте себя. Та же юношеская страсть к небу, одержимость. И причины похожие: неустроенность в семье и желание уйти от реальности. Только Кириллу было легче в бытовом смысле – он городской. А Андрей с мальчишества испытал на себе все тяготы жизни в глухой сибирской деревне.

Школа. Потом армия – десантные войска на Дальнем Востоке и чудо, к которому стремился и ради которого жил, – поступление в Летное училище.

А дальше начиналось то, о чем Кирилл раньше мог только догадываться – путь талантливого пилота, принужденного сражаться за каждую пядь неба.

К окончанию училища выяснилось, что ни одна авиакомпания не готова принять на работу летчика без единого часа налета. А учебное заведение, поставленное рыночными отношениями в безвыходную ситуацию, выпускает ребят без практики. Где брать деньги на авиакеросин, на поддержание стареньких самолетов в состоянии летной годности? Это в Советском Союзе пеклись о таких вещах, как подготовка кадров и учебная база. А России не до жиру. Хочешь практику – плати десять тысяч долларов, вот и все. Тебе же летать надо. Не хочешь – получай диплом по теории и пари только в мечтах, поскольку в небо без подготовки тебя все равно не пустят.

Как именно Антонов заработал эти невероятные для него деньги, он не писал. Но Кирилл между строк улавливал: брался за любую физическую работу и пахал – привычный к труду деревенский парень – по двадцать четыре часа в сутки. За год заработал. Отучился. В группе у него самые высокие показатели были: за свои-то кровные по максимуму из практики выжал.

Андрей вернулся в родные края, чтобы устроиться в местную авиакомпанию и приступить к самостоятельным полетам. Только не тут-то было. В училище его выучили летать на отечественной технике, а предприятию требовались пилоты на «Боинг-737».

Переучиться? Пожалуйста! Тридцать тысяч долларов – и зарубежные курсы у тебя в кармане.

Вот тогда Антонов и встал на распутье. Мать уже старенькая, все время болеет, а он – взрослый мужик – с несбыточными мечтами носится. Кто же на жизнь заработает? Кто дом починит, огород вскопает, воды принесет? Надо быть реалистом: в облаках он уже навитался.

Андрей взял землю в аренду и превратился из летчика в фермера. Но, как ни старался, не мог приучиться к такой жизни – все его в небо тянуло. Фермерство Антонова закончилось тем, что, заработав немного денег, он продал свой дом в деревне, продал хозяйственные постройки, которыми успел обзавестись, и переехал с матерью в город. Купил там квартиру и тут же ее заложил, чтобы взять в банке кредит. Заветные тридцать тысяч долларов.

Учился на «Боинг-737» Антонов в Америке. Иностранцы, которых на учебу присылали авиакомпании со всего мира, сидели на тренажерах год. Особенно чудили китайцы, засылаемые огромными группами. У них была своя, неофициальная, система мотивации: не сдал, например, китайский курсант аэродинамику, друзья-товарищи в наказание кушать ему не дают. И будущий летчик, вместо того чтобы набираться знаний и навыков, от истощения теряет сознание на тренажерах.

Андрею ерундой заниматься некогда было, да и жизнь в Америке – удовольствие не из дешевых. Он прошел программу, сдал все экзамены за три месяца и вернулся домой. В авиакомпанию его теперь уже приняли.

Стажер, второй пилот, командир. Он не шагал, а взлетал вверх по служебной лестнице и наконец-то, впервые за долгие годы, был счастлив. А потом на его голову свалился тот самый литерный рейс.

Областные шишки собирались на саммит в Иркутске, ожидался визит президента. Самолет с администрацией края доверили пилотировать лучшему летчику местной авиакомпании Андрею Антонову. Только вот под конец полета вышла гнусная ситуация. Над Иркутском сгущался туман, видимость приближалась к минимальной. Зная особенности взлетно-посадочной полосы аэропорта, которая была, мягко говоря, недостаточно длинной и не оставляла возможностей для маневра, Антонов принял решение идти на запасной. Как только он сделал объявление по салону, в кабину прорвался помощник главы края.

– Немедленно, – верещал он, тряся напомаженными волосами, – меняйте решение! Сам требует посадку в Иркутске!

Антонов повернулся к помощнику и окинул его презрительным взглядом.

– «Сам» пусть в своей администрации распоряжается, – жестко осадил он, – а здесь я командир.

– Как… вы… смеете? – внезапно позеленевший помощник задыхался от злости: первый раз в жизни имя его шефа не произвело магического действия.

– Покиньте кабину, – миролюбиво предложил Антонов, – посторонним здесь находиться запрещено.

– Что?!

– Прошу занять свое место в пассажирском салоне, – уже жестче произнес он.

– Вы… – глаза напомаженного вылезли из орбит, – вы пожалеете! Считайте себя уволенным! Шеф так не оставит!

– Я понял, – отрезал Антонов, – выйдите вон!

Помощник с видом оскорбленной невинности вылетел за дверь. Второй пилот, перепуганный отказом Антонова главе края, сидел в правом кресле бледный, как простыня.

– Работаем подход, – бросил ему Андрей спокойно и, улыбнувшись, добавил: – Ничего, Степка, прорвемся.

Степку действительно не тронули – Антонов настоял на том, что решение не подчиниться приказу главы принимал он один. А вот Андрея от полетов отстранили. До тех пор, пока этот самый глава не попался на махинациях с бюджетными деньгами и не сел в тюрьму. Как знать, если бы он в тот день свиделся с президентом, может, и сложилась бы его судьба иначе. Но до интересов главы Андрею не было никакого дела: он отвечал за жизни людей…

– Привет!

Николаев, погрузившись в чтение, не заметил, как к нему подошла Даша.

– Привет, – моментально вскочил он, от волнения роняя листы, – что-то случилось?

– Нет, – Дарья улыбнулась смущенно, – до начала регистрации пятнадцать свободных минут. Я не мешаю?

– Конечно, нет!

Он и сам все утро думал о том, чтобы подойти к ней, но потом благоразумно решил – не стоит рисковать и раздувать огонь, который и без того нелегко потушить. Странная эта Даша. Когда он заигрывал с ней и давал понять, что она ему нравится, убегала, а теперь вот сама пришла.

– Что ты читаешь? – спросила она.

– Записки Антонова. – Кирилл бережно собрал разбросанные листы и спрятал их в папку.

– Интересно?

– Очень! – кивнул он. – Главный герой нового сценария оживает перед глазами.

– Уже скоро, – Даша печально вздохнула, – сегодня вечером, будешь в Москве. Начнешь писать.

– Да… – Он глупо обрадовался тому, что Даша расстроена его отъездом. – А ты здесь надолго?

– Не знаю, – еще больше погрустнела она, – пока аэропорт в Бангкоке не откроют.

– Вы молодцы, – Кирилл ободряюще улыбнулся, – не бросаете пассажиров.

Даша робко улыбнулась в ответ.

Не в состоянии дольше сдерживать желание прикоснуться к ней, Кирилл взял девушку за руку. Она не вырывалась. Медленно, опасаясь ее спугнуть, он поднес руку к губам и поцеловал прохладную, чуть влажную ладонь. Как тогда, в Москве. Дарья вздрогнула.

– Не надо. – Она осторожно высвободила руку, которую он все еще держал у своих губ. Повисла долгая пауза.

– Дашенька, – Кирилл наконец заговорил, – поверь мне, я очень упорный. Если что-то вбил себе в голову…

Они помолчали.

– Что же ты вбил?

– Не что, а кого, – он решился, – тебя…

– Почему? – Даша отвела взгляд.

– Потому, – Николаев подыскивал ответ, – потому что хочу быть с тобой.

– Кирилл, – растерянно прошептала она, – а как же твой принцип «жизнь – короткая штука, и на искусство, и на любовь ее не хватит»?

– Не знаю, – голос его прозвучал глухо.

– Так не получится.

Она замолчала. Стояла перед ним беззащитная, теребя тонкими пальцами край своей юбки. И что он в ней такого нашел?!

Николаева изматывала ее близость. Ему нужно было одно – сжать ее в объятиях, сделать своей. Что будет дальше, он понятия не имел, даже не пытался об этом думать.

– Почему? – дрожащим голосом спросил он.

– Господи боже мой, – Даша рассердилась, он это видел, – потому что я не терплю лицедеев!!!

Кирилл ничего не ответил. Что это с ней? Почему она его так? Какое мерзкое слово – «лицедей». А ведь он больше пятнадцати лет в профессии, сниматься начал еще во время учебы в ГИТИСе и на собственной шкуре убедился в том, что это самое «лицедейство» – тяжелый труд. Конечно, у творческих людей бывают сложные характеры, они часто вспыльчивы, непостоянны…

Только сейчас, совершенно внезапно, Кирилл начал догадываться о том, почему Даша его обидела: уж он-то знал, что такое ненависть – родом из детства! Любая девушка на ее месте была бы счастлива получить в любовники известного актера. Любая – да. Но не дочь знаменитой актрисы Анны Морозовой!

Он вспомнил, как недавно читал интервью с ней в каком-то журнале. Судя по рассказам примы столичного театра, характер у нее был не просто сложный. Ужасный. И она, что хуже всего, гордилась своей деспотичностью и склонностью к капризам. Видимо, считала эти качества внешними признаками таланта.

Был еще тот факт, что Анна рано развелась с первым мужем, отцом Даши. Остается только догадываться, что пришлось пережить ребенку. Отец – драматург – бросил их и забыл, мать скорее всего полностью переключилась на карьеру и новые романы. У чересчур темпераментных и страстных женщин – этой своей особенности старшая Морозова от прессы и не скрывала – любовь к мужчине редко преобразуется в любовь к детям. Если он прав, можно себе представить, каково было маленькой девочке в такой творческой семье! Возненавидишь тут «лицедеев» до конца своих дней. А он просто попал в общий список.

Кириллу хотелось бы ошибиться в собственных выводах. Может, причина резкой реакции Даши на его расспросы в другом? Вероятно, он сам успел ее чем-то обидеть, только вот непонятно чем. Да и какими фактами он располагает? Обрывками случайных статей, непроверенных слухов. Собственной ненавистью к прошлому.

– Дашенька, прости, что лезу не в свое дело. Это все из-за матери?

– Что? – Даша вздрогнула и подняла на него испуганные глаза.

– Твое отношение, – он замялся с формулировкой, – к актерам?

– Какая разница?! – Она ощетинилась, как дикий зверек, приготовилась защищаться.

– Для меня огромная разница.

– Это плохая история.

Кирилл молча взял ее за руку и с мольбой посмотрел в глаза. Он видел, что Даша борется с собой – ей очень хотелось уйти, потому что она обижена. И хотелось остаться, потому что, несмотря ни на что, он ей нравится. Николаев удивился тому, что способен теперь читать эмоции Даши, которая с самого начала была для него загадкой.

– Я не знаю, – прошептала она.

Он вдруг почувствовал сострадание, даже жалость к этой маленькой и растерянной девочке. Как, как он мог поддаться своим животным инстинктам?! Как смел думать только о том, чтобы погасить никчемную страсть? Даше нужна защита и помощь, как когда-то ему.

– Даша, пожалуйста! Мне ничего от тебя не нужно, только скажи, что тебя мучает!

– Это, – она устало вздохнула, – не имеет значения.

– Имеет, – Кирилл обнял ее, – потому что связано с тобой. Расскажи…

Он держал Дашу в своих руках с такой нежностью, что она сдалась и начала говорить о маме, о детстве, хотя думала сейчас совсем о другом.

Они не слышали вокруг себя гудения человеческого улья, не различали гула турбин на летном поле. Им не мешали люди, окружившие их со всех сторон. Даша смотрела в глаза Кириллу и первый раз в жизни так буднично и откровенно, будто происходило это не с ней, а с кем-то другим, говорила о прошлом. Как отец ушел от них, а она долго думала, будто это из-за нее. Как мать в детстве оставляла ее ночью одну – спектакли почти каждый вечер, – и она лежала в кровати, боясь пошевелиться, и ей постоянно мерещились кошмары. А когда мама приходила домой после театра, маленькой, дрожащей от ужаса Даше хотелось броситься ей навстречу. Но она знала – нельзя. Мама рассердится, будет кричать. Надо тихо лежать в кроватке и притворяться, что спишь.

В шестнадцать лет Даша осталась совсем одна. Мать ее бросила. Анна Морозова посчитала, что вырастила дочь и теперь может быть свободна. Новая жизнь, новый муж – она жила так, как ей нравилось, и время от времени с удовольствием читала дочери нотации. Конечно, было за что: образования Даша из-за раннего замужества не получила; супруга себе выбрала неподходящего – муж должен зарабатывать деньги, а не страдать от творческих провалов, сидя на шее жены! Хорошо хоть ребенка не успели родить – хватило ума. И живет она как нищенка, никогда лишней копейки нет, и одевается плохо. Если бы мать еще знала о том, что Даша при разводе выплатила бывшему супругу половину стоимости ее собственной квартиры – по закону о разделе имущества – и теперь тащит на себе немыслимый кредит, окончательно и бесповоротно записала бы ее в идиотки.

Чем дольше Даша говорила, тем больше она боялась, что он разомкнет объятия. Она была готова рассказывать что угодно, лишь бы он не выпускал ее из своих рук. Но ей казалось – еще чуть-чуть, и Кирилл прервет ее, скажет: «Спасибо, Даша, за откровенность. Действительно, плохая история». Презрительно хмыкнет, развернется и уйдет навсегда.

Она осеклась на полуслове и замолчала. Зачем она выворачивает перед ним наизнанку душу? Все ясно как белый день. Он вернется домой, напишет новый сценарий – материала набрал предостаточно, – а дорожное приключение в лице Даши, которого, по сути, и не было, моментально забудет. И она останется наедине со своим наваждением, которое так старалась побороть, спрятать от себя самой. Кто она такая, чтобы надеяться на любовь этого шикарного мужчины? Даже если она ему почему-то понравилась, он просто потушит о ее тело свой внезапный огонь и бросит, вернув себя творчеству. Он даже и не пытается этого скрыть. Такова сущность людей, неизлечимо больных искусством. Для чего ей этот утонченный Чарльз Стрикленд, живущий по принципу «я в любви не нуждаюсь, у меня на нее нет времени». Слишком хорошо она помнит сюжет романа и то, чем заканчивались жизни женщин художника. Слишком трудно забыть ей собственные ошибки. Не надо!

– Дашка, – Кирилл сильнее прижал ее к себе, и от неожиданности она задохнулась, – все этой пройдет! Поверь мне. Я знаю.

Она молча пожала плечами, теряя разум в его объятиях.

– Хочешь, я останусь с тобой? – вдруг спросил он.

– Не надо, – Даша едва смогла говорить, – лучше потом. В Москве.

– Я буду ждать…

Конечно, она ни на секунду не верила в то, что Кирилл сдержит слово. Даже если вдруг, по какому-то волшебству, они и встретятся с ним в Москве, очень скоро эти отношения ему наскучат. Понадобится новая влюбленность, новая муза. Но самое страшное было в том, что Даша уже отключила разум. Она хотела остаться с Кириллом сегодня же, здесь. В собственном гостиничном номере и на любых условиях.

Нет!!! Пусть лучше он улетит. Иначе она не выдержит искушения и будет потом страдать.

– Мне пора. – Даша с трудом отстранилась и отступила на шаг.

Кирилл инстинктивно шагнул вслед за ней, потом остановился. Он был растроган до глубины души и не мог понять, что происходит. Он чувствовал сострадание, хотел помочь Даше и защитить ее! Но в то же время шестым чувством понимал, что почему-то ей этого мало…

Глава 4

Первые два часа в аэропорту Утапао оказалось физически не до размышлений о жизни, чему Михаил Вячеславович был несказанно рад. Сначала, изрядно попотев, расчистили ангар, потом из подручных средств соорудили столы. На них и предстояло вручную регистрировать пассажиров трех рейсов авиакомпании – первым придет Москва, за ней – Питер и уже под вечер прилетает Екатеринбург. Завести систему регистрации и установить нужное число компьютеров не удалось. Придется обходиться единственным ноутбуком представителя и головами-руками сотрудников.

Решили, что клиентам первого и бизнес-класса будут выдавать места, ставя крестики в плане самолета, а пассажиров экономического рассадят свободно, сверяясь со списком на рейс. Сотрудники службы безопасности проведут специальный досмотр пассажиров и багажа. Благо, догадались привезти с собой из Москвы ручные металлоискатели.

К одиннадцати часам утра – моменту открытия регистрации на рейс в Москву – трехсотметровый ангар в аэропорту Утапао к приему и обслуживанию пассажиров был готов. Сотрудники авиакомпании – пилоты, бортпроводники, представители, «маршалы»[3]– с чувством выполненного долга смотрели на преобразившееся сооружение. Первые пассажиры прибыли, регистрация началась.

Фадеев наблюдал за тем, как растерянные и не до конца верящие в свое счастье люди получали выписанные от руки посадочные талоны.

Теперь, когда к рейсу все было готово, он позволил себе расслабиться. И настырные мысли тут же вернулись к Наде – словно раскрывшаяся воронка, увлекли его в прошлое.

Как же тогда, в Магадане, им было трудно расстаться! Если бы не был он таким дураком по юности – «настоящий мужчина, который сам решает свои проблемы», – остался бы с нею, и все! Но как же он мог?! Нищий безработный летчик. А она – блестящая бортпроводница, дочь влиятельного родителя. Нельзя было допустить, чтобы Наденька связала свою жизнь с мужчиной, который ниже по положению!

Только с возрастом и умнеешь. Можно! Еще как можно! Деньги, карьера – все это наживное и преходящее. Добился же он всего! Да только уже не с ней.

Они мало тогда говорили, совсем не узнали друг друга – было жаль тратить драгоценное время. А потом он долго от этого мучился. Наденька на всю жизнь осталась в его судьбе загадкой, сказочной нимфой, за которой он даже не попытался угнаться. Разве что во сне. И теперь, через столько лет, они встретились, и она сказала, что любит! Даже замуж вышла за своего американца в надежде перебить оставшийся после Фадеева вкус острого и безвозвратного счастья. Почему он так долго летел тогда в Магадан? Почему она поторопилась?

Странная вещь – любовь. Сколько лет прошло, оба они изменились, а по-прежнему от одного вида Наденьки Фадеев ощущал дрожь во всем теле. Даже сейчас, просто от сознания того, что они в одном городе, сердце его сильно стучало в груди. Он боролся с неумолимым желанием увидеть ее, прижаться к губам, которые столько раз ему снились. И не мог подвести Людмилу…

Михаил Вячеславович почувствовал, как его разрывает на части. Он же любит жену, души в ней не чает. Но Наденька – страсть его молодости – не отпускает, сводит с ума. Яркий и быстротечный, словно комета, миг счастья из прошлого настойчиво манит к себе!

Он торопливо взглянул на часы – до вылета рейса осталось всего два с половиной часа. Он должен вернуться в Москву! Там семья, работа, вся его жизнь. Но и не встретиться с Надей нельзя! Потом будет до гроба жалеть. Соображай быстрее, Фадеев. Самолету – крылья, пилоту – разум.

Если попросить приехать Наденьку в Утапао, она обязательно согласится: он в этом не сомневался. Часа за полтора может успеть. А он пешком дойдет до той части трассы, где начинается пробка. Рискованно, но должно получиться! Они поговорят, узнают все друг о друге, и тогда ему станет легче. Не может он улететь, ее не увидев! Физически не способен!

Михаил Вячеславович бережно извлек из кармана плотный квадрат бумаги с номером ее телефона, поднес его к лицу и уловил едва заметный аромат. Все тот же. Дрожащими пальцами начал набирать заветные цифры на своем телефоне.

– Миша, – голос жены заставил его вздрогнуть, – скажи, ты в порядке?

– Да. Что такое? – Фадеев, как нашкодивший мальчишка, торопливо сунул телефон и записку в карман. Поднял виноватые глаза на Людмилу.

– Выглядишь ты, друг мой, неважно. Ночью не спал. Может, давление стоит измерить?

– Людочка, – он смущенно смотрел на жену, – у меня давление как всегда: в космос отправлять можно.

Люда тяжело вздохнула. На открытом лице обычно счастливой и уверенной в себе женщины читалась тревога. Увидев беспомощное, по-детски обиженное выражение ее глаз, Михаил Вячеславович не выдержал: да что ж он такое творит? Какое имеет право?!

– Все в порядке, Людочка. Все хорошо! Ты езжай с экипажем на борт, а мы с Антоновым позже прибудем, как закончится регистрация.

«Не надо никаких встреч с Надей! – думал раздавленный беспокойством жены Фадеев. – Да и все равно уже слишком поздно».

Люда посмотрела на него вопросительно, он кивнул, и она пошла вслед за остальными в автобус. А Фадееву на миг показалось, что он намеренно спровадил жену: для того, чтобы не мешала мечтать о Наде. Не будет он встречаться с ней, не будет! Но ведь думать-то даже самому себе не запретишь. Он прислонился к шершавой стене ангара и устало прикрыл глаза. Волшебные картины из прошлого снова поплыли перед внутренним взором.

Очнулся Фадеев, только услышав непривычную для аэропорта тишину. Все голоса разом смолкли, все взгляды устремились в одном направлении. Михаил Вячеславович посмотрел туда же: на носилках, которые с одной стороны держал Антонов, а с другой – два испуганных тайца, несли молодую девушку. Командир растерялся.

Девушка не шевелилась, глаза ее были открыты и неподвижно смотрели в потолок. Рядом с носилками брела женщина, прижимая платок к лицу, по которому безостановочно катились слезы. Андрей подошел к свободной стене и поставил носилки на пол. Женщина тут же осела рядом, всхлипывая и вздрагивая. Михаил Вячеславович бросился к ним.

– Что случилось? – Он отвел Антонова в сторону.

– Надо девушку с матерью взять на борт, – вместо ответа выдал Андрей.

– Как? – Михаил Вячеславович не мог сразу сообразить. – У нас в списках не было лежачих больных. Чтобы закрепить в самолете медицинскую кровать нужно шесть свободных кресел!

– Надо, – Антонов посмотрел ему прямо в глаза, – принять к перевозке. Как именно, я не знаю. Прошу вашего решения.

Фадеев ничего не ответил. Он только старался, чтобы внутреннее смятение не отразилось на его лице. Что подумают о нем сотрудники, пассажиры?! Первый раз в жизни он – человек, который всегда брал на себя ответственность, принимал самые сложные решения за весь коллектив, – понятия не имел, что делать. И надо было столкнуться с такой ситуацией именно сегодня, когда он не может разобраться даже в самом себе!

Он растерянно наблюдал за тем, как Дарья быстро вытащила из коробки пластиковую бутылку и присела на корточки рядом с пожилой женщиной, протянув ей открытую воду. Та сначала посмотрела с непониманием, потом трясущимися руками взяла бутылку и начала жадно пить. Через несколько минут Дарья, которая успела расспросить обо всем пассажирку, подошла к командиру.

– У женщины с дочерью билеты в Москву на позавчерашний рейс местной авиакомпании, – понизив голос, сообщила она, – но там все отменили!

– Что с девушкой? – глухо спросил Михаил Вячеславович.

– Опухоль позвоночника, – прошептала Морозова, – завтра должна лечь в больницу в Москве, уже назначена операция. Когда прилетели в Таиланд, она ходила. Но из-за отмены рейсов, коллапса… Стресс, обострение, никто толком не понимает, что произошло! По туристической страховке в местных больницах от них только отмахивались.

– Боже ты мой, – Фадеев усилием воли остановил едва не вырвавшийся стон, – зачем же они с таким диагнозом полетели в Таиланд?

– Понимаете, – Даша отвернулась, чтобы ее глаз, на которые набежали слезы, не было видно, – девушка настояла. Даже в Москве не дают гарантий. Говорят, да, будет жить, но сможет самостоятельно двигаться или нет, неизвестно. А она с детства мечтала увидеть Таиланд. Учится на востоковеда…

– Мать рассказала?

– Да, – Даша всхлипнула, уже не в силах сдержаться, – она вне себя от горя: винит себя в том, что они прилетели. Что поддалась на уговоры дочери, пожалела ее. И вот такое случилось…

– Ясно, – Фадеев взволнованно кивнул, – пассажиры все прибыли?

– Минут десять назад не были зарегистрированы двенадцать человек, но люди потом еще подходили. Билеты все проданы!

– Знаю.

– Михаил Вячеславович, что же нам делать?!

Теперь слово было за ним – только он, командир воздушного судна, мог решить сейчас чужую судьбу. Фадеев беспомощно огляделся, словно ища поддержки. Около женщины на корточках уже сидел Антонов и старался, как умел, утешить ее.

– Проверь, остались ли свободные места.

Даша бросилась выполнять указание. А Фадеев почувствовал, что еще немного, и он не выдержит напряжения. Несколько сотен человек смотрели на него широко раскрытыми глазами и ждали, что станет делать этот седой пилот с парализованной девушкой. Наверняка каждый непроизвольно поставил себя на место несчастной. Не приведи бог вот так вот, в чужой стране! И никто не поможет? Конечно, формально они не пассажиры авиакомпании, но, когда речь идет о жизни и смерти, какое это имеет значение?! Господи, помоги! Как, как с ними быть?!

– Михаил Вячеславович, – Даша подбежала к Фадееву, – шестеро пока не пришли. Сможем разместить медкровать.

– Отлично! – он оживился. – Ты давай предупреди ребят, чтобы не регистрировали. Заплатим компенсацию пассажирам, полетят следующим рейсом.

– А с матерью что нам делать? Куда посадить?

– Возьмем на места отдыха экипажа, – принял он решение и сразу почувствовал себя лучше. Вернулась уверенность.

– Я только, – Даша перешла на шепот, – не знаю, как с ней в этой ситуации про деньги говорить.

– Не надо, – Михаил Вячеславович категорично мотнул головой, – я сейчас с генеральным директором созвонюсь. Решим мы вопрос: не бросать же людей в беде!

– Спасибо! – обрадовалась Даша, глаза ее засияли.

– А тебе привычное задание, – он улыбнулся, вспомнив, как они с Морозовой в Москве пассажирку спасали, – найди-ка врача. Нужно, чтобы осмотрели и дали разрешение на вылет.

– У них справка из местной клиники есть, что перелет разрешен!

– Все равно медбригаду вызови, – он взглянул на плачущую женщину, – и матери давление не мешает измерить.

Дашенька убежала, а Фадеев достал из кармана телефон, стал звонить генеральному директору, чтобы договориться о перевозке лежачего больного. Да еще без билета. Пока разговаривали, он заметил у стойки регистрации какое-то оживление, а потом услышал громкие голоса. Молодая женщина с двумя детьми – примерно трех и пяти лет – растерянно хлопала глазами. Огромный красный чемодан, который она неизвестно как дотащила до ангара, учитывая то, что в каждой руке у нее было по ребенку, завалился набок. Так вот они какие – задержавшиеся пассажиры, которых он разрешил снять с рейса! Час от часу не легче. Спешно попрощавшись с начальством, Фадеев нажал отбой и ошарашенно уставился на семейку.

Женщина тем временем не выпускала из рук детей и выглядела так, словно с ней вот-вот случится истерика. Губы ее дрожали, лицо побелело от страха. Она уже не возмущалась тем, что ей отказывают в регистрации, не доказывала свою правоту – молча страдала и захлебывалась подкатившими к горлу слезами. Фадеев стремительно подошел к ней.

– Все в порядке, – буркнул он, – простите нас за заминку.

Мамочка не сразу поняла, что он говорит. А потом сообразила, что Михаил Вячеславович здесь – главный и теперь все ее страхи позади: их примут на рейс.

– Спасибо, – всхлипнула она.

Прошло еще пять минут. Регистрацию закрыли. Оставшиеся три пассажира либо не знали, что рейс выполняется из Утапао, либо по каким-то своим причинам передумали лететь. Все! Свободны только три кресла, на них кровати не разместишь.

К Фадееву снова вернулось болезненное чувство собственной беспомощности. Он же командир, честное слово! Все ждут от него решения, а у него в голове даже мыслей путевых нет. Не может он добавить три жизненно важных кресла в салон! Наверное, лучше дождаться рейса в Питер. Может быть, там будут свободные места. Отправить девушку с матерью в Москву транзитом через северную столицу.

«Превосходная идея!» – с издевкой похвалил он себя сам. А потом мать, которая ничего не соображает от горя, и дочь, которая недвижно лежит на носилках, будут высаживаться в Пулкове, искать свободные места до Москвы – представители помогут, конечно, но не так-то все просто с перевозкой лежачих больных, – а дальше снова загружаться, снова лететь. Полная ерунда! Думай, командир, думай. Совсем мозги раскисли с этой внутренней разобщенностью на личном фронте.

– Готовность борта, – подскочил к Фадееву представитель, – пассажиров приглашать будем?

Михаил Вячеславович бросил на него такой испепеляющий взгляд, что тот невольно попятился.

– Извини, – Фадеев запоздало сообразил, что напугал человека, – дай мне еще две минуты.

Представитель коротко кивнул и испарился.

Тем временем врачи закончили осмотр девушки, разрешение на полет подтвердили. Мать тоже могла лететь – давление в норме, кроме беспрестанно текущих слез, никаких осложнений.

Конечно, их нужно было отправить немедленно и только в Москву! Тем более экипаж идеальный: Людмила, как медсестра по образованию, присмотрит за девушкой, среди бортпроводниц есть двое врачей. С их опытом все пройдет гладко – в этом сомнений нет! Только где раздобыть еще три кресла? Где?!

– Уважаемые дамы и господа, – Фадеев с удивлением услышал звучный голос Антонова, который вышел в центр ангара, – меня зовут Андрей Антонов, я ваш второй пилот. От имени экипажа и всех сотрудников авиакомпании обращаюсь к вам с просьбой…

Он перевел дыхание. Было видно, что говорить перед публикой ему тяжело.

– Мы оказались в сложной ситуации, – запнувшись, продолжил Андрей и посмотрел на носилки, – необходима срочная медицинская помощь нашей соотечественнице. Человек обездвижен, требуется операция в Москве.

Он снова замолчал, но Фадеев все уже понял. А сам-то он, старый дурак! Не мог додуматься до такого простого решения – попросить кого-то из пассажиров остаться в Таиланде до следующего рейса. Конечно, не всякий человек из-за сочувствия изменит свои планы, но им, строго говоря, и нужно-то всего три кресла!

– Друзья, – голос Антонова от волнения сорвался к концу выступления, – помогите спасти человека! Чтобы установить кровать в самолете, нужно шесть свободных кресел. Три у нас есть. Я уверен, найдутся люди, которые согласятся подождать в Таиланде следующего самолета в Москву!

Пассажиры зашумели. Фадеев не сомневался, что каждый думает о том, чтобы остаться. Но у многих дети. Обязательства, которые нельзя отложить. Работа.

– Я не лечу! – к Антонову подскочил Николаев.

Фадеев успел заметить, какой счастливый взгляд он бросил на Дашу и развел руками, словно говоря: «Я здесь ни при чем, обстоятельства». Дарья сияла от радости.

– Нужны еще два человека! – У Андрея загорелись глаза.

– Ай, ладна, – со своего чемодана с ребенком на руках поднялся знакомый по прошлому рейсу пассажир восточной наружности и потащил за собой жену, – мы астаемся.

– Молодец! – Кирилл дружески хлопнул Самира по плечу.

– На эксурсий с табой паедем, – объяснил он Николаеву, как старому приятелю, – ролик рекламный для мой кафе абсудим.

– Обсудим-обсудим, – смирился Кирилл.

– Настаящий джигит! – обрадовался Самир.

– Спасибо! – Антонов торопливо пожал мужчинам руки.

– Не проблема, – Николаев крепко сжал ладонь Андрея в ответ, – хорошего рейса!

Дарья, не дожидаясь указаний Фадеева, бросилась к столу регистрации оформлять снятие трех пассажиров и посадочные талоны для девушки с мамой. К Михаилу Вячеславовичу наконец вернулась способность действовать – он начал звонить в Москву. Нужно было передать коллегам о решении и попросить, чтобы внесли изменения в систему бронирования. Самира с женой и Кирилла перенести на следующий рейс, а девушку с матерью оформить на этот.

Все вокруг ожило, закипело. Представитель объявил по команде Фадеева начало посадки на рейс, и пассажиры стали пробираться к выходу. Под контролем сотрудников, небольшими группами им предстояло идти на посадку пешком по летному полю: нужным количеством автобусов перегруженный аэропорт обеспечен не был. «Как в старые времена», – подумал Фадеев.

Машину прислали только за пассажиркой на носилках, и теперь ребята во главе с Антоновым занимались ее погрузкой в салон. Фадеев видел, как мать девушки повисла на Андрее, не в силах прервать благодарности, а он только смущенно улыбался в ответ, осторожно поддерживая женщину в своих объятиях. Наконец Антонов мягко высвободился и забежал в ангар.

– Михаил Вячеславович, поехали! – позвал он. – Другого транспорта нет.

Фадеев обернулся, поискал глазами Дашу, суетившуюся вокруг пассажиров. Помахал в воздухе раскрытой ладонью, улыбнулся ободряюще – дескать, держитесь тут без нас, – и побрел вслед за Антоновым.

В самолете его ждал экипаж. Скоро и пассажиры начнут подниматься на борт, рассаживаться по местам. Пора занимать место командира воздушного судна. Хотя… Какой, если честно, из него теперь командир?! Ситуацию взял на себя Антонов, подготовку к рейсу провел Михалыч. А что делал он? Страдал по ушедшей любви и тому, что в жизни ничего уже не вернешь.

Фадеев посмотрел в лицо лежавшей на полу автобуса девушке и осекся. Да что ж это он, в самом деле?! Незаметно смахнул с глаза набежавшую слезу, словно убрал соринку. Совсем расклеился, старый дурак. Сдал позиции – стыд, да и только. Командир обязан подавать экипажу личный пример в работе и в жизни. А какой из него выходит теперь пример? Такой, которому лучше бы и не следовать.

Михаил Вячеславович на этот раз с принятием решения не колебался: Антонов сядет на место командира воздушного судна, сам он такой чести сегодня не заслужил. Да и нечего с посторонними мыслями о Наденьке, о перипетиях судьбы лезть за штурвал. Сердце пилота должно быть горячее, а голова – холодная. Как у Андрея.

Машина остановилась у самолета. Носилки осторожно вытащили и понесли вверх по трапу – пока не пришли остальные пассажиры, нужно было успеть разместить на креслах медицинскую кровать и освободить проходы. Евгений с Людмилой встретили их у дверей, сразу же занялись девушкой и ее матерью. Михаил Вячеславович успел заметить, с какой нежностью Антонов смотрит на юную пассажирку. Казалось, доставить ее в Москву стало для него делом всей жизни.

– Михаил Вячеславович?

– Что? – Фадеев обернулся на голос Андрея.

– Мне надо с вами поговорить, – он замялся.

– Говори, – удивился Фадеев.

И подумал о том, что у Андрея-то, оказывается, мозги неплохо работают. Видит, что начальство в разобранных чувствах и не в состоянии оборону держать, – так сейчас и воспользуется удобным случаем. Сам-то он сегодня на высоте. Начнет про свой опыт рассказывать, повышения в должности просить. Привык парень касаться головой звезд. Как же, в другой компании в командирах ходил, а здесь только вторым пилотом его на работу приняли.

Хотя, если честно, Фадеев и сам теперь понимал, что с Андреем палку он перегнул. Достоин парень командирского кресла – хороший он человек и пилот первоклассный. А виноват только в том, что никто ему раньше не объяснял, что в авиации все делают общее дело, а не каждый – свое. Поэтому и к младшим коллегам поначалу свысока относился. А теперь вот благодаря Михалычу многое изменилось.

– Я таких людей, как вы, в жизни еще не встречал! – сообщил вдруг Антонов.

– В каком смысле? – насторожился Фадеев.

– В самом хорошем, – улыбнулся второй пилот. – Первый раз вижу, чтобы заместитель генерального директора, заслуженный летчик, профессионал высшего класса вот так дружески и запросто общался с людьми! С бортпроводниками, с представителями и с молодыми-зелеными вроде меня.

– Да ладно, – отмахнулся Фадеев. Ему стало стыдно из-за недавних своих подозрений. Парень и не думал сейчас о карьере.

– Серьезно! – с жаром возразил Андрей. – Вы же вместе со всеми, своими руками и железки таскали, и ангар расчищали.

– Не приучен иначе, – Фадеев слабо улыбнулся.

– Вы, Михаил Вячеславович, – произнес Антонов, – меня извините. Я тут пришел в вашу компанию со своим уставом. Обижался, что командира сразу не дали. А теперь вижу: есть чему поучиться. Все бы отдал, чтобы стать похожим на вас!

– На меня, – поперхнулся Фадеев, – похожим не надо. Успеется.

И все. Больше Антонов к их разговору ничего не добавил. А Фадеев почувствовал, что от стыда стал красный как рак. Знал бы Андрей, что он думал о нем минуту назад! Знал бы, какие демоны терзают его начальника, – ни за что бы не пожелал себе такой участи.

Одна у него заслуга, что ни говори – команду он создал достойную. Пилотов собрал лучших в отрасли. Но теперь, видно, пора уступать место молодым – нечего все процессы на себе замыкать и думать, что незаменим. Опустив голову, Фадеев побрел в кабину, оставив Антонова помогать коллегам с размещением девушки.

– Как техподготовка? – задумчиво спросил он у Михалыча, едва переступив порог.

– В норме, – отчитался тот, – дефектов не обнаружено.

– Топливо? – машинально спросил Фадеев.

– Заправили по расчету.

– Приборы? – на автопилоте продолжил он.

– … тридцать.

– Чего тридцать? – встрепенулся Михаил Вячеславович.

– А чего приборы?! – расхохотался Михалыч, довольный тем, что так ловко поддел хмурого командира.

– Не умничай, – пригрозил Михаил Вячеславович, вспомнив наконец бородатый анекдот про Чапаева с Петькой в самолете, и расстроился, что так глупо попался, – садись в правое кресло. Ты сегодня за второго пилота.

Михалыч послушно пересел и достал контрольные карты.

– За второго так за второго, – проворчал он, – значит, наше дело – правое, не мешать левому. А чего Андрюха? Без работы всю дорогу маяться будет? Не любишь ты парня!

– Устарела твоя информация, – буркнул Фадеев, – я себя не люблю. Андрюха твой за штурвал сядет.

– Вот это правильно, – с жаром похвалил командира Михалыч, – тонкий ты руководитель, Михаил Вячеславович! Зришь в корень.

– Уймись, – попросил Фадеев, – без тебя тошно.

Михалыч удивленно взглянул на пребывавшее не в духе начальство и счел за благо не лезть к командиру в душу. Захочет – сам скажет. Такой уж он человек: все свои проблемы привык решать сам.

Тут в кабину, словно свежий ветер, ворвался счастливый Антонов.

– Мне куда?! – удивился он, заметив, что его рабочее место занято пилотом-инструктором.

Борис Михайлович вопросительно смотрел на пребывавшего в задумчивости Фадеева, ожидая, что тот даст ответ.

– Тебе, – очнулся наконец Михаил Вячеславович, – за штурвал. Поведешь самолет.

– Спасибо! – не поверил своим ушам Андрей и все еще продолжал стоять в нерешительности.

– Приступайте к проверке, – скомандовал Фадеев, – а в Москву прилетим, заявление на перевод мне принесешь. Я подпишу.

– Кто? Я?! – Андрей все еще стоял, широко раскрыв глаза.

– Ну не я же! – удивился Михаил Вячеславович, а про себя подумал, что, может, и ему не мешало бы в свете последних событий написать заявление, только совсем другого толка. – Пора тебе, брат, в командирах летать. Или уже не хочешь?

– Не просто хочу, – Андрей опустился в левое кресло, – мечтаю! Только, – он помолчал, – я же недавно у вас работаю, мне в коллективе обжиться надо.

– Обжился уже! – махнул на него Михаил Вячеславович под радостное поддакивание пилота-инструктора. – Вон Бориса Михайловича спроси. Он-то соврать не даст.

Фадеев посмотрел на сияющего Антонова, и сердце его оттаяло: столько силы, столько мечты может быть в человеке! А он все со своими душевными бурями носится. Все ему кажется, что жизнь мимо прошла.

Нет! Обязан он с Надеждой увидеться, почувствовать ее, снять камень с души! Хотел быть честным перед женой, да не получается. Мало того, что мысли о любви из прошлого не уходят, так еще это мучительное ощущение, что, если не увидит Наденьку, кончено все. Такая короткая у человека жизнь, такая хрупкая – вон хоть на девушку эту бедную посмотреть. Нельзя отталкивать от себя то, что приносит судьба: во все встречи и события вложен свой смысл. Не разгадает его сегодня, значит, потом безутешно жалеть. Кому он будет нужен такой, убитый своими тайными мыслями и несчастный? Детям? Людмиле? Нет. Каждый человек обязан сам в жизни своей разобраться! Все понять, все решить, а не отмахиваться от трудностей и проблем. Один раз он уже допустил ошибку – сбежал. Второго раза не будет.

Фадеев, дождавшись, когда Михалыч с Антоновым закончат проверку, поднялся из кресла.

– Я не лечу, – загробным голосом сообщил он.

– Что случилось? – тут же отозвался Михалыч, а Антонов просто застыл, раскрыв от удивления рот.

– Останусь. Надо помочь с остальными рейсами. – Фадеев уже открыл дверь кабины и собрался выйти.

– А мы?

– Вам я не нужен, – Фадеев улыбнулся и подумал, что не мешало бы заодно проверить, как долго обойдутся без него и в Москве, – сами с усами.

– Счастливо оставаться, командир, – пожелал Борис Михайлович, который слишком хорошо знал Фадеева, чтобы рассчитывать на перемену решения.

– Вот это спасибо, – улыбнулся он, – за понимание и поддержку.

Фадеев подхватил свой портфель и, приложив руку к козырьку, решительно вышел из кабины. Что-то подсказывало ему, что добиться такого же понимания в глазах собственной жены будет гораздо сложнее. Но уходить с самолета как дезертир, даже не попрощавшись с Людмилой, он не хотел.

– Ты не летишь? – к его изумлению, она догадалась сама.

– Не лечу.

– Почему?

– Думаю, надо помочь ребятам, – начал бормотать Фадеев, – неизвестно, когда закончатся демонстрации…

– Прекрати, – она взяла его за руку, – здесь прекрасно справятся без тебя. В чем дело?

– В том, – Фадеев не знал, как правильно ответить на этот вопрос, – в том, что я встретил человека из прошлого. И должен с ним поговорить.

– Ясно. – Люда отвернулась.

– Я быстро, честное слово! И сразу в Москву.

– Этот человек – женщина?

– Да. – Фадеев даже не успел подумать о том, что можно соврать.

– Вы встретились в Baiyok Sky, – не спрашивала, а утверждала она, повернувшись и теперь глядя ему прямо в глаза.

Он в ответ промолчал, ошарашенный ее проницательностью и тем, как умело она скрывала свое знание все это время. Наверное, ждала, когда он сам обо всем расскажет. Честное слово, так и надо было поступить! А теперь он решил остаться, и менять что-то поздно.

– Людочка, – он хотел сказать «до свидания», но она перебила:

– Миша, послушай. – Встревоженные голубые глаза смотрели прямо в душу. – Я без тебя не смогу. Ты нужен мне и детям. Детям и мне!

Фадеев схватил жену в объятия, поцеловал в губы и, боясь, что она заметит подступившие к глазам слезы, выскочил из самолета на трап. Его разрывало на части…

Глава 5

Ларин, терпя невыносимые муки в широком кресле бизнес-класса, смотрел в иллюминатор и лечил нестерпимую головную боль мыслями о том, что скоро увидит Дашу. Обнимет ее, прижмет к себе, и все его несчастья растают просто потому, что утратят смысл. Как же он от этой жизни устал!

За время работы в компании Максим слетал в такое количество командировок, что на борту самолета испытывал только одно чувство – отвращение. На прошлой неделе, после месяца непрерывных полетов, когда вышел на трап, уже не слишком понимая, куда именно прилетел, у него носом пошла кровь. Совсем его шеф загонял. Что бы ни случилось, панацея одна – Ларин! Лети туда, лети сюда, срочно исправь. А шеф даже задницу не поднимет из кожаного кресла, пока заместитель носится, как бешеная собака, по городам и весям, гробя свое здоровье.

Хотя что толку рассуждать? Устал не устал, а настоящий мужик в наше время должен соответствовать формуле «при деньгах и при должности». Должен, если понадобится, вертеться ужом на раскаленной сковородке и пускать кровавые пузыри, чтобы его не сбросили со счетов.

Максим отвлекся от мыслей – мимо продефилировала стюардесса в неприлично короткой форменной юбке. Бедрами красавица виляла так интенсивно, что Ларину оставалось только изумляться, как на столь богатые телодвижения хватает узкого прохода самолета. Совсем девки в компании распоясались! Куда только шеф экипажа пассажирской кабины смотрит?! Максим высунул голову, провожая девицу взглядом, и обнаружил разнопостриженные затылки мужиков, торчавшие по обеим сторонам прохода. Он откинулся в кресле, не в силах удержаться от беззвучного хохота.

А он-то, бедняга, все голову ломал, почему на их рейсах, где, судя по отзывам, обслуживание – хуже некуда, битком народу? Вот и разгадка: бесплатное шоу. Ларин отсмеялся и еще раз посмотрел вслед девице. Попадись она ему на глаза пару лет назад, не задумываясь, занялся бы этой кралей. Оказал бы честь разок-другой.

Но сейчас ему даже думать было страшно о том, что подобное существо заберется к нему в постель. И что он будет с ней делать? Рассказывать о том, как обидел Дашу, а потом прилетел за тридевять земель, чтобы просить прощения? Смешно.

А если отбросить все шутки, он и с женой-то едва себя сдерживал: так хотелось поговорить о Морозовой. Пожаловаться, что он влюбился до потери пульса в прекрасную юную девушку, а она его держит на расстоянии. Что первый раз в жизни он так нуждается в нежности, а получает лишь дружеское участие. Что не может даже думать о других женщинах, хотя раньше месяца не проходило, чтобы не заводил себе новой любовницы. Целый год он ходит вокруг да около, ухаживает, ищет встреч. А она и не прогоняет, и не зовет…

Ларин с возмущением посмотрел на соседа по креслу, прервавшего его размышления своим храпом. Чем думать о Даше в такой неподходящей обстановке, лучше и самому бы заснуть! Только вот не может он спать в самолете. Жестокая ошибка природы, если учесть то, сколько времени он проводит в небе.

Максим сел удобнее и прикрыл глаза. Ладно, на сегодняшний день все не так плохо. Рейс в Утапао он все-таки организовал, а ведь даже Виталик не верил в его способности. Дашу он скоро увидит, и, может быть, в этой экзотической стране, пропитанной солнцем и страстью, она оттает. Надо надеяться! Без этого его жизнь будет бессмысленной.

До конца полета Максим ворочался в кресле – читать сил уже не было, есть не хотелось, смотреть в небо ему надоело. Возбуждение от предстоящей встречи с Дашей нарастало, заставляя сердце колотиться о ребра. Каждую секунду он готов был вскочить и ринуться к ней.

Облегчение наступило только в момент первого касания земли. Все! Вон из этой консервной банки! Пусть экипаж разбирается, что к чему, а он уже на грани своих физических и моральных возможностей. Ларин вылетел из самолета, словно пробка от бутылки шампанского, которую, перед тем как открыть, долго трясли. Через десять минут он выбрался из зоны прилета аэропорта Утапао.

Картина, представшая его взору, потрясала: тысячи людей осаждали воздушную гавань, пытаясь вернуться на родину. Максим покачал головой, мысленно подсчитав, какие убытки несут перевозчики из-за народных волнений в Таиланде и сколько живых денег валяется в прямом смысле слова под ногами. Жаль, у них с Виталиком парка не хватит, чтобы поднять самолеты – машины все в расписании. А то можно было бы пробить несколько чартеров по заданным направлениям – вон японцев целая толпа мается на жаре. Про европейцев и говорить нечего: на два-три борта. Отвезли бы всех скопом в какой-нибудь Франкфурт, а там бы они уже и разлетелись по точкам. Если бы найти ресурс, чтобы доставить несчастных по домам – скажем, за двойной размер обычного тарифа, – можно озолотиться! Да и бедолаги эти, покрывшие собственными телами землю на подступах к аэропорту, были бы благодарны.

Да-а, авиация – тонкое дело. Только дунь, и все рассыпается, превращаясь в толпы невывезенных пассажиров. Перекрыли демонстранты дороги к аэропорту или задымил вулкан – все, ребята: сидим, курим бамбук. Финансисту по образованию, подобные потери Ларину были словно нож по сердцу – и ведь нельзя их заранее просчитать, обезопасить свой капитал.

Перешагивая через сумки, головы, ноги, Ларин наконец добрался до здания терминала. Первым, что бросилось ему в глаза, был от руки намалеванный плакат с именем Дашиной авиакомпании. А под надписью – жирная стрелка. Надо же! Все люди как люди, толпятся в одном терминале, а эти что, на летном поле регистрировать пассажиров собрались? И как, интересно? Там же ни компьютеров, ни рамок для досмотра нет. Полный дурдом!

Ларин торопливо пошел по указателям и, попав в огромный ангар, остановился как вкопанный. Он увидел Дашу. Весь прочий мир перестал существовать, все мысли пропали. Он смотрел на темные волосы, как всегда собранные в прическу, из которой выбилось несколько трогательных прядей. На губы с чудесной улыбкой. На тонкий силуэт.

Максим заметил, что в глазах Даши появился радостный блеск, которого он раньше не видел: обычно взгляд Даши был задумчивым и печальным. Маленькая хрупкая девочка родом из несчастливого детства. Как он хотел утешить ее, приласкать! А она не давалась. Может, теперь, когда в ее глазах поселился этот необъяснимый огонь, Морозова наконец оттает?!

С трудом дождавшись момента, когда очередь пассажиров перед Дашей иссякнет, Ларин бросился к ней.

– Милая моя, – не обращая внимания на толпу и не в силах сдержаться, он обнял ее у всех на глазах, – как я тебя искал! Прости, пожалуйста. Прости, что не приехал, когда ты звонила. Тебе было плохо?

– Максим?!

От изумления она даже не вырвалась, на мгновение позабыв о том, что на них смотрят, и он наслаждался долгожданной, украденной близостью. Как хорошо! Как хорошо просто быть рядом.

– Ты бросала трубки, – он задышал часто, – не отвечала на sms. В аэропорту тебя не было.

– Как ты узнал, где я?!

Глаза перепуганные, огромные.

– Милая, – он сильнее прижал ее к себе, – я все могу. Ты забыла? Я же тебя люблю!

Даша наконец пришла в себя и вырвалась из его рук. Щеки ее покраснели от стыда. Смущенно глядя в пол, девушка разглаживала форменную юбку. Как же она красива с опущенными ресницами, в этом своем смятении! Словно заблудилась во времени.

– Зачем ты здесь? – строго спросила она.

Ларин за год прекрасно выучил эту ее интонацию. Она была недовольна им, отчитывала за то, что позволил себе лишнее, да еще при пассажирах. Господи, какая же она трогательная!

– Ради тебя, – сказал он.

– Господи боже мой! – Даша закрыла лицо руками.

Он не понимал, что происходит. Почему она так испугалась? Он уже миллион раз говорил ей, что любит, а теперь просто решил это доказать. Не для нее – для себя: иначе не мог. Он склонился к ней, принялся шептать, горячо дыша:

– Дашенька, милая, я сошел с ума! Ты же видишь. Не мог ни есть, ни спать, думал о нас, думал…

Она отпрянула от него, испуганно огляделась. Дались ей эти пассажиры! Пусть смотрят!

Даша стояла перед ним растерянная, виновато пряча глаза. Из-за чего? Это же он ее обидел, когда разговаривал как с чужой, когда посмел не откликнуться на ее беду. Он ведь слышал, какой у нее был голос – убитый, потерянный!

– Дашенька, – он зачастил, – прости меня, я виноват. Но теперь мы будем по-настоящему вместе. Я буду тебя беречь. Буду только с тобой, уйду от жены!

– Я, – Даша задрожала, – я не хотела…

– Прекрати, – он снова попытался обнять ее, она с негодованием вырвалась, – не смей так говорить! Ты просто боишься, я это чувствую. Перестань себя мучить, дай мне сделать тебя счастливой!

– Ты это уже говорил…

– Буду повторять тысячу раз! Пока не поверишь.

– Максим, – Даша попятилась от него, – прости меня. Я тебя не люблю.

– Милая, – он в который раз не услышал, взял ее за руку, стал гладить тонкие пальцы, – тебе это кажется! Просто мы ничего себе не позволили. Дай мне шанс, я сделаю все, чтобы ты стала счастливой! Поверь, я смогу.

– Господи! – Даша резко отняла руку.

– Когда ты освободишься? Во сколько тебя забрать?

– Ни во сколько!!!

Первый раз в жизни Максим почувствовал в ее голосе ярость. Он испугался, отступил на шаг. Почему она его унижает?! Что он ей сделал плохого? Больше всего на свете он желает ей счастья. И сделает все возможное.

– Милая, – Максим заставил себя улыбнуться, – я буду настойчив…

Она не ответила. В отчаянии всплеснула руками, повернулась к столу, взяла лист бумаги, ручку и стала что-то стремительно писать. «Наверное, хочет дать адрес», – подумал Максим. Конечно, сейчас они не могут поговорить спокойно: вокруг пассажиры, ее коллеги. Ему нет до них дела, но она-то переживает. Как же он сразу не догадался спросить про отель! Все правильно – чтобы не привлекать ничьих любопытных взглядов, он приедет к ней вечером. Отвезет в шикарный ресторан, купит билеты в театр – в Бангкоке постоянно премьеры, а потом…

Даша сложила лист вчетверо и протянула его Максиму. Он счастливо улыбнулся, взял письмо так, чтобы пальцы коснулись ее ладони.

– До встречи!

– Прощай. – Даша сердито на него посмотрела.

Пусть. Пусть смотрит как хочет, лишь бы была рядом!

Максим, словно сокровище, сжимал в руке Дашину записку. Он отошел от стола регистрации, около которого уже скопились пассажиры, вышел на летное поле. Развернул письмо, впившись жадными глазами в ровные строчки, начал читать. И не мог поверить тому, что написано…

«Максим, я тебя прошу забыть обо мне. Я виновата перед тобой – позволила надеяться на взаимность. Ты должен думать о своей семье: ты нужен жене, детям! А между нами ничего нельзя изменить – я полюбила другого».

Ларин невидящим взглядом уставился на самолеты, теснившиеся на рулежных дорожках. Что за убогий аэропорт! Трем машинам и то развернуться негде! До него упорно не доходило, что именно хотела Даша сказать своим ужасным письмом. Откуда взялся этот «другой»?! Еще в пятницу, когда они встречались в аэропорту в Москве, никого даже близко не было! Он знал эту девушку как свои пять пальцев, понимал, что она чувствует, как живет. Какой же тогда «другой»? Сегодня вторник, прошло только три дня…

Внезапная ненависть всколыхнула все его существо. Он целый год ухаживал за ней, любил и сходил с ума! Готов был ради нее на все. Жил в ожидании взглядов и встреч, благодаря своим чувствам мирился с идиотизмом на работе, бреднями Виталика, невыносимостью Иры. Знал, что наградой за все мучения будет Даша. И что же сейчас?! Три дня – и какой-то другой?! Это чудовищно! Несправедливо!

Если Морозова думает, что может так с ним поступить, отделаться, как от ненужного хлама, – она пожалеет! Еще ни одна женщина не позволяла себе с ним так обращаться, и это при том, что он не испытывал ни к одной из них и десятой доли чувств, доставшихся Даше. Он не сопливый мальчишка, которым можно вертеть по своему усмотрению. Похоже, одна только Морозова не в курсе, что он – мужчина! И в гневе может быть страшен.

– Любуетесь на самолеты?

Ларин с трудом поднял припухшие веки и разглядел перед собой незнакомого мужика. Словно в тумане.

– Не курю… – глухо ответил он.

– Извините, – мужик нервно сглотнул, – я тоже. Просто хотел узнать – девушка, с которой вы разговаривали…

Он замолчал, подбирая слова. Да что это за наглость, какого фига ублюдку надо?!

– Я ее люблю, ясно?! – Он схватил мужика за грудки и начал трясти. – А ты пошел вон! Не смей приближаться ни к ней, ни ко мне!

– Ясно. – Мужик побледнел и ловко вырвался.

Ларин продолжал кипеть, кулаки у него чесались. Не-ет. Надо держать себя в руках – никаких скандалов, тем более на вражеской территории. Пора успокоиться. Нервы на пределе, но он с этим справится. Мужик постоял рядом, отряхнулся. С тоской посмотрел в небо, развернулся и ушел. Больной на всю голову!

Ларин разорвал в мелкие клочья записку Морозовой и бросил себе под ноги. Начал топтать. Он хотел, чтобы эти частицы бумаги смешались с асфальтом, прекратили существовать. Хотел, чтобы их никогда не было!

Он же мечтал лишь о том, чтобы сделать ее счастливой. А она. Так его унизить! Так обойтись с ним при всех! Она что, думает, он останется ни с чем и будет счастлив оттого, что его так успешно использовали?! Не дождется!

Кипение мыслей остановила машина, припарковавшаяся у ангара со стороны летного поля. Ларин автоматически посмотрел на выходившего из нее человека и с удивлением узнал Фадеева. Вроде тот грозился лететь сегодня в Москву – Максим и не чаял его здесь увидеть.

– Михаил Вячеславович, добрый день! – выкрикнул Ларин, с огромным трудом взяв себя в руки.

– Максим Леонидович?! – Фадеев неохотно двинулся навстречу коллеге. – Какими судьбами?

– Теми же, что и вы. – Максим пожал протянутую ему руку, стараясь подавить бурю, бушующую внутри. – Решил лично проконтролировать рейсы в критической ситуации.

– Ясно.

– Спасибо за ваш совет. Как видите, разрешение дали.

Тряхнув руку Ларина, Фадеев кивнул и развернулся, чтобы войти в ангар. Даже несмотря на собственное состояние, Максим заметил, что Михаил Вячеславович не в себе. Таким, потерянным и безразличным, он его еще ни разу не видел – наверное, произошло что-то из ряда вон.

Может, воспользоваться ситуацией? Попробовать вытянуть из Фадеева ценную информацию, на радость Виталику? Невооруженным же глазом видно, что у конкурентов проблемы.

– Михаил Вячеславович, – Максим бросился вслед за ним, – я бы хотел поговорить.

– Слушаю, – Фадеев резко остановился.

– А можно, – Ларин окинул ангар быстрым взглядом; лицо его исказилось, когда он увидел Дашу, – не здесь? Все-таки пассажиры кругом, сотрудники.

– Что там за тайны?

– Какие тайны, – Максим торопливо махнул рукой, в горле стоял ком, – посоветоваться надо. Проблемы в нашей компании. При посторонних не хотелось бы.

– Не подождет? – спросил Фадеев с надеждой.

– Очень срочно, – возразил Ларин, – я займу у вас двадцать минут.

– Ладно, – Фадеев вздохнул, – подождите меня.

Михаил Вячеславович подошел к столу, что-то сказал сотрудникам – от Максима не ускользнуло то, как изумленно вытянулись их лица при виде Фадеева, – и вернулся к Ларину.

– Теперь я в вашем распоряжении.

Интонация обычно жизнерадостного и энергичного Михаила Вячеславовича была такой вялой, что Ларин оторопел. Если Фадеев и был сейчас в чьем-то распоряжении, то явно не в его, а неких потусторонних сил, которые высасывали из него всю энергию. Максим подумал, что просто обязан выяснить, что за демоны завладели великим Фадеевым. Оттого, что не ему одному жизнь чинит бесконечные препятствия – оказывается, и таким героям бывает плохо, – настроение у Ларина поползло вверх.

– Не возражаете, если до отеля дойдем? – улыбнулся он. – Здесь совсем близко. Кофе выпьем, поговорим.

– Не возражаю.

Опасаясь, как бы Фадеев не передумал, Ларин торопливо пошел вперед. Преодолев невольно созданные пассажирами баррикады, Максим решил, что теперь можно и сбавить темп. Мысли, как приклеенные, вернулись к Морозовой. Когда же она умудрилась найти «другого» и влюбиться?! Если только не врет, чтобы от него быстрее отделаться.

– Вы давно прилетели? – спросил он, пытаясь выяснить, сколько Даша уже в Таиланде.

– Нет. Три дня назад.

– В Бангкоке были? – Максим судорожно соображал, как бы спросить о главном.

– Да.

– И как обстановка?

– Непредсказуемая, – Фадеев напоминал робота-информатора, – то все спокойно, а то стреляют.

– Ужас! – отозвался Ларин, досадуя на неповоротливость собственного ума. Но не мог же он задать вопрос прямо в лоб!

– Смотря с чем сравнить: по крайней мере, иностранцев не трогают. Только через центр города не проехать.

– А в целом как по стране?

По усталому взгляду Фадеева Ларин понял, что тот мечтает отослать его как минимум за газетами. А по-хорошему, куда подальше, если бы политкорректность по отношению к компании-конкуренту позволяла.

– Спокойно, – процедил он сквозь зубы, – на курортах волнений нет.

– Слава богу, – наигранно обрадовался Ларин, – значит, отток пассажиров нам не грозит?

– Поживем – увидим, – Фадеев вздохнул, – если туристы будут правила безопасности соблюдать, в принципе ничего страшного не случится.

– А что за правила? – продолжал издеваться Ларин, войдя во вкус и пользуясь беспомощностью старого мухомора.

– Не соваться к демонстрантам, – заскрипел Фадеев зубами, – не надевать красного, не ввязываться в обсуждения политических вопросов!

Михаил Вячеславович бросил на Ларина такой испепеляющий взгляд, что еще раз подать голос Максим не посмел. Тем более что вопрос о Даше и ее внезапной любви у него так и не родился.

Наконец они добрели до отеля – как раз прошло двадцать минут. Но Фадеев был занят своими мыслями и не обратил внимания на то, что обещанное Ларину время закончилось. Максим пропустил гостя вперед. Они, не советуясь, выбрали столик в дальнем углу бара.

Официантка в национальном тайском наряде и с такой же улыбкой возникла перед ними, склонившись в скромной выжидательной позе.

– Вам чай, кофе? – поинтересовался Ларин. – Или, если хотите, можем пообедать. Правда, не знаю, как здесь кормят.

– Я не голоден. Мне воды.

Ларин повернулся к девушке, отклонил почтительно протянутые фолианты меню и сделал заказ. Так и не придумав за всю дорогу темы для предстоящего разговора, он начал рассыпаться в комплиментах. Не знал другого приемлемого способа человека разговорить.

– Грамотно вы все в Утапао устроили, – восхищенно начал он, – отдельное помещение для пассажиров нашли.

– Надо же как-то людей обслуживать, – буркнул Фадеев, – в терминале сущий ад.

– Да, – кивнул Максим, – не повезло нам с оппозицией.

– Пассажирам больше не повезло. – Михаил Вячеславович посмотрел в сторону двери.

Вернулась официантка, поставила перед Лариным кофе, налила воду Фадееву. Последний безо всякого желания отпил из стакана несколько глотков и стал вопросительно смотреть на Максима. Тот суетливо соображал, по какому именно поводу собирался советоваться, но мысли о вероломной Даше, к которой он испытывал теперь жгучую ненависть, мешали сосредоточиться. Не придумав ничего существенного, Ларин ляпнул первое, что пришло ему в голову. Точнее, то, что вертелось в голове с момента вчерашнего нагоняя от Виталия.

– Я с вами искренен, Михаил Вячеславович, – он смотрел в чашку, – проблемы у нас в последнее время. Клиенты, бывает, жалуются.

– У всех бывает, – поспешил успокоить и закрыть тему Фадеев.

– Да у нас часто, – Ларин тяжело вздохнул. – Вот у вас в компании все как надо идет. Я подумал, может, откроете по дружбе секрет?

– Какие секреты, – Фадеев махнул рукой, – эти секреты стары как мир!

– И все-таки.

– Помните, – Михаил Вячеславович наконец оживился, – как говорил Ильюшин?

– Как? – Ларин сделал вид, что ему страшно интересны разглагольствования пожилого пилота о давно почившем конструкторе.

– Он говорил, что создать трудоспособный коллектив единомышленников и энтузиастов гораздо труднее, чем построить самый хороший самолет! Улавливаете?

– Улавливаю, – согласился Ларин, с неудовольствием заметив, что Фадеев радостно сел на любимого конька. Похоже, забыл о своих печалях.

– Коллектив – это все! – Фадеев откинулся на спинку кресла. – А начинается он с личного примера руководителя.

– Понятно. – Ларин кивнул, все еще думая о Даше.

– Вот вы, братец, как к своим подчиненным относитесь?

– Как к стаду баранов, – пробормотал раздраженный Максим.

– Зря, – отрезал Михаил Вячеславович, – они и к вашим пассажирам так же относиться будут. Это же замкнутый круг: обиженный сотрудник срывает зло на клиенте. А радость пассажиру приносит только довольный сотрудник.

– Бред какой, – мотнул головой Ларин, помимо воли втягиваясь в разговор, – есть дисциплина, должностные инструкции. Какие могут быть радости или обиды?!

– Все правильно. Но человек – не машина, – Фадеев вздохнул, – хотите вы или нет, а он чувствует.

– И что? Какое отношение это имеет к работе?

– Прямое. – Михаил Вячеславович улыбнулся. – Смотрите, парк у нас с вами сопоставимый, направления полетов пересекаются, должностные инструкции и технологии, думаю, тоже похожие. Но мы пошли в гору, а вы нет. Почему?

– Я и хотел вас об этом спросить! – взорвался Ларин.

– Отвечаю, – Фадеев глотнул воды, – дело в эмоциях. По сути, мы с вами как две стороны одной и той же медали. Но что за сторона – определяет отношение людей к своей работе и выбор каждого человека.

– Подождите, – Максим посмотрел Фадееву в глаза, – а как быть, если выбора нет?!

– Выбор всегда есть, – возразил Михаил Вячеславович.

– Глупости! – Ларин подумал о вчерашнем разговоре с Виталием. – Бывают обстоятельства, перед которыми человек бессилен. Решает не он – ему остается только смириться.

– Ладно, – улыбнулся Фадеев, прекращая спор, – у каждого – вера своя. А будет минутка, перечитайте известную «памятку руководителю» Сергея Ильюшина. Там все написано.

Ларин понятия не имел о каких-то там памятках. Кроме того, Ильюшин создавал самолеты, а не психологией менеджмента занимался. Машины у него были надежные, это правда, но на сегодняшний день они безвозвратно устарели: за последние двадцать лет авиапромышленность в России скатилась в пропасть. Ему ли не знать.

– Как-то я подробностей не припомню. Давно читал, – соврал он.

– Такие вещи надо над кроватью в рамке вешать и учить наизусть! Целое поколение авиаторов на них выросло.

– Видимо, я в него не попал, – притворно пожалел Ларин.

– Вы моложе, – простил Фадеев, – и в вузе другом учились. А суть вот в чем: подчиненным надо подавать личный пример, любить свое дело, быть честным, держать дисциплину. Да много чего еще! Вы почитайте.

– Обязательно.

– Ладно, – Михаил Вячеславович взглянул на часы, – мне пора!

– Подождите, – Ларин испугался, что Фадеев уйдет, так и не раскрыв никакой информации, – вы считаете, во всем виноват менеджмент? Рыба гниет с головы?

– Во всяком случае, – Фадеев мотнул головой, – систему можно перестроить, только начав с руководства.

– Вы это Виталику скажите, – пробубнил Максим себе под нос.

– Что?

– Я говорю, – вслух произнес Ларин, – спасибо вам за консультацию.

– Не жалко, мы за здоровую конкуренцию!

Михаил Вячеславович улыбнулся, а взбешенному Ларину не оставалось ничего другого, как скалиться с ним за компанию. Вот так – поднял человеку настроение за собственный счет! Так приятно было видеть великого Фадеева в растерянности и прострации. А теперь смотреть противно, опять ожил, старый гриб.

– Вы меня простите, – Ларин вкрадчивым голосом протиснулся в фадеевское благорасположение, – что-то вид у вас был сегодня расстроенный. Что-то случилось?

– Заметно? – Фадеев поник.

– Если откровенно, – Ларин кивнул, – есть немного. Вы скажите, если могу чем-то помочь…

– Спасибо, у меня все в порядке.

Ларин выдержал паузу и, пользуясь смятением Фадеева, продолжил сочувственно:

– Выглядите вы усталым. Надо беречь себя, Михаил Вячеславович! На вас, можно сказать, огромная компания держится. А вы, наверное, переутомляетесь, не отдыхаете.

– Слава богу, не на мне одном, – задумчиво произнес Фадеев, – да и работа тут ни при чем. Просто встретил человека из прошлого.

– Женщина? – седьмым чувством угадал Ларин.

– Все-то вам известно, Максим Леонидович, – усмехнулся Фадеев и тут же встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Михаил Вячеславович, – Максим вскочил вслед за ним, – огромное вам спасибо!

– За что?

– За то, что выслушали и посоветовали. Честно говоря, не ожидал, что у нас разговор такой хороший получится.

– Почему? – Михаил Вячеславович смотрел мимо Ларина, – мы же коллеги. Цель-то одна: чтобы авиация России процветала.

– Точно, – кивнул Ларин, про себя обругав Фадеева мухомором советской закалки. – А вы надолго в Таиланде задержитесь?

– Не знаю, – Фадеев пожал плечами, – ситуация пока нестабильная.

– Если не возражаете, может, поужинаем как-нибудь вместе? Поговорим.

– Можно, – Фадеев снова ушел в свои мысли.

– Вы в какой гостинице остановились?

– Как всегда, в экипажной. Mariotte.

– В Бангкоке? Отлично! Тогда договорились.

– Договорились.

Фадеев торопливо взглянул на часы и протянул Ларину для пожатия руку. Они попрощались. Михаил Вячеславович, погруженный в собственные мысли, побрел обратно, в аэропорт. А Ларин медленно опустился на свое место и махнул официантке, чтобы принесла меню. После такого ужасного утра оставалось только напиться.

Часть II

Бангкок

Глава 1

Кирилл молниеносно схватил чемодан и, не глядя на Дашу, выскочил вон из ангара. Плотно сдавленные друг другом тела пассажиров вызвали в нем прилив раздражения: ни пройти ни проехать! Он кое-как протиснулся к выходу из терминала.

Какой же он идиот, черт возьми! Зачем здесь остался? Опять влез Антонов – «помогите спасти человека». Поможем. А то без него не нашлось бы желающих сделать доброе дело. И куда ему деваться теперь? Ближайший рейс только через два дня, будут на нем свободные места или нет – неизвестно. Из отеля он выписался. Похоже, осталось одно – сесть в рядок с несчастными пассажирами и изжариться на чертовом солнце.

Он-то думал, что не летит, потому что нужен Дарье Морозовой! Что без его помощи и защиты она не справится с болезненным прошлым. А оказалось, у нее уже есть защитник. Серьезный, солидный мужик, а не какой-то там «лицедей», и любит ее до беспамятства – с первого взгляда видно. Как он на нее смотрел! Готов был раствориться в ее глазах, казалось, она для него – вселенная. Дашка просто глупая еще, не понимает. Подобными чувствами не бросаются!

Помешанный на искусстве Кирилл Николаев, которому остается только тихо уйти со сцены, конкурировать с такой любовью даже пытаться не будет! Что он может дать этой Морозовой? Ничего! В отношениях полов он всегда следовал четким критериям Стрикленда: «Женщина – орудие наслаждения». Правильно. Допускать ее в душу, позволять ломать волю мужчины нельзя!

Кирилл вспомнил, с какой одержимостью тот человек прижимал к себе Дарью. На секунду он пожалел о том, что сам никогда не испытает такого неистовства: не узнает ни дьявольских мук, ни божественных радостей. Но вовремя одернул себя. Ничто не должно отвлекать от искусства! Он не умеет и не будет учиться любить. С него достаточно простого влечения. Не станет он повторять ошибок своей матери, до беспамятства влюбленной в отца и потерявшей из-за этого идиотского чувства все. Пусть Даша достанется тому, кто не может без нее жить. А сам он не имеет права вмешиваться и ломать чужие судьбы. Как же этот мужчина смотрел на Морозову! Счастливый безумец.

На мгновение сердце Кирилла пронзила острая ревность – его дыхание сбилось, ладони покрылись холодным потом. «Любовь – это слабость, – прошептал он, словно заклинание, – но я мужчина и, случается, хочу женщину». Все! Тема исчерпана.

Николаев поставил чемодан на землю и сел. Тайское солнце палило, сжигая мозг. Люди, машины, шум, пыль. Не был бы он дураком, сидел бы сейчас в своей московской квартире, в уютном кабинете с камином и писал новый сценарий. Зачем ему понадобилось на собственной шкуре изучать жизнь авиаторов? Взял бы у кого следует интервью, задал бы все вопросы, нашел консультантов – и в путь! Нет, полез в самое пекло.

Почувствовав, что солнце добивается его немедленной смерти – даже волосы на голове, кажется, оплавились, – Николаев нашел в себе силы встать и побрести к отелю рядом с аэропортом. Вряд ли там найдется свободный номер, но, может, хоть в бар его пустят. Пить хотелось смертельно.

– Кирилл!

Николаев обернулся на оклик и с изумлением увидел Фадеева. Самолет вроде давно улетел. Или опять какая-нибудь задержка? Вечно в этой авиации все не слава богу. Выбрал он себе тему для фильма! Кирилл побрел навстречу Михаилу Вячеславовичу.

– Что, задержали самолет?

– Нет, вылетел по расписанию, – сообщил командир.

– А вы?

– А я остался, Кирилл.

Они помолчали, глядя на осажденный людьми Утапао. Николаев умел не задавать лишних вопросов. Если не хочешь, чтобы лезли к тебе, не трогай других.

– Вы в порт? – поинтересовался он.

– Если честно, – Фадеев опустил плечи, – не хочу. Вроде там все отлажено.

– Конечно, – кивнул Николаев, – мы же все подготовили, люди ваши справляются.

– А вы где остановились? – спросил успокоенный заверениями Николаева командир.

– Уже нигде, – Кирилл растерянно огляделся, – я же думал, что улечу.

– Я тоже, брат, думал, – Фадеев улыбнулся вяло, – тогда поехали вместе. Поселим вас в наш, экипажный.

– А можно? – обрадовался Кирилл тому, что не придется ломать голову и самому искать выход из ситуации. Что-то он нынче не в форме.

– Чего же нельзя-то?! Тем более вы по нашей просьбе с рейса снимались, мы обязаны вас расселить. Семью Самира я уже велел Морозовой в этот отель пристроить. Так что компания будет.

– Спасибо, – Кирилл, понимая, что, если уж он решил оставить Дашу в покое, лучше ее избегать, все-таки не смог побороть искушения, – но вы не беспокойтесь, я сам оплачу.

– Разберемся, – ушел от ответа Фадеев, – поехали!

Через два часа они входили в двери отеля в Бангкоке. Михаил Вячеславович насильно усадил Николаева в кресло в зоне отдыха, поставил рядом свой чемодан – «присмотрите» – и пошел к стойке ресепшн. Через пару минут в руках Кирилла появилась карточка-ключ.

– Ну что, сосед, – подмигнул Фадеев, – пойдем размещаться?

В лифте он коротко инструктировал Кирилла, сразу же оборвав все разговоры о деньгах.

– Вы ни о чем не беспокойтесь, пишите сценарий. Будут вопросы – всегда обращайтесь.

– Спасибо!

– На двенадцатом этаже бассейн и спортзал.

– Ясно.

– Завтрак с семи утра в лобби.

– Понял.

– Приехали. Вам направо, а мне – налево, – Михаил Вячеславович улыбнулся и вышел из лифта. – Желаю успехов!

Кирилл в очередной раз пробормотал «спасибо» и пошел в указанном направлении.

Ладно, не получилось добраться до собственного кабинета в Москве, попробует начать здесь работу, с легкой руки Фадеева. Хотя это еще большой вопрос, будет ли писаться в чужой обстановке. Его муза – капризная барышня.

Кирилл открыл дверь в комнату и огляделся. Впечатление на первый взгляд было приятным. Вот и прекрасно! Даже если не сможет писать, поразмышляет над сюжетом, сделает кое-какие наброски.

Затащив чемодан за собой в номер, Кирилл, не откладывая дел в долгий ящик – и так уже уйму времени потерял, – начал искать подходящее для работы место. Письменный стол стоял лицом к стене, а Николаев терпеть этого не мог – ему нужна была перспектива. Он долго крутился, выбирая между видом самой комнаты и окном, и только после этого остановился на последнем. Подтащил стол, переставил стул, сел. За стеклом дышало облаками и вздрагивало синее небо, разрезаемое стремительно проносящимися по нему птицами. Чем не подходящий фон для работы над сценарием об авиации? Кирилл удовлетворенно кивнул и отправился к чемодану за ноутбуком…

Прошло уже несколько часов, а он, словно завороженный, все еще сидел перед пустым экраном и смотрел в небо, совершенно забыв о сценарии. Дашин рассказ и вид из окна взбудоражили его собственные детские воспоминания; вытащили на поверхность то, что он давно и успешно выбросил из головы.

Ему было двенадцать лет, когда он узнал о главном.

Только-только наступила зима. Кирюха с друзьями собирался гулять и искал по всему дому старую клюшку, прибранную матерью с лета. Шкафы, балкон, антресоли – он все перерыл. Безрезультатно. Расстроенный, уже собрался слезать со стула и звонить ребятам: говорить, что никуда не пойдет – какой он вратарь без клюшки, – как вдруг заметил на дне антресолей пыльный сверток, плотно обернутый газетами. Мальчишеское любопытство заставило его потянуть за край.

Позабыв о хоккее, он расположился прямо на полу в прихожей. Аккуратно развернул газету, надеясь, что сумеет потом упаковать как положено, чтобы никто не заметил, и добрался до жестких промасленных тряпок. Раскрутил их и обомлел – на полу засияло синее безмятежное небо, в которое врывалась стая встревоженных птиц. Все было дышащее, живое, мальчик даже отпрянул, испугавшись, что птицы сорвутся с полотна прямо ему в лицо. Осторожно, дрожащими руками, он сдвинул верхний холст. Под ним оказалось еще одно небо, но уже хмурое, седое, наполненное печалью дождевых облаков. Оно нависало над полуразрушенной церковью, которая с грустной покорностью ждала первых тяжелых капель. Третий холст был веселым и ярким – в чистое небо, уже тронутое красками восходящего солнца, взмывал кипенно-белый самолет. Ему было легко и просторно – вокруг ни облачка, только манящий вдаль розово-желтый восход. Кирилл продолжал сдвигать холсты. Небо над лесом, небо над городом, небо, смешавшееся с туманом над гладью реки. И каждый раз новое небо являлось ему в своей независимой, собственной жизни.

В какое-то мгновение ему сделалось страшно. Он уже понял, что перед ним – самые настоящие произведения искусства! Сколько раз они ходили с классом в музей. Кирюха знал, что дома таким вещам не место. Конечно, где-то есть богатые люди, которые украшают живописью дома. Это понятно. Но в их-то квартире, где даже хрусталя нет, как у всех нормальных людей, откуда взяться картинам?!

Если только отец допился наконец до воровства, как дед предрекал перед смертью, и вынес холсты из музея? Рамы, конечно, выбросил, чтобы было легче нести. А картины спрятал и тайно, по одной, продает, как продавал раньше старинные дедушкины книги. Так вот где он деньги на водку берет! Книги-то давно уж закончились.

Кирюха начал торопливо сворачивать холсты в трубочку, потом сообразил, что надо надеть что-то на руки – и так, наверное, уже везде опечатки его пальцев! Побежал в кухню, натянул резиновые перчатки, в которых мама убиралась и мыла посуду. Пока бегал, подумал о том, что интересно было б узнать все-таки имя художника. Он отчего-то не сомневался, что картины написал один человек. Можно поискать в энциклопедии – вдруг это окажется кто-нибудь знаменитый. Тогда он просто обязан вернуть картины! Возьмет сверток, пойдет с ним в музей и скажет: нашел на помойке. И пусть отец потом бесится, сколько влезет, пусть даже выпорет его – в первый раз, что ли.

Он вспомнил, как экскурсоводы рассказывали, что каждый художник на своем полотне оставляет подпись. Обычно в нижнем правом углу, ну или где ему нравится. Кирюха снова расправил холсты, опустился на колени и начал искать. Действительно, в углу нашлась изящная надпись – мелкими буквами, почти незаметно. Эх, вот бы сейчас дедушкину лупу. Если б отец ее не разбил.

Кирилл напряг зрение, сощурился и прочел: «Калинина Е.». Значит, получается, это художница? Странно. О такой художнице он не слышал. Для верности сходил заглянул в энциклопедию. Ничего. Но фамилия очень знакомая. «Как у деда», – догадался Кирилл. Только дед-то у него был «Калинин» и имя «В.», то есть Владимир. Он был искусствоведом, но картин никогда не писал. Это Кирюха точно знал – у них с дедом тайн друг от друга не было.

Он долго мучился над этой головоломкой, пока наконец не додумался до очень простой и в то же время невероятной вещи. Даже подпрыгнул, словно ужаленный. Екатерина Калинина – это же его мама! До того как вышла замуж и стала Николаевой. Неужели она так умеет писать?! Вот здорово!

Значит, никто ничего не воровал, а его мама – самая настоящая художница! Теперь маленького Кирилла распирало от гордости. Он не стал прятать картины на антресоль, а бережно взял их и перенес на свою кровать. Разложил. Стал любоваться. Представлять себе, как они будут выглядеть в тяжелых рамах на стенах музея. Получалось красиво.

Только вот интересно, если его мама – художница, почему у них в доме ни красок, ни кисточек, ни холстов? Еще удивительнее, зачем она работает товароведом на складе, хотя самой ей это не нравится. Конечно, вслух мама не жалуется – вообще никогда ни на что, – но Кирюха-то видит, с каким лицом она уходит утром из дома. Он не слепой. Неужели не лучше оставаться с ним и рисовать небо? Он обязательно с мамой поговорит. Может, она об этих картинах просто забыла, а он их нашел? Точно! Вот мама обрадуется!

Кирилл услышал, как она открывает дверь, – узнал ее по шагам и выбежал в коридор. Помог снять пальто, сапоги, загадочно прошептал: «У меня есть сюрприз» – и подвел ее к своей кровати.

– Кир, ты где это взял?! – Голос мамы, к его изумлению, прозвучал испуганно. – Я давно собиралась их выбросить!

– Выбросить?! – Кирюха от возмущения задрожал: все, что он хотел сказать маме, вылетело из головы. – Это же картины! Почему ты молчала, что ты художница?

– Кирюша, – мама смущенно улыбнулась и обняла его за плечи, – это все ерунда! На жизнь не заработаешь. Я просто училась в молодости, и все.

– Мама, такое небо! – Кирилл не нашел подходящих слов и обиженно поджал губы.

– Давай уберем, – она торопливо потянулась за холстами, разложенными на кровати, – папа скоро вернется.

– Нет, – Кирилл начал вырывать полотна из ее рук, – я оставлю себе! Это мое! Если тебе не нужно, повешу у себя над кроватью!

– Сынок, – мама занервничала, – Кирюша, так же нельзя.

Их шумное противостояние затянулось, и никто не услышал, как в квартиру вошел отец. Кирилл вздрогнул, когда увидел его огромную лапищу над ними. Он схватил картины и рванул с такой силой, что и мама, и Кирилл невольно разжали пальцы.

– Дура! – взревел он. – Чем голову пацану забиваешь?! Идиотской мазней!

– Отдай! – запротестовал Кирилл.

– Я тебе сказал, чтобы ты выбросила?! – Он не обращал на сына внимания.

– Алексей… – прошептала мать.

– Сказал, эта чушь ни гроша не стоит?! И чтобы не смела тратить время!

– Алеша…

– Что, «Алеша»?! Не можешь, значит, я сам!

Он рванул в кухню, сын бросился вслед за ним. Когда отец выдвинул ящик стола, Кирилл уже понял, что тот ищет нож, чтобы изрезать полотна. Так же он поступил с единственным маминым платьем, которое считал «неприличным», с документами – наградными бумагами – деда, когда тот умер. Вне себя от страха, Кирюха выхватил холсты из руки на секунду потерявшего бдительность родителя и бросился вон из квартиры. Ему повезло, что дверь не была заперта.

Продрогший Кирюха несся по заснеженной улице в одной майке и тренировочных штанах, прижимая к груди мамины картины. Тапки с него слетели еще в подъезде, ступни обжигал снег. Хорошо, сообразил сразу же побежать к Зинаиде Ивановне – она в соседнем доме жила.

Классный руководитель и преподаватель литературы обомлела, увидев на своем пороге раздетого, насквозь промерзшего Николаева. Затащила его в гостиную, запричитала. Достала склянку со спиртом, начала растирать.

Через полчаса красный от жара Кирюха сидел у батареи, завернутый в шаль Зинаиды Ивановны, и, глотая слезы, рассказывал обо всем, что случилось.

– Вы только маме позвоните, пожалуйста, – всхлипывал он, – пусть она к вам придет!

Кирилл боялся не за себя – он переживал, что после его побега отец начнет, как всегда, размахивать кулаками. В такие минуты Кирюха мечтал только об одном – вырасти как можно скорее и ответить отцу за все: за мать, за себя, за деда. Сколько раз ему виделся этот миг, когда они поменяются вдруг ролями – отец будет уползать от него и просить прощения, а взрослый сильный Кирилл станет обрушивать на него удар за ударом, безо всякой пощады. Зинаида Ивановна набрала номер. Кирилл сидел напряженный, вспотевший и ждал, возьмут ли трубку. Мама ответила! Он вздохнул с облегчением. Значит, отец не стал ее трогать – побежал вслед за ним.

– Можно, я пока картины оставлю у вас? – робко спросил он, когда учительница повесила трубку. – Вы сохраните?

– Конечно, Кирюша, – Зинаида Ивановна кивнула, а Николаев увидел в ее глазах обидную жалость. Он же мужчина! Как можно его жалеть?!

Мама пришла за ним с одеждой через десять минут. В своем старом пальто, с заплаканными глазами. Пуховый платок она повязала так, что пол-лица не было видно. Значит, все-таки успел, сволочь! Кирюха сжал кулаки.

Пока одевался в комнате, слышал, как женщины вполголоса переговаривались в прихожей. Зинаида Ивановна укоряла, мама виновато с ней соглашалась. Кирилл почти ничего не мог разобрать – говорили тихо. Только одно слово мама повторяла с ненормальным упорством, произносила его четко и громко: «Люблю». Она сказала это раз десять, и тогда Кирилл понял, как сильно ненавидит и само слово, и все, что с ним связано. Что угодно, только не такое вот унижение! Никогда в жизни!

Отцу они с мамой сказали, что картины Кирилл потерял, тот, казалось, поверил. А к маме, в которой раньше души не чаял, он с тех пор стал относиться иначе. По-прежнему жалел ее, старался помочь, но уже знал, что во многом она виновата сама. Бесхребетная. Как и все женщины. Сам Кирюха, не задумываясь, поменял бы отца на ее картины, а маме ничего подобного даже в голову не приходило! У нее на уме было одно – дурацкая любовь. Из-за которой всем было плохо, и в первую очередь ей самой.

Кирюха все чаще убегал из дома к Зинаиде Ивановне «посмотреть на картины». Она поила его чаем, рассказывала интересные истории о писателях, а когда говорить уставала, они просто садились рядышком на диван и читали – каждый свое. Чего-чего, а книг в доме учительницы было много: целая библиотека. Зинаида Ивановна читала по интересам, а Кирюха – по алфавиту.

К пятнадцати годам он добрался до буквы М и прочел роман Сомерсета Моэма «Луна и грош». И вот тогда наконец все в его голове встало на свои места. Он понял то, о чем смутно догадывался, вглядываясь в мамины картины: искусство – действительно главное в жизни, но предназначено оно только мужчинам! Женщина не способна ни понять, ни оценить. Даже собственный дар оставляет ее равнодушной: ей нужна только глупая любовь. Чарльз Стрикленд пошел ради своих картин на все – бросил семью, оставил работу, жил в нищете. А его мать покорно избавилась от полотен в угоду мужу.

Некоторое время у Кирюхи, правда, оставалась надежда: Стрикленд был все-таки старше мамы. Может быть, понимание искусства придет к ней с возрастом. Но когда и ей исполнилось сорок лет, ничего не изменилось. Она не бросила отца, не ушла с ненавистной работы, не вернулась к холстам и краскам. Даже не вспомнила о них!

Кирилла Николаева постигло окончательное и бесповоротное разочарование. «Убогий народ эти женщины, – повторял он вслед за Стриклендом, – любовь! Везде любовь!» Из-за любви ломаются жизни, страдают люди.

За все свое детство Кирюха был счастлив только один-единственный месяц: когда отец свалился с крыши дедушкиного гаража и сломал себе ногу. Причем как-то особенно хитро сломал – так, что пришлось делать сложную операцию. Вот на эти-то тридцать дней, которые домашний тиран пролежал в больнице, в их квартире и воцарился самый настоящий праздник! Никто не орал, не размахивал кулаками. Не накидывался на маму за то, что тарелка на два сантиметра сдвинута от привычного места, а чай налит не в ту чашку. Не порол его самого по всякому поводу и без оного. Не выбрасывал и не резал безжалостно вещи, которые приходились ему не по душе. Прекратились звонки из вытрезвителей и милиции, после которых мама моментально срывалась и выбегала из дома, какое бы ни было время суток.

А главное – она снова стала писать! После работы прилетала, словно на крыльях, и, перекусив на скорую руку, бежала в спальню, где ее ждала едва начатая картина, водруженная вместо мольберта на старый стул. В ее комнате царил умопомрачительный запах масляной краски и настоящий, живой дух художника. Кирюха наслаждался покоем и счастьем. Даже о Зинаиде Ивановне на время забыл. Он мог часами сидеть у мамы за спиной и смотреть, как она рисует.

Но потом все прекратилось так же внезапно, как и началось. Пропало полотно и краски, исчезло незаконченное весеннее небо над цветущим фруктовым садом. Это случилось после очередного похода в больницу к отцу. Кирилл не хотел идти, но мать, как всегда, упросила. Только, как она ни старалась, в палату он не пошел – остался ждать ее в коридоре.

А через несколько минут по всей больнице начали раздаваться жуткие отцовские крики. Он орал, что жена ему изменяет, что не ценит его ни на грош. Пользуется беспомощностью мужа, его тяжелой болезнью. Весь персонал и ходячие больные сбежались смотреть на семейную сцену. Конечно, публика была на стороне «пострадавшего»: мало того, что мужик с таким страшным переломом мается после жуткой операции, так еще и супружница загуляла.

Мама выбежала из палаты вся в красных пятнах. Только на улице она смогла заговорить: скандал случился из-за того, что отец обратил внимание на ее руки – на них были следы масляной краски…

Кирюха ушел из дома, как только закончил школу. Сначала люто ненавидел собственное детство, отца, над которым так и не учинил расправы, – повзрослел, и вся ярость перегорела, – а потом понял, что все это было своего рода закалкой. Откуда бы в нем иначе взялась такая несгибаемая сила воли, такое упорство и умение преодолевать препятствия на пути, не обращать внимания на шишки и раны? Он шел к мечте о небе, которой не смогла воплотить в жизнь его мать. Он был, как Стрикленд, «одержим страстью к искусству».

Телефон, стоявший на тумбе рядом с кроватью, резко зазвонил, заставив Николаева вздрогнуть и вернуться из прошлого. И что он там забыл? Давно нет никакого Кирюхи, давно умер отец, а мать переключила свою неугомонную любовь с мужа на сына. Оно и к лучшему.

Кирилл машинально взглянул в нижний правый угол монитора и отругал себя. Пять часов просидел за компьютером, глядя в небо! А результат? Ни единой строчки. Он медленно встал из-за стола и поднял трубку.

– Да.

– Кирилл?

Дрожащий Дашин голос на том конце провода. Его сердце забилось сильнее, но он заставил себя успокоиться – ничего исключительного не происходит, все в норме. Он уже принял решение – Дашу забыть. И сейчас нужно сыграть человека, совершенно безразличного к ней. Разве это так трудно?

– Слушаю, – спокойно ответил он.

– Это Даша. Ты меня не узнал?

– Даша, я узнал тебя, – Кирилл с усилием выводил ровные интонации.

– Я, – она запнулась, – ты… мы не могли бы сегодня встретиться?

– А зачем? – Ему было жалко ее – смущенную и растерянную, – но он решил не поддаваться ненужным эмоциям. У Морозовой есть другой, он ее любит. О чем тут еще говорить?

– Мы, – Даша снова споткнулась на слове, – мы могли бы вместе поужинать.

– Я не голоден, – выдавил из себя Кирилл, ненавидя собственную жестокость.

– Тогда выпить чего-нибудь.

– Я не пью. – Он заставлял себя произносить именно эти слова, хотя рвались с языка другие. Но только так можно порвать отношения!

– Что-то случилось? – Ее голос уже срывался от обиды.

– Даша, – Кирилл сделал над собой последнее усилие, – мне очень трудно, когда меня отвлекают от работы. Я не могу сосредоточиться.

– Извини, – он слышал, как искренне она раскаивается, и готов был уже биться головой о стену, – я не знала, что ты сейчас пишешь. Извини меня, пожалуйста. Я больше не буду.

– Спасибо.

Он донес трубку до рычага, плавно ее положил, а потом, моментально выйдя из роли бесчувственного чурбана, вскочил и начал кружить по комнате. Черт! Черт!! Черт!!! Что же с ним происходит?! Он ни на секунду не усомнился в том, что сделал все правильно, оставив Даше любовь, которой не мог дать ей сам. И в то же время он не умел с этим мириться! В ее голосе было столько чувственности и нежности. Что с этим делать?!

Надо было отключить свой идиотский актерский слух! Хватит улавливать нюансы и интонации там, где это не нужно. Даша сама не ведает, что творит: ей, как и каждой женщине, нужна только любовь!

В досаде Кирилл саданул кулаком по письменному столу. Ноутбук подпрыгнул на месте, темнота экрана услужливо сменилась страницей, на которой красовалось всего лишь одно слово – «Сценарий».

Глава 2

Даша положила трубку на аппарат и закрыла лицо руками. Горький ком обиды застрял в горле, мешая дышать, но она решила, что не заплачет. Ни за что не будет лить слезы! А чего, собственно, она ждала от Кирилла?! Как только Николаев почувствовал, что она в его власти, сразу же потерял к ней интерес. Надо радоваться, что ничего серьезного между ними не произошло, иначе как бы она себя сейчас чувствовала? Ему не нужна была Даша. Он стремился к очередной личной победе, которая могла бы потешить его самолюбие. Типичное поведение «человека искусства»: так всегда поступала ее мать.

И почему она, дурочка, решила, что это – судьба? Если Николаев никуда не улетел, уступив свое место в самолете несчастной девушке, значит, все предопределено свыше? Какая глупость!

Даша покраснела от стыда, вспомнив, как представляла себе, что случится сегодня ночью. Дрожала от страха и счастья одновременно, бросая на Кирилла нетерпеливые взгляды. В голове возникали картины одна откровенней другой. Ужин при свечах. Громадный номер, королевская кровать. Она и Кирилл. Господи боже мой!

А потом появился Ларин, Кирилл куда-то пропал, и все в голове перепуталось так, что Даша чуть не потеряла сознание. Перед глазами поплыли желтые пятна, шум в ушах перекрыл даже гул двигателей на летном поле. Пока кто-то не догадался дать ей воды и заменить за стойкой регистрации, она едва держалась, чтобы не сползти на пол.

Конечно, можно было все свалить на жару, но Морозова знала – причина в другом. Ее терзали разноречивые чувства: жалость к Максиму, готовому пожертвовать всем ради нее, и любовь к Кириллу, который никогда не ответит ей тем же. Даше казалось, что безразличие Николаева – это возмездие свыше за то, что она не сумела влюбиться в Максима, хотя и понимала, как сильно он нуждается в этом.

Целый год Морозова мучилась сама и изводила бедного Ларина. Думала, что отношение ее переменится – ведь было же с ним интересно, легко, даже радостно. Возможно, если бы не дети Максима и не его жена… Нет! Даша прекрасно знала, что не стоит себя обманывать. Чужая семья была для нее табу – это правда, но даже если Максим был бы свободен, это не сыграло бы никакой роли. Нельзя полюбить по заказу. Нельзя лечь с человеком в постель только из чувства благодарности или жалости, каким бы хорошим он ни был.

Даша безвольно опустилась на кровать. Максиму придется справиться со своей любовью, так же как ей предстоит выжечь из сердца чувства к Кириллу. Она уже привыкла к разочарованиям – это ее конек: всю жизнь либо приносит их другим, либо переживает сама.

Господи, какой же глупой была ее радость, когда она узнала, что Кирилл поселился в том же отеле! Вернулся из аэропорта вместе с Фадеевым, значит, хотел быть с ней рядом, ждал. Она, дурочка, сломя голову, бросилась в свой номер, стала ему звонить. И вот результат.

Даша заставила себя встать с кровати и пойти в ванную – нужно было принять душ. Иначе все ее обещания не расплакаться обернутся пустым звуком, а вода – лучший лекарь от слез и обид.

Под ласковыми струями ее печали и правда поблекли. Она уже представляла себе, как Ларин избавится от своей болезненной страсти к ней и они станут добрыми друзьями. Вот было бы чудно! Успела оправдать и Кирилла: да, он говорил с ней резко, даже обидел, но она виновата сама – позвонила не вовремя. Морозова вспомнила, как орал на нее бывший супруг, когда она, забывшись, заходила в их единственную комнату, где он писал свои декадентские стихи. Если Джон работал, даже несмотря на то, что поэтические занятия не приносили им ни гроша, передвигаться по квартире можно было только на цыпочках, и то лишь в случае крайней необходимости. Полагалось сидеть в кухне и не дышать.

Кирилл по сравнению с Джоном был сама любезность. Никто не велел ей лезть, пока он работает над сценарием! Она отвлекла его от мыслей, выбила из колеи: от бывшего супруга Даша знала о том, как сложно поймать вдохновение и переместиться из мира реальности в мир, создаваемый в художественном произведении. Все органы чувств, все эмоции должны быть настроены не на «вне», а на «внутрь». Как именно, она не очень хорошо себе представляла, но привыкла в этом вопросе верить Джону на слово. Хотя бы потому, что не верить было себе дороже.

Бодрая, повеселевшая, она выскочила из душа и начала одеваться к ужину. Не надо пока думать о Кирилле, лучше отвлечься. Пусть он закончит работу и сам ее найдет: в то время, которое ему будет удобно. Она готова ждать сколько угодно. Ведь ждала же много лет встречи с человеком, которого сможет любить! И теперь это случилось.

Ни Ларин, ни другие мужчины, с которыми она общалась на работе, не затрагивали в ее душе никаких струн. А Николаев перевернул все с ног на голову, заставил сходить с ума от вырвавшегося на волю желания!

Конечно, все она понимает – Кирилл получит ее, наиграется и быстро остынет. А она будет бегать за ним, как все эти женщины его идеала Чарльза Стрикленда, станет унижаться, просить о любви как о милости. Иногда он, возможно, будет снисходить до ответного чувства, иногда не удостоит даже вниманием. Но он будет в ее жизни, заполнит невыносимую пустоту, которую она не в состоянии больше выносить. Пусть ненадолго, пусть на месяц, на два, но она будет счастлива. А потом известный актер Кирилл Николаев бросит ее. Что ж, настоящая любовь, даже краткий ее миг, стоит великих жертв. Она принимает условия!

Полная решимости, Даша посмотрела на себя в зеркало – глаза блестят, лицо вдохновенно-красивое, – улыбнулась загадочно и вышла из номера.

За ужином было непривычно тихо. Михалыч улетел, острить и травить анекдоты без него было некому. Андрей, с которым она обычно болтала, тоже из их компании выбыл. И слава богу. Не было сейчас у Даши настроения мило беседовать на отвлеченные темы – все ее мысли занимал только Кирилл.

Новый экипаж, пилотов и бортпроводниц, Даша видела впервые в жизни, да и Николаева они лично не знали. Поэтому заговорить с ними о Кирилле было бы странно. А она вся была поглощена им одним!

Словно в ответ на ее мольбы в зале появился Михаил Вячеславович. Дарья так сильно обрадовалась его приходу, что даже вскочила с места. На нее тут же обратились удивленные глаза сотрудников, в которых читался немой вопрос. Она покраснела до ушей и села на место. Наверное, люди подумали, что девочка совсем уж сошла с ума – влюбилась в Фадеева. Неужели так заметно ее безумное состояние? Так и хотелось крикнуть: «Да, я влюбилась! Только не в Михаила Вячеславовича».

Даша с трудом дождалась, когда он сядет за стол. Слава богу, выбрал свободное место с ней рядом! И не сумела сдержать собственное нетерпение: как только Фадеев взял в руки вилку, тут же пристала к нему с расспросами.

– Михаил Вячеславович!

– Что, Дашенька?

– А Николаев сам попросил, чтобы вы его в наш отель привезли?

– Нет, – Фадеев отрицательно мотнул головой, – я предложил.

– Зачем? – Даша расстроилась.

– Дашенька, – Михаил Вячеславович посмотрел на нее удивленно, – Кирилл по нашей просьбе отказался от вылета. Куда ему было деваться? Ты, кстати, семье Самира помогла разместиться?

– Да, – она опустила голову, – помогла.

– Ешь давай, – посоветовал Фадеев, которому меньше всего хотелось сейчас разговаривать, – а то непонятно, в чем душа держится.

– Михаил Вячеславович, – молчания Даши хватило ровно на две минуты, – а обо мне он не спрашивал?

– Кто? – в своих мыслях командир успел уйти далеко.

– Кирилл Николаев.

– Нет. Должен был?

– Я не знаю, – Даша замялась. – А вы с ним где встретились?

– На улице, – устало вздохнул Фадеев, – Ларин меня вытащил из порта.

– Вы Максима Леонидовича видели?! – Даша испуганно вжала голову в плечи.

За долю секунды в голове пронеслись тысячи мыслей. А что, если Ларин все Фадееву рассказал? Что он прилетел в Таиланд ради Морозовой, готов уйти из семьи, а она ему заморочила голову. Даше и так было стыдно за всю эту историю, словно она предала Максима. Теперь еще Михаил Вячеславович будет думать о ней плохо.

– Видел, – удивившись испугу в Дашином голосе, кивнул Фадеев.

– И что?! – сердце ее ухнуло в пятки.

– Не понял.

– Он сказал, – Даша запнулась, – зачем в Таиланд прилетел?

– Да, – Фадеев вернулся к собственным мыслям, – чтобы своим сотрудникам в Утапао помочь.

– И все?

– Дашенька, – Михаил Вячеславович укоризненно покачал головой, – ты какая-то странная. А мы здесь зачем?

– Пассажиров обслуживаем, – робко улыбнулась она.

– Вот и он тоже обслуживает! Ситуация внештатная, правильно сделал, что лично занимается рейсами.

– Все равно удивительно…

– Не спорю, – пробормотал Фадеев, – он еще и совета моего просил, что делать.

– С кем делать? – снова встрепенулась она.

– С управлением предприятием, – устало ответил он и уткнулся в тарелку с таким видом, что Даше стало ясно – еще один глупый вопрос, и он не справится уже с собственным управлением.

Чем дольше думала Даша об этом странном разговоре, тем сильнее становилось ее волнение. Значит, Ларин все-таки прибыл не только ради нее – как и Фадеев, он должен был организовать отправку своих пассажиров в Москву. Значит, зря она изводит себя чувством вины! У Максима есть работа, семья. Да, он влюблен в нее, но это в его жизни не главное. Просто не нужно больше попадаться ему на глаза: он исцелится от чувств и все встанет на свои места.

Оставшаяся часть ужина прошла в абсолютном безмолвии. Фадеев думал о чем-то своем, Дашины мысли метались между Лариным и Николаевым, а остальные сотрудники сидели притихшие, видимо, опасаясь своей болтовней потревожить размышления заместителя генерального директора.

– У меня ко всем просьба, – встав из-за стола, обратился к коллегам Фадеев в таком тоне, что сомнений не оставалось: это не просьба, а приказ, – поскольку обстановка в стране обостряется, в вечернее время из отеля не выходить. Днем перемещаемся группами, не по одиночке. Будет желание организовать общую экскурсию – сделаем. Торговые центры MBK, Discovery, Siam Paragon, Central World, Central Chidlom закрыты для посещений, поэтому в центр города не рвитесь. Все, что нужно, – магазины, салоны, бассейн, спортзал – есть в комплексе нашего отеля. Понятно?

Ему ответили нестройным «да». Михаил Вячеславович удовлетворенно кивнул и вышел из-за стола. Даже занятая собственными мыслями Даша заметила теперь, какой он осунувшийся и уставший. У человека серьезные проблемы, наверное, а она тут своими любовными неурядицами голову ему морочит. Морозовой задним числом стало стыдно за свое недостойное поведение, и она, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула из ресторана. Оставалось вернуться в номер и ждать, когда Кирилл Николаев вспомнит о ней.

Время постепенно подходило к полуночи. Номер отеля, который вызвал в ней восхищение поначалу, теперь казался тесной и душной клеткой. Даша каждую секунду бросала взгляд на часы, каждую минуту поднимала трубку телефона, чтобы убедиться в том, что аппарат работает, а Кирилл все не звонил. Она заставляла себя успокоиться, мыслить здраво. Если его посетило вдохновение и он работает, то вряд ли следит за временем. Бывает и так, что это состояние продолжается до утра – Даша помнила из прошлой жизни, как иногда ложилась спать на узком кухонном диванчике, чтобы не помешать Джону. Боялась выйти даже в ванную – так и засыпала, не умывшись. Зато утром муж, счастливый после удавшихся ночных бдений, осторожно переносил ее на руках в комнату и любил со всем неистовством опустошенной души. А потом, пока она торопливо собиралась на работу, ходил за ней по пятам и с упоением читал новые стихи. Она хвалила его, улыбалась и виновато выскальзывала за дверь. Это были редкие минуты блаженства в их тяжелой семейной жизни.

Наверное, с Кириллом происходит то же самое – он пишет и поэтому обо всем на свете забыл. Когда очнется, сразу подумает о ней, позвонит. А она, сумасшедшая, потерявшая разум дурочка, радостно прибежит по первому его зову.

Прошел еще час, длившийся не меньше, чем вечность. Даша пыталась читать, но буквы ей не давались, включала телевизор, но ее раздражали тайские программы, хватала телефонную трубку и тут же, отругав себя за слабость, возвращала ее на место. Спать она не ложилась, даже не раздевалась, готовая в любую секунду выскочить за дверь. Она то и дело подходила к зеркалу, расчесывала волосы, подкрашивала губы. Кирилл не звонил.

Измученная ожиданием, Даша поняла, что не в силах больше терпеть этот бушующий внутри огонь. Сунула в карман ключ-карточку, телефон и вышла в коридор отеля.

Вокруг было тихо и по-ночному пустынно. Она прокралась к лифту и нажала на кнопку вызова. Грохот открывающихся дверей показался ей невероятным, в панике Даша побежала к лестнице и, не останавливаясь ни на секунду, взлетела вверх на семь этажей. Ступая на цыпочках по тонкой ковровой дорожке, она пробиралась в глубь коридора, всматриваясь в номера на дверях. Сердце ее колотилось так громко, что, казалось, вот-вот разбудит всех постояльцев. Даша прижала руку к груди и замерла на секунду. Осталось пройти две двери. За третьей – он.

Даша оглянулась. Как было бы хорошо остановиться и вернуться к себе, не наделав глупостей. Но она представила себе пустой номер, гигантскую неприкаянную кровать, одиночество и, испугавшись этого, сделала два шага вперед. Потом еще два. Сердце стучало уже не только в груди, а во всем теле, заставляя Дашу вздрагивать от каждого сумасшедшего толчка. Вот его дверь! Девушка застыла. Протянула руку, чтобы постучать, потом отдернула ее. Прошла целая вечность, прежде чем она решилась повторить попытку и наконец робко поскреблась в дверь. Ответила ей тишина. Даша постучала сильнее. Чем может быть занят Кирилл в такой поздний час? А вдруг уже давно не работает и ушел куда-нибудь, чтобы развлечься? Нашел себе новую, более красивую и утонченную музу. Он же привык к скорым победам. Она постучала еще раз. Громче. По-прежнему тишина.

Дрожа всем телом, Даша приложила ухо к двери. Если бы Николаев работал, были бы слышны хоть какие-то звуки – стук клавиш, шорохи. Да он бы уже давно открыл. Значит, там его нет. Отчаявшись, она с силой ударила по двери ногой, повернулась спиной к ней и сползла вниз. Что теперь делать?! Она не переживет этой любви, умрет под его дверью от ревности!

Даша почувствовала, что позади нее вдруг образовалась внезапная пустота. Секунду она еще держалась, сидя на корточках, а потом ухнула вниз.

– В чем дело? – услышала она откуда-то сверху раздраженный голос Кирилла.

– Ни в чем, – Даша, покраснев до самых корней волос, неуклюже поднялась на ноги, – просто я дверь перепутала.

– Даша?! – обрадовался он, но тут же спохватился и включил прежний суровый тон. – Что это за глупости?

Даша похолодела – в словах Кирилла не слышалось ничего, кроме недовольства. Не собирался он ей звонить, даже думать о ней забыл!

– Я, – Даша попятилась, – я случайно…

Кирилл шагнул из темноты номера в полосу света, образовавшегося в дверном проеме, и Даша увидела, что он только что вышел из душа: кроме повязанного вокруг бедер полотенца, к которому помимо воли прирос ее взгляд, на нем ничего не было. Морозова перестала дышать, мысли ее сбились в кучу.

– Уверена?

Он подошел к ней вплотную. Капли воды с его груди просочились сквозь Дашину блузку и обожгли кожу. Морозова, не в состоянии произнести ни слова, кивнула в ответ на его вопрос.

– А я не уверен, – его голос дрогнул.

Даша продолжала молчать, вытаращив на Кирилла глаза. Дыхание, частое и прерывистое, вернулось к ней. Пытаясь с ним сладить, она отступила на шаг – близость Кирилла не позволяла ей не то что заговорить, даже понять смысл его слов. Николаев, как намагниченный, снова подошел к Даше вплотную.

– Послушай, – его непривычно низкий голос дрожал, – я не хочу ломать твою жизнь. Есть человек, который даст тебе больше, чем я.

– К-какой человек? – Она ничего не соображала.

Кирилл нашел в себе силы отступить. Он ушел в глубину комнаты и, тяжело дыша, сел на кровать. А Морозова продолжала глупо стоять в двери, освещенная светом, проникавшим в номер из коридора. Дверь за ее спиной оставалась раскрытой настежь.

– Тот мужчина, – медленно проговорил Кирилл, – в аэропорту. Даша, он тебя любит безумно.

– Ларин? – К Даше наконец вернулась способность мыслить.

– Наверное.

– Кирилл, только я его не люблю!

– Ты ошибаешься, – он ссутулился, прижав ладони ко лбу, – ты просто сама не знаешь.

Даша оставила его реплику без ответа. Она только услышала, что в словах Николаева прозвучала боль. Или, может быть, ревность?!

Сознание того, что Кирилла так глубоко задели чувства Ларина, заставило ее сердце дрожать от надежды. Неужели Николаеву она не безразлична?

– Я не сомневаюсь, – голос его стал глухим, – что ты тоже полюбишь. Возвращайся к нему!

– Кирилл, – внутри Даши все похолодело, – ты не можешь решать за меня!

– Со стороны виднее, – он посмотрел на нее тяжелым взглядом, – пожалуйста, уходи. Я и так зашел далеко.

– Но почему?! – Морозова почувствовала, как слезы подступают к глазам. – У меня же с Лариным ничего нет!

– Ради бога, – Кирилл прижал обе ладони к лицу, – Даша, иди! Я тебя не люблю.

Онемевшая от обиды Морозова вышла за дверь и, шатаясь, поплелась по коридору. Она медленно, держась за стену, брела к лифту, а крупные слезы катились по ее бледным, как воск, щекам.

В свой номер она не пошла – слишком острым было сейчас чувство утраты. Ей не хотелось оставаться наедине со своими мыслями и бесконечно думать о том, что случилось. Кирилл ее уничтожил. Не было в ее жизни никакого Николаева и не будет. Слишком самонадеянными были мечты о нем, слишком наивными!

Даша спустилась в лифте на первый этаж. В лобби было темно и тихо, только из дальнего бара раздавался звон посуды и голоса. Самое время напиться до беспамятства! Миллион лет она этого не делала – наверное, с того самого дня, когда познакомилась с Джоном.

Даша машинально подумала о том, сколько денег осталось на ее банковской карте после очередного платежа по кредиту, и опустила плечи. Дома на эти деньги она могла бы прожить неделю – как раз до следующей зарплаты, если не выбираться никуда, кроме работы. А в баре отеля наверняка хватит только на пару рюмок какой-нибудь дряни. И черт с ними, с этими деньгами! Она сойдет с ума, если не сможет приглушить свои чувства.

Даша стремительно направилась к бару, но у самого порога решимость ее поубавилась. А вдруг туда пропускают только парами или надо соблюдать дресс-код? А она совсем одна, в джинсах, да еще с опухшим от слез лицом. Морозова и в Москве-то никогда не ходила в подобные заведения – не было денег, да и, насмотревшись на Джона, не испытывала к спиртному ничего, кроме стойкого отвращения. Ну и что?! Она все равно напьется.

Прежде чем переступить порог, Даша оглядела немногочисленных посетителей. За дальним столом расположилась пожилая пара европейцев, чуть ли не в пижамах. Значит, до формы одежды здесь никому дела нет. А за стойкой, спиной к ней, сидел одинокий мужчина. Даша присмотрелась к нему и узнала Фадеева. Он-то что здесь делает посреди ночи? Ждет кого-то или, как и она, измучен своими мыслями, не может уснуть?

Даша хотела уже зайти, но тут Фадеев повернул голову, и она увидела его лицо. Заместитель генерального директора был мрачнее тучи, в глазах его читалась растерянность. Морозова отшатнулась, словно увидела что-то недозволенное, и пошла прочь, пока ее не заметили.

Не успела она вернуться к лифту, как в кармане зазвонил телефон. Даша вздрогнула. Неужели Кирилл? Нет, она не возьмет трубку! Пусть звонит хоть до самого утра. Боль, которую он ей причинил, нужно перенеси и забыть – это возмездие за страдания, которые она принесла Ларину. Бумеранг.

Уговаривая и убеждая себя не отвечать на звонок, Даша вытащила телефон и, даже не взглянув на дисплей, нажала прием…

Глава 3

Кормили в баре при отеле паршиво. Если бы не виски, которым Максим щедро залил огнеопасный том ям[4]со вкусом плесени, – кто бы мог подумать, что знаменитый тайский суп можно так испортить, – и мешанину из мяса, травы, шариков вареного теста и перца – похоже, в пропорции один к одному, – желудок бы точно не выдержал. Зря он остался здесь после ухода Фадеева. Надо было поискать приличное место. Только вот не было сил – общение со старым мухомором окончательно выбило из колеи.

Мало ему было предательства Даши! Еще этот Фадеев вынес все мозги своей философией. Нашелся умник, зараза! Пришел бы в их компанию и попытался работать с Виталиком – сразу перестал бы витать в облаках и заботиться о чувствах сотрудников. Тут сам всю дорогу ходишь оплеванный. Какое воспитание менеджмента? Какие замкнутые круги? Устал он. Смертельно устал.

Ларин оставил щедрые чаевые – официантка в тайском наряде, в отличие от обеда, пришлась ему по душе. Когда она склонялась перед гостем, в ее почтении не было ни капли раболепства – напротив, во всех движениях чувствовалось достоинство женщины. Как у Даши. Вот бы его Ирке так научиться, может, хоть это примирило бы его с тошнотворной семейной жизнью. Вяло улыбнувшись на прощание тайке, он встал из-за стола и отправился на ресепшн, чтобы оформить номер. Сейчас он хотел только одного – спать! Провалиться в черную дыру без сновидений и ни о чем не думать.

Но не успел Максим добрести до своей комнаты и открыть дверь, как в кармане зазвонил телефон. Ларин машинально взглянул на часы и усмехнулся. Ну, конечно! В Москве рабочий день в самом разгаре. Сейчас все кому не лень начнут ему названивать по самым разным вопросам и немедленно требовать решений. Как будто Виталик, сидя в собственном кабинете, не в состоянии вникнуть в проблемы и дать указания людям. Надоело все! Если бы только можно было отключиться и хотя бы несколько часов побыть наедине с собой. Так нет же – ночь не ночь, выходной не выходной, звонят круглые сутки. Максим взглянул на дисплей и вздрогнул, увидев там рожу Виталика. Сто лет, скотина, жить будет! Стоит о нем вспомнить, как тут же и появляется.

– Добрый день, Виталий Эдуардович, – смиренно произнес он в трубку, борясь с раздражением.

– Привет, – пробасил голос шефа, – как дела?

– Все по плану, – внутреннее напряжение выступило на теле испариной, – рейс обслужили. Аэропорт Бангкока пока закрыт.

– Сам знаю! – рыкнул Виталик в трубку. – Ты мне про это рассказывай!

– А про что? – Ларин, опершись спиной о стену, уже предвидел продолжение разговора.

– Почему те до сих пор как герои, а мы на задворках?! Тебя за результатом отправили, олух царя небесного!

– Я стараюсь, – у Максима шумело в голове, он не понимал, чего от него хочет шеф, – даже встречался с Фадеевым.

– И что толку?! – рев нарастал. – Ты убедил его подвинуться, чтобы нас наконец заметили? Или получил ценную информацию?

– Скорее второе, – выбрал Ларин, понимая, что отрицательный ответ вызовет новый взрыв гнева.

– Та-ак, – децибелы пошли на убыль, – и что же ты выяснил?

– Не телефонный разговор, – отрезал Максим.

– А какой?! – снова взвился Виталик.

– Будет результат – доложу, – пробормотал он, чтобы отвязаться от режущего мозг голоса в телефоне.

– Смотри мне, – пригрозил шеф, – если нечем похвастаться, в Москву не возвращайся!

– Как скажете, – устало согласился Максим, а про себя подумал о том, что, если он не вернется, компания за пару месяцев точно развалится. Никакого решения Минтранса для ее закрытия не будет нужно: Виталик настолько далеко отошел от дел, повесив все на первого зама, что вникнуть в текущую ситуацию уже и не сможет.

– Все, – Виталий Эдуардович, не встретив никакого сопротивления, поостыл, – работай давай! Жду звонка.

– Договорились, – ответил Ларин и, как всегда по привычке, выработавшейся в общении с руководством, добавил: – Спасибо.

Виталик повесил трубку, не прощаясь: в своем амплуа.

Максим раздраженно нажал отбой, открыл наконец дверь в комнату и зашвырнул телефон на кровать. Надоело! Сил больше нет. Еще немного – и он точно сойдет с ума от всей этой ситуации. Чего хочет от него Виталий? Чтобы он лично поджег ангар, в котором устроились конкуренты, собственноручно подпилил стойку шасси вражеского самолета или подсыпал яд в их бортпитание, а потом до конца жизни сел в тюрьму?! Кому это надо? Фадеев, будь он хоть тысячу раз в тоске, все равно выкрутится, а их компания будет уничтожена.

Ларин, не в силах больше размышлять обо всем этом, бросился вниз лицом на кровать. Чтобы ему пусто было, этому Виталику!

Даже спасительное опьянение, которое он чувствовал после обеда, вмиг испарилось от звонка шефа. В голове пульсировала тошнотворная боль, хотелось забыться, заставить себя не думать.

Он перевернулся на спину и стал смотреть в потолок. Сегодня он уже ни на что не способен – мозги готовы вскипеть. До следующего рейса есть несколько дней: сколько было в жизни ситуаций, когда времени у него оставалось гораздо меньше, а он умудрялся находить выход из положения. Надо просто расслабиться. Забыть обо всем, начиная с Даши. В конце концов, не зря же он мучился девять часов в самолете, летя в Таиланд. Чего-чего, а злачных мест, способных отвлечь мужчину от печалей, здесь предостаточно. Сейчас он заставит себя успокоиться. Поспать. А потом вызовет такси и поедет в Бангкок. Посмотрит там на какое-нибудь идиотское шоу, напьется, может, снимет себе девочку на ночь, если возникнет желание. Кто знает, возможно, теперь, когда он испытывает к Морозовой жгучую ненависть, наваждение влюбленного придурка рассеется.

Хотя, откровенно говоря, проститутки в этой стране – не самый правильный вариант. Лучше обойтись без последнего пункта программы – во-первых, никогда не знаешь, на кого в действительности нарвешься: девочку или бывшего мальчика, а во-вторых, такого количества венерических и кожных болезней, как в этом гнезде разврата, нигде больше нет. Лучше так – он сходит на шоу и напьется, чтобы забыть Морозову. Плевать ему на то, кого она там любит! С сегодняшнего дня Даша для него умерла.

Максим взглянул на часы – ехать по барам было еще слишком рано. Но и рулить, сидя в Таиланде, процессами в Москве он был не намерен: пусть Виталик сам в кои-то веки разомнет затекшие мозги. Ларин с чувством злорадства отключил телефон – это адское орудие пыток. Впервые за десять лет работы в компании. А что? Сейчас он на сверхсложном задании, и ничто другое его не касается. Пропади они там все пропадом!

Пять часов тишины и спокойного сна показались ему ни с чем не сравнимой роскошью. Он, как и мечтал, провалился в темноту без звуков, без красок. Какое же это было счастье – ощущать себя свободным, не позволять никаким проблемам ежеминутно взрывать измотанный мозг! Проснувшись, он принял душ и стал собираться в Бангкок.

Мысли, пока одевался, сами собой ускользнули в прошлое.

Если бы двадцать лет назад он сделал правильный выбор, вся его жизнь сложилась иначе. Сегодня странно об этом даже вспоминать, а ведь они с Виталиком знакомы со студенческой скамьи финансового института. И нельзя сказать, чтобы тот был умнее или учился лучше. Просто оказался удачливей.

Они тогда были приятелями. Пили вместе, гуляли. Потом стали одновременно ухаживать за одной девушкой, которая стала в итоге женой Виталия. А Ларину судьба подсунула в разгульную новогоднюю ночь самозабвенно влюбленную в него Ирину – так юношеское соперничество и прервалось само собой. Шеф потом напрочь забыл об их студенческом родстве – словно память отшибло. Да и зачем ему дружеские отношения с подчиненным, которому он сам же и предложил работу? Да еще какую! Пусть пашет и чувствует себя благодарным.

Вслед за женитьбой на Лизе к Виталику потянулись все блага жизни: красный диплом, диссертация, карьера на заводе тестя, а потом – созданная с нуля компания, главными акционерами которой стали родственники жены. Ушлый Виталик, наверное, уже в институте прекрасно понимал, что делает: он буквально не давал Лизе проходу, клялся в любви, заваливал цветами. Уже в то время ее отец был человеком заметным. А Ларин оказался обычным повесой – легкомысленным и жизнерадостным. У него и в мыслях не было расставлять вокруг приглянувшейся девушки силки: просто с Лизой было интересно и весело. Конечно, ничего, кроме дружбы, между ними не было – Лизкино воспитание не позволяло. Но он чувствовал, что их симпатии взаимны.

О том, что она влюблена в него, а не в Виталия, он узнал только в день их свадьбы. Всю жизнь Максим старался вычеркнуть из памяти этот дурной эпизод: красавица-невеста в умопомрачительном платье смотрит на него с болью и говорит: «Ты меня предал». И из-за чего? Из-за Ирки с ее беременностью! Откуда она только взялась, на его несчастье?! Женился бы на Лизке и катался всю жизнь как сыр в масле.

Острое желание выпить напомнило ему о планах на вечер. Он посмотрел на часы и решил, что можно уже ехать в Бангкок – пока он будет в пути, ночная жизнь во всех гнездах разврата расцветет в полную силу. Подойдя к телефону, Ларин вызвал через ресепшн отеля такси и, не дожидаясь, когда подъедет машина, спустился в холл.

Бангкок встретил его, как старого друга, приветливо мигая огнями и привечая блеском клубов, ресторанов, отелей. За последний год в столице Таиланда Максим побывал уже раз десять. Кровожадный Виталик – знал ведь, гад, что он не выносит перелетов – постоянно гонял его в Суварнабхуми выбивать разнообразные скидки – то на наземное обслуживание, то на кейтеринг[5], то на аренду помещений в аэропорту. Максим матерился, клял на чем свет стоит шефа и все же летел на очередные переговоры. Выколачивал из тайцев невероятные два-три процента и с чувством выполненного долга ехал в одно из многочисленных злачных мест – снимать стресс.

В Таиланде, на взгляд Максима, с процветанием порно-шоу-бизнеса дела обстояли гораздо круче, чем в разрекламированном европейцами Амстердаме. До какого только идиотизма здесь не додумались охотники за деньгами. Проститутки всех мастей и полов, включая средний, манили глянцем смуглых тел и смехотворными ценами. От продажной любви он неизменно воздерживался, а вот на разнообразные show ходил. Сидел со смесью любопытства и омерзения, удивляясь изобретательности человеческого существа. Эту бы фантазию-энергию – да в мирное русло.

Такси свернуло с широкого проспекта на узкую улочку, повернуло еще раз, и Ларин издалека узнал ночной базар и неоновые огни Патпонга. Как опытный путешественник по злачным местам, он мог бы поехать не в такое раскрученное место – например, Нана-Плаза, Сои33 – все то же самое, только цены в два раза ниже. Но сейчас, чтобы забыться, ему хотелось толпы людей, шума, калейдоскопа разноцветных лиц. Он мечтал пропасть, растворившись в возбужденном потоке иностранцев, стать незаметным не только для других, но и для самого себя.

Максим расплатился с таксистом и вышел из машины. Решил, что сначала, не торопясь, пройдется по улицам Патпонга – полюбуется на ярмарку разврата, – а потом уже выберет подходящий кабак и надерется там как следует. Он с трудом пробирался в плотном потоке людей, наводнивших узкие улочки, которые превратились к ночи в базар подделок мировых брендов – говорят, неплохого качества. Но сомнительные тряпки и липовый Rolex его не интересовали. Он вглядывался в лица праздношатающихся людей, любовался на выстроившихся по обе стороны проституток, разряженных, как на карнавал, и пытался угадать, кто из них девочка, а кто – бывший мальчик. Как правило, самые красивые и стройные тайки неизменно оказывались парнями. Операцию по смене пола они делали специально для того, чтобы вот так, стоя на обочине, зарабатывать на жизнь. Максим подумал, что было бы с ним, родись он в убогой тайской деревне, безо всякой надежды на будущее. Наверное, пошел бы в солдаты – уж это-то нищие мальчики могут себе позволить? Лучше ходить строем и подчиняться приказам, чем предлагать себя каждому встречному.

От рекламных вывесок у Ларина зарябило в глазах: «ping pong show»[6], «open bottle show»[7], «smoke show»[8], не говоря уж о повсеместном «banana show»[9]. все это он уже видел. Тайцы, в желании угодить иностранцам и заработать, не гнушались использовать собственные тела не по назначению.

Нет, сегодня он пас. Пусть на бесчинства на сцене любуется кто-то другой. Его дело – забыть о своих заботах, впитать атмосферу вседозволенности и напиться до потери сознания. Чтобы благоразумия осталось только на то, чтобы назвать таксисту адрес отеля. И все.

Обойдя все улицы Патпонга, Максим остановил свой выбор на Muzzik Cafe – относительно новой дискотеке, на которой местные группы играли вполне сносную рок-музыку. Остальные заведения, включая знаменитый клуб Safari, выглядели настолько убого, что даже приближаться к ним было противно, – растрескавшиеся стены, свисающие гроздьями провода и грязные брезентовые козырьки над входом отталкивали. Конечно, если вмазать как следует, такие мелочи жизни уже не имеют значения, но сейчас, на относительно трезвую голову, он не был готов поместить свое драгоценное тело в облезлые интерьеры.

Ларин открыл деревянную дверь и застыл на секунду – звуковая волна практически сшибала с ног. Он улыбнулся: как раз то, что надо, чтобы отделаться от Даши, Виталика, Фадеева, самолетов и хотя бы недолгое время пожить собственной жизнью.

Разобравшись, что к чему, Ларин направился к бару и заказал сразу бутылку рома – пить так пить. А кроме того, знал он подобные заведения: сейчас набегут девки, которых положено чем-нибудь угощать. Вот пусть и пьют вместе с ним ром, если хотят. Все равно напиваться лучше в компании.

Время после двух рюмок стало легким, как перышко, и полетело незаметно. Танцевать Максим не любил – это пусть молодежь зеленая отплясывает, в его сорок лет уже несолидно, – но с большим удовольствием наблюдал за безумствами на танцполе. Разогревали тусовку с полдюжины девочек – «морковок», согласно местному лексикону – с хорошими фигурами и симпатичными мордашками. Одна из них особенно понравилась Ларину – свежая, юная и такая энергичная, что дух захватывало, глядя на нее. Максим присмотрелся к девчонке внимательнее: что-то в ее хрупкости и изящности напоминало ему Дашу. Глаза – что вовсе не свойственно даже самым красивым тайкам – были большими и горели ярким огнем. Во всех ее движениях читалась радость и горделивое довольство собой.

Максим начал буравить девушку взглядом, и она очень скоро откликнулась – почувствовала его внимание. Они приветливо улыбнулись друг другу, и каждый продолжил заниматься своим делом: она – танцевать с еще большей энергией, поощренная интересом солидного иностранца, он – напиваться.

Настроение с каждой минутой и каждой выпитой рюмкой ползло вверх. Максим уже перестал ненавидеть Дашу, даже великодушно простил ей свое унижение. Наверняка бедная маленькая девочка все придумала с этой своей влюбленностью, обманула его. Просто испугалась напора и того, что он действительно уйдет от жены, а она за его поступок будет нести ответственность. Эта Морозова как раз из тех, кто не умеет строить свое счастье на несчастье других. Если бы он не был женат! Если б не Ира…

После десятой рюмки он перестал считать и мысленно послал на фиг Виталика и свою невнятную тайскую миссию. Ларин подумал о том, что остаток жизни должен посвятить удовольствиям. А в чем еще состоит смысл человеческого бытия? Можно, конечно, гробиться годами и хлебать дерьмо полными ложками, но гораздо разумнее получать от своего существования наслаждение. Деньги? Да, конечно, без них никуда. Но если задуматься, не так уж много их надо. Зачем ему, например, две машины? Ирка все равно за руль не садится. К чему двухэтажная квартира в двести квадратных метров? А дача, на которую они приезжают примерно раз в полгода? А квартира на Кипре, в которой побывали от силы три раза? На фиг все это! Продаст, вложит во что-нибудь деньги и будет жить на проценты. Конечно, Ирка будет сопротивляться, скажет, что надо оставить наследство детям. Но в этом вопросе он будет непреклонен – каждый должен сам на все заработать. Пока пацаны учатся, он их содержит: все правильно. Но взрослых детей никто обеспечивать не обязан.

А потом он разведется с Ириной. Хватит ежедневных мучений, не может он так дальше жить! Надо освободиться от всего: от рабства, брака, денег, страданий, – может быть, тогда Дашенька полюбит его.

Максим все для себя решил: не будет он ломать голову над способом убиения конкурента, как хочет Виталик. Отдохнет здесь до своего рейса, а потом спокойно вернется в Москву и изменит свою судьбу. Исправит ошибки молодости.

Он представил себе, с каким удовольствием пошлет Виталика на три буквы, положив на стол заявление, а потом будет наблюдать за тем, как компания Виталия Эдуардовича катится вниз по наклонной. Без него – в этом Ларин был абсолютно уверен – банкротство наступит гораздо раньше, чем кто-либо может предположить. Только недалекий шеф все еще надеется на процветание. Держи карман шире, Виталик! Коллапс наступит самое позднее через полгода, если ты вдруг лишишься Ларина, над которым издевался так долго.

Максим самодовольно откинулся на спинку высокого стула и налил себе еще рому. За скорую свободу от всех и вся! За единственную ценность в этой жизни – его любовь к Даше!

Когда он вернул голову с рюмкой из запрокинутого положения в привычное, то первое, что увидел, была симпатичная тайка, напомнившая ему Морозову. Девушка сидела на соседнем стуле и белозубо ему улыбалась.

– Hi, mister![10]– весело поздоровалась она.

– Hi, baby[11], – ответил он своим чудным баритоном, перекрывшим шум дискотеки.

Дальше они молча рассматривали друг друга и улыбались. Ларин не продолжал разговор потому, что не сомневался – с английским языком у местных проституток хорошо не бывает. Максимальный словарный запас всех, кого он встречал на Патпонге раньше, варьировался от трех до пяти слов.

– Are you from England?[12]– с неожиданно правильным произношением поинтересовалась малышка.

– No, – отрицательно мотнул головой удивленный Ларин, – from Russia.

– Fine, – тайка задорно рассмеялась, – I like Russians. Do you want me?[13]Максим оторопело смотрел на девушку – счастливый смех сделал ее лицо детским, разверзая громадную пропасть между ее внешним видом и ее же словами. Сейчас он не дал бы ей больше пятнадцати.

– По-моему, – он перестал подбирать простые слова и заговорил по-английски свободнее, – ты еще слишком молода для того, о чем спрашиваешь.

– Мистеру нравятся пожилые женщины? – поддела она и снова засмеялась.

– А ты за словом в карман не лезешь, – улыбнулся Максим, уже видя перед собой Дашу, – сколько тебе лет?

– Не переживай, – она зазывно смотрела ему в глаза, – ты не будешь первым.

Ларин удивленно покачал головой, не находясь что ответить. В принципе он был уже не против того, чтобы провести с ней время – ее магическое сходство с Дашей в его глазах становилось все сильнее, – но прекрасно знал и о том, что за связь с несовершеннолетней девчонкой по местным законам ему будет грозить тюрьма. А от этой напасти он хотел бы держаться подальше: наслышан был от нерадивых туристов. Ад на земле – это еще мягко сказано.

– Покажешь свой паспорт, – сообщил он, – тогда я подумаю.

Девочка заметно погрустнела, даже немного от него отодвинулась. Потом, видимо, поразмыслив, приложила свои губки к его уху и зашептала горячо.

– Никто ничего не узнает, – уговаривала она, – мы поедем в такой отель, где у нас не будут спрашивать документов…

От ее шепота и едва уловимых прикосновений Ларин окончательно потерял голову. Ему казалось, что это Даша приникла к его уху, что это ее длинные волосы щекочут его шею. Девушка продолжала шептать, а он уже не вслушивался в слова, только улавливал страстные и такие знакомые интонации. Дрожащей рукой он налил себе, торопливо выпил. Посмотрел на тайку – нет, конечно, это не Даша! Дашенька сейчас в отеле, уже спит после тяжелого дня. Ларин попросил рюмку для девушки и, налив порцию, придвинул бутылку к ней.

– Посиди здесь, выпей, – отклонился он от ее страстного шепота, – я скоро вернусь.

Максим выскочил на улицу, тяжело дыша и, как дезертир, оглядываясь на двери заведения. Возвращаться он и не думал. Все его мысли были только о Даше. Это ее глаза он видел перед собой минуту назад, это ее шепот вызвал в нем такую неутоленную страсть. Сейчас он позвонит ей, скажет, что больше не может так. Что готов на все ради нее – изменит свою судьбу, забудет о прошлом! Начнет все с чистого листа, на котором будет написана только одна фраза – признание ей в любви. А иначе он просто не выживет. Скажет, что приедет немедленно, чтобы решить все, – для него это вопрос жизни и смерти!

– Дашенька! – обрадовался он печальному «алло» в трубке. Может быть, она думала о нем, переживала, что так жестоко с ним обошлась?!

– Да, Максим, – проговорила она удивленно.

– Милая моя, – слезы счастья оттого, что он снова слышит ее голос, навернулись ему на глаза, – мне без тебя очень плохо! Нам надо поговорить. Можно я приеду?

– Максим, – в ее словах прозвучала боль, – сейчас уже очень поздно.

– Даша, – Ларин не обращал внимания на то, что своим криком пугает прохожих, – если я не увижу тебя, умру! Я схожу с ума. Мне надо встретиться с тобой, поговорить!

– Послушай, – он отчетливо слышал, как сильно она переживает, и не мог понять, что заставляет ее быть настолько жестокой, – мы не должны. Я знаю, что ты чувствуешь, но…

– Дашенька, милая, – он перебил, – мы только поговорим!

– Нет, – отрезала она, и Максим с ужасом почувствовал ее решимость, – не сегодня.

– Как хочешь, – ярость вскипела в нем мгновенно, и он снова стал орать на всю улицу, – а я еду к тебе! И попробуй только меня выставить – у тебя ничего не получится!

– Ларин, – в голосе Даши появился страх, – если ты приедешь, тебя встретит полиция. Я же слышу, ты пьян.

– Что?! – Он ошалел от обиды и злости. Такого оскорбления в ответ на свои чувства он не ожидал!

– Прости меня, – Морозова с надрывом вздохнула.

– Я еду!!!

– Тогда я звоню в полицию…

Максим, не позволив ей продолжать, с остервенением нажал «отбой». Полиция! Эта ненормальная, ради которой он готов был перевернуть все в своей жизни, ему угрожает?! Ладно. Ей хочется встречи с тайской полицией? Он все устроит. Уж у него хватит ума и выдержки заставить эту дуру мучиться так же, как она заставляет страдать его! Полиция так полиция!

Юную тайку он нашел на том же месте – у стойки бара. Молча взял ее за руку и потащил за собой. Она весело рассмеялась, успев в последний момент схватить со стойки бутылку, в которой еще осталось немного рома.

– Сколько тебе лет? – злобно прошипел он на ходу.

– Шестнадцать! – созналась она.

– Подходит, – выпалил он, запихивая ее в такси, – расскажи этому парню, куда надо ехать.

Глава 4

Михаил Вячеславович с трудом оторвал тяжелую голову от подушки и отключил на телефоне будильник за пять минут до того, как он должен был прозвенеть. Чего без толку шум разводить? Все равно промаялся без сна целую ночь. Сначала в кровати крутился – хорошо Люды не было рядом, а то пришлось бы опять притворяться, что спит, – а потом не выдержал, спустился в бар. Да так и просидел там до самого закрытия. Думал и думал. Каждую минуту из тех незабываемых дней, что они с Наденькой провели вместе, по мгновениям перебрал. Как недолго любовь их длилась!

Мысли о Наде делали его молодым: чувствительным, глупым и готовым на подвиги. Он бы горы сумел свернуть, все в жизни поставить с ног на голову, если б она одно только слово сказала. Так желал ее, так любил! А она – ничего. Словно их встреча после стольких лет не была для обоих знамением.

Он позвонил ей вчера поздно вечером. Пока было светло – держался, заставлял себя думать о жене и детях, а с наступлением темноты словно бы обезумел. Решил: будь что будет, лишь бы увидеть Надю!

– Наденька, – прошептал он в трубку осипшим голосом.

– Да?! – совсем юная, удивленная. И фоном – музыка, аплодисменты.

– Наденька, это Миша, – он глупо заревновал ее к праздничному шуму.

– Подожди, я выйду из зала!

Михаил молча слушал, как меняется звук. Музыка накатывала волнами, потом таяла под натиском смеха и голосов. Фадеев представил себе, что Наденька – неотразимая в длинном вечернем платье – идет по проходу мимо бархатных кресел и все мужчины оборачиваются на нее. А он, такой беспомощный – всего лишь голос в ее мобильном телефоне, – трусливо прячется в женской ладони.

– Алло! – наконец он снова ее услышал.

– Здравствуй, Надя.

Вот и все. Остальные слова застряли в горле. После двух дней непрерывных воспоминаний и размышлений о ней он не сумел ничего сказать. Старый дурак! Все мысли смешались и растворились в сумасшедшей любви. Надо было, как перед важными совещаниями в министерстве, набросать, что к чему. Не выглядел бы сейчас перед ней идиотом.

– Здравствуй, – она серебристо засмеялась: как много лет назад.

– Ты где? – глупо спросил он.

– На премьере, – не пристыдила она его за вопрос.

– С мужем?

– Конечно! Миша, ты что как ребенок?! Честное слово.

– Я в Таиланде остался, – сознался он и замолчал.

– Прости?

– Не улетел домой, – голос Фадеева дрогнул, – не смог улететь, так с тобой и не встретившись.

– Ах ты, симпатичный мой заяц! – Она снова рассмеялась.

Забытое прозвище заставило его покраснеть и чуть не задымиться от ярости. Его! Бравого летчика назвать симпатичным зайцем?!

– Значит, так, Надежда, – он решительно взглянул на часы, – через полчаса я за тобой заезжаю, и мы едем ужинать. Говори адрес театра!

– Ми-иша, а ты нисколько не изменился! Такой же.

– Тем лучше.

– Конечно! – Она говорила ласково, словно с ребенком. – Но адреса я тебе никакого не дам.

– Почему?!

– Какой же ты глупый, – она улыбнулась, – я с мужем! После премьеры прием, мы приглашены. Не пойти невозможно – будут самые важные лица.

– Тебе, – он успел укорить себя за мальчишество, но так и не остановился, – эти самые лица важнее меня? Я улечу! Мы никогда больше не встретимся!

– Я понимаю.

– Ты же говорила, что всю жизнь любила меня!

– Мишенька, – Надя вздохнула, – конечно, любила.

– А теперь? Когда я рядом, когда примчусь в любую секунду, только скажи – больше не любишь?

– Дело не в этом, – торопливо опровергла она.

– А в чем?

– У нас с тобой разные жизни. Разные судьбы.

– Но ты сама мне сказала!

– Миша! Я увидела тебя, и юность словно вернулась. Такое это было волшебное чувство.

– И у меня, – удивился он тому, как точно она передала словами его ощущения.

– Но ты только подумай – романтика, случайная встреча. У меня в голове все смешалось!

– Конечно, – решительно подтвердил Фадеев, – потому что это – судьба. Если мы с тобой снова встретились, значит, в этом есть смысл!

– Узнаю летчика, – ее смех, как и раньше, заставил его сердце стучать быстрее, – типичное суеверие авиатора!

– А ты, – спросил Фадеев с запалом, – ты его уже растеряла?!

– Наверное, – она погрустнела, – я ведь не летаю уже двадцать лет.

– Хорошо, – Михаил Вячеславович смягчился, испугавшись, что обидел ее, – давай встретимся завтра.

– Не знаю.

– Да что же тут знать?!

– Я не знаю, кому и зачем это надо! – Она говорила взволнованно. – Мы разные люди, Миша. Из разных миров. У нас давно закончились общие интересы. О чем говорить?

– О нас с тобой! Я же тебя люблю, ни спать не могу, ничего, только о нас с тобой думаю…

– Да нет никаких «нас с тобой», милый мой заяц!

– Прекрати называть меня зайцем! – Фадеев вспылил.

– Ну вот, – засмеялась она, – я же тебе говорила! Нас нет. Есть ты в моем воображении, а я – в твоем. Ты думаешь, надо все это разрушить?

– Я думаю, нам надо встретиться!

– Хорошо, – Надя устало вздохнула.

– Что – хорошо?

– Если ты этого хочешь, я подумаю.

– Где и когда?

– Мишенька, – снова сводящий с ума серебристый смех, – время и вправду над тобою не властно!

– Завтра?

– Я подумаю и найду тебя. Договорились?

– В пятницу я возвращаюсь в Москву. – Фадеев испугался, что она обещает его найти, только чтобы закончить их разговор. Было в ее тоне что-то ему незнакомое, как будто они и вправду говорили друг с другом из разных миров. Только смех оставался прежним.

– До пятницы целая вечность. Где ты живешь?

– В «Мариотт».

– Хорошо. Я запомню. Прости, сейчас мне пора.

– Я буду ждать, Наденька, – он продолжал настаивать, хотя ее холодный тон не давал никакой надежды.

– Понимаю, – голос Нади вдруг оттаял, – но ты не обижайся. И не забывай: я любила тебя.

Она отключилась, а Михаил Вячеславович еще долго слушал короткие гудки, прежде чем догадался нажать «отбой».

И это весь разговор! Все, что она могла сказать ему после долгих лет разлуки и того, что он признался в любви. Не в прошлом, не тогда, а сейчас. Но неужели молодость человека вместе с чувствами проходит, чтобы уже не вернуться?! Нет. В это нельзя поверить – он-то надеется, страдает и любит, как прежде. В нем ничего за эти годы – и она признала! – не изменилось. Только настырное чувство потерянного времени засело в глубине души из-за Наденьки. Из-за того, что так глупо ее потерял и, как ни старался, не мог справиться с этой потерей.

Откуда такая напасть? Очередной переходный возраст в пятьдесят, что ли? Сколько их уже было! Только раньше проходило все проще – бегаешь, носишься, весь в делах и заботах. Даже задуматься толком некогда. А сейчас мысли такие настырные стали. Ни работать, ни жить не дают. Надо было все-таки на встрече с Наденькой настоять – мужчина он или нет! Он просто обязан ее увидеть. Она на него посмотрит, возьмет за руку и сама все поймет. Поверит, что не было многих лет разлуки, что сильные чувства нетленны, что молодость не прошла. Поверит так, как поверил он!

Фадеев подошел к окну и раздвинул портьеры. Яркий свет больно ударил в глаза. Он зажмурился, отругав себя старым кротом, и тут же вернул тяжелые шторы на место. Нет уж. К встрече с внешним миром он пока не готов – слишком тяжело навалились мысли. Зачем он прожил на свете свои пятьдесят лет, если главное – то, что дается лишь избранным, – все-таки упустил?

Михаил Вячеславович снова лег на кровать и прикрыл тяжелые веки.

Конечно, кое-что и он в этой жизни сделал. Добился, как ни тяжело было, неба; достиг самых вершин. Отца, твердившего: «Выучишься на хорошего летчика – всегда в цене и почете будешь», не подвел. Из того, что положено каждому мужику, все выполнил. Сына вырастил и дочку родил. Дом построил. Деревьев посадил столько, что не сосчитать. А все равно словно что-то утратил.

Фадеев снова, хотел он того или нет, прокрутил в голове всю свою жизнь. Мысли скакали, как блохи: из детства – в юность, из юности – в зрелость. Но и разговор с Наденькой все никак не шел у него из головы, звучал рефреном всем размышлениям, как будто именно в нем крылся ответ. Только какой там ответ?! Сплошные вопросы! В сотый раз восстановив в голове разговор – от первого до последнего слова – Михаил Вячеславович разозлился. Вот что в результате получается: он ради встречи с ней все в своей жизни с ног на голову перевернул, а она даже видеть его не хочет! Два дня назад «любила тебя всю жизнь», а сейчас «мы из разных миров». Как же так можно?!

Фадеев быстро остыл и почувствовал, что зол все-таки больше на себя, чем на Наденьку. Сам он все перевернул! Позволил старой любви прорваться на волю, не думая о последствиях. Молодость его, видите ли, захлестнула! Но ведь и Люду он тоже любит, зачем же с Наденькой лезет тогда на рожон? Вот и не спит, мается вторую ночь напролет – самого себя понять не в состоянии. Встал, как баран: ни взад ни вперед. И упрекал себя, и казнил, и мучился, а что толку? Ясности никакой.

Хорошо, из ребят никто не видел, как великому Фадееву по ночам за стаканом в баре не спится, – подумают еще чего. А ему и не спится, и не пьется, и все кувырком. Стоило столько лет жизни прожить, чтобы оказаться вдруг на распутье.

Ладно, пора с этим делом насильно заканчивать, если само по себе не получается. Хватит умирать от любви, как мальчишка! Женщины женщинами, а у мужика в жизни на первом месте работа: главная идея, ради которой он трудится и живет. Вон все мысли о Наде! Что ему, больше задуматься не о чем? Он серьезный руководитель крупной компании, надо брать себя в руки.

Даже Ильюшин, почему-то все чаще приходивший Фадееву на память, не дурак был за бабами ухлестнуть, но дело-то от этого не страдало. Выкладывался человек, выжимал из себя все силы до последней капли: знал, что от авиации зависит победа в войне и будущее России. Творил чудеса каждый день: на ходу штурмовики свои совершенствовал, перекраивал.

С производством в военные годы сегодняшний труд людей даже сравнивать нечего: вся страна работала с нечеловеческим энтузиазмом. Сто самолетов в сутки выпускали! Из них до сорока «Илов». Ильюшин лично за всем следил, и сотрудников своих приучил к ответственности. Да и после войны, однажды взяв такой темп, не мог остановиться: в его КБ за год по три новых самолета проектировали!

А сейчас. Фадеев тяжело вздохнул, почувствовав в сердце острую боль, которая возвращалась к нему всякий раз, как он задумывался – последнее время все чаще – на эту тему. Стыдно подумать о том, что с родным авиапромом сделалось. Новых разработок в производстве днем с огнем не сыскать, а те самолеты, что уже выпускаются, выходят по одной, по две штуки в год. Немыслимо! До смерти обидно.

И сам он тоже, конечно, хорош – великий Фадеев! Что сделал для того, чтобы авиация в отечестве процветала? Летает себе на зарубежной технике, в ус не дует. Конечно, можно списать свою пассивность на то, что изменить ситуацию он не в силах: систему не переломишь. Времена настали такие – сплошная дележка бюджета, и не ему это менять: веса не хватит.

Те средства, которые выделяются на проектирование целого самолета, если это и происходит, до конечного исполнителя доходят в виде денег на создание одной-единственной стойки шасси. Остальное – неизвестно куда девается. Но вовлеченные в действо лица сыто молчат. И всех все устраивает.

Но кто времена-то наши такими сделал – не люди?! Сам он вот жизни всех учит: энтузиазм, личная ответственность! А при этом подает дурной пример молодым: бездействует, скорбно хоронит заодно с остальными то, что создал его любимый Ильюшин.

Мысли об авиации взбудоражили Фадеева. Сумбур в голове словно рукой сняло – правильно, лучше о самолетах рассуждать, чем о женщинах.

Он взглянул на часы – целых пятнадцать минут вел себя, как подобает серьезному мужику, о Наде даже не думал. Вот так и надо! Поздно в пятьдесят сходить с ума от любви, раньше надо было. А теперь работа, только работа!

Он решительно встал с постели, подошел к окну, снова раздвинул шторы. Сощурился на яркий свет, но заставил себя смотреть – хватит с него двух дней любовной лихорадки, пора выздоравливать. Даже смешно в его-то возрасте, ей-богу. И тут он услышал, как в дверь осторожно постучали. Робко, словно человеку было крайне неловко беспокоить хозяина номера. Фадеев усмехнулся, узнав в такой манере фирменную тайскую деликатность. Со вздохом подобрался к двери и распахнул ее. Перед ним, почтительно склонившись, стоял идеально вычищенный и отутюженный служитель отеля.

– Good morning, Mister, – произнес он на типично тайском английском: Фадеев едва узнавал слова, – I’m sorry. We have urgent mail for you.

– Thank you, – Михаил Вячеславович протянул руку за конвертом. Потом порылся в кармане брюк, извлек пятьдесят бат и протянул тайцу чаевые.

Таец торопливо откланялся, раз десять произнеся безбожно исковерканное «Thank you very much, mister»[14], и удалился, как водится в здешних краях, уважительно пятясь.

Что всегда смущало Фадеева в странах Юго-Восточной Азии, так это подобострастная манера обслуживания. Кому-то, может, и нравится, когда перед ним разве что на колени не плюхаются, а ему всегда было комфортнее общаться с людьми на равных.

Михаил Вячеславович вскрыл конверт, ожидая увидеть письмо от директора аэропорта в Бангкоке или других тайских партнеров, и порадоваться случаю, который возвращает его к работе. Наверняка коллеги хотят принести извинения за творящиеся в стране беспорядки, заверить, что скоро все вернется в нормальное русло и «плодотворное сотрудничество» продолжится. Что ж, он им с удовольствием ответит. Напишет, чтобы поторопились с решением внутренних неурядиц, попытались оказать влияние на правительство, а то, не ровен час, и авиакомпания откажется летать на таких условиях. Утапао – не аэропорт, а временная мера, которую дольше нескольких рейсов нельзя и выдержать.

Фадеев замер от изумления, когда из конверта выпала затертая пластиковая карточка, по виду напоминавшая ключ от номера в отеле, и сложенная вчетверо записка, на которой красовался напечатанный крупными буквами русский текст: «Сегодня в 21:00. Отель «Disco Inn». Номер 325. С нетерпением жду». Сердце Михаила Вячеславовича подпрыгнуло и заколотилось о ребра. Работа, аэропорты, правительство – все единым мигом выскочило из головы. Внутри звучало только одно имя – Надя.

Снова, как двадцать с лишним лет назад, записка с адресом, снова ключи – только тогда от ее квартиры, а теперь от номера в отеле. И опять в тот самый момент, когда он отчаялся, когда потерял в жизни свою дорогу. Фадеев погладил листок. В своих привычках Наденька не менялась – под текстом ни имени, ни подписи. Конечно. Он и сам все поймет. Сердце подскажет.

Михаил Вячеславович, взволнованный, взглянул на часы – еще только десять утра, а надо как-то дожить до вечера! – и заметался по комнате. Сначала пытался найти подходящий тайник для записки и ключа, которые держал в руках осторожно, словно реликвию. В ящике письменного стола они выглядели беззащитно, в сейфе – претенциозно, да и прятать далеко он боялся, чтобы потом не забыть. В конце концов Фадеев отыскал для своих сокровищ подходящее место – карман пиджака. Сначала сунул записку и ключ во внутренний карман летной формы – туда же, где лежал листок с номером ее телефона, но потом передумал. Не пойдет же он на свидание к ней в рабочей одежде! Переложил ключ и записку с адресом отеля в пиджак светлого костюма и наконец успокоился.

Усталость от нервного напряжения последних дней повалила его на кровать и обесточила. Теперь уже совсем скоро жизнь расставит все по своим местам. Наденька любит его, ничто не прошло! Он увидит ее, обнимет и вернет утраченное в молодости счастье. Исправит ошибку юности – иначе и быть не может.

Через минуту он уже спал.

Глава 5

Такси прибыло к восьми. Михаил Вячеславович заранее прикинул время в дороге – минут тридцать – и вызвал машину так, чтобы прибыть на место с запасом. Да и не мог он дольше в номере усидеть! Сон, в который провалился измотанный мыслями организм, оказался чистой воды обманом: Фадеев подремал минут двадцать и тут же проснулся.

Первой мыслью, когда открыл глаза и вспомнил о лежавшем в кармане пиджака ключе и записке, было ехать немедленно. Они с Надеждой ждали этой встречи целую жизнь, к чему же еще откладывать? Но потом образумился – подумал, что неспроста она назначила это время, значит, не может вырваться раньше. Чувства их друг к другу не изменились, а вот прежней свободы давно уже нет. У обоих.

Михаил Вячеславович вспомнил грустное лицо Людмилы, и на смену жадному возбуждению пришла печаль. Вот отчего так устроена жизнь?! Меньше всего на свете он хотел огорчить жену и в то же время не мог сопротивляться притяжению, которое исходило от Нади. Это было сильнее его. Понимал он, что так поступать – подло, что причиняет всем боль, но обе эти женщины были для него частью судьбы, сердца и плоти. Как с этим быть, как дальше жить? Он не знал.

Весь день он метался, не находил себе места. Брел в бассейн, через пять минут нетерпеливо выскакивал, бежал в спортзал. Не выдержав на беговой дорожке положенного времени, снова срывался, шел в номер. Переодевался, выходил на улицу. Плелся в магазин и забывал зачем. В голове мешались мысли о Людмиле, о Наде. Мелькал калейдоскоп, в котором он не мог разобраться. Наверное, как раз в таком мучительном состоянии иностранцы и идут к психоаналитику. Чтобы хоть кто-то помог со всем этим дальше жить – ни другу, никому о таком не расскажешь! А русскому человеку, который не верит в чудеса от полоумного Фрейда, куда же деваться?

К концу дня Фадеев превратился в живое сплетение оголенных нервов и не переставал бранить себя за слабость. Честное слово, негоже летчику быть в таком состоянии. А что, если в рейс? Как он за штурвал сядет, когда все внутри вывернуто наизнанку? В таком виде к самолету его и близко нельзя подпускать! Вот он, как начальник, сам себя и не подпускает.

Наконец ближе к шести Михаил Вячеславович стал собираться. Бог знает, сколько проторчал в ванной комнате – сначала принимал душ, потом до онемения в ногах стоял перед зеркалом: брился, причесывался то эдак, то так. Ругался с самим собой, мочил только что высушенные феном волосы и причесывался снова. Обалдев от стараний и расстроившись, растрепал пятерней укладку и решил, что обязательно волосы надо красить. Вон у Наденьки ни одного седого, а он словно лунь.

Потом вернулся в комнату, к гардеробу. По ошибке, плохо соображая, достал летную форму. Опомнившись, повесил на место. Решил же ехать в штатском! Через несколько минут он уже стоял перед зеркалом в элегантном летнем костюме и пытался повязать галстук, который никак не желал поддаваться. Обычно с разноцветными удавками в его гардеробе управлялась Людмила, сам он этого дела не любил, но сейчас помочь было некому. Михаил Вячеславович раздраженно стащил галстук с шеи и забросил в недра шкафа. Да ну его к лешему! Не на совещание же он в министерство едет. Перед выходом Фадеев критически осмотрел себя в зеркале и расстроенно покачал головой. Двадцать пять и пятьдесят – разные вещи. Как бы он там себя ни обманывал.

Сияющий улыбкой таксист с тайской услужливостью выскочил из машины, раскрыл перед солидным пассажиром заднюю дверцу. Фадеев улыбнулся шоферу и знаками объяснил, что желает сидеть рядом с водителем. Таец поклонился и распахнул для пассажира дверь впереди. Обычно в его машине – презентабельном черном «Мерседесе» – клиент не противился этикету и с достоинством усаживался сзади. Гораздо удобнее, да и по статусу богатому белому человеку это положено. Но желание клиента – закон. Так же безмолвно он принял название конечного пункта их путешествия и только едва заметно приподнятые брови выдали его недоумение.

Дорога оказалась длиннее, чем Михаил Вячеславович рассчитал. Не учел он и того, что центр Бангкока все еще перекрыт оппозицией, и ехать пришлось в обход. Хотя оно, собственно, к лучшему. Что бы он делал, прибыв на место раньше назначенного срока? Стал бы кругами по улице ходить, сидел бы и ждал в машине? Пусть лучше все будет вовремя.

Узкие окольные улочки не позволяли двигаться быстро, и Фадеев успевал невидящим взглядом упираться в жилые районы Бангкока. Слишком он нервничал, чтобы сконцентрироваться на пейзаже, проплывающем за окнами «Мерседеса». И все же постепенно он заставил себя успокоиться и не думать о предстоящей встрече с Надей. Начал различать дома и людей.

На окраине города время продолжало течь в обычном режиме, словно не бушевала в стране красная оппозиция. Люди шли с работы, дети играли под окнами. Фадеев подумал, что вот он – наглядный пример спокойствия обывателя. Пока события в родном государстве не коснутся лично его карьеры или семьи, он останется в стороне. А когда опомнится, влиять на что-то уже будет поздно. В точности как с авиацией в России. Двадцать лет никому не было дела. Так успели отстать от мирового сообщества, что оплакивать только остается разрушенные заводы и закрытые конструкторские бюро.

Машина резко затормозила, и Фадеев молниеносно перевел взгляд с озабоченно бредущих домой тайцев на дорогу. Прямо из-под колес автомобиля на противоположную часть улицы метнулась черная кошка. Водитель вопросительно посмотрел на пассажира, а у того внутри все оборвалось. Суеверие у авиаторов в крови.

Михаил Вячеславович вспомнил, как читал, будто Ильюшин однажды по дороге на аэродром – предстояли испытания самолета – увидел кошку, перебежавшую дорогу его автомобилю. Так он, не задумываясь, тут же полет отменил и поехал обратно. Может, стоит развернуться и поехать другим путем? Фадеев взглянул на часы. Без пятнадцати девять. Наденьке надо позвонить, сказать, что опоздает. Он автоматически похлопал себя по карману пиджака и обругал за рассеянность – целый день собирался, а номер ее телефона оставил в летной форме, в отеле. И как же это он забыл его захватить?

Ладно, бог с ней, с кошкой. К приметам прислушиваются, когда это связано с небом. А на земле что с ним может произойти?

– Go[15], – бросил он тайцу.

Тот послушно кивнул и нажал на педаль газа.

Ближе к месту назначения Фадеев начал различать громкую музыку и был изумлен, когда водитель остановился около деревянной веранды, увешанной разноцветными лампочками содрогающейся от грохота дискотеки. Могла, конечно, Наденьке прийти в голову занятная мысль вспомнить молодость, но не такая ж безумная!

– Is it hotel?[16]

– Yes[17], – снова кивнул, боязливо улыбаясь, таец и рукой показал, как пройти к входу в гостиницу: путь пролегал прямо через танцпол, на котором неистово веселилась молодежь.

Виду водитель не подавал, но по выражению его глаз Фадеев прекрасно усвоил очевидную мысль – «негоже солидному белому мужчине бывать в таких заведениях». Михаил Вячеславович в этом вопросе был с ним полностью солидарен. Но не поворачивать же назад, тем более что Наденька ждет! Спокойно, словно подобная обстановка была для него в порядке вещей, Фадеев рассчитался, оставив щедрые чаевые, и вышел из машины.

Он пробирался сквозь толпу танцующих ребят, исключительно тайцев, стараясь никого не задеть. Его барабанные перепонки грозились лопнуть от нечеловеческого грохота, а в глазах рябило от перемигиваний разноцветных огней. Михаил Вячеславович чувствовал себя так, словно очутился в аду. Он уже тысячу раз пожалел о том, что отпустил такси – лучше всего было забрать Надю отсюда и уехать в приличное место. И что за блажь взбрела его любимой в голову?

Единственным разумным объяснением этого выбора могло быть лишь то, что в шикарных отелях и ресторанах ее слишком хорошо знали и не раз видели с мужем. А здесь до них никому не было дела. Хотя, если честно, у Фадеева посреди этой пестрой толпы появилось такое чувство, словно его выставили на всеобщее обозрение в музее экзотических экспонатов. Юные тайские головы с любопытством поворачивались в его сторону, а глаза в изумлении расширялись. Похоже, иностранцы, да еще в солидном возрасте, здесь и вправду были редкими птицами.

Добравшись до стойки ресепшн, за которой оказалось подозрительно пусто, Михаил Вячеславович вздохнул с облегчением. Музыка, звучавшая за дверями, уже не казалась такой убийственно-громкой. Или, может быть, он оглох, пока пробирался через веранду к отелю?

Лобби гостиницы выглядело бедно, если не сказать нище. Крашеные стены местами потрескались, несколько кресел, разместившихся вдоль стены, казались такими хлипкими и истертыми, что в них было страшно садиться – под весом человеческого тела они вполне могли бы рассыпаться. Сквозь символическую ковровую дорожку, брошенную вдоль покосившейся стойки ресепшн, тут и там проглядывал пол. Но главное, все помещение насквозь пропахло какими-то отбросами и выглядело так, будто не убирались в нем добрый десяток лет.

Фадеев перестал что-либо понимать: конспирация конспирацией, но они с Надей уже не в том возрасте и положении, чтобы настолько себя не уважать. Конечно, давным-давно и ему случалось жить в похожих условиях – взять распределение на Север после летного училища, – но с тех пор, к счастью, многое изменилось.

Он решил, что найдет этот номер 325, заберет Надежду, и они моментально отсюда уедут. Будет гораздо лучше, если он увезет ее к себе – проберутся как-нибудь незаметно, – чем задыхаться от смрада и глохнуть от грохота в этой дыре. Нужно быть сумасшедшим, чтобы заплатить здесь за комнату!

Лифт не работал – Михаил Вячеславович взбежал на третий этаж, зажимая нос. Дверь на этаж открыл своей карточкой. В полутемном коридоре по обе стены красовались хлипкие белые двери. Господи, а он-то уже забыл, какой непривлекательной выглядит бедность. Удивительно только, как хозяева этого бедлама разорились на современные входные замки? Или это была своего рода политика – экономить на количестве персонала. Клиент сам пришел, сам ушел, никого не трогает и не дергает. Будет уезжать – карточку просто оставит в номере, а дверь за собой захлопнет. В Европе Фадееву случалось в свое время останавливаться в подобных дешевых отелях самообслуживания, только там было все-таки гораздо приличнее.

Отыскав нужную дверь, он постучал. Без ответа. Рассудив, что Надя могла еще не приехать, Фадеев открыл дверь в комнату и вошел, с досадой подумав о том, что придется здесь ждать. Борясь с отвращением, он нащупал в стене выключатель, нажал. Крохотная комнатка озарилась неприятным желтым светом.

Михаил Вячеславович в изумлении застыл на пороге. Кровать оказалась разобрана, а под одеялом – укрывшись с головой – лежала Наденька. Ее волосы разметались по подушке темными прядями.

Фадеев услышал громоподобный стук собственного сердца, дыхание его сбилось. Он хотел сразу же броситься к ней, но в последнюю секунду испугался: лет-то сколько прошло!

– Наденька, – позвал он охрипшим голосом.

В ответ она не проронила ни звука. Неужели спит?!

– Надя, – позвал он уже громче, дрожа от волнения, – Надя, я здесь!

Она по-прежнему молчала. Даже не пошевелилась. Но ведь говорил он громко. Что же такое?!

За долю секунды в его голове пронеслось множество мыслей. А что, если у Надежды проблемы с алкоголем или наркотиками?! Он же не знает ее жизни – за эти годы многое могло измениться. Ее странное поведение – вчера отказалась встречаться, сегодня прислала записку. И этот ужасный отель, так непохожий на роскошный ресторан, в котором он ее встретил, – две разные жизни!

Господи! А если это он во всем виноват? Она не смогла за долгие годы его забыть, смириться с тем, что потеряла единственную любовь, и не прижилась в новой, пусть даже шикарной, жизни. Надя несчастна с этим своим американцем, а роль процветающей дамы играет только на публике. Возможно, у нее нет детей, нет любимого дела – якоря, который не дает человеку разрушиться в череде бурь и волн безжалостной жизни! Надя казалась ему такой сильной и независимой. Но вот и она не выдержала разлуки с любовью. Далось ей это скоропостижное замужество заодно с чертовой Америкой – не могла дождаться его? А теперь во всех ее кошмарах виноват только он – тот, кто ее любит! Он должен спасти ее, должен спасти!

Вне себя от ужаса, Фадеев бросился к кровати, упал перед Наденькой на колени, забыв о том, что минуту назад брезговал даже ходить по этому полу. Он схватил в свои ладони тонкую руку, выброшенную из-под одеяла, со всей своей страстью прижал ее к горячим губам.

И резко отпрянул. Это была не Надина рука. Полудетская худая ладошка безвольно упала на простыню. Михаил Вячеславович, ошарашенный, осторожно отогнул край одеяла, скрывавшего голову женщины, и вздрогнут от неожиданности. Перед ним лежала молоденькая тайка. Он посмотрел в ее лицо, густо запорошенное черными как смоль волосами – как сразу не разглядел их цвета! – и ужаснулся. Рот девушки был забит кляпом.

В голове у него зашумело, мысли смешались. Он попытался вытащить тряпку изо рта девушки, но та словно намертво приросла к губам, которые, сомкнувшись, крепко ее держали. Тайка не проснулась от его прикосновений, даже не пошевелилась.

Фадеев схватил ее за руку, приложил большой палец к запястью. Он долго нащупывал, искал, взмок от напряжения и наконец нашел тонкую, едва живую вену. Пульс с трудом пробивался через тонкую кожу. Слава богу, жива! Он бросился к телефону, нажал кнопку «ресепшн». Веселый голос что-то пробормотал по-тайски. Михаил Вячеславович зачастил в ответ по-английски. От волнения он забыл, что нужно говорить, собирая фразы из двух-трех слов. Ошарашенный сотрудник отеля не понял ничего, кроме трех цифр «325», которые он как заведенный повторял в ответ на тирады Фадеева.

Через минуту служитель – молодой толстощекий парень в потертой форме – уже был в номере и изумленно переводил взгляд с иностранца на девушку. Сделав Фадееву знак ждать и не двигаться, он бросился к телефону и возбужденно заорал что-то в трубку. Михаил Вячеславович впервые в жизни видел, чтобы в глазах и речах тайца было столько агрессии: добродушное выражение лица, с которым тот появился на пороге комнаты, исчезло бесследно за считаные секунды. Глаза налились кровью, а пухлые губы дрожали от страха.

Первой приехала полиция. Четверо служителей порядка с каменными лицами молча оттеснили Фадеева в дальний угол. На девушку они даже и не взглянули. Михаил Вячеславович болезненно поморщился – есть категория профессий, которые в большинстве стран выглядят и действуют одинаково. Врачи прибыли следом. Они откинули одеяло, укрывавшее девушку, вытащили кляп, который мешал ей дышать, и торопливо ее осмотрели. А потом стали грузить на носилки. Возмущенный шепот, вздохи сочувствия доносились до Фадеева и заставляли его нервничать еще больше. В сознание тайка не приходила, и Михаил Вячеславович не знал, жива она еще или нет. Оставалось только надеяться!

Когда бригада медиков, унося девушку, скрылась за дверью, Фадеев невольно бросил взгляд на разворошенную постель, и зрачки его расширились от ужаса – подушка была насквозь пропитана кровью. Видимо, на затылке у нее была серьезная рана, которую он под волосами не заметил. Из-за потери крови, наверное, девушка и потеряла сознание. Но кому могла помешать эта бедная тайка? Кто ее так? За что?! Счастье, что он оказался рядом: еще немного – и она бы умерла в этом жутком гостиничном номере.

Один из полицейских, видимо старший, о чем-то грубо спросил. Фадеев не понял. В ответ он начал по-английски рассказывать все, что знал, – как вошел в номер, увидел девушку, сразу позвонил на ресепшн. Полицейский тупо смотрел на него. Потом жестом велел замолчать. В комнату, даже не потрудившись прикрыть постель, начали приводить перепуганных ребят с дискотеки. Михаил Вячеславович понял, что их взяли там как свидетелей. Девушки и парни, словно бараны, сбивались в стадо и без конца оборачивались на дверь. Полицейский о чем-то их спрашивал, они отвечали. Потом по приказу главного смотрели на Фадеева, торопливо кивали и один за другим подписывали непонятно откуда взявшиеся бумаги. Выполнив гражданский долг, ребята, толкая и мешая друг другу, выбирались из пропахшего кровью номера.

Остался только толстощекий сотрудник, который потел и писал что-то за колченогим столом в углу номера. Потом его отослали куда-то, и через пару минут он вернулся, протянув главному распечатку, издалека смахивавшую на ваучер отеля. Полицейский внимательно прочитал и повернулся к Фадееву. Долго морщился и размышлял, прежде чем сумел произнести одно-единственное слово – «passport».

Удивляясь, что его не просили предъявить документы раньше – все тайцы в первую очередь выкладывали на стол свои паспорта, а потом уже отвечали на вопросы, – Михаил Вячеславович вздохнул с облегчением. Сейчас установят его личность, поймут, что он не имеет ни малейшего отношения ни к девушке, ни к самой ситуации, и опустят.

Полицейский долго сверял что-то в паспорте Фадеева и бумаге, которую не выпускал из рук. Мучился. Шевелил губами. Потом удовлетворенно кивнул и сказал что-то своим напарникам. Те, не успел Михаил Вячеславович глазом моргнуть, набросились на него, впечатали в стену и заковали в наручники. Сильно ударившись лбом, он понял, что попал в настоящую беду. И, похоже, по милости Нади…

В темном чреве грязной машины было невыносимо душно и пахло потом. Фадеева качало из стороны в сторону на деревянной скамье и пару раз так сильно тряхнуло, что он чудом не расшиб себе голову. Держаться было не за что, да и нечем: руки, скованные за спиной, превратили его – сильного мужика – в беспомощного ребенка. Светлый костюм был уже измят и перепачкан так, что стал похож на грязную тряпку, – усердные тайские полицейские изрядно повозили его по стене. Хорошо, галстука не было: не ровен час, придушили б его в таком рвении, а потом запротоколировали добровольную смерть от удушья. Было похоже на то, что у ребят с этим делом – документированием любого абсурда – все чересчур просто.

Унижение Михаила Вячеславовича граничило с невыносимой физической болью: не потому, что принятые от шершавой стены царапины неприятно саднили, а потому, что великий Фадеев за считаные минуты был превращен из человека в ничтожество. Втоптан в грязь военными ботинками, сработанными с такой чудовищной топорностью, что их хозяева, казалось, мстили всем вокруг за испытываемые от их ношения тяжкие муки.

Утешало его в этом положении, за которое он не переставал проклинать Надю, только одно: ни коллеги, ни семья всего этого не видят.

Машина остановилась. Фадеева вытолкали из автомобиля на улицу и завели в убогий полицейский участок. В узком длинном помещении с зарешеченными оконными проемами толкнули на древний стул. Вся обстановка комнаты состояла из стола, нескольких стульев и очкастого тайца, восседавшего за доисторически огромным монитором компьютера. Полицейский, руководивший арестом Фадеева, начал торопливо задавать ему вопросы, ни одного из которых Михаил Вячеславович не в состоянии был понять. Махнув в досаде рукой на преступника, то и дело, позевывая, он начал самостоятельно диктовать клерку что-то на тайском. Очкастый прилежно выстукивал с перебоями ритма.

Фадееву оставалось лишь ждать. В голове бродили самые страшные мысли. Сомнений в том, что его обвиняют в избиении девушки – или даже в ее убийстве, если бригада врачей прибыла слишком поздно, – больше не оставалось. Не было ответа на другой вопрос: как могла Надя втянула его во все это?! Неужели действительно тронулась умом от пережитого несчастья и таким образом решила ему отомстить за глупо растраченную жизнь?

Очкастый допечатал. Вытащил из воющего, словно реактивный самолет, принтера испещренные черными рунами листы и протянул их полицейскому. Тот внимательно все прочел, удовлетворенно кивнул и помахал документом перед носом Фадеева. Дружески освободил его онемевшие от наручников руки.

Михаил Вячеславович из нескольких страниц текста на тайском языке понял только одно: подписав бумагу, он даст согласие на собственное тюремное заключение или смертную казнь – слышал он кое-что о законах прекрасного Королевства Таиланд. Фадеев отчаянно замотал головой, на английском требуя переводчика. Полицейский смотрел на него разочарованно и изумленно. А услужливый очкарик тут же вскочил, обежал стол и насильно впихнул в руки Михаила Вячеславовича ручку, грозно прикрикнув на него писклявым голосом. Фадеева охватила ярость, когда он увидел прямо перед своим лицом толстые, брызжущие слюной губы очкастого. Он с трудом, но удержался от необдуманного поступка – только уничтожающе взглянул на клерка и швырнул на пол ручку. Полицейский наконец вмешался в происходящее, громко что-то провозгласив в сторону двери.

Бравые молодцы в полицейской форме не заставили себя долго ждать. Снова на улицу, снова в машину.

По изменившимся за бортом звукам и нарастающей скорости Михаил Вячеславович понял, что автомобиль вырвался за город. Страшная догадка на мгновение промелькнула в его голове, но он тут же отогнал жуткие мысли. Только не знаменитый Клонг Прайм! Машина остановилась, его вывели. Шестиметровые серые стены с молчаливой безжалостностью подтвердили худшие опасения.

Часть III

Земля

Глава 1

После прихода Даши Кирилл так и не смог заснуть. Он то включал свет и садился за письменный стол в надежде написать хотя бы несколько строк, то ложился в кровать, пытаясь забыться, то брался за книгу и не мог разобрать ни слова. Все он прекрасно понимал – слова «я тебя не люблю» причиняют человеку невыносимую боль. Но разве у него оставался выбор? Гораздо хуже было бы пустить все на самотек: дождаться, когда отношения зайдут далеко, а потом уже признаваться в том, что он не способен любить. Это стало бы жестоким ударом. Слишком много уважения и тепла было в его сердце к Даше, чтобы так поступить! Эта девушка заслуживает счастья, а для женщины счастье – в любви.

Кирилл в тысячный раз прокрутил в голове их встречу и проклял себя за резкость. Он же актер! Мог действовать мягче, мог избежать самых обидных слов. Но все дело в том, что в присутствии Дашеньки он потерял над собой контроль. Понимал: если не найдет способа выставить ее мгновенно, сию же минуту, забудет обо всех обещаниях, которые сам себе дал. Схватит ее в объятия и сделает то, о чем, не переставая, мечтал все эти дни. Никто не остановит! Сломает девушке жизнь и сам же от этого будет страдать. Конечно, не в первый раз он дал бы волю страстям. Только вот раньше последствия его не волновали, а теперь он постоянно думал о том, чем все обернется для Даши.

Или, может, не был он прав, когда принял решение и за себя, и за этого Ларина, и за нее? Он вспомнил, как Морозова вздрогнула и сладко онемела, когда он прижался к ее груди. И от этой дрожи у него самого все поплыло перед глазами. Почему он не доверился своим ощущениям, почему игнорировал то, как она на него смотрела? Ларин влюблен в Дарью – это так, но разве не бывает любви безответной? Бывает. И тут ничего не поделать.

Кирилл вдруг почувствовал, что не в силах дольше сдерживать себя, он вскочил с кровати и начал торопливо одеваться. Ларин не Ларин, любит не любит, а собственную страсть побороть он не в силах! Что-то произошло в нем, что-то перевернулось. Стоило представить себе хотя бы на миг, что он не сможет больше увидеть Дашу, как невыносимое чувство потери накрывало его с головой. Ни о чем другом он даже думать не мог!

Ноги упорно промахивались мимо штанин, а голова не лезла в ворот рубашки, пока он не догадался расстегнуть несколько верхних пуговиц. Наручные часы тоже демонстрировали норов, не желая застегиваться на запястье. Николаев посмотрел на циферблат – девять утра: самое время начинать новую жизнь – и бросил неподдающиеся часы на разобранную постель. Он пойдет к Дашеньке и честно признается ей во всем. Скажет, что не способен любить, никогда не любил, но если есть на свете женщина, с которой он мечтает быть рядом, – то это она.

Николаев выскочил в коридор и бросился к лифту. Через пару минут он уже стоял у дверей Морозовой и решительно колотил кулаком в дверь.

Перепуганная Даша возникла на пороге бесшумно. В той же блузке и джинсах, что вчера, – видимо, совсем не ложилась. Кирилл не мог ошибиться: при виде его красные от бессонницы глаза девушки заблестели, а губы расплылись в безвольной улыбке. Он хотел прижать ее к себе, забыть обо всем и наслаждаться прощением, которого ничем еще не заслужил. Но настырный Ларин в его мозгу прервал этот порыв. Черт возьми! Откуда в нем такая безумная ревность?!

– Дашенька, – прошептал он, – Дашка!

Она молча смотрела на него и улыбалась сквозь слезы. Идиот! Какой же он идиот! Хотел спасти, защитить, а причинил такую страшную боль.

– Здравствуй, – выдохнула она наконец, – зайдешь?

Он коротко кивнул, переступил порог ее номера и закрыл за собой дверь. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Сколько же печали и ласки было в ее карих с золотыми звездочками глазах! К черту идиотские мысли, к черту Ларина! Он сделал шаг навстречу Даше, воображение опережало его самого – руки уже обнимали тонкую талию, а губы жадно приникли к губам.

– Кирилл, – лицо Даши стало серьезным, – зря ты пришел.

– Почему? – прошептал он.

– Не нужно нам видеться.

– Почему? – как заведенный повторил он едва слышно.

– Ты не любишь меня, – она резко отвернулась, а Кирилл замер от ужаса, понимая, что она не простила тех слов, – но не бойся. Я со своими чувствами справлюсь. Мы не пара, ничего общего…

– Дашка! – Кирилл бросился перед ней на колени, схватил ее руку. – Прости! Я случайно… я не поэтому… Ты мне нужна, понимаешь?

– Не надо, – Даша нервно передернула плечами и отстранилась, – не надо обманывать.

Она высвободила свою ладонь, отошла от Кирилла и села за письменный стол. Он, плохо соображая, что происходит, остался стоять на коленях, опустив голову.

– Кирилл, – ее голос стал совсем тихим, – вчера я готова была на все, а ты…

– Прости меня, Дашенька, – он медленно поднялся с колен, сообразив наконец, что выглядит смешно, – я запутался.

– Конечно, прощаю, – Дарья вздохнула глубоко, – я сама виновата.

– Нет, – Кирилл ощутил, как почва уходит у него из-под ног, – ты просто не знаешь! Я не могу без тебя, но не умею любить…

Даша посмотрела на него печальным взглядом, и он увидел – не верит, не понимает. Думает, что он насмехается над ней и продолжает играть словно на сцене.

Николаев собрал волю в кулак: он обязан все рассказать, и пусть Даша решает сама, что с этим делать. В конце концов, это ее жизнь.

Он опустился на край кровати и стал говорить – о матери, об отце, о картинах, о небе. Было тяжело облекать неприятные воспоминания во фразы, которые получались путаными и громоздкими, но он дал себе слово, что ничего не скроет от Даши так же, как она не утаила от него своих детских обид…

– И ты простил? – шепотом спросила она, когда он закончил.

– Конечно, – Кирилл сразу понял, что речь об отце.

– Почему?

– Потому что хотел быть свободным, – Кирилл улыбнулся, – а ненависть сковывает человека. Лишает сил.

– А я не смогла. – Даша опустила острые плечи. Николаев видел, сколько противоречивых чувств теснится в ее душе.

– Ты просто не попыталась, – он посмотрел ей в глаза, – давай помогу.

– Как?

– Дашенька, ты хотела бы быть счастливой?

– Странный вопрос. – Она улыбнулась.

– А твое счастье и ненависть к собственной матери совместимы?

– Нет…

– Правильно, – удовлетворенно кивнул Кирилл, – значит, стоит избавиться от ненужного чувства. Зачем тащить на себе столько негатива из прошлого?

– Не понимаю… – смутилась Даша.

– Да просто позвони ей для начала: спокойно, без раздражения, – Кирилл смотрел ободряюще, – а если боишься, давай я с ней поговорю.

– И что, – от изумления у Даши широко раскрылись глаза, – что ты ей скажешь?!

– Скажу, что у нее лучшая в мире дочь, – он подмигнул, – которая очень переживает из-за разлада.

– Я сама, – Даша смущенно опустила глаза, – я ведь маме ни разу из Таиланда не позвонила. Когда улетала, только записку в двери оставила.

– А она?

– Звонила, – Даша покраснела, – только я трубку не брала. Не хотела снова с ней ссориться.

Кирилл взял с тумбочки у кровати мобильный телефон и протянул Даше.

– Ты знаешь, – от страха она вся сжалась в комок, – я не смогу. Давай я потом, одна…

– Сможешь, – он вложил в ее ладонь телефон и ласково закрыл пальцы, – не оттягивай.

Даша набрала домашний номер матери – Анна не признавала мобильные телефоны, считала, что они вредны для здоровья, – и в ужасе стала слушать длинные гудки.

– Алло, – отозвался подавленный голос отчима.

– Василий Иванович, добрый день, это Даша!

– Дашенька, – укоризненно выдохнул он, – лапушка, что же ты делаешь?!

– Работаю, – она удивилась его тону, – я еще в командировке. В Таиланде.

– А мы тебя потеряли! Аня чуть с ума не сошла – там же переворот, без конца стреляют, взрывают. Она просила никому не говорить, но мы третьего дня «Скорую» вызывали.

Даша бросила встревоженный взгляд на Кирилла.

– Господи боже мой!

– Сейчас уже лучше, – поспешил успокоить Василий Иванович, – лекарства прописали, покой.

– А как же спектакли?

– Пока ничего нельзя.

– Васенька, – послышался издалека непривычно тихий голос Анны, – с кем ты разговариваешь?

– Сейчас! – крикнул он.

– Алло, – мамин голос прозвучал совсем близко. В нем не было наигранности и обычного театрального лоска. Только болезненная слабость.

Кирилл бросил на Дашу ободряющий взгляд и неслышно выскользнул из номера.

– Мамочка, прости меня, – пролепетала Даша.

– Что ты? – Анна старалась улыбаться, но Даша чувствовала ее волнение. – Ты не виновата. Это я перенервничала. Зачем Вася тебе сказал? Я же просила!

– Он правильно сделал. – Даша почувствовала в горле ком.

– Лучше расскажи мне, как ты? Там же демонстрации, забастовки! Зачем же ты согласилась ехать?

– Здесь неопасно…

– Все равно по улицам не ходи. На работу, в гостиницу, и все. Хорошо?

– Конечно.

– Дашунечка… – Анна замолчала, борясь со слезами.

– Что, мама?

– Спасибо, что позвонила. Мне теперь лучше.

– Извини меня, пожалуйста…

– Это ты, – голос ее сорвался, – ты извини. Я знаю, из меня получилась плохая мать.

– Мама…

– Да-да, Дашунечка, слишком поздно я поняла… – Она помолчала. – Всегда была занята собой. А теперь ты уже взрослая и у тебя – своя жизнь.

Дарья не нашлась что ответить.

– Даша, – Анна помолчала, – я люблю тебя.

Не в силах проглотить ком, вставший в горле, Даша молчала. Сколько лет ждала от матери этих слов, как мечтала о них в детстве! Ей понадобилось пережить множество разочарований, пройти огонь и воду, чтобы это услышать. Пришлось улететь за тысячи километров, чтобы Анна Морозова поняла.

– Пожалуйста, дай знать, когда вернешься, – Анна взяла себя в руки, – и давай прощаться. А то тебе дорого.

Даша сидела, растроганная разговором с матерью: мир переворачивался и менялся у нее на глазах. Все самое важное, что могло случиться, произошло разом, за один миг. И все потому, что в ее жизни появился Кирилл. Она испугалась, что он ушел, вскочила, открыла дверь. Николаев стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене.

Она подошла к нему, посмотрела снизу вверх. Он взял ее руку в свои, медленно поднес к губам, перевернул вверх ладонью и поцеловал. По счастливому блеску в глазах Даши он понял, что разговор получился.

– Дашенька!

– Что? – прошептала она.

– Ты лучшая девушка на земле!

– А в небе? – вдруг осмелела она.

– Конечно, – кивнул он серьезно, – и в небе.

– Ты знаешь, – Даша осторожно отняла свою руку и улыбнулась, – я так перенервничала, что даже проголодалась.

– Я тоже, – весело рассмеялся он, – идем завтракать!

В лобби отеля было полно народу. Администратор на входе в отведенную для завтраков зону приветливо им улыбнулся и поинтересовался номером комнаты. Николаев радостно сообщил две разные цифры и с удовольствием понаблюдал за секундным замешательством тайца. Правильно! Все, глядя на них с Дашей, видят влюбленную пару, которая не разлучается ни ночью, ни днем. Только сами они невероятно отстали от жизни, потратив уйму времени на идиотские выяснения отношений. Хватит! Сегодня же он сделает все, чтобы оправдать собственные желания, а заодно и мнение окружающих!

Кирилл вел послушную Дашу к дальнему столику у окна и мысленно строил планы на предстоящий день. Конечно, можно просто пойти к нему или к ней, провести время вдвоем. Но ему хотелось романтики, хотелось удивить Дашу и сделать так, чтобы сегодняшний день запомнился им навсегда. Пусть все, что было «до»: страхи, сомнения, ревность, – останется в прошлом, перечеркнутое красотой и счастьем их новой жизни.

Окрыленный идеей, Николаев даже забыл, как сильно хотел есть. Даша порхала вокруг него с чашками, стаканами, тарелками, а он все сидел за маленьким столиком и думал о сценарии дня, который перевернет – в этом у него сомнений не было – их судьбы. Кирилл удивлялся великому возбуждению, которое вдруг охватило его, – словно предстояло снимать картину, о которой мечтал всю жизнь. А он-то думал, такое состояние присуще только искусству.

Первым вопросом стал поиск подходящей натуры. Королевский дворец – слишком претенциозный, каналы – слишком грязные, улицы – слишком шумные. Николаев рисовал в своем воображении картину за картиной и тут же их отметал – пейзажи Бангкока не подходили. Не видел он в них того лиризма, которым сейчас была переполнена душа. Ему нужно было кристально чистое небо, изумрудная зелень, цветы. Море цветов!

Даша что-то спросила про кофе, он сосредоточенно кивнул и вернулся в свои мысли. Скверы, зоопарки, толпы туристов – все это не то! Где же ты, единственный кусочек тайской земли, который напоит их встречу романтикой?!

Кирилл совсем уже измучился поиском, ковыряя вилкой в омлете, как вдруг его взгляд упал на вазочку на столе. В ней стояла – кто бы мог подумать – не традиционная орхидея, а крошечная кустовая роза. Будущий режиссер едва не подпрыгнул на месте от радости. Вот же оно! Они с Дашей поедут в Rose Garden.[18]

Перед внутренним взором Кирилла вырос громадный ландшафтный парк на берегу реки Накончайсри, куда Джереми часто вывозил съемочную группу на отдых. Съемки фильма в Бангкоке шли тяжело, актеры уставали от необычайной даже для Таиланда жары, которая выдалась в тот год, когда Джереми затеял проект. И цветочные клумбы, вольеры с птицами, розарии, озеро дарили им передышку.

Кирилл представил себе, как они с Дашей бредут по знакомым ему тропинкам, лежат на траве, целуются в тени розовых кустов, вдыхая сводящий с ума цветочный запах. Мысленно Николаев уже начал выстраивать сцену, обдумывать свет и работу оператора, но тут же сам над собой рассмеялся. Память человека – не пленка, она сама выберет лучшее. Все-таки есть великий смысл в том, чтобы задумываться над сценарием собственной жизни: не полагаться на волю случая, а работать над счастьем и собственными руками его создавать.

Кирилл улыбнулся Даше, которая с наслаждением пила кофе, и почувствовал, как нежность переполняет его.

– Сегодня мы едем в парк, – сообщил он.

– Как скажешь. – Глаза девушки сияли.

– Иди собирайся, – он поискал глазами часы и не нашел, – а у меня еще одно дело.

– Ладно. – Она кивнула и, поставив чашку, встала из-за стола.

Кирилл поднялся вслед за ней. Как дети, взявшись за руки, они пробирались к выходу, и в мягком прикосновении Даши Кирилл чувствовал ласку, страстное желание никогда его не отпускать. А он и не собирался от нее уходить, разом разрушив все свои жизненные принципы. Разве она, такая хрупкая, слабая, справится без него? Разве не должен он ей помочь? Люди оглядывались на них, и в этих немых взглядах Николаев чувствовал зависть.

Проводив Дарью до лифта, Кирилл сломя голову бросился в торговый центр, расположившийся этажом ниже. Часы по-прежнему нигде не попадались ему на глаза, но он очень надеялся на то, что ювелирный магазин уже открылся. Известный актер Кирилл Николаев изумлялся собственному безумству и, не переставая, радовался ему.

Парк Rose Garden в тридцати километрах от Бангкока оказался, на удивление, пуст – обычно, насколько помнил Кирилл, в нем бывало довольно людно. Тайские семьи с детьми покрывали ровным ковром лужайки; иностранные туристы набивались в рестораны. Но все это по выходным. А сегодня, в будний день, здесь царили покой и прохлада, в которой витал запах роз и слышался щебет птиц. Даша, как ребенок, перебегала от вольера к вольеру и ждала Кирилла, чтобы он полюбовался вместе с ней на очередную экзотическую пташку. Николаев подходил, улыбался и смотрел только на Дашу. Как же блестели ее глаза! Напуганная и неуверенная в себе девушка, которую он встретил в московском аэропорту, преобразилась. Теперь выражение счастья не сходило с ее лица, и Кириллу было чертовски приятно осознавать, что он тому причина. Как тогда, в небе, Даша светилась смелостью и красотой. Он чувствовал, что Морозова навсегда избавилась от мучительной робости и внутренних оков.

– Посмотри, какие колибри! – восторженно прошептала она, боясь спугнуть крошечных птиц.

– Дашенька, – Николаев, не в силах больше сдерживать свою нежность, обнял ее, – моя колибри – ты!

Она посмотрела в его глаза, и Кирилл, умирая от желания, переписал собственный сценарий. Не станет он дожидаться вечера. К черту тайский закат! Он больше не может ждать, смотреть на нее и сходить с ума. Он прижал Дашу к себе и начал целовать – со всей нежностью и страстью, которые переполняли его.

Мысли его улетучились, уступив место ощущениям, которые длились вечно. Губы Дарьи были то робкими, то нежными, то смелыми, то требовательными. Они менялись каждую секунду, и Кирилл не мог от них оторваться. В них была жизнь. Запах роз становился сильнее, щебет птиц – громче, солнце палило, заставляя все живое бежать и искать укрытия, а они стояли посреди парка, подставив обезумевшие головы нещадным лучам, и целовались.

Остаток дня промелькнул, словно единственный кадр, пронзенный острым ощущением счастья. Они гуляли по парку, заходили в построенную для туристов «тайскую деревню», смотрели на представление слонов и не видели ничего и никого, кроме друг друга. Вечер превратился в сладкую муку: их обоих терзал приближающийся закат и такое неистовое желание, что Кириллу – настойчивому сценаристу-романтику – едва хватило сил для того, чтобы найти в Rose Garden такси.

Дорога в отель казалась им нескончаемой. Мысленно Кирилл уже не один раз пережил кульминацию и только недоумевал, почему его возбуждение не спадает, а становится все более жгучим.

– Я забыл про кольцо, – прошептал он, с трудом оторвавшись от Дашиных губ.

Она даже не поняла, о чем он говорит: в затуманенных поцелуями глазах поселилось выражение запредельного счастья. И только когда на ее коленях появилась маленькая коробочка, в зрачках показалась осмысленность.

– Кирилл, что это? – Изумленная, она не решалась даже дотронуться до подарка.

– Это тебе, Дашенька.

– Зачем? – еще больше смутилась она.

– Маленькая моя, – он улыбнулся и извлек из коробочки кольцо, – затем, что мне так хотелось.

Он взял Дашину руку и надел кольцо на тонкий указательный палец. Рубины вспыхнули вечерним огнем.

– Господи боже мой!

Дашин голос, полный искреннего восхищения, заставил его рассмеяться. Откуда ему было знать, что никто не дарил ей раньше подарков.

– Как же легко тебя удивить. – Он поцеловал узкую ладонь, как всегда, ощутив ответную дрожь в ее теле. – Я хочу, чтобы кольцо напоминало о сегодняшнем вечере.

– Я и так не забуду, – прошептала она.

– Только попробуй!

Такси остановилось возле отеля, Кирилл помог Даше выйти и, не чуя под собой ног, подхватил ее на руки. Да пусть, черт возьми, смотрят! Ему все равно, он счастлив настолько, что готов кричать об этом каждому встречному. Лифт долго не приходил, и, не в состоянии ждать, Николаев бросился с Дашей на руках вверх по лестнице. Она пыталась выбраться из его объятий, уговаривала ее отпустить, зажмуривала глаза от страха, но он был непреклонен. Даже дверь в номер открыл, продолжая держать ее на руках и удивляясь собственной силе.

Сквозь огромное окно в комнату проникло волшебное небо – с вечерней чернотой, красными всплесками уходящего солнца и приглушенным разноцветьем огней Бангкока. Кирилл не хотел закрывать шторы. Он положил Дашу на гигантскую кровать, осторожно вытащил из-под нее покрывало и, прижавшись к ее хрупкому телу, стал расстегивать блузку, путаясь в замысловатых петлях. «Дашенька, я люблю тебя», – шептал он, не отдавая себе отчета в том, что говорит. А она вздрагивала от его слов, приникала к нему, готовая лишиться сознания.

Где-то рядом раздался громоподобный звук. Даша, с трудом соображая, вытащила телефон из кармана. Экран сиял ярким светом, на нем мигал закрытый конвертик и фамилия «Фадеев».

– Подожди, – дурное предчувствие поразило Дашу, – Кирюш, подожди.

Он не слышал ее, а она ощущала бешеный стук его сердца в своем животе. «Я люблю тебя, Дашенька», – снова прошептал он и, сняв с нее блузку, прижался губами к груди. Мобильный телефон под вырвавшийся стон выскользнул из руки…

Глава 2

Даша очнулась от волшебного сна – открыла глаза и увидела на потолке разноцветные блики ночных огней. Ее переполняли нежность, любовь и только одно желание: чтобы все оставалось как есть. Чтобы Кирилл вот так же тепло дышал ей в шею и, перехватив за талию, прижимал к себе. А она будет улыбаться своим ощущениям и думать о том, что на земле нет ни единого человека, счастливей ее. В голове приятно шумело, на губах до сих пор ощущались страстные и дурманящие поцелуи Кирилла, все тело сладко покалывало. Уходящий день был похож на сказку, которая грезилась с детства, только Даша – затравленный придирками гадкий утенок – не решалась в нее поверить. А оказалось, именно в этих видениях притаилась ее мечта!

Девушка, боясь потревожить Кирилла, едва заметно подвинулась – что-то больно впивалось в спину. Неприятные ощущения не исчезли, только переместились чуть выше. Она осторожно завела руку за поясницу и с изумлением нащупала свой телефон. Интересно, как она раньше-то его не почувствовала? Хотя – Даша вздрогнула, поддавшись новой волне возбуждения, – совершенно не до этого было.

Даша вытащила телефон осторожно, чтобы не побеспокоить Кирилла. Посмотрела на экран, вспомнила о сообщении Фадеева и нажала на кнопку. Выплыли всего несколько слов: «SOS! Клонг Прайм». Даша не поняла. Перечитала фразу еще раз. Заставила себя сосредоточиться. Что это такое – просьба о помощи? Но этого просто не может быть. Михаил Вячеславович сам кого угодно спасет. И что здесь за абракадабра такая – Клонг Прайм? Дурное предчувствие заставило похолодеть.

– Кирюша, – тревожно прошептала она, – пожалуйста, проснись!

Она почувствовала, как Кирилл потянулся губами к ее лицу и сильнее прижал к себе. Его руки заскользили по ее бедрам, Даша снова начала терять разум. Только с Николаевым, впервые в жизни, она почувствовала, каким неукротимым бывает желание: мир вокруг перестает существовать, все теряет значение. Фадеев! Фадеев!! С огромным трудом она заставила себя вернуться к реальности.

– Михаил Вячеславович просит о помощи, – уже громче, едва справляясь с дрожью в голосе, проговорила она, – нам надо ехать!

– Не понимаю, – пожаловался Кирилл, – куда ехать? Так поздно…

Даша снова нажала кнопку на телефоне и протянула Кириллу аппарат. Сонно щурясь на светящийся экран, Кирилл прочитал вслух.

– SOS! Клонг Прайм.

Даша увидела, как выражение его лица из блаженного превращается в испуганное.

– Клонг Прайм?! Это тюрьма!

– Да?! – Морозова оцепенела. – Но такого не может быть.

– В Таиланде может. – Кирилл окончательно сбросил с себя сонливость. – Дашенька, ты права. Надо ехать.

Морозова вскочила с постели, стала собирать разбросанные повсюду вещи – свои, его. Пока она возилась с одеждой, Кирилл позвонил на ресепшн, вызвал такси. Через десять минут они уже выходили из номера – одетые наспех и пошатывающиеся от пережитых эмоций.

Таксист посмотрел на парочку с нескрываемым ужасом, когда Кирилл назвал ему пункт назначения. Машина, промчавшись по ночным улицам Бангкока, выехала в пригород. Кирилл по дороге встревоженно рассказывал Даше, что такое Клонг Прайм: та самая тюрьма, в которой снимали фильм «Бангкок Хилтон». Даша поежилась, вспомнив картину. Господи, что за несчастье могло произойти с Михаилом Вячеславовичем?!

В тюрьме, построенной по приказанию короля Рамы VI в начале двадцатого века, содержали самых опасных преступников. Туда попадали приговоренные минимум к двадцати пяти годам заключения, к пожизненному сроку или смертной казни. Морозова почувствовала, как сердце ее сжимается, охваченное ледяным ужасом.

– Кирилл, – тихо позвала она.

– Да, – его глухой голос испугал ее еще больше.

– Ты думаешь, его арестовали?

– Хотел бы не думать, – отозвался Кирилл.

– Господи боже мой! Что же мы будем делать?! – в ее голосе прозвучала паника.

– Дашенька, – Кирилл нежно обнял ее за плечи, – сначала все выясним. Я поверить не могу, что Михаил Вячеславович…

– Я тоже, – прошептала она.

– Значит, не будем верить! Может быть, это просто чья-то идиотская шутка.

Таксист высадил их у высоченной стены – на вид не ниже шести метров, – окружавшей громадную территорию центральной тюрьмы. Пока Кирилл расплачивался, Даша разглядывала небо, равномерно порезанное полосами света на куски, и глухие железные ворота. Освободившееся такси взвизгнуло шинами и торопливо исчезло в ночи. Дарья дрожала, то ли от холода, то ли от ужаса, который царил вокруг мрачной азиатской тьмы. Ворота были заперты, а вокруг ни души. Клонг Прайм погрузился в зловещий сон.

– И ч-что д-дальше? – заикаясь, спросила она.

– Черт его знает! – Кирилл огляделся вокруг.

– З-здесь к-кто-нибудь есть?

– Как минимум охрана. Подожди.

Он оставил Дашу в тени деревьев, а сам вышел на свет, к воротам. Через пару минуту вернулся.

– Пойдем, нас пропустят!

– Как тебе удалось?! – изумилась она.

– В этой стране, – мрачно усмехнулся Кирилл, – служители порядка прекрасно знают, как выглядят доллары.

– Надо же, – Даша опустила голову, – все, как у нас.

– Ошибаешься, – Кирилл взял ее за руку и потащил за собой, – гораздо хуже.

Они протиснулись в раскрытую охранником калитку и пошли в направлении, которое он указал. Даша впервые видела жителя солнечного Таиланда с таким каменным выражением лица. До этого ей казалось, что все тайцы улыбчивы и приветливы от природы. Она оглянулась на человека в форме, который, пропустив их, продолжал прогуливаться вдоль ворот с ружьем наперевес. Даже в его походке сквозила жестокость, замешенная на сознании собственной значимости.

В темноте Даша, как ни старалась, не могла разглядеть многочисленные здания тюрьмы – только угадывала очертания бетонных бараков, к тому же они были отгорожены от той части территории, на которую их впустили. Но сам дух внутри стен Клонг Прайм был мучительным. Он словно впитал в себя страдания многих людей, обреченных на гибель: на смертную казнь или годы мучений от голода и болезней. Господи, бедный Михаил Вячеславович! Неужели он и в самом деле угодил в этот ад?! Это же настоящий – живой, копошащийся – склеп, дробящий человеческие тела и души на мелкие осколки.

Даша схватила руку Кирилла, подсознательно ища в нем защиты. Он ответил крепким пожатием и не расслаблял его до тех пор, пока они не добрались до ужасающего вида хибары. Кирилл решительно отворил прогнившую дверь и вошел. Помещение внутри оказалось затхлым и серым. За убогим столом спал человек в форме. Звук открывающейся двери его разбудил, и он встрепенулся.

– No excursions[19], – торопливо выпалил таец, едва завидев Кирилла с Дашей.

– We don’t need it, – успокоил его Кирилл и тут же озадачил еще больше: – We need help.[20]

Заспанный таец посмотрел на Николаева в недоумении и отчаянно замотал головой.

– Go, go! I can do nothing for you.[21]

Дашу поразило, с какой чистотой человек говорит по-английски. Видимо, в его обязанности входило проведение экскурсий по Клонг Прайм для иностранцев, и у тюремщика была обширная практика. Мало ли нездоровых людей со всего мира хотят полюбоваться на мучения и адскую жизнь ближнего своего? Возможно, многим это даже приносило своего рода удовольствие – видеть то, чего с ними самими ни при каких обстоятельствах не может случиться. Как и с Фадеевым не могло…

– You can[22], – услышала она ровный голос Кирилла.

Даша не переставала удивляться уверенности, с которой Николаев вел себя в этой жуткой обстановке: рядом с ним она ощущала спокойствие. И гордилась невероятным мужчиной, умеющим по первому требованию обстоятельств превращаться в героя.

Кирилл тем временем молча достал бумажник, положил на стол перед тайцем стодолларовую купюру. Тот нервно оглянулся, словно за его спиной прятался кто-то еще, и молниеносно сунул деньги в карман.

А дальше выяснилось, что при всем его расположении к доброте русских, узнать, находится ли человек с фамилией Фадеев в Клонг Прайм, невозможно. Сейчас здесь более восьми тысяч заключенных, хотя тюрьма рассчитана максимум на четыре, и никто по его просьбе не станет просматривать среди ночи все списки. Николаев упростил тайцу задачу, сообщив, что если мистера Фадеева и привезли, то только сегодня вечером – не далее как пару часов назад. Он прибавил еще сто долларов – для тех, кто будет смотреть записи, – и замер в ожидании. Вторая купюра так же виртуозно исчезла в недрах форменного пиджака. Таец наконец поднялся с места и, велев им ждать, вышел вон.

– Ты думаешь, он узнает? – голос Даши дрожал.

– Думаю, да. Двести долларов – его месячная зарплата.

– Господи, Кирилл, – Даша посмотрела жалобно, – как я завидую твоей выдержке!

Он подошел к ней и ласково обнял.

– А ты представь себе, что мы на съемочной площадке. Все это – декорации, ничего настоящего. Получается?

– Что-то не очень. – В его руках она почувствовала себя тепло и уютно.

– И этот тюремщик такой же актер, как мы, – продолжал Кирилл, – у него своя роль, а у нас своя. Все мы играем.

– И ничего настоящего нет? – расстроилась Даша.

– Есть, – ласково прошептал Кирилл.

– Что? – Даша замерла в ожидании.

– Наши чувства.

Она очень хотела, чтобы он сказал это иначе, но промолчала. Да, он шептал: «Дашенька, я люблю тебя», когда был вне себя от желания, только это не то. В постели мужчина теряет разум, а потом не помнит, что делал, что говорил. Как же важно ей было услышать слова любви сейчас! Но она понимала, что слишком многого требует от судьбы. Кирилл Николаев влюблен только в искусство. С этим придется мириться, если она хочет быть рядом.

Даша, чтобы отогнать грустные мысли, сильнее прижалась к нему, и все вокруг стало превращаться в дымку, становиться фоном картины, созданной умелыми декораторами. Глаза ее смотрели, но не видели убожества и грязи, уши перестали воспринимать звуки извне, нос больше не чувствовал запаха гнили, а сердце перестало стучать испуганно. Даша ощущала близость Кирилла, и в этом заключался смысл бытия. Она закрыла глаза, не в силах побороть накатившую волну возбуждения. Боже! Как же безумно она его любит, как безрассудно!

– Дашенька, – голос Кирилла стал низким, его губы потянулись к ее губам, – Дашка!

– Кирюш, не сейчас, – едва не теряя сознание, прошептала она.

– Ты не добра ко мне, о, я несчастный! – выдохнул он, и оба они вполголоса рассмеялись, забыв, где находятся и что им предстоит.

Даша отпрянула от Николаева – за дверью прогремели шаги.

Их лица стали серьезными, как только помрачневший таец переступил порог. Под вопросительным взглядом Кирилла он молча кивнул, Даша невольно зажала ладошкой рот.

Николаев сделал все, чтобы вытянуть из служителя хотя бы минимум информации: за что посадили Фадеева, почему? Предлагал деньги, повышал голос, умолял, приказывал. Таец отделывался короткими «не знаю» и отказывался говорить.

Морозова наблюдала за Кириллом, все больше поддаваясь панике, – разговор заходил в тупик, а Николаев распалялся и выходил из себя. Ей показалось, что еще немного, и дело кончится плохо: Кирилл натворит глупостей и сам же сядет в тюрьму. С агрессивными людьми в этой стране – в отличие от России – не церемонятся.

– Кирилл, – Даша взяла его за руку, – нам надо идти.

– Подожди, – отмахнулся он.

– Ничего нового он нам не скажет.

– Посмотрим!

– Я ухожу, – Даша выпустила его руку и направилась к двери.

Только в этот момент Кирилл очнулся.

– Куда ты?

– В отель, – Морозова решительно открыла дверь, – попытаюсь найти адвоката. Без него нам не добиться ни информации, ни встречи с Фадеевым.

– Ты же никого здесь не знаешь!

– Придумаю что-нибудь.

Кирилл бросился вслед за ней, оставив растерянного тайца стоять посреди комнаты. Дарья обернулась к тюремщику, вежливо попрощалась и вывела Николаева за дверь.

Выбитые из колеи, они молча вышли за пределы территории Клонг Прайм и оказались посреди непроглядной тайской ночи.

– Что будем делать? – уныло спросил Кирилл.

– Позвоним в отель, – предложила Даша, – попросим, чтобы за нами прислали такси.

– Не стоит, – возразил он, – чем меньше народу в курсе нашей поездки сюда, тем будет лучше. Не дай бог, информация о Фадееве просочится. Не случайно же он прислал SMS тебе, а не своему руководству, например.

– Ты прав, – Даша кивнула, – не будем звонить.

Они побрели по дороге. В обступившем их лесу нарастали ночные звуки. Чем дальше отходили они от стен тюрьмы, тем нестерпимее становились крики птиц и зверей. Даше казалось, что, если бы не огни, освещавшие трассу, их бы уже давно разорвали в клочья. Пальцы Морозовой впились в ладонь Кирилла.

– У меня, – отозвался он, – есть в Бангкоке знакомый продюсер, очень влиятельный человек. Может, он сможет чем-то помочь?

Даша торопливо кивнула в ответ и подумала, что природа не случайно вынуждает человека искать свою половинку: у них с Кириллом, похоже, был общий эмоциональный предохранитель – один на двоих. Когда один начинал впадать в панику, второй сохранял спокойствие, когда другой терял разум, первый продолжал мыслить здраво. Если бы эта ситуация с Фадеевым свалилась на нее одну, она бы просто сошла с ума – не подумав о последствиях, начала бы трубить во все трубы о помощи, звонить руководству в Москву. Но Михаил Вячеславович, как она теперь поняла, именно опасался огласки. Никто ни о чем не должен был знать, тут Кирилл абсолютно прав. По крайней мере, до тех пор, пока ситуация не прояснится.

– Hi, Jeremy, – услышала она преувеличенно радостный голос Кирилла, – how are you, my friend?[23]

Разговор длился довольно долго, и от ясного, уверенного голоса Николаева Даша окончательно успокоилась. Джереми согласился прислать за ними свою машину и даже обещал устроить им встречу с хорошим адвокатом. Немедленно.

– It’s great, – восхищался в трубку Кирилл, – thank you, my friend![24]

И жизнерадостно хохотал в ответ на последовавшую реплику Джереми. Морозова гордилась непринужденными интонациями Кирилла, его манерой держаться и таяла, заглядывая в лицо любимого, сосредоточенное на разговоре. Она почувствовала, что еще чуть-чуть – и приятное помутнение разума снова вернется. И тогда уже лес не лес, звери не звери – будет совершенно неважно.

Даша призвала себя к порядку и стала смотреть в черное небо, усыпанное позолоченными звездами, а не в глаза Кириллу.

Машина прибыла через тридцать минут, а через час они уже сидели в огромном доме известного в Бангкоке адвоката и ждали, когда хозяин удостоит их высоким вниманием. Вычурный кабинет говорил смущенным роскошью посетителям об успехах владельца.

Мистер Гордон появился перед гостями в цветастом шелковом халате и добрых пятнадцать минут распространялся о том, с каким уважением и привязанностью он относится к Джереми. Если бы не просьба его гениального друга, ничто на свете не заставило бы его в столь поздний час выйти из спальни.

Николаев молча внимал витиеватым речам Гордона, смысл которых был с самого начала предельно ясен – набить себе цену, – и мрачнел на глазах. Ситуацию пришлось спасать Даше: она изобразила на своем лице именно то, чего ждал хозяин, – восхищение, граничащее с подобострастием. В ответ на оду адвоката в адрес продюсера Морозова принялась нахваливать Николаева. С ее слов выходило, что Джереми и Кирилл собираются снять фильм об авиации по собственному сценарию. А известность Николаева в России уже сейчас не имеет границ. Только после этого Гордон начал поглядывать на Кирилла с уважением, и разговор перешел в нужное русло.

– Так вы говорите, ваш друг попал в тюрьму? – произнес он задумчиво.

– Да, – кивнул Кирилл.

– В чем состоит обвинение, выяснить удалось?

– Нет.

– Поня-я-ятно, – задумался адвокат, – я смогу узнать подробности только завтра. Оставьте мне данные.

Кирилл торопливо написал на протянутом Гордоном листе бумаги фамилию и имя Михаила Вячеславовича по-английски. Подумал и добавил должность – заместитель генерального директора авиакомпании.

– Вот, – протянул он листок.

– Я-ясно, – снова пропел Гордон; брови его, заползшие на лоб, так и остались там, – но имейте в виду, если речь идет о наркотиках или убийстве, сделать ничего невозможно. Это смертная казнь.

– Подождите, – Кирилл побледнел, – человек невиновен! Кроме того, он гражданин России, за него заступится государство.

– Не обольщайтесь, – сочувственно покачал головой Гордон, – доказать невиновность в Таиланде очень и очень сложно. К тому же у России нет соответствующего договора: ни консульство, ни посольство вам не поможет. Если кого здесь и уважают, то только американцев.

– Но выход какой-то есть?!

Голос Николаева чуть не сорвался: Дашино сердце от его звуков сжалось – они должны были предпринять все, чтобы спасти Михаила Вячеславовича! А сделать ничего не могли.

– Если его дело не сочтут слишком серьезным, можно договориться о залоге. А дальше – либо доказательство невиновности, либо сделка с должностными лицами.

– Как это? – бледными губами прошептал Кирилл.

– Это – дорого, – спокойно сообщил адвокат.

– А если не получится?

– Все может быть, – пожал плечами мистер Гордон, – но имейте в виду. Любой приговор свыше десяти лет – это та же смертная казнь. В тайских тюрьмах долго не живут: антисанитария, голод, болезни. Малярия, холера, дифтерия, гепатит – что угодно, на выбор.

– Боже!

– Не отчаивайтесь, – ободрил адвокат, – если наймете меня, что-нибудь сделаем. Вопрос денег.

– Цена? – спросил Кирилл.

– Зависит от характера обвинений, – уклончиво ответил Гордон.

– И все-таки.

Мистер Гордон сделал рукой в воздухе неопределенный жест и назвал шестизначную сумму в американской валюте, от которой у Дарьи потемнело в глазах. Кирилл принял информацию стоически, но губы его вытянулись в тонкую нить и стали белее снега.

– От нас, кроме денег, что-то потребуется?

– Все, что сможете разузнать, – приятельски улыбнулся адвокат, – любая информация.

Кирилл молча кивнул и поднялся из кресла. Даша последовала его примеру.

– Вы такая красивая, – не удержался Гордон, глядя на нее с прищуром знатока. – Тоже снимаетесь в кино?

– Нет, – возразила Дарья.

– Вам надо попробовать! – воодушевленно посоветовал он.

– Я подумаю.

Они пожали друг другу руки – причем ладонь Морозовой неприлично долго оставалась в руках Гордона – и распрощались «до завтра». Все мысли покидавших дом гостей были связаны только с тем, как раздобыть невероятную сумму, которую озвучил Гордон.

– Все-таки ты актриса, – не удержался Кирилл, когда они сели в машину Джереми, – даже этот гад перед твоим обаянием не устоял.

– Дурная наследственность, – проворчала Дарья, едва сдерживая слезы, – но что нам делать с Фадеевым?!

– Давай, – Кирилл тяжело вздохнул, – для начала осмотрим его номер. Вполне можем наткнуться на что-нибудь важное: документы, записные книжки, номера телефонов. Гордон велел собрать всю информацию.

– А деньги? – уже не сдерживаясь, всхлипнула Дарья.

– Заодно и об этом подумаем, – Николаев ободряюще улыбнулся. – Кое-какие сбережения у меня есть. Да и Джереми, думаю, одолжит.

– Господи боже мой, – Морозова прижалась к Кириллу.

– Дашенька, – он обнял ее, – не бойся ничего. Я буду рядом.

Глава 3

Фадеев сидел на бетонном полу, сжавшись в тугой комок. Он старался втянуть в себя руки, ноги, плечи, чтобы занять как можно меньше места и не касаться соседей по камере. Тридцать человек – все одинаково изможденные, одетые в ветхие тюремные шорты и футболки – были втиснуты в десять квадратных метров бетонного мешка. Жара и вонь стояли невыносимые. Только массивная железная решетка, служившая дверью в камеру, пропускала в душный склеп воздух извне.

Михаил Вячеславович чувствовал, как струи пота стекают по лбу, шее, спине. Хотелось вытереть лицо ладонью, но он боялся отлепить прижатые к бокам руки: любое движение, и он заденет покрытого синими татуировками тайца, сидевшего справа или лохматого рыжего мужчину с ногами-палками слева. Единственными движениями, которые он себе позволял, были движения зрачков. Фадеев проследил глазами за громадным тараканом, пробежавшим через ступню тайца и скрывшимся под сидевшим рядом с ним европейцем, доведенным до состояния полного изнеможения, – казалось, даже веки поднять человеку не под силу. Михаил Вячеславович заметил, что ноги бедняги пылают неестественной краснотой, а лодыжки изрыты гнойными ранами. Оба заключенных остались безучастны к по-хозяйски уверенным перемещениям насекомого. Фадеев поморщился.

Михаил Вячеславович запретил себе видеть так же, как шевелиться. Он закрыл глаза и постарался погрузить сознание в дрему. Слишком хорошо понимал, что означает «человеческий фактор» и до какого предела он сам в состоянии вынести плотно обступившую его реальность тюрьмы. Так плотно, что ни сантиметра личного пространства у него не осталось. Главное сейчас – сберечь разум, оградить его от влияний внешней среды.

Вчера ему удалось избежать участи обычного арестанта – он заплатил за то, чтобы остаться на ночь в зале, где заключенные дожидаются выкупа. Но наличные на этом закончились, а банковские карты тюремщиков не привлекали. Сегодня он стал таким же, как все, – одетым в рубище, пропитанным собственным потом и отчаянием. От бравого пилота и серьезного руководителя не осталось даже следа. Тюрьма Клонг Прайм в полной мере раскрыла ему свои объятия.

В сотый раз он подумал о сумасшествии Нади, которое заставило ее так жестоко мстить, и ненависть к ней, перемешанная со злостью на самого себя, затопила. Нашелся герой-любовник, исправляющий ошибки прошлого! А все его безудержное стремление быть молодым, пылать и гореть, как раньше. Забыл об осторожности, об ответственности и о том, что люди с годами меняются.

Надежда изменилась так, что он ее больше не узнавал. Из чувственной женщины превратилась в безумную ведьму. Это же надо было изобрести такой хитроумный план! Снять номер в отеле на его имя, заманить туда несчастную тайку и нанять человека, который за деньги готов был искалечить ни в чем не повинную девушку. Не своими же руками она нанесла бедняжке ужасный удар. У Фадеева в голове не укладывалось! И все ради чего?! Чтобы отомстить бывшему любовнику, у которого не хватило смелости остаться с ней на всю жизнь?! Ему причинить боль – это понятно. Пусть! Он наказание заслужил, если учесть, что Надина жизнь по его милости сломана. Но при чем здесь юная девочка? Даже если болезнь разрушила мозг этой женщины, которую он когда-то любил, куда подевались ее доброта, милосердие, жалость к другим? Все то, что было в ней раньше…

– Ведь вы из России?

Услышал он тихий голос слева и неохотно, не открывая глаз, кивнул.

– Я так и думал, – обрадовался голос, вызвав всплеск раздражения Фадеева, – с самого начала наблюдаю за вами! Надо же, не ошибся!

Михаил Вячеславович молча открыл глаза и повернул голову на голос. Человек в круглых очках с рыжей всклокоченной шевелюрой приветливо улыбался ему, обнажив сгнившие зубы.

– На чем попались? – возбужденно поинтересовался он.

– На глупости. – Меньше всего Михаилу Вячеславовичу хотелось обсуждать то, что с ним приключилось.

– Ясно, – не обиделся человек, – а я на экскурсиях.

– Не понял, – заторможенное сознание, погруженное в вереницу вчерашних событий, отказалось улавливать смысл.

– Гидами в Таиланде могут работать только тайцы, русским запрещено, – пояснил рыжеволосый.

– И вы, зная, чем это грозит, рискнули? – очнулся наконец от собственных бед Михаил Вячеславович.

– Обычно полиция не зверствует, – человек пожал тощими плечами, – а мне просто не повезло. Угораздило встать спиной к портрету его величества, и пожалуйста – нелегальная работа, оскорбление короля. Денег, как назло, с собой не было ни бата. Откупиться не смог.

– Зачем же вы здесь?! – Фадеев окончательно сбросил оцепенение и почувствовал острую жалость к исхудавшему рыжему человеку, – уж лучше в России, честное слово!

– Кому как, – вздохнул гид, – на моей исторической родине знание культуры и языков Востока оказались никому не нужны.

– А что у вас за профессия? – Любопытство Михаила Вячеславовича постепенно брало верх.

– Профессор уездного университета, – отрекомендовался рыжеволосый, – зарплата пять тысяч рублей. Это до того, как кафедру нашу расформировали. Потом безработный.

Фадеев ничего не ответил, только почувствовал, как сердце болезненно сжалось.

– И давно вы здесь? – медленно, не умея отделаться от чувства стыда, произнес он.

– Уже десять дней, – профессор сник. – Если фирма внесет за меня выкуп, выйду на свободу. А если нет…

Он не смог продолжить – слезы безвольно покатились по впалым щекам.

– Сумма большая? – Фадеев на время забыл о собственном горе: сейчас его волновала судьба этого несчастного человека и возмущала ужасающая беспомощность личности перед лицом государства. Вернее, уже двух государств.

– Сто тысяч бат, – всхлипнул профессор и, устыдившись собственной слабости, опустил глаза.

– Ерунда! – Михаил Вячеславович воспрял было духом, поняв, что сам может запросто вытащить этого человека из ада, но тут же вспомнил о собственном беспомощном положении и сник, – не расстраивайтесь. Пока человек жив, выход всегда есть!

– Конечно, – торопливо закивал профессор, чтобы скрыть свое состояние, – конечно! Главное, нам надо выжить в этом Клонг Прайм.

– Сложно? – хмуро спросил Фадеев.

– Вполне, – профессор поправил сползшие от пота очки. – Надо быть осторожным! За шум, громкие разговоры сажают в карцер, куда стекают сточные воды. Или есть еще одно наказание – бочка. Крохотный бетонный мешок, в котором не шевельнешься.

– Вы, надеюсь, не попадали? – Михаил Вячеславович ужаснулся, живо представив себе инквизиторские пытки современных тюрем Таиланда. Если уж камеры похожи на грязный хлев, каким должен быть карцер?!

– Нет, – профессор перекрестился, – бог миловал. Но должен предупредить: в камере тоже хватает опасностей. У многих тайцев туберкулез, сифилис, гонорея, бог знает что еще – соблюдайте предосторожности. Избегайте контактов. На сутки дадут всего литр воды, не расходуйте сразу: и пить надо, и соблюдать гигиену. Умывальников здесь нет. Что же еще? Один раз в день приносят миску риса с кокосовым соусом. Есть невозможно. Но те, у кого есть наличные деньги, могут купить еды. Остальные вольны умирать от голода.

– Спасибо за лекцию, – слабо улыбнулся Фадеев.

– Шутите, – профессор испытующе заглянул в его лицо, – значит, будете жить! Многие именно в первые сутки не выдерживают, сходят с ума.

– У старого козла крепки рога, – пробормотал себе под нос Михаил Вячеславович.

– Правильно, – улыбнулся профессор, – правильно! А вы-то кто по профессии?

– Летчик, – Фадеев тяжело вздохнул.

– О-о, – профессор посмотрел с уважением. – Если не ошибаюсь, пилотов с училища готовят к действиям в экстремальных ситуациях. Учат, как выжить и спастись, что бы ни произошло.

– Ваша правда, профессор.

– А вот мне, – он перешел на шепот, – мне иногда становится здесь так страшно! Люди умирают, как мухи. Их грузят на тележки для мусора и вывозят вон. И если б все были преступниками! Вину многих не могут доказать. Оправдывают. Иногда уже после смерти…

Фадеев молчал. Ужасы, которые пересказывал ему измученный человек, вставали перед глазами. Но теперь, когда Михаил Вячеславович снова почувствовал ответственность за жизнь ближнего, ему стало легче: он обязан выжить, иначе спасти этого несчастного ему не удастся.

– Здесь все решают деньги, – продолжал нашептывать профессор, – есть они, вас выпустят на свободу, нет – умрете как собака! Из-за одних кандалов сколько людей отправилось на тот свет! Эти ржавые грязные железки оставляют такие раны! А потом – глядишь, заражение крови. И смерть.

Михаил Вячеславович положил свою ладонь на острое плечо профессора. Сейчас он хотел одного – избавить человека от образов, так живо нарисованных его же сознанием. Для полного отчаяния вполне хватило бы тюремной камеры и тощих, изъеденных болезнями людей, которыми она была набита. А тут еще мысли о сумасшествии, смерти. Единственный способ не тронуться разумом, попав в жернова системы, призванной уничтожать человека, – не слышать, не видеть, не осязать.

– Не думайте об этом, – попросил он почти ласково и, всего секунду помолчав, поинтересовался: – Вы последний авиационный анекдот слышали?

Частое общение с Михалычем в последние три дня не прошло для Фадеева даром: у него появилась фора во времени. Соперничество с Клонг Прайм – кто кого – можно было считать отложенным. Пусть всего на тридцать или сорок минут, и все же он воспользовался своим преимуществом.

Фадеев говорил и говорил полушепотом, сохраняя серьезное выражение лица и заставляя растрепанного профессора краснеть от смеха. Постепенно к ним примкнула небольшая компания – русские лица, украинские, узбекские, кажется, даже казахские. Михаил Вячеславович насчитал двенадцать человек, сдержанно смеющихся в нужном месте и после окончания главной фразы. Остальные улыбались вразнобой и когда придется – Фадеев понял, что нашлись добрые люди, которые умели как-то перевести тайцам сокровищницу авиационного юмора.

Голова его сконцентрировалась на одном – вспоминать один за другим все забавные истории и анекдоты, которые он когда-либо слышал. Постепенно он и сам почувствовал, как атмосфера склепа, в который он попал пару часов назад, меняется. Общие улыбки и сдержанное веселье сделали свое дело – стены Клонг Прайм отступили, давая людям немного жизненного пространства взамен мыслей о смерти. Лица просветлели, глаза наполнились смыслом. Михаил Вячеславович заметил, что только один заключенный остался безучастен к его рассказам – тот самый европеец с красными ногами, который не мог даже открыть глаз. Он тяжело, со свистом дышал и обливался крупными каплями пота.

Дверь камеры внезапно открылась – все обернулись с изумлением, словно забыли на время, где находятся, – и два надзирателя, что-то громко выкрикивая на тайском, замахали руками.

– Что это? – спросил Фадеев, взглянув на свое запястье. Оказывается, он не закрывал рта больше двух часов кряду.

– Время прогулки, – ответил профессор, проворно вскакивая с места. После непрерывного двухчасового смеха он выглядел помолодевшим.

Михаил Вячеславович послушно встал и, стараясь, никого не задеть, направился к выходу.

Прогулкой называли размеренное хождение заключенных по длинному зарешеченному коридору без крыши. Запахи здесь были почти такими же жуткими, как и в камере: на тайской жаре любые отходы начинали моментально разлагаться и наполнять зловонием воздух. Если учесть отсутствие в тюрьме канализации и то, что все нечистоты сливались в открытые бетонные ямы, как с готовностью объяснил профессор, дышать и на улице было нечем. Только время от времени порыв ветра приносил из окружавшего территорию тюрьмы леса глоток свежего воздуха.

После возвращения в камеру духота в ней показалась невыносимой. Михаил Вячеславович взглянул на европейца – тот сидел в прежней позе, на прогулку его не водили. Фадеев уже сомневался в том, может ли он в принципе встать. Почему его не поместят в лазарет? Невооруженным глазом видно, что человеку нужно лечение!

Он осторожно опустился на прежнее место и закрыл глаза. Сил говорить у него больше не было: тюрьма с ее стонами, вонью и привкусом смерти сомкнулась вокруг. Нужно не замечать ее, нужно выдержать! Теперь он снова старался не допустить в себя ощущения, передаваемые извне, – в конце концов, все это временно, все скоро пройдет. Надо только продержаться до тех пор, пока Дашенька не придумает, как его вытащить. Задачка не из простых, но она ведь умница. Справится.

Михаил Вячеславович мог запретить себе впитывать окружавшие его боль и муки, но не мог остановить тяжелые мысли.

Надо было дожить до пятидесяти лет, чтобы оказаться в таком вот месте и терпеть эти ужасы, понятия не имея о том, как и когда решится его судьба. Дай бог, чтобы Дашенька получила сообщение, которое он успел отправить в последний момент перед тем, как изъяли телефон!

А если был сбой в Сети? А если она – бедная девочка – не найдет ни единого выхода? Слишком неподъемный груз он возложил на ее хрупкие плечи: на правосудие Таиланда, как он успел убедиться, уповать было бессмысленно.

Фадеев опустил голову на колени и подумал о том, как, помимо собственной воли, подвел и родную компанию, и собственную семью. А все из-за некстати нахлынувших чувств, проклятого буйства гормонов, которого он теперь стыдился. Дай бог, чтобы никто ничего не узнал о его положении. Если тайка быстро очнется и укажет на ошибку полиции до того, как об этой истории станет известно в России, все можно исправить. А что, если бедняжка получила смертельную рану?! Если его приговорят к смертной казни или, того хуже, засадят пожизненно?! Вот тогда и на добром имени компании, и на счастье его семьи можно будет поставить крест. Заместитель генерального директора, известный в России пилот, отец двоих детей обвинен в убийстве юной тайки! Да если бы кто сказал ему, что такое возможно, он счел бы за благо выпрыгнуть из самолета, не долетая до этого королевства. Без парашюта.

Вот ведь старый дурак! Остался на свою голову, превратился в безумного зомби: «Наденька, Надя!» Михаил Вячеславович глубоко вздохнул и тут же закашлялся, чуть было не отравившись тюремным смрадом.

Что будет с его детьми? Раньше они могли гордиться своим отцом, а теперь будут считать его убийцей! Не так-то просто ребенку самому разобраться, где правда, где ложь, когда со всех сторон станут твердить о том, что его папа – опасный преступник. Интернет, радио, телевидение. Через два-три дня, максимум через неделю новость о том, что русский пилот убил несовершеннолетнюю тайку и сел за решетку, достигнет России.

Перед глазами Фадеева возник хорошо знакомый школьный двор, к которому он каждое утро подвозил сына, и стоящий посреди него Тёма. Вот он в окружении взрослых ребят, которые объясняют ему, почему он не может дальше учиться в их школе. Вот он дерется из-за отца со своим бывшим другом. Вот стоит, опустив голову, перед директором… Фадеев не сомневался, что Тёма станет его защищать, будет доказывать всем, что его отец не убийца. Но пройдет месяц, другой, и он измучается, устанет сражаться один на один со всем белым светом и тоже поверит. Как он, Фадеев, сможет после этого жить?!

Хорошо, Люсенька еще мала – всего не поймет. Но как же ей тяжело придется без папы. Она так ждет его из командировок, так радуется ему, обнимает, целует! Не выдержать ему разлуки с дочуркой.

На глаза Михаила Вячеславовича навернулись слезы. Его семья обречена на несчастья.

С работы Люду уволят. А может, она уйдет сама, не выдержав перешептываний коллег за своей спиной. Ни в какую другую компанию ее, конечно, не примут, а она из-за своей гордости и не станет просить. Деньги, которые он откладывал на образование детей, уйдут на жизнь, и очень скоро его семья станет нищей. Возможно, Люда не бросит его, будет тратить последние сбережения на свидания, на адвокатов. Но ее саму отовсюду погонят. Что же, что он наделал?!

Фадеев сидел, поджав к себе ноги. Чувство голода, которое терзало его всю ночь, давно притупилось. Только голова теперь немного кружилась да шумело в ушах. Но все это к лучшему – не так остро ощущалась душевная боль.

От Дашеньки до сих пор никаких вестей не было. Ни письма, ничего. Фадеев видел, что кое-кому из заключенных передавали записки, и поначалу ждал, что и ему принесут заветный клочок бумаги, да только напрасно.

Значит, сообщение не дошло. Никто не знает, где он и что с ним. Конечно, рано или поздно должны будут хватиться. По-хорошему – накануне рейса в Москву. Но он понятия не имел, сколько времени может уйти на поиск иголки в стоге сена. Могут ведь и неделю, и две его не найти. С местными порядками – точнее сказать беспорядками – это проще простого.

А что, если счет пойдет на годы?! Михаил Вячеславович вздрогнул.

Нет. Не желал он думать о смерти! Как это в песне поется? «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость». Вот и ему нельзя падать духом! Найдут его рано или поздно, выйдет он из тюрьмы, вернется в Москву.

Были у него кое-какие накопления – думал, Люсе с Тёмкой на образование потратить, но ничего, успеет заработать еще. А эти деньги отправит на лечение покалеченной тайки: ей-то, бедняжке, неизмеримо хуже пришлось. И, если пораскинуть мозгами, именно из-за него. Выходит, хотел он того или нет, но жизнь человеку сломал.

Все мысли Михаила Вячеславовича вращались теперь вокруг тюрьмы. Дух его не мог выскользнуть из Клонг Прайм, как Фадеев того ни желал. С каждой минутой – он то и дело поглядывал на наручные часы – ему становилось труднее. Лучше бы у него забрали этот чертов механизм, который доводил до исступления размеренным шагом стрелок! Но отняли не часы, а телефон, разорвав его связь с внешним миром. Отобрали надежду.

Профессор, все еще сидевший рядом, успел просветить и на эту тему: сказал, что, если бы Фадеев попытался спрятать мобильный аппарат, к общему сроку добавили бы еще пять лет.

Но какой у него теперь-то срок? В чем именно его обвиняют?! День прошел, а его ни разу так и не вызвали на допрос. Профессор быстро развеял и эти иллюзии: все хитрости тайского судопроизводства заключались лишь в том, что обвиняемого по истечении неопределенного времени привозили в суд и зачитывали вынесенный приговор. Если нет денег на сильного адвоката, ни следователь, ни судья, ни кто-то другой не станет вникать в детали.

Михаил Вячеславович старался выбросить все увиденное и рассказанное профессором о Клонг Прайм из головы, но тщетно. Настойчивые мысли разрастались и пронизывали его отчаянием: ловушка, в которую он попал по собственной глупости и милости Нади, захлопнулась накрепко.

Он снова стал думать о детях, жене. Мысленно просил у них прощения и понимал, что такую безответственность невозможно простить.

От голода болело нутро. Все тело охватила предательская слабость, перемешанная со стыдом. Достойный финал жизни – сдохнуть на голом полу в грязной камере Клонг Прайм.

Фадеев едва нашел в себе силы, чтобы встать, когда в камеру вошли надзиратели и стали раздавать циновки. Ему и еще нескольким вновь прибывшим ни подстилок, ни места для сна не досталось. Он облокотился спиной о стену и приготовился стоять так всю ночь. Если бы не добрый самаритянин – профессор, который насильно уложил его на свою «постель» и осторожно устроился рядом, Михаил Вячеславович провел бы ночь на ногах. Укладываясь на жесткую циновку, пропахшую человеческим потом, Фадеев подумал о том, что Дашенька так его и не нашла. Если искала…

Глава 4

Максима колотила дрожь. Он торопливо захлопнул за собой дверь номера и, не снимая ботинок, рванул в ванную комнату. Запер хлипкий замок. Сдернул, отрывая пуговицы, с себя рубашку и попытался ее осмотреть, но перед глазами бродили настырные темные пятна. Так и не поняв, есть ли на одежде следы крови, он заткнул раковину пробкой и наполнил прохладной водой. Засунул туда рубашку, стал дрожащими пальцами натирать ее мылом. Да что же это такое с глазами?! Зрение не фокусировалось, все предметы вокруг расплывались до пугающей неузнаваемости.

Оставив рубашку в воде, он начал стаскивать джинсы. Те прилипли к мокрым от пота ногам и никак не желали сниматься. Наконец поддались. Зашвырнув их на пол заодно с бельем, он полез в душевую кабину. Воду сделал такой горячей, что от нее шел пар, а кожа мгновенно стала красной. Но Ларин не чувствовал боли, не ощущал жара – все тело захватил и раздирал на части животный страх.

Он и сам не мог понять, как это вышло. Хотел же только, чтобы Фадеева нашли в номере с несовершеннолетней девчонкой, и все! Ну, посадили бы его на пару суток, ну, заплатил бы он штраф или что там еще. Ничего страшного, кроме подпорченной репутации русского пилота. Раз уж такой случай, они бы с Виталиком позаботились о том, чтобы в Москве о происшествии стало широко известно.

Но все с самого начала пошло не так. Когда он посадил тайку в машину, мечтая отомстить Даше и всей их компании через Фадеева, думал договориться с девкой по-хорошему: заплатить, сколько скажет, за то, чтобы следующую ночь она провела с другим мужчиной. Сама же предлагает себя каждому встречному. Если за это платят – значит, ей все равно с кем!

Но девица в ответ на его честное предложение повела себя неадекватно. Выдала, что Ларин ее унизил – она не проститутка и сама выбирает мужчин, с которыми могла бы провести ночь. А поскольку она красива, молода и, в отличие от большинства тайских девушек, знает английский язык, желающих среди иностранцев находится предостаточно. Но она идет только с теми, в ком видит будущего мужа. Если человек после ночи любви заявляет, что больше не будет с ней встречаться, что ж, она берет с него деньги – не умирать же от голода. Но если он захочет разделить с ней жизнь, она будет ему самой доброй и верной супругой.

Ларин слушал весь этот бред и удивлялся тому, какой силой самозащиты может обладать мозг шестнадцатилетнего ребенка. Чтобы оправдать для себя беспорядочный образ жизни, она изобрела целую теорию «поиска мужа». Будь она хотя бы немного постарше, сама поняла бы, что несет полную чушь – ни один здравомыслящий мужчина не сможет в это поверить. Но глаза ее смотрели так искренне, что он не спешил сказать об этом вслух.

Оказалось, все началось полтора года назад, когда она первый раз приехала в Бангкок. Надежные люди познакомили ее с англичанином лет сорока, немного похожим на Максима, который собирался взять ее замуж. Он и стал ее первым мужчиной. Целый год они прожили вместе и готовились к свадьбе в день ее совершеннолетия, как вдруг кто-то рассказал ему о законах Таиланда, по которым все имущество в случае развода достается жене. Она до сих пор не понимала, каким злым людям понадобилось разрушать их счастливую жизнь. Генри как-то сразу остыл, хотя до этого души в ней не чаял, а через пару месяцев и вовсе бесследно пропал.

Конечно, она начала искать нового мужа. А что ей оставалось делать? За квартиру нужно платить, родителей содержать. Генри был хорошим мужчиной: давал ей столько, сколько просила, и вся родная деревня безбедно жила на деньги, которые она посылала матери и отцу с братьями. Но она ничего не откладывала, была совсем глупой, а потому, когда Генри ушел, осталась ни с чем. Вот только английский язык выучить успела, а это, как оказалось, тоже своего рода капитал.

Максиму очень хотелось, чтобы она замолчала – слишком хорошо знакомы были ему такие истории. Только героини их все-таки были немного старше и в свое время сидели вместе со всеми своими провинциальными родственниками не на шее наивного Генри, а на его собственной. Но девушка не останавливалась, а он почему-то не решался ее прервать.

Да, она родилась в очень бедной семье, была пятым ребенком, и мама стала рожать ее только потому, что мечтала иметь именно девочку. От предыдущих четырех сыновей не было никакого проку. Она одна могла обеспечить престарелым родителям безбедную старость, и ее с юных лет готовили к этому. Конечно, случалось, что и мальчишки приносили прибыль – в соседней деревне буквально молились на паренька, который с детства мечтал стать девочкой. Потом он подрос, ему сделали операцию по смене пола – деньги со всей родни собирали, – и вот теперь он живет с богатым иностранцем, и никто в его семье горя не знает.

Ларину от ее рассказа стало тошно.

– Но если ты в совершенстве знаешь английский, – выдавил он из себя, – почему не пошла в экскурсоводы? Переводчики?

– Мистер, – нежно улыбнулась тайка, – из всех достопримечательностей Бангкока я больше всего люблю мужчин.

Таксист по указанию девчонки – кажется, ей очень нравилось распоряжаться – остановил около безумной, сверкающей всеми огнями радуги дискотеки. Если бы Максим предварительно не выпил как следует, то ни за что не согласился б выходить здесь из машины. Немыслимый грохот и непристойные содрогания аборигенов, плотно прижатых друг к другу на деревянной веранде, служившей танцполом.

– Не переживай, – успокоила она, – через двадцать минут здесь все стихнет. Они работают только до двух часов ночи.

Расплатившись и подумав о том, что двадцать минут еще каким-то образом надо бы выдержать, он пошел вслед за ней. Влекомый легкой рукой, Ларин лавировал между танцующими. А те удивленно поглядывали на него – все лица, без исключения, здесь были тайскими. Наконец они добрались до двери, ведущей в отель, и подошли к ресепшн. За стойкой сидела неопрятная тайка средних лет.

Не глядя на Максима – кажется, она что-то увлеченно читала под стойкой, – протянула бланки и велела заполнить. Ларин взял ручку, задумался всего на секунду и вывел уверенной рукой по-английски в графе «Фамилия» Фадеев, «Имя» – Михаил.

– Паспортные данные обязательно? – поинтересовался он у своей девушки.

– Нет, – мотнула головой она, – это просто формальность. Документы никто здесь не просит.

Заглянув через его плечо в бланк, она ткнула пальчиком в графу «Срок проживания».

– Ты ошибся, – сообщила она, – написал, что мы будем здесь двое суток.

– Все правильно.

– Значит, я, – она покраснела от удовольствия, – тебе сильно нравлюсь?

– Посмотрим, – сухо произнес он и приказал: – Попроси, чтобы нам дали два ключа от номера.

Получив две карточки и счет с отметкой об оплате, Ларин посмотрел на свою спутницу.

– Давай, – распорядился он, – показывай, раз ты все тут знаешь.

Номер 325, как и следовало ожидать, разместился на третьем этаже. Тайка завела Ларина в лифт и кокетливо улыбнулась, откинув назад роскошные черные волосы. Максим понять не мог, что с ним происходит: с одной стороны – он хотел эту женщину, которая была нестерпимо похожа на Дашу, а с другой – она доставляла ему невыносимые муки. То ли из-за того, что сейчас он ненавидел Морозову, то ли из-за бредовой истории ее собственной жизни. Когда лифт дополз до нужного этажа – в принципе могли бы и пешком добрести, – двери его заклинило. Максим с досады саданул кулаком по всем кнопкам сразу, двери открылись, а потом так и застыли в разверзнутом состоянии.

– Ты его сломал, – огорчилась девушка.

– Хватит болтать, – бросил он.

Дверь на этаж, к счастью, не сопротивлялась – стоило приложить к ней карточку, как она тут же услужливо распахнулась. В свой номер они тоже попали без происшествий. Тайка тут же откинула с кровати покрывало и уселась на простынях, скрестив ноги, а Ларин отправился на поиски умывальника. Хотелось немедленно ополоснуть лицо и руки – мало того, что обстановка вокруг не отличалась опрятностью, так еще и воздух был насквозь пропитан зловонием. Девушке оно, похоже, ни малейшего беспокойства не доставляло – кто знает, может, в трущобах, где она провела большую часть своей жизни, всегда такой запах, – а вот Максима разве что не выворачивало наизнанку. Посмотрев на собственную искаженную от омерзения и душевной боли физиономию, он совершенно четко осознал, что ничего у него с этой тайкой не будет. Пусть вся целиком, нетронутая, достается Фадееву. На то, чтобы уговорить ее быть умницей, времени у него предостаточно. Помашет перед носом солидной купюрой, попросит о помощи, даже пообещает жениться в случае успеха операции, если понадобится. Что-нибудь да сработает.

Сейчас его волновала еще одна проблема: каким образом отправить Фадееву ключ от номера и записку якобы от той загадочной женщины, к которой он неровно дышит. Если не совсем еще мухомор, должен понять, что означают подобные намеки со стороны девушки, и тут же примчаться. А больше от него ничего и не надо. Главное, чтобы тайка повторяла одно: что именно этот русский мужчина обманом заманил ее в отель и хотел с ней переспать. Фадеева отправят в участок, потом в тюрьму – как пить дать, придется посидеть какое-то время, пока не определятся с залогом. Даша начнет бегать по полицейским участкам и адвокатам, чтобы выручить ненаглядного шефа. Вот там и узнает, что такое настоящее унижение: в этой стране без денег никто ни с кем даже не разговаривает. Можно не сомневаться – Даше перепадет как следует за все его муки: общение с полицией в местных условиях точно не сахар. Ну а сам он позаботится о том, чтобы новость просочилась в Москву, появилась на телевидении и в газетах.

Ларин уже мысленно видел шокирующие анонсы и заголовки: «Российский пилот, заместитель генерального директора крупной авиакомпании снимает в Тае несовершеннолетнюю проститутку!» Красота. После такого позора ни великий Фадеев, ни его паршивая компания не отмоются. Если уж такая оказия, почему не порадовать гада Виталика?

Тщательно вымыв руки и высушив их о собственные джинсы – к местному полотенцу Максим побрезговал прикасаться, – он вернулся к тайке и сел рядом с ней на кровати. В его понимании момент, когда они должны были познакомиться, давно наступил. Но девушка не торопилась называть свое имя, да и он по понятным причинам не спешил представляться. Ларин прекрасно знал, что тайцы редко – только в официальных случаях – раскрывают незнакомцам себя. Существует поверье, что произнесенное в присутствии чужих людей имя делает человека уязвимым для злых духов.

Фиг с ней, пусть ничего не говорит – все лучше, чем называть ему распространенный на случай общения с русскими псевдоним вроде «Таня» или «Наташа».

– Хочешь чего-нибудь? – ласково спросила она.

– Да, – Ларин задумчиво кивнул, – есть.

– А-а-а, – расстроилась девушка, – поздно, конечно, но попробую что-то достать.

– Сколько денег надо?

– Пятьсот бат, – быстро сообщила она.

– И выпить.

– Тогда еще тысячу.

Ларин отсчитал похожие на фантики цветастые купюры с изображением короля в его далекой молодости, и сунул их девушке в руку. Та моментально оживилась, вскочила с кровати и убежала, разве что не вприпрыжку. Вот ведь ребенок! И куда только смотрит король сквозь интеллигентные очки с разноцветных купюр?! Явно, не в сторону своих нищих подданных.

Тайка вернулась не скоро – зато с двумя бумажными пакетами и бутылкой дешевого виски. Улыбнулась Максиму и стала проворно, что-то напевая себе под нос, накрывать на стол. Он любовался ее плавными движениями, похожими на танец, и думал о природе вещей. А что было бы, родись эта девушка в семье богатых и влиятельных тайцев? Получила бы она образование, профессию или все так же мечтала бы об одном – выйти замуж, имея на это больше шансов благодаря связям родителей? Наверное, все-таки природа человека сильнее, чем его жизненная ситуация. Поэтому и не прав Фадеев – не всегда можно сделать выбор.

Темперамент, например, дается с рождением и предопределяет течение всей жизни. Можно угробить годы на то, чтобы попытаться изменить себя, но только что толку? Природа берет верх. Чем сопротивляться ей, лучше смириться и жить в свое удовольствие – все равно никакого другого смысла в бытии человека нет. Даже любви, как выяснилось, не существует. И эта маленькая тайка – живое подтверждение его точки зрения.

Наконец она закончила с приготовлениями и, поклонившись ему шутливо в национальной манере, пригласила за стол. Ларин подумал, что год жизни с англичанином явно оказал на девушку большое влияние: тайская услужливость перемешалась в ней с типично европейским цинизмом.

Максим наполнил желтоватой жидкостью пластиковые стаканы и всучил один в руки тайки.

– За нашу дружбу, – незатейливо предложил он.

– А за любовь? – надула губы она.

– Поживем – увидим.

Виски оказалось противным не только на цвет, но и на вкус. Зато в компенсацию собственных низких качеств приятно согревало нутро. Максим откинулся на спинку стула и подумал, с какой стороны лучше подойти к делу.

– Мне нужна твоя помощь, – сообщил он, прищурившись.

– Я вся твоя, – страстно прошептала девушка.

– Ты сначала выслушай до конца, – усмехнулся он, – потом скажешь.

– Хорошо.

Ларин встал, сходил за бумажником и, отсчитав тысячу долларов, положил их на стол. Лицо девушки вытянулось благодаря непроизвольно открывшемуся рту.

– Эти деньги – твои, если поможешь мне, – он задумался, пытаясь изобрести своей просьбе доступное объяснение, но так и не смог, – есть человек, который очень мне навредил, понимаешь?

Она молча кивнула.

– Я должен ему отомстить. Не сильно, так, напугать, – Ларин перевел дух, подбирая простые слова, – вечером он придет сюда, и ты задержишь его в номере. Хорошо? А когда нагрянет полиция, скажешь, что вы были вместе, что он против твоей воли хотел заняться с тобой любовью. Ты все поняла?

– Да.

– Ну, значит, договорились, – выдохнул Ларин.

– Нет, – вдруг очень твердо заявила она.

– Почему?! – оторопело уставился он на девочку.

– Потому что нельзя портить свою карму. Нельзя лгать.

Ларин почувствовал, что в голове у него наступает помутнение, – он торопливо налил себе еще виски, выпил, надеясь прочистить мозги. Нет, это уже ни в какие ворота! Продажная девка рассуждает о карме!

– А ты чем тогда занимаешься? – зашипел он на нее. – Не портишь карму, торгую собственным телом? Тебе в школе надо учиться, а не болтаться по ночным дискотекам! Твой Будда накажет тебя за это.

– Нет, – спокойно возразила она, – не накажет.

– Это еще почему?! – изумился Максим.

– Потому что я никому не делаю зла. Мужчинам со мной хорошо. Родным со мной хорошо. Я всем помогаю и от этого радуюсь. Будда любит тех, кто творит добро и не впадает в уныние.

– Фиг знает что такое! – пробормотал Ларин по-русски. – Неплохо жить с такой философией!

– Что ты говоришь? – переспросила она.

– Я говорю, – перешел он на английский, – что мне ты тоже должна помочь! И никто тебе не мешает этому радоваться.

– Мешает, – возразила девчушка, – человека, которого ты хочешь сюда позвать, посадят в тюрьму, если я скажу полиции, что была с ним.

– Ну и что? Ты его знать не знаешь! Он плохой!

– Это неважно, – она примирительно улыбнулась, – главное, чтобы я сама не делала зла.

Ларин в бешенстве налил себе виски и снова выпил. Ладно, не хочет девчонка договариваться нормально, придется изобретать другой способ ее уговорить. В конце концов, можно напоить какой-нибудь дрянью, пусть просто валяется без чувств, когда прибудет Фадеев и следом за ним – полиция. Нет, на фиг! Очнется и расскажет им правду. Думать надо. Думать!

Он начал жадно есть, тайка, улыбнувшись, последовала его примеру. Они молча закончили с ужином, которому по времени суток больше подошло бы название «завтрак», а потом тайка совершенно буднично спросила: «Ты меня хочешь?» Ларин раздраженно мотнул головой: «Нет, я устал».

Она пожала плечами и встала из-за стола. Прибрала все, вынесла из комнаты мусор, умылась и легла на кровать, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Через несколько минут она уже спала спокойным сном младенца или человека с незапятнанной кармой. Ларин с завистью посмотрел на нее и снова налил виски в стакан. До открытия их офиса в Бангкоке оставалось еще четыре часа…

Из офиса в отель он вернулся к обеду – тайка по-прежнему сладко спала, на столе все так же лежала нетронутая тысяча долларов. Настроение у Ларина было самое скверное. Морозова так и не вспомнила о нем, не позвонила, а он все время этого ждал! Готов был простить ей обиды и начать все сначала. Но у Даши, видимо, были другие интересы. А он не сводил с телефона глаз, пока печатал записку Фадееву, пока размышлял – отправлять не отправлять.

Стоило ей только набрать его номер, все могло бы перемениться! Но теперь пути назад уже не было – надежду на Дашу, пусть даже призрачную, пусть невесомую, у него отняли. Он не жалел больше ни себя, ни других. Все в этой жизни бессмысленно.

Короткое письмо Фадееву и ключ от номера он положил в конверт и отправил в отель с курьером. Потом устроил в представительстве начальственный разгон – по привычке. Немного успокоившись в ходе промывки мозгов сотрудников, он окончательно смирился с судьбой: пусть все катится по наклонной. Он так решил.

Теперь ему предстояло любой ценой убедить девчонку оставаться в номере и при появлении полиции сказать правильные слова. Он готов был удвоить этой сумасшедшей ставку, чтобы она забыла о своих извращенных моральных принципах. Или, наоборот, поиграть с ней в романтику. Если она и в самом деле ждет принца, готового жениться на ней, он вполне способен изобразить эту роль.

Ларин посмотрел на часы и решил, что для спектакля еще слишком рано – до прихода великого Фадеева уйма времени, а впечатление может и смазаться. Он осторожно прилег на другую сторону кровати и моментально уснул.

Максим собирался подремать всего пару часов, а потом заняться обработкой своей «невесты», но сказались бангкокская жара, напряжение и предыдущая бессонная ночь – он провалился в глубокий сон. Первым, что увидел, когда очнулся, было любопытное тайское личико, нависшее над ним.

– Массаж? – предложил юный ротик, широко улыбнувшись его возвращению к жизни.

– Не знаю, – сонно пробормотал он и потянулся за часами.

Одного взгляда на циферблат оказалось достаточно, чтобы он подпрыгнул до потолка – 20.30! Ларин вскочил, стал торопливо одеваться и собирать свои вещи. Он ураганом носился из спальни в ванную комнату и обратно, стараясь ничего не забыть. Схватил тонкое полотенце для рук, начал с остервенением тереть все поверхности, к которым мог прикасаться – стол, тумбочку у кровати, раковину. Тайка смотрела на него изумленно, с вытаращенными глазами. Он и сам прекрасно понимал, что занимается ерундой: никому в голову не придет снимать отпечатки пальцев с мебели только ради того, чтобы выяснить, был ли в номере кто-то еще, кроме малолетней проститутки и русского пилота Фадеева. Засадят Михаила Вячеславовича в тюрьму, и дело с концом. Главное, чтобы она говорила полиции все, что положено.

– Мы уходим? – Наконец робко спросила она.

– Нет, – Ларин швырнул полотенце на стол, – ты остаешься.

– Зачем?

Он в очередной раз полез за бумажником и отсчитал еще тысячу долларов.

– Смотри, – помахал он деньгами, словно веером, перед ее носом и подбросил их к предыдущей стопке, – здесь хватит тебе, маме, папе и братьям. Надо только сказать, что ты пришла сюда с другим мужчиной! С мистером Фадеевым.

– Нет!

– Почему?!

– Не хочу лгать.

Ларин почувствовал, как внутри него все вскипает. В глазах помутилось, мозг пенился и шипел, словно брошенный на сковороду. Он схватил тайку за руку и сильно сжал в ладони хрупкую кисть.

– Хорошо, – проскрипел он, – ты будешь молчать! Просто останешься здесь, когда приедет полиция!

– Нет.

В красивых глазах не было ни капли испуга, а юные губы раскрывались в чудесной улыбке. Это взбесило Ларина еще больше. Не в силах больше контролировать себя, он вывернул девушке руку, заставив ее согнуться пополам и, схватив со стола полотенце, стал запихивать его тайке в рот. Сначала она неистово сопротивлялась, а потом губы разжались в крике боли, махровая ткань прервала его.

Кляп сидел плотно. Ларин перехватил обе ее руки. Взгляд метался по комнате – нужно было найти что-то, чтобы связать эту дуру. Фиг с ней, с глупой девкой: пусть лопочет потом что угодно. Кто ей поверит?! Тайское правосудие, на его памяти, не отличалось щепетильностью – им лишь бы под рукой был обвиняемый!

Тайка извивалась и вырывалась изо всех сил, но его пальцы, превратившись в стальные клешни, держали крепко. Максим подумал, что придется разодрать на полосы простыню – другого ничего нет. Поглощенный своей идеей, он разжал пальцы, освободив девушке руки. Но не успел он сделать и шага в сторону кровати, как увидел картину, словно в замедленной съемке: не удержавшись на ногах после внезапной потери сопротивления, тайка упала. Ее голова сначала стукнулась об обитый железом угол того самого стола, на котором лежали деньги, а потом вместе с телом шлепнулась на пол. Раздался глухой стук, потом звук ломающейся фанеры.

Руки Ларина затряслись, сердце подступило к горлу и бешено застучало. Он наклонился над девушкой, которая потеряла сознание и, казалось, уже не дышит.

Все тело Максима покрылось противным холодным потом, руки уже дрожали так сильно, что он не смог бы соединить их даже в молитве. Да и какой в этом толк?! Все кончено. С ним и с ней.

Красные пузыри надулись из ноздрей Максима, и кровь хлынула обильным потоком, словно из кранов. Он наклонился сильнее к полу, чтобы не запачкать рубашку, и теперь смотрел, как две струи из собственного носа сползают вниз, мешаясь с огромной темной лужей, растекавшейся под головой тайки.

Оцепенение прошло очень скоро, словно его толкнули. Кровотечение остановилось так же внезапно, как началось. Ларин бросился к раковине, умылся, стирая кровь с лица. Потом вернулся в комнату и взял с кровати подушку. Подоткнул ее осторожно под голову девушки, чтобы не запачкать кровью всю комнату, поднял тайку на руки и понес к кровати. Уложил. Накрыл одеялом.

Мозг перешел в режим работы автопилота. Ларин ничего не чувствовал, не ощущал – он просто действовал. Закатал рукава рубашки и, намочив второе полотенце, стал отмывать от крови пол. Покончив с этим, он посмотрел на часы – 20.55. Полотенце, несмотря на тщательное полоскание в раковине, приобрело розовый цвет. Максим сложил его вчетверо и сунул в пакет.

Девушка лежала неподвижно. Его самого колотило и бросало то в жар, то в холод. Он заставил себя еще раз все осмотреть, а потом выключил свет и на дрожащих ногах вышел из номера, захлопнув за собой дверь.

Как добежал до лифта, он не помнил, но тот по-прежнему беспомощно хлопал дверями. Ларин прижался к стене рядом с ним в тот самый момент, когда в коридоре появился Фадеев. Максима сотрясало от страха и единственного желания – убраться отсюда как можно быстрее; исчезнуть до того момента, когда Михаил Вячеславович – в этом он ни на минуту не сомневался – вызовет врачей и полицию.

Глава 5

Людмила уже валилась с ног от усталости, в десятый раз обходя служебную стоянку аэропорта. Она успела замерзнуть – после тайской жары московские двенадцать градусов казались лютой зимой – и испугаться. Неужели ее машину угнали?!

Не могла она забыть, куда поставила свой автомобиль! Прекрасная память на мелочи, которые касались не только ее самой, но и быта каждого члена семьи, давно стала ее фирменной чертой. Лучше мужа она знала, где лежат вещи и документы, лучше Тёмы – где искать учебник, тетради и что задали на дом, лучше Люси – когда у нее по расписанию теннис, а когда танцы. Миша в шутку называл ее «банком данных семьи». А она в ответ улыбалось – конечно, все так и было.

И что с ней сегодня такое?! Тридцать минут ходит по стоянке и не может найти собственный автомобиль. Это же не галстук, не книга. Огромная «Тойота Прада».

«Лексус» Миши уже несколько раз попался ей на глаза, а собственная машина словно растворилась в пространстве. Люда снова ощутила лед в жилах, в который раз подумав про угон, но тут же заставила взять себя в руки. С закрытой стоянки со шлагбаумами и круглосуточной охраной увели? Ерунда. Постоянно ей мерещится, что у нее стремятся что-то отнять и забрать. Наверное, это оттого, что богатство, вошедшее в жизнь вместе с любимым мужем, обрушилось на Люду как снег на голову, а она до сих пор к нему не привыкла. Все ей казалось: это – не навсегда.

Люда зябко поежилась и двинулась в другом направлении. Вымоталась она – физически и душевно – за этот рейс. Помимо обычной работы в первом классе пришлось заниматься Машенькой и ее матерью: лучше Фадеевой никто бы с этой работой не справился. Девушка, нужно сказать, вовсе не доставляла хлопот – Людмила покормила ее, напоила, как учили еще на курсе по уходу за лежачими больными в медицинском училище, а потом подходила раз в полчаса справиться, как дела. А вот женщина успела за долгий перелет надорвать ей душу: несчастная мать парализованной девочки лила слезы, не переставая. Капли не помогали, и приходилось все время быть рядом: разговаривать, утешать. Люда находила нужные слова и с твердой уверенностью повторяла, что операция будет успешной, что все очень скоро наладится. А у самой на душе скреблись черные кошки. Ощущение хрупкости и недолговечности всего сущего, которое и без того часто преследовало ее, теперь стало невыносимым.

Как только пассажиры вышли из самолета и Антонов пообещал, что поможет Маше добраться до больницы, Людмила вздохнула с облегчением. Взяла у Андрея номер мобильного на всякий случай – узнать потом, как вопрос с госпитализацией решится, и кинулась звонить мужу.

Только он один умел возвращать ей твердую почву под ногами: без Миши она не знала как жить и чувствовала себя беспомощной словно ребенок.

Пока в трубке надрывно звучали гудки, Люда успела пережить череду самых настоящих кошмаров. В голове возникали картины одна страшнее другой. Ей виделась шальная пуля и распростертое на земле тело мужа. Она задыхалась от любовных сцен с участием Миши и той женщины, которую он повстречал в ресторане…

Еще никогда, ни разу за все годы совместной жизни не было такого, чтобы Миша не ответил на ее звонок или не перезвонил тут же, через пару минут. Что именно приключилось, в этом – будь оно неладно – Королевстве Таиланд?! Людмила заставила себя успокоиться и верить в то, что Фадеев скоро объявится.

Звонка не было ни через десять минут, в течение которых Люда заканчивала дела в самолете и сдавала по описи бортовое имущество, ни позже, когда экипаж везли в машине по летному полю, ни сейчас, пока она бродила, потерянная, по стоянке и не могла отыскать собственную машину. Значит, ее ужасы были не так далеки от истины: случилось непоправимое! Мысли о смерти, слава богу, ушли сами собой – не такой Миша человек, чтобы подвергать себя опасности в тот момент, когда на нем лежит ответственность за людей. Пока рядом бригада усиления, экипаж, он и сам станет держаться как можно дальше от демонстрантов, и ребят от беды оградит. Да и сердце, всегда безошибочное в ощущении мужа и деток, подсказывало: он жив. Не болен, не ранен. А вот женщина…

Людочка задрожала, не в силах справиться с холодом, обволакивающим ее изнутри. Она выпустила из рук сумку, обхватила себя руками в бесполезной попытке согреться.

Где-то в глубине души она всегда знала – это произойдет. Слишком уж гладко все у них с Мишей сложилось: любовь, благополучие, дети. Ни бессонных ночей, ни слез отчаяния, живя с мужем шестнадцать лет, она не знала. Может, потому и поселилось в сердце это ощущение временности. Жизни всех знакомых женщин, да и ее единственный опыт до Михаила в один голос свидетельствовали о том, что идеальной любви не бывает. Что рано или поздно всплывет на поверхность то, что становится причиной душевных мук. Неужели и ей предстоит все это пережить?!

Женщина! Конечно, она видела, какими глазами смотрел Миша на ту, в ресторане! Сразу почувствовала, как сильно Фадеева тянет к этой шикарной даме в вечернем платье, и поняла, что тяга эта родом из прошлого. Но не решилась, глупая, ничего предпринять. Бездействовала! Могла ведь хоть к каким-то женским средствам прибегнуть, чтобы привязать мужа к себе. Не осмелилась. Потому что ей с детства внушили: на все божья воля. Она и решила – если суждено Михаилу влюбиться, он полюбит, что бы жена ни делала. Чего уж греха таить: всегда было известно, что рано или поздно и ее муж, как все остальные мужчины, согласно своей природе обнаружит беса в ребре. И так слишком долго длилось ее женское счастье.

А теперь оставалось только смириться, ибо бог все делит между людьми поровну: и радость, и горе, и любовь, и безразличие. Жизнь состоит из периодов, которые то дают отдохновение, то проверяют человека на прочность. У нее было веселое детство, полная разочарований юность, счастливая зрелость и вот теперь пришло время для испытаний.

Продрогшая и готовая разразиться слезами Людмила понимала, что проверок на прочность она не выдержит. Муж для нее – все: опора, защита, любовь. Исчезни он, и Люда, словно младенец, брошенный на произвол судьбы, не выживет.

Миша всем и всегда говорил, что его жена – сильная женщина. Но он ошибался. Слабая она, слабая! Только играет роль всемогущей мамы, супруги, хозяйки дома. Ради мужа, ради детей. Да и чистая правда: когда все они рядом, Люда чувствовала себя уверенно и спокойно. Но стоило им отдалиться, начинался самый настоящий кошмар. Людмила Фадеева в эти моменты казалась самой себе никчемной.

Отчаявшись найти автомобиль, Людочка наконец додумалась поступить по-другому. Остановилась посреди громадной стоянки и нажала на брелок сигнализации. Ответный звук раздался где-то у нее за спиной, она обернулась и надавила на кнопку еще раз. Фары мигнули вдали, рядов через десять, и Люда, обрадованная, торопливо пошла на свет. Вот как сразу не догадалась сделать такую простую вещь?! Ходила, искала, чуть с ума не сошла. Память у нее, конечно, хорошая, но с решениями все очень и очень сложно.

А впрочем, нечему удивляться. Ей же практически ни о чем серьезном не приходится в жизни задумываться; за все поступки – важные и не очень – в ее семье всегда отвечал мужчина. Вопросы – как быть, с какими людьми дружить, что и о ком думать, где заработать денег, какой купить дом и много чего еще – решал только он, да Людочка никогда и не сомневалась: Миша все знает и сделает лучше. От нее только требуется, чтобы дети были здоровы и счастливы, чтобы хозяйство содержалось в порядке. С этим она справляется. А уж забота супруга – обеспечить жену всем необходимым и наполнить ее жизнь смыслом.

Такое положение вещей всегда казалось Людмиле правильным: не зря создал бог и мужчину, и женщину. У каждого должны быть свои права и обязанности.

Конечно, в современном мире не все – ничего не поделаешь – такую позицию разделяют, но Люда со своим мнением никому и не навязывалась. Пусть думают, что хотят! Сама она искренне считала, что берутся за мужскую работу и принятие важных решений лишь те женщины, которые не нашли счастья в любви и опоры в супруге. Все эти несчастные и пытаются перекроить мир. Им можно лишь посочувствовать!

Добравшись наконец до водительского кресла, Люда ощутила, как душевное равновесие возвращается к ней. Слава богу! Скоро она увидит Люсеньку и Тёму, прижмет их к груди. А Мише из дома еще разок позвонит. Может быть, он просто забыл в номере отеля телефон, когда ехал на деловую встречу, – ее же не было рядом, чтобы напомнить. А она успела навыдумывать неизвестно что! Несмотря на попытки себя успокоить, сердце все равно продолжало ныть, по телу разливался холодный страх. Люда включила в машине климат-контроль сразу на плюс тридцать градусов и стала звонить детям.

– Мамочка, – запищала Люсенька в трубку, – мы так соскучились!

– Привет, мое солнышко! – Люда заулыбалась, голос дочки ее согрел, – я скоро за вами приеду.

– Здорово! А папочка с тобой?

– Нет, – Людмила поникла, – он еще в командировке.

– А-а-а, – разочарованно протянул ребенок.

– Ты ведь знаешь, – Люда перешла к наставлениям, – у нашего папы очень сложная работа.

– Знаю…

– Тогда жди спокойно. Он все дела сделает и скоро к нам прилетит.

– Ладно, – вздохнула малышка, – я буду ждать. Пойду бабушке расскажу, что ты уже едешь.

– Правильно, молодец! – похвалила Люда пятилетнюю дочку за рассудительность. – И Тёму предупреди!

Они попрощались, и Людмила, отложив телефон, тронулась с места.

Дороги оказались пустыми: по аэропортовой трассе и МКАД до поворота на Ленинский проспект она пролетела за тридцать минут. Майские праздники расчистили город, и Людмила, которая со своей провинциальной жаждой простора так и не полюбила вечную столичную толчею, порадовалась свободе. Она часто размышляла о том, что если б не Михаил, то не выдержала бы столицы – уехала обратно в свою Тверь. Хотя с родным городом и были связаны не самые лучшие воспоминания.

Детство Люси – мама раньше так ее называла, пока внучка не родилась – было чудесным. Волга, раздолье, легкая голова и доброе сердце. В учебе успехов за девочкой не наблюдалось, да она и не переживала по этому поводу: бабушка любила повторять: «Кому что дано от бога». Люсе были даны две вещи: яркая внешность и доброта. Она любила помогать людям не из стремления получить ответные блага, а просто потому, что, облегчая жизнь другому человеку, радовалась сама. Помощь по дому, общественная работа в школе, грядки старушки соседки – Люся бралась за любую работу и без видимых усилий ее выполняла. Многие подруги над ней подшучивали за безотказность, а Люся попросту внимания на это не обращала – как бабушка научила.

Когда пришло время выбирать профессию, девушка ни минуты не сомневалась. Конечно же, медицина! Кому еще, как не больным, беспомощным людям, требуется поддержка и помощь?! Только вот выучиться на врача – она и сама это понимала – у нее не хватит ни знаний, ни терпения. Целых шесть лет! Люсенька выбрала медицинское училище, получила специальность медсестры и, счастливая, устроилась на работу в больницу.

Поначалу все было прекрасно: больные ей нравились, с каждым она находила общий язык. Работа, которую Люся любила, совсем не казалась тяжелой, а маленькая зарплата была безразлична. Она вообще не привыкла задумываться о деньгах – для этого в ее жизни был мужчина. Отец. Который обожал свою красавицу дочку, ангела, как он говорил, так сильно, что готов был ради нее горы свернуть. Людмила иногда сама удивлялась, почему при такой сильной родительской любви она выросла совсем неизбалованной. А потом, в зрелом возрасте, когда появились собственные дети, все поняла: балуют детей не любовью, а безразличием, которое прикрывают материальными благами и вседозволенностью.

Но после полугода работы в больнице произошло великое событие: Люся влюбилась. И не в кого-нибудь, а в самого главврача!

По возрасту Валерий Степанович подходил больше матери Люси, чем ей самой. Но для нее, впервые в жизни потерявшей голову, разница в годах казалась такой незначительной, что и говорить не о чем. Важен был только он сам: умный, обворожительный, умилительно ласковый или восхитительно строгий. Ни лысина на макушке завидного холостяка, ни уже наметившийся живот Люсеньку не смущали – она видела только его бездонные в своей мудрости глаза и большие сильные руки. Люди во всем городе говорили, что Валерий Степанович – гений, хирург от бога, и это самое «от бога» преследовало ее неустанно.

Тем временем главврач и сам уловил чувственные волны, исходившие от юной медсестры. У них завязался роман. Люся не ожидала от себя такой страсти! Ей было все равно, что о ней говорят, не волновало, где они встречаются с Валерой – лишь бы он был с ней рядом. Если не хочет, пусть даже не женится. Она не станет просить: знает, как важна для этого невероятно талантливого и неординарного мужчины свобода.

Именно в тот год их безумной любви она поняла, для чего была создана богом – любить! Быть слабой и служить поддержкой сильному: тому, кто в состоянии творить, кто умеет не только помочь человеку, но способен спасти ему жизнь. Каждая успешная операция Валеры окрыляла Людочку и наполняла восторгом. Сама по себе она, конечно, ничто. А вот когда ее любовь отогревает гения, дает ему силы для подвигов, ее жизнь наполняется смыслом!

Люся порхала, парила в недосягаемых высотах счастья и не замечала, как вокруг нее сгущаются тучи.

Начались неприятности с того, что врачу их отделения – тридцатилетней заносчивой дамочке – пришла в голову жестокая мысль: рассказать отцу Люси правду о романе его дочери с главврачом больницы. Под соусом заботы о своей подчиненной и «единственном ребенке» в семье она явилась к Людмиле домой.

Когда Люсенька вернулась под утро с ночной смены, отца она не узнала: лицо его стало землистым, всегда смешливые, с искринкой глаза погасли. Он даже не мог говорить: губы дрожали.

– Как ты могла? – едва произнес он.

– Папочка, ты о чем? – Люда не поняла смысла вопроса.

– Не для того я тебя воспитал, – слезы отчаяния потекли из безжизненных глаз, – какой же ты ангел? С того момента жизнь Людмилы стала похожа на качели между адом и раем. На дежурствах она парила и забывала обо всем на свете, кроме обожаемого Валеры, а приходя домой, кожей ощущала безутешное горе отца. Она понимала, что виновата перед ним, что лучший выход – прекратить отношения, и не могла. Любовь к мужчине оказалась сильнее дочерних чувств.

Отец разочаровался в дочери раз и навсегда. Он-то мечтал о молодом зяте, о пышной свадьбе, о внуках, о том, чтобы все по закону божьему и как у людей. Разве мог даже в самом страшном сне он себе представить, что дочь достанется старому негодяю, который будет пользовать ее, даже и не думая о женитьбе? Вся больница – да что там! – весь город знал об этой порочной связи, а Люська оказалась настолько глупа, что даже и не попыталась все это скрыть. Нет у него больше дочери. Нет!

Людмила тяжело переживала обиды отца и металась между двумя огнями – любовью и долгом. Любовь, как ни старалась она образумиться, как ни лила слезы в три ручья, взяла над ней верх. Выход примирить папу с Валерой был только один: выйти за любимого замуж. И Люсенька, с детства не признававшая лжи и ухищрений, так прямо обо всем и сказала.

Валера пропал. Сначала уехал в отпуск, ее даже не предупредил. Потом стал умело избегать встреч. В те ночи и дни, когда дежурила Люся, носу не казал в ее отделение. Коллеги, которые раньше были с ней вежливы и почтительны, вдруг как с цепи сорвались. Часу не проходило, чтобы на Люсеньку не обрушивался шквал упреков за все на свете. Хотя работала она по-прежнему старательно и больные ее любили.

Понадобилось немало времени, чтобы Людмила поняла: коллеги ненавидят ее за то, что раньше с ней приходилось считаться. А кто она такая? Пустое место. Обычная медсестра.

Измученная и растоптанная, Люся решилась на отчаянный шаг – пойти к Валерию и выяснить отношения. Если она ему не нужна больше, пусть скажет прямо. Тогда она перестанет изводить себя надеждами: напишет заявление и пропадет. Из больницы, из его жизни.

Люсенька знала, что по средам секретарь главврача уходит с работы рано – возит сынишку в бассейн, – и потому выбрала для разговора именно этот день. Не то чтобы хотела застать Валеру врасплох, войдя без доклада. Просто стыдно было перед людьми. Непристойно.

Она пришла в больницу специально ради встречи с ним – была не ее смена. На вахте сказала, что забыла зонт. Баба Клава поверила: погода на руку Люсе стояла дождливая. Но поднялась она не на второй этаж, в свое отделение, а сразу на третий. Свернула по коридору налево, порадовавшись, что не попалась никому на глаза, и застыла перед дверью приемной. Прислушалась. Ни стука клавиш, ни шорохов – значит, секретарша уже ушла. Люся открыла дверь, прошмыгнула внутрь. Сердце ее бешено колотилось – и оттого, что через несколько секунд она увидит его, и потому, что проникла тайно, словно воровка. Набравшись смелости, она поднесла кулачок к двери его кабинета, постучала и сразу вошла.

В глазах у нее почернело, голова налилась свинцовой тяжестью и болью. Валерий Степанович сидел в своем кресле, запрокинув голову и прикрыв глаза, а в его ногах, опустившись на колени, устроилась женщина. Она повернула голову на шум открывшейся двери и тут же проворно вскочила на ноги, прикрыв собой главврача.

Люся выбежала вон как ошпаренная. Неслась, сшибая всех и вся на своем пути, до самых больничных ворот. Все стало ей ясно в единый миг. Так вот зачем эта поборница правды приходила к Люсе домой! Не из сострадания к судьбе юной девушки, а из намерения убрать ее с собственного пути.

Людмила уволилась и уехала в Москву – дома оставаться было невыносимо: отец не простил ей изломанных надежд. Даже годы спустя, когда все в ее жизни наладилось – она уже работала в авиакомпании и даже вышла замуж за Михаила, – он не смягчился. Так и умер в обиде.

Мысли о прошлом захватили ее целиком. Сама не заметила, как въехала в мамин двор – после смерти отца та перебралась поближе к дочке и внукам в Москву. Конечно, с помощью зятя.

Люда припарковала машину и зашла в подъезд, вызвала лифт. Все делала на автопилоте. И только дойдя до двери, встрепенулась: с детства знала, что все ее радости и печали написаны на лице. Если мама сейчас посмотрит на дочь, сразу же догадается, что на душе у нее черные кошки скребутся. Будет нервничать, а Людмила даже не сможет ее успокоить – сама идет по одной ей видимому краю.

Люда раскрыла сумочку и извлекла из нее косметичку. С годами все ненужные чувства она прекрасно научилась скрывать. Надо только представить себе, что готовишься к рейсу, и отбросить посторонние мысли. Слава богу, опыта ей не занимать – столько миль налетала. Достав пудреницу, она посмотрела на себя в зеркальце и стала поправлять макияж. В подъезде, конечно, не очень удобно, да и освещение совершенно не то, но бортпроводницы тем и отличаются от обычных женщин, что умеют навести лоск даже в самых неподходящих условиях. В самолете им же никто туалетный столик не поставит и нужный свет не зажжет.

Через пару минут Людмила Фадеева выглядела так, словно сошла с обложки журнала – не было в ее жизни ни единой проблемы. Она улыбалась отражению в зеркальце и хвалила себя, словно маленькую: «Умница, красавица». А разве нет? Да. Иначе бы не выбрал ее себе в жены лучший в мире мужчина.

Люда нажала на кнопку звонка и замерла перед глазком в нетерпеливой позе; с самой сияющей из своих улыбок. Мама вернулась из командировки! Детки ее встречают! О том, что оба – и Тёма, и Люся – одновременно ринулись к двери, Люда узнала по раздавшемуся из-за двери топоту ног.

Дверь открыл Тёма. Конечно, посмотрел сначала в глазок, убедился в том, что именно мама, и только потом потянулся к замку. Первой, словно розовый вихрь, на площадку выскочила Люся. Подпрыгнула, тут же залезла на ручки и обняла так крепко, что у Люды дыхание перехватило. Она перестала существовать отдельно, превратившись в счастливую часть нового создания, никогда не знавшего печалей и бед. Тёма, совсем уже взрослый, взял это радостное существо «Люся-Люда» за руку, осторожно завел в квартиру – из-за крошечных, таких щекотных и ласковых, поцелуев дочки Людочка уже ничего перед собой не видела – и закрыл за ними дверь. Сам осторожно поцеловал мать в свободную щеку. Такой большой уже, даже ростом выше ее.

Людмила утопала в блаженстве. Парила над облаками.

– Люсь, ну мать-то с дороги устала, – услышала она ворчливый голос мамы, – ну, что ты как обезьянка-то на нее забралась?!

– Да нет, – голос Людмилы зазвенел юностью, – совсем не устала! Пусть побудет на ручках, она соскучилась.

– Эх, – заворчала старушка, – балуешь ее. Сядет на шею!

– Уже села, – сообщила довольная Люся, на секунду оторвавшись от поцелуев, и тут же снова взялась за свое.

Людочка засмеялась, а Тёма с бабушкой – вслед за ней.

– Ладно уж, – улыбалась старушка, – милуйтесь. Ты тоже ласкуньей в детстве была, и ничего – вроде человеком выросла.

Не отпуская дочку с рук, Люда сбросила туфли, сняла плащ и как была – в форме первого класса – прошла в гостиную и села на диван. Люся наконец устала от поцелуев и, не разжимая ручонок, стала рассказывать маме, как им жилось у бабушки без нее. С новыми девочками на улице познакомилась, почти научилась читать, куклу бумажную вырезала, но кашу овсяную все равно есть не будет! Пусть бабушка не надеется. А то каждое утро…

Людмила таяла от любви и смеялась.

На то, чтобы позвонить Мише еще раз, она решилась лишь после ужина и сладкого пирога с яблоками, который обожала с детства. Старенькая уже, ворчливая, мама все равно продолжала ее – уже взрослую – баловать. Пекла каждый раз любимый пирог, когда дочь возвращалась из командировки. И при этом умудрялась ругать за то, что Люся чересчур вольная и «сядет на шею». Смешно. Разве можно детей воспитать как-то еще, если не любовью?! Для строгости есть отец, правда, и он все больше не мог устоять перед Люсиным обаянием.

Зато Тёме доставались и серьезные разговоры, и даже суровость. Дисциплина для настоящего мужчины на первом месте – так Миша считал. А Людочка даже и не думала с ним спорить: конечно, мужу виднее.

Она встала из-за стола, как в детстве сказала маме «спасибо» и, вытащив из сумки телефон, ушла в спальню. Она понимала, что, если будет звонить Мише при всех, а он снова не возьмет трубку, скрыть от близких отчаяние она не сможет.

Прикрыв за собой дверь, Люда взглянула на дисплей – ни звонков, ни сообщений нет. Значит, Миша перезвонить не захотел. Видимо, не знал что сказать. Дрожащими пальцами она нашла в списке контактов его имя и нажала на вызов. По экрану побежали зеленые стрелки, а через мгновение в трубке послышались длинные гудки.

Люда ждала с замиранием сердца, когда он ответит, но только напрасно. Прошла минута, другая. Много минут, а она все слушала длинные гудки, которые издавал ее телефон, выскользнувший из руки и лежавший теперь на подушке. А потом вдруг гудки оборвались, и автоматический голос безразлично произнес: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия Сети».

Люда оторопела. Так Миша не поступал с ней никогда! Не отключал телефон во время ее звонка, не желая брать трубку. Неужели там все так серьезно?! Бурно настолько, что он забыл о детях, жене?! Если бы речь шла о каком-то другом мужчине, Люда бы не нашла в таком поведении ничего странного. Боль, пережитую из-за Валеры, она не забыла. Но чтобы ее муж, чтобы самый порядочный и ответственный в мире мужчина – Михаил Фадеев – мог цинично отключить телефон, на который пыталась дозвониться жена?! Нет, не может этого быть. Если только…

Люда почувствовала, что за одно мгновение лишилась всех жизненных сил: и усталость, и пережитые эмоции навалились тяжелым грузом. Она поняла, что не в состоянии собрать детей, сесть за руль и поехать к себе, на Киевское шоссе. Да и что им делать в этом огромном доме, который без Михаила всегда казался пустым и слишком большим? Нет, лучше они останутся здесь, а завтра, возможно, что-нибудь прояснится. Миша перезвонит, даст о себе знать. Она встала с кровати, хотела выйти из комнаты и вдруг почувствовала, что силы ее покидают. Не сможет она ничего никому объяснить. Не знает, что делать. Беспомощная. Никчемная.

Людмила щелкнула выключателем и легла, зарывшись лицом в подушку. Она плакала отчаянно, с детской обидой на весь белый свет.

Часть IV

Небо

Глава 1

До отеля Кирилл с Дашей, едва живые от усталости, добрались только под утро. Николаев вяло подумал о том, что они собирались обыскать номер Фадеева, но тут же отказался от этой мысли: единственное место, до которого он был способен сейчас добраться, – это кровать. Даже разговаривать не было сил. Он молча вцепился в Дашину руку – вдруг она почему-то решит, что ей лучше пойти к себе, – и потащил ее к лифту. К счастью, Морозова не сопротивлялась. Покорно шла следом.

Кирилл мечтал лечь и уснуть крепким сном смертельно уставшего человека, но не учел одного обстоятельства: Даша была рядом. Ее близость будоражила, давала новый прилив сил, и как только они очутились в постели, желание спать как рукой сняло. Кирилл обнял Дашу, начал целовать ее закрытые веки, а через мгновение он уже чувствовал, как она потянулась навстречу ему.

Остаток ночи пронесся словно сон наяву: Николаев и подумать не мог о том, что в нем запрятано столько нежности. Как он соскучился по ней за то время, что был рядом и не мог ощутить всю, в полной мере! Стоило ему в изнеможении оторваться от Дарьи и на пару минут уснуть, как новая волна страсти будила его. Он был ласков, даже в моменты безумства. Он нашептывал нежные слова, хотя раньше – это он твердо знал – в постели был нем как рыба. Ему хотелось доставить радость и стереть из ее памяти все, что было плохого, печального. Кирилл чувствовал, как Даша в его объятиях рождается заново, как сладко дрожит от блаженства, и ощущал себя гениальным художником: он научился создавать саму жизнь, умел наполнять ее счастьем.

Жаркое солнце уже светило на их постель во всю свою тайскую мощь, когда Кирилл наконец позволил Даше уснуть. А сам лежал, обливаясь потом под неуемным светилом, и улыбался, глядя на трогательное творение природы, свернувшееся калачиком на соседней подушке. Он думал, что надо бы встать, задвинуть портьеры, и понимал, что не в состоянии сделать ни единого шага: все тело гудело и ныло, самым жестоким образом лишая хозяина способности действовать. В поглупевшую от счастья голову пришла в конце концов здравая мысль: включить кондиционер – и Николаев ею воспользоваться: до пульта, который лежал на тумбочке рядом с кроватью, идти было не нужно. Он нажал на кнопку включения, поставил минимальную мощность и тут же, обдуваемый легким искусственным ветерком, который казался ему самым настоящим морским бризом, сладко уснул.

– Кирюш, – услышал он сквозь сон Дашин голос и улыбнулся.

Сначала его щеки коснулось ее дыхание, потом он ощутил ее губы. Николаев с удивлением подумал о том, что готов просыпаться так каждое утро: с чувством приятной усталости вчерашней ночи и нетерпеливым предвкушением радостей нового дня. Он продолжал ровно дышать, как будто во сне, и ждал, что будет дальше.

– Кирилл, – в голосе Морозовой появились умилительно-капризные нотки, – я же вижу, что ты проснулся!

– Сплю, – возразил он и крепче зажмурил глаза.

Дашенька рассмеялась и коротко чмокнула его в губы. Но Николаев успел поймать в ладони ее лицо и стал целовать по-настоящему – со всей страстью, накопившейся за время разлуки во сне. Даша ощутила, что снова плывет по течению, готовая раствориться в своей всепоглощающей любви. Фадеев! Фадеев!!

Даша резко отпрянула от Кирилла.

– Что? – испугался он. – Я тебе сделал больно?

– Нет, – она виновато потупилась, – прости, пожалуйста. Я вспомнила про Михаила Вячеславовича.

– Черт! – Состояние блаженства слетело, словно унесенное резким порывом ветра. – А я обо всем забыл!

– Что будем делать?

– Для начала, – Кирилл, моментально отрезвленный неприятными мыслями, взглянул на часы, – будем обедать.

– А потом? – Даша, разочарованная тем, что Николаев не бросился сразу же спасать Михаила Вячеславовича, надула губы.

– Выпросим на ресепшн ключ от его комнаты, – Кирилл начал выстраивать в голове план действий, – осмотрим ее. И будем искать деньги на чертова Гордона!

– Кирюш, – мысли о деньгах расстроили Дашеньку окончательно, – нам нужно его увидеть.

– Кого – адвоката?

– Нет, – она помолчала, – Фадеева. Он сам все расскажет!

– Наивная ты моя, – Кирилл усмехнулся печально.

– Но он там один, даже не знает, делаем мы что-нибудь или нет!

– Не надейся, – Николаев безнадежно махнул рукой, – нас не допустят. Только адвокат может это уладить.

– Но мы же не знаем…

– Будем искать нужную сумму, – отрезал Кирилл.

– А записку, – Даша готова была расплакаться, – хотя бы записку можно ему передать? Он там с ума сойдет, в этой тюрьме. Без надежды.

– Записку передадим, – Кирилл не верил в собственные слова и, подумав, добавил: – Если получится.

Чтобы не тратить много времени на еду – Кирилл чувствовал, что, пока не поест, не сможет не то что мыслить здраво, но даже перемещаться в пространстве, – обед они заказали в номер. А пока ждали заказ, Николаев, который не уставал удивляться собственной неуемности, заманил Морозову в душ. Якобы ради экономии драгоценных минут, которые следует употребить не на раздельные водные процедуры, а на помощь Михаилу Вячеславовичу…

Голодный как волк, он торопливо заглатывал огненный тайский суп, чувствуя неподражаемую какофонию вкуса, фирменную лапшу с курицей и проросшими зернами, ассорти из экзотических фруктов. Собственный аппетит вызывал у него досадное недоумение: сколько времени жил, довольствуясь редкими перекусами и безо всякого удовольствия, и вдруг – пожалуйста, такая жадность! Несмотря на то что ел он непозволительно быстро, наслаждение от еды было невероятным. Как в детстве, когда по редким праздникам мама запекала в духовке целую курицу и картофель. Золотистая корочка, которой покрывалась обмазанная майонезом птица, до сих пор сохранилась в его памяти как самое любимое лакомство. Повзрослев, он ни разу больше не испытал того восторженного детского голода. Он в принципе не хотел никакой жареной курицы, хотя мог теперь есть ее тоннами. Только вот сегодня опять ощутил эту смешную жадность к еде.

Сначала Даша смотрела на своего любимого с удивлением, а потом начала откровенно над ним подшучивать. Парировать у Кирилла просто не оставалось времени – он был занят едой, – а потому смиренно сносил ее проснувшееся вдруг веселье. И только думал о том, что оба они – и Дарья, и он сам – очень изменились за последнее время. Дашенька стала смелой, уверенной в себе. Наверное, даже счастливой. А он обрел давно позабытый душевный покой и вернул себе радость жизни.

Покончив с едой и оставив Дашу в номере, чтобы не отвлекала его своими чарами от намеченной цели, Кирилл отправился добывать ключ от комнаты Михаила Вячеславовича. Через десять минут, благодаря его фантазии и таланту актера, они уже открывали заветную дверь, за которой – Кирилл очень на это надеялся – крылась разгадка этой до обидного нелепой ситуации.

В номере царил беспорядок, словно его хозяин торопливо собирался на важную встречу. Несколько рубашек прямо на вешалках разметались по разобранной постели, дверцы гардероба оказались распахнуты, внутри валялись разноцветные галстуки вперемешку с носками. В ванной комнате тоже все было перевернуто вверх дном: полотенце кое-как повешено на крючок, банный халат – на полу, склянки с туалетной водой, кремами и шампунями – в беспорядке, а на частой расческе – клочки спутанных седых волос.

Только одна вещь в комнате была в полном порядке – летная форма командира воздушного судна. Словно оплот стабильности, она висела в гардеробе, поражая военной строгостью.

– Ты думаешь, он торопился куда-то? – вслух произнесла Даша мысли Кирилла.

– Думаю, да, – он прошел к окну.

– На деловую встречу?

– Вряд ли, – Николаев включил воображение сценариста, – у Фадеева огромный опыт руководителя, перед переговорами он бы так не суетился. Здесь что-то из ряда вон.

– Что? – удивилась она.

– Дашенька, – Кирилл посмотрел на нее лукаво, – когда мужчина так тщательно подбирает рубашку и галстук, так интенсивно дерет себе волосы, чтобы добиться нужного результата, дело может быть только в одном.

– Не понимаю, – Даша широко распахнула глаза.

– Все ты понимаешь, – он усмехнулся, – в женщине.

– Перестань, – Морозова оскорбилась, – у Михаила Вячеславовича семья, он порядочный человек!

– Порядочный, – Николаев вздохнул, – я не спорю. Но в жизни каждого бывают моменты, когда мы поддаемся эмоциям и забываем обо всем остальном.

– Не про него!

– Ладно, – Кирилл пожал плечами, – мы не спорить сюда пришли. Давай искать.

– Что именно?

– Любые зацепки…

Поначалу им было трудно прикасаться к чужим вещам, а уж тем более – выдвигать тумбочки, шарить в карманах. Но постепенно желание найти ключ к беде, произошедшей с Фадеевым, и обычное человеческое любопытство взяли над деликатностью верх. Чувство того, что они забрались к уважаемому человеку, словно воры, пропало. Через пару часов на письменном столе лежала небольшая стопка бумаг, одна записная книжка. И – ничего интересного. Не зная, что именно нужно искать, они решили собрать все, что содержит хоть какую-то информацию: письма, заметки, конверты. Документов оказалось не так уж и много, и Кирилл, ни о чем не говоря Дарье, поставил перед собой другую задачу: обнаружить присутствие в номере Фадеева женщины. Но его затея с треском провалилась – ни одного намека. Ни заколки, ни тюбика с помадой, ни даже записки. Даша была права, а он ошибался – адюльтер тут ни при чем.

Расстроенные тем, что не удалось обнаружить ничего существенного, они собрались уходить. Кирилл уже забрал бумаги, собираясь отнести их Гордону, уже собрался захлопнуть за собой дверь, когда вдруг вспомнил про аккуратно висевшую в шкафу летную форму. Почему-то именно про нее он забыл. Или, может быть, не осмелился шарить в карманах.

Поколебавшись, Кирилл все же решил не оставлять пробелов. Он передал Даше бумаги и вернулся к шкафу. Нарушить величие костюма пилота оказалось не так-то просто: пришлось преодолеть внутреннее сопротивление. Все, что связано с небом, с работой летчика, до сих пор вызывало в Кирилле трепет, и разрушить гармонию, неприкосновенность мечты об авиации казалось ему святотатством. Он протянул руку, отдернул, приказал себе заканчивать с сантиментами и, стараясь не помять бережно отутюженную форму, осторожно сунул ладонь в карман брюк. В другой. Ничего. Он уже осмотрел почти все карманы пиджака и отчаялся обнаружить там хоть что-нибудь, когда его пальцев коснулся край небольшого листа плотной бумаги. Кирилл извлек на свет божий квадратик с эмблемой известного отеля Baiyok Sky. На нем размашистым почерком был записан местный телефон – ни подписи, ни разъяснений.

– Даш, – крикнул Кирилл из-за дверцы гардероба, – а у Фадеева были в гостинице Baiyok Sky дела? Ты не знаешь?

– Не знаю, – Даша подошла к нему и теперь тоже смотрела на листок, – но он нас на обед в этот отель приглашал. Наверное, там и записал какой-нибудь нужный номер.

– Наверное, – Кирилл со вздохом протянул Даше листок и решил, что придется снова сюда вернуться: в этот раз ничего стоящего они не нашли. – Возьми для коллекции. И пойдем, пора звонить Джереми.

Даша сидела за письменным столом в номере Кирилла и с тревогой смотрела, как меняется выражение лица Николаева в ходе телефонного разговора. Сначала оно было наигранно веселым, потом стало сосредоточенным, затем помрачнело, а теперь в каждой его черте читалась ярость.

– What are you talking about, Jeremy? How can I get «some powerful American» here, in Bangkok?[25]

В голосе Кирилла звенела сталь. Даша сжалась в комок. Если бы он заговорил таким тоном с ней, она бы, наверное, разревелась от страха. А этот Джереми, судя по всему, был крепким орешком.

– Just tell me, – Николаев не скрывал эмоций, – will you help me or not?[26]

Даша видела, с каким трудом ему дается молчание в ответ на тираду Джереми. Кирилл не перебивал, но желваки угрожающе ходили на его скулах, а губы бледнели все больше.

– Fine, – произнес он загробным голосом, – don’t worry, I understand it pretty well![27]

Он отключился, не попрощавшись, и сжал свой аппарат в ладони с такой силой, что тот жалобно хрустнул. Даша седьмым чувством угадала, что сейчас ей лучше не расспрашивать и не встревать с комментариями. Захочет – сам расскажет. Кирилл захотел немедленно.

– Ты представляешь, – он кружил по комнате, словно вихрь, – он отказал! Я не смогу занять у этого индюка ни цента! Вся его дружба, все комплименты – пустые слова. Эти чертовы иностранцы понимают только язык выгоды!

– Но ведь он не обязан…

– Да ла-а-адно! – Даша тут же пожалела о том, что влезла со своей репликой в его монолог. – Когда у него были «обстоятельства» и ему нужна была круглая сумма, он не стеснялся! А вот теперь ситуация изменилась. Коне-е-ечно! Бизнес есть бизнес. Не удивлюсь, если этот Гордон платит моему дорогому Джереми проценты с каждого нового клиента! А я-то, болван! Поверил в его добрые чувства: и машину прислал, и адвоката нашел. Ради собственного кармана!

Даша слушала молча, только время от времени – когда Кирилл смотрел на нее вопросительно – согласно кивая. Ей казалось, что Николаев все-таки перегибает палку: неужели человек, который называл его другом, способен брать деньги за посредничество? Хотя… Уж кому-кому, а ей, после того, что пришлось выплачивать деньги за собственную квартиру собственному супругу, нечему удивляться. Корысть большинства людей не знает границ.

Господи, где же достать эту космическую сумму?! Если им не удастся собрать деньги, Фадеев умрет в тюрьме. Речь идет о жизни и смерти! Нужно пытаться попасть к нему, хотя бы отправить записку. Сказать, что нашли адвоката, что не хватает средств, чтобы его нанять. Михаил Вячеславович – уважаемый человек, у него должны быть влиятельные знакомые, к которым от его имени можно было бы обратиться! Да и у него тоже наверняка есть накопления. Как знать, вдруг этих денег и денег Кирилла хватит!

– Кирюш, я прошу, поехали! – не в силах дольше усидеть на месте, слушая душераздирающие вопли любимого, Даша вскочила.

Погруженный в собственный гнев и образ незаслуженно оскорбленного, Николаев не сразу сообразил, почему его прерывают.

– Нужно попасть к Фадееву. – Морозова, воспользовавшись замешательством Кирилла, взяла его за руку. – Он сам подскажет, что нужно делать!

– Наивная ты моя. – Он обнял Дашу и тут же почувствовал, как злость его остывает. – Нас никуда не пустят.

– Кирюша, – она прижалась к нему, – надо что-то делать, надо пытаться. Нельзя сидеть сложа руки!

– А мы не сидим. – Руки его заскользили по ее спине к талии, потом ниже. Он прижался носом к ее макушке и с упоением вдохнул возбуждающий запах волос. – Мы с тобой действуем.

– Не так… надо не то, – пробормотала Даша, теряя контроль над собой, – сначала Фадеев…

– Сначала, – Кирилл подхватил ее на руки и понес на кровать, – нужно спасти меня!

Через час, довольный собой, Кирилл Николаев безропотно брел за Дарьей к такси. Хочется ей ехать в тюрьму? Поедем. Сейчас он пребывал в таком блаженном состоянии, что из него веревки можно было вить. И Морозова вила, бедная девочка, не понимая, что ничего они не добьются.

На этот раз к воротам тюрьмы их даже близко не подпустили. Охранник потребовал предъявить разрешение на посещение, а когда Николаев развел руками, вскинул ружье. Впервые в жизни оказавшись под дулом оружия, Кирилл вдруг начал соображать на удивление четко и быстро. Одной рукой он оттеснил Морозову за свою спину, а другую поднял вверх и попятился, давая понять, что они уходят. Охранник успокоился и вернулся к вечному своему занятию – мерному хождению вдоль стены. А Кирилл, схватив Дашу за руку, кинулся к такси, которое собралось было уехать.

– А как же вчера? – Пережитый страх Даши обернулся слезами, когда они сели в машину. – Как же нас пропустили?!

– Смена другая, – Кирилл оглянулся с опаской, – или, может, сегодня у них проверка. Кто же их знает!

– Куда мы теперь?

– В центральное отделение полиции, – ответил он по-английски, заодно объясняя водителю, куда ехать.

Приемная полицейского участка отличалась гнетущей атмосферой беды и безразличия. Посетители печально ожидали своей очереди, служащие с видом хозяев жизни сновали по коридорам. На Кирилла с Дашей многие бросали полные ненависти взгляды: здесь не любили белых и не жаловали богатых. А у этой пары деньги явно водились. Хватило же на то, чтобы купить баснословно дорогие авиабилеты, о которых подавляющее большинство тайцев могли только мечтать, и прилететь в Таиланд.

Кирилл отыскал дверь с табличкой «Для иностранцев» и усадил Морозову рядом с собой. Перед ними дожидались своей очереди еще четверо: такие же растерянные фаранги, которые сидели, вжав голову в плечи и стараясь не поднимать глаз на местную публику. К тому моменту, когда перед Кириллом и Дашей распахнулась дверь кабинета, им хотелсь лишь одного – оказаться в каком-нибудь другом месте, подальше от озлобленных лиц и насквозь прожигающих взглядов. Но выбора не было: Фадеев сидел в тюрьме и ждал помощи.

Круглолицый таец величественно возвышался над рабочим столом. Он строго взглянул на пару молодых европейцев и недовольно поморщился. Каким цунами занесло их сюда?

Чтобы убить время, пока посетители решатся открыть рот, он начал гадать о причинах визита, тренируя свою интуицию. Чаще всего фаранги обращаются с кражами – видеокамеры, деньги, ноутбуки. Или жалуются на шумных соседей. Последнее время стало модным снимать в Таиланде дом: говорят, климат хороший и жизнь дешевая. Кому как! Понаехали со своими деньжищами, теперь из-за них инфляция растет дикими темпами.

Что бы там ни было, не хочет он с этим возиться. Бытовых проблем у него самого хватает, а потому не резон демонстрировать рвение: поймут, что их обращение в корне бессмысленно, и сами уйдут. Главное, отговорить их писать заявление. Скорее всего, у этих двоих украли компьютер: слишком уж обиженный и перепуганный у них вид. Вот молодежь! Ни часа не могут прожить без этой адской машины.

– Good evening, mister![28]– первым заговорил Кирилл.

Полицейский в ответ задумчиво кивнул и не произнес ни слова.

– We need your help[29], – уже менее уверенно сообщил он.

Круглолицый изумленно выпучил глаза и опять промолчал.

Пантомимы полицейского начали раздражать Кирилла: если этот тип не говорит по-английски, какого черта он делает под табличкой «Для иностранцев», а если говорит, то чего ради ломает комедию?! Понимая, что слова в любом случае здесь бессмысленны, он стал пристально смотреть на полицейского. Тот недовольно заерзал в своем кресле и наконец соизволил заговорить.

– Have you lost your computer?[30]– наконец соизволил высказаться он.

Теперь пришла очередь Кирилла изумленно выпучить глаза. Но он довольно быстро сообразил, что имеет в виду этот осторожный служитель порядка.

– No, we have lost our friend![31]

– I hope, he was just taken away by some pretty girl![32]– Он натянуто рассмеялся.

– You’re wrong. He was taken away by Thai prison.[33]

Полицейский откинулся на спинку стула и сложил на груди руки. Безразличное выражение лица сменилось любопытством, смешанным с довольством. С компьютером он не угадал – это минус, а вот то, что находится управа на заполонивших королевство фарангов, – это огромный плюс! По крайней мере, с дружками заключенного, а может, даже его подельниками, точно можно не церемониться. Чувство собственного превосходства переполняло его.

– И чего вы хотите? – гаденько усмехнулся он. – Дать в защиту преступника показания?

– Он не преступник, – глаза Кирилла начали наливаться кровью, – нам нужно встретиться с ним!

Круглолицый разразился жизнерадостным хохотом, и смеялся так долго, что на глазах его выступили слезы.

– Это можно, – произнес он, – признайтесь, что действовали с ним заодно, и я обо всем позабочусь. Уже через пару часов окажетесь в камере по соседству!

Кирилл сделал угрожающий шаг вперед, Даша едва успела схватить его за руку, оттащить к двери. Николаев упирался как бык, и Морозовой пришлось повиснуть на нем.

– Если вы не можете нам помочь, – задыхаясь, проговорила она, – мы приведем адвоката.

– Умная девочка, – полицейский забавлялся разыгравшейся перед ним комедией, – обязательно приводите!

– До встречи!

Невероятными усилиями ей удалось наконец вытолкать Кирилла за дверь и потащить по коридору к выходу из участка. Николаев продолжал неистовствовать, и только одно радовало Дарью: что «чертов Таиланд» и всех «продажных тварей», которые населяют его, он поливает грязью по-русски.

Доведя его, словно на аркане, до ближайшей скамейки, Морозова наконец разжала пальцы и отпустила его руку. Отчаяние нахлынуло с такой разрушающей силой, что она не сумела сдержаться – села и, закрыв руками лицо, разрыдалась. Ничего у них не выходит, все бесполезно!

– Дашенька, радость моя, – она почувствовала, что Кирилл взял ее за локти, присев перед ней на корточки, – ну, не надо. Все будет нормально.

– Уже, – она всхлипывала, не в силах прервать бурный поток слез, – уже не нормально! Мы ничего не можем!

– Можем. – Кирилл опустился рядом с ней на скамейку и обнял за плечи. – Не бойся. Я сейчас позвоню в Москву, попрошу перевести мои деньги в Таиланд. На аванс Гордону хватит, а дальше что-нибудь придумаем.

Не в силах ответить, Даша теснее прижалась к Кириллу – со всей любовью и благодарностью, на которые была способна ее душа. А он вдруг почувствовал, что готов на любые безумства, лишь бы защитить эту хрупкую девочку. Готов звезду с неба достать и свернуть с места тысячи гор, лишь бы она не плакала. И пусть все остальное – Стрикленд, сценарий, искусство – на время отступит.

– Дашенька, я люблю тебя… – прошептал он ей прямо на ухо. Так тихо, что ни одна живая душа, кроме нее, не могла этого слышать.

Даша отняла руки от лица и посмотрела на Кирилла заплаканными и изумленными глазами. В ее взгляде сияли небо и радость, любовь и восторг. А главное – счастье. И этот удивительный коктейль лучших в мире чувств наполнил Кирилла жаждой жизни и верой в себя.

Глава 2

Утро Людмила ощутила как взрыв. Черное спасительное небытие вспыхнуло ярким светом и разорвалось невыносимой душевной болью. Она схватила свой телефон, посмотрела на дисплей – звонка от Михаила по-прежнему не было. И что ей делать теперь? Как дальше жить?!

Дрожащими пальцами она снова набрала его номер и с отчаянием услышала: «Абонент временно недоступен». Да что там такое случилось?! Почему Миша не включил свой телефон?

Люда была растеряна и напугана. Будь муж рядом, он бы решил все проблемы, но беда-то и была как раз в том, что Миша пропал! Забылся в объятиях другой женщины, как всякий мужчина: поддался зову плоти и не думает о семье. А ей всегда казалось, Фадеев – особенный. Хоть и опасалась, но верила ему без оглядки.

Людмила уткнулась носом в подушку и снова, как накануне вечером, горько расплакалась. Неужели и Миша, как Валера, как папа, бросит ее? Она этого не выдержит.

Выплакав все слезы до дна, Люда накинула халат и поплелась в ванную комнату. Нужно собирать детей и ехать домой. Возвращаться к повседневным делам, притворяться, будто ничего не случилось. На все воля божья. Что может она изменить?

Через пару часов они уже были на месте. Дети, соскучившиеся по любимым занятиям, тут же пропали каждый в своей комнате – Тёма, если его не прерывать, просидит за компьютером до позднего вечера, а Люся, играя в куклы, перевернет все вверх дном – детская будет завалена бесчисленными Барби, Братс и их богатым имуществом. Людмила, всегда строго следившая за тем, чтобы дети жили по распорядку: вовремя ели, рано ложились спать и не тратили все свободное время только на развлечения, – сейчас махнула на них рукой. Пусть делают что хотят! У нее совершенно нет сил. Она поднялась в их с Мишей спальню, легла на кровать – в одежде, прямо на покрывало, и провалилась в небытие. Это был вовсе не сон: пограничное состояние между явью и дремой, которое порождало чудовищные виденья. Она видела Мишу и ту женщину совсем близко – только руку протяни! Наблюдала за ними долго, мучительно, а они не замечали ее. Словно она, Людмила Фадеева, женщина из плоти и крови, вдруг стала прозрачной. Превратилась в неприметное движение воздуха или слабый туман. До момента, когда в комнату зашел Артем и спросил что-то про ужин, сознание Люды было заполнено только болью и уничтожающей душу ревностью. Она не смогла даже глаз открыть – бессильно махнула на сына рукой и велела разбираться самим. Артем испуганно посмотрел на мать – будто впервые в жизни увидел – и предложил вызвать врача. Люда пролепетала «не надо», сын ушел.

Сколько времени она провела в таком состоянии, Люда не знала. Ощущала только, что ей все хуже и хуже. Ни есть, ни пить, ни тем более что-то делать по дому она не могла – хотела только лежать, лежать, уткнувшись лицом в подушку, и ждать от Миши звонка. Он не звонил: поглощенный страстью, думать забыл о семье. Господь – теперь Люда поняла это – от нее отвернулся. Когда тьма за окном в очередной раз сменилась светом и Тёма с Люсей, растерянные и какие-то жалкие, принесли ей чай с бутербродами, Люда наконец заставила себя сесть. С трудом, но это ей удалось. Мутным взглядом она посмотрела на Люсю. Светлые косицы были растрепаны, волосики перепутаны. Обычно розовые щечки приобрели серый цвет, под громадными голубыми глазами – круги. Тёма выглядел не лучше: похудевший, с нездоровым цветом лица. Только сейчас Люда поняла, что прошло несколько дней, а ее дети все это время не выходили на улицу, не ели нормальной еды. Да что же она такое творит?! Ведет себя как капризный ребенок! Почему смирилась с уходом мужа, если не умеет без него жить? Или Миша вернется, или она умрет…

Ради детей она обязана взять себя в руки и отыскать Фадеева, заставить его пожалеть семью! Хочет он того или нет, божий это был промысел или дьявольский, а оставлять сиротами сына и дочь она себе не позволит.

Детский страх перед жизнью придется преодолеть. Каменная стена, за которой она, как ребенок, пряталась от всех сложностей и невзгод, в одночасье рухнула.

Борясь с жуткой слабостью, Люда встала с кровати. Объяснила наконец до смерти перепуганным детям, что заболела после Таиланда, но скоро поправится. Все вместе они спустились в столовую и стали готовить обед. Точнее, Люда только сидела за столом, опустив на колени руки, и говорила, что нужно делать, а Тёма с Люсей выполняли ее указания. Она наблюдала за их неумелыми движениями – избаловала все-таки деток: Тёме пятнадцать, а он картошку почистить не может – и понимала, как много еще предстоит для них сделать. И не на кого теперь положиться: «великому Фадееву» больше нет до них дела, всемогущему богу, которому она всегда и без оглядки верила, – тоже. Придется со всем справляться самой. Люда едва сдержалась, чтобы опять не расплакаться.

После тарелки ужасного на вид, но вполне съедобного супа, который изголодавшиеся и довольные результатом собственного труда ребятишки уплетали за обе щеки, Людмила почувствовала, как голова ее начинает проясняться. Состояние промежуточности и безвременья начало отступать. Видения ушли, а мысли вернулись.

Главный вопрос – где искать Мишу и через кого? У нее самой не было ни полезных знакомств, ни близких друзей – все связи с внешним миром лишь через мужа. Приятельниц, знакомых, конечно, хватало, но все они были клиентами компании или бортпроводницами. Люда перебирала в голове людей, к которым могла бы обратиться за помощью, и не находила среди них никого. Борису Михайловичу стыдно звонить, да и нет у нее номера его телефона. К собственному начальству идти и говорить, что Фадеев скрывается от собственной жены, было б еще хуже. Мало того, что сплетни по всей компании о «великом Фадееве» поползут, так и сама она неприятностей не оберется. Помнит прекрасно, чем все с Валерой закончилось! Если бы можно было обратиться к кому-то по-дружески, неофициально. Но таких людей попросту нет: никогда и никто не был ей нужен, кроме семьи.

Понимая, что сама она решения не найдет, Люда постаралась представить, как поступил бы Миша на ее месте. Если бы она осталась в Бангкоке и пропала, а он в Москву прилетел.

Тут даже думать нечего – он бы тут же весь Таиланд на ноги поднял! Заставил бы всех оставшихся там коллег каждый уголок прочесать, а ее бы нашел. Правильно! Нет никакого смысла наводить справки в Москве. Здесь наверняка никто ничего не знает. Нужно звонить тем, кто остался в Бангкоке, просить выяснить, разыскать. Легко, конечно, сказать. Да только номеров телефонов у нее никаких нет! Разве что через отель стоит попробовать.

Люда встала из-за стола и, держась за стену, поплелась в комнату Тёмы, к компьютеру. Отель Mariotte в Бангкоке она в Интернете нашла без труда и тут же набрала его номер. Пока слушала длинные гудки, думала, с кем лучше поговорить. Отчего-то на ум пришла Даша Морозова. Скромная добрая девочка, муж о ней хорошо отзывался.

Трубку взял администратор отеля и по просьбе Люды переключил ее на номер Морозовой. Едва не падая в обморок от волнения, Людмила слушала длинные гудки. Даши в комнате не было.

Она нажала «отбой» и нетерпеливо набрала номер отеля еще раз – теперь попросила соединить ее с мужем. И как только сразу не догадалась позвонить ему через ресепшн?! Мало ли, потерял мобильный телефон, где-то его забыл, а она тут сходит с ума! Трубку долго не поднимали – в Таиланде было еще только семь утра, наверное, Миша спит, – а потом раздался щелчок, чуть было не заставивший сердце Людмилы остановиться, и она услышала женский голос.

– Алло, – робко сказали по-русски.

Задохнувшись от ужаса, Люда словно проглотила язык. Значит, все ее видения – правда! Миша любит другую и даже не пытается скрыть собственных чувств: привел эту женщину к себе в номер! Не постыдился даже коллег!

– Я вас слушаю, – задрожал девичий голос.

Люда почувствовала омерзение, ревность, обиду – все сразу. Как в тот день, когда застала ужасную сцену в кабинете Валеры. Ей хотелось бросить трубку и убежать. Бежать до тех пор, пока не выбьешься из сил, пока не упадешь, но только теперь уже она не могла себе этого позволить. Дети. Дети!

– Мне, – голос ее сорвался, – мне нужно переговорить с Михаилом Вячеславовичем.

Повисла тяжелая пауза, растянувшаяся на целую вечность.

– Михаил Вячеславович у себя? – Эти слова стоили Люде таких усилий, что спина ее моментально покрылась потом.

– Людмила Ивановна? – неуверенно поинтересовалась девушка и осеклась.

– Да-а-а.

От изумления Люда не могла произнести больше ни звука. По ту сторону трубки она слышала испуганные перешептывания и отчетливо различала мужской голос, который не узнавала. То ли от пережитого шока, то ли из-за помех на линии ей казалось, что говорит не Фадеев. В его-то номере? В семь утра? А потом голос раздался совсем близко, и это был точно не Миша.

– Людмила Ивановна, здравствуйте.

Тишина.

– Это говорит Кирилл Николаев, актер. Вы меня помните?

– Да, – спокойные интонации Кирилла вывели ее из оцепенения, – я вас помню. Что вы делаете в номере моего мужа, Кирилл? Где Михаил?

– С ним все в порядке, – Николаев говорил уверенно, но не ответил ни на один из ее вопросов.

– Он не выходит на связь, – Люда разозлилась на притворство Кирилла, – скажите мне правду!

– Хорошо, – Николаев замялся.

– Он с другой женщиной? – сорвалось с ее губ.

– Что вы, конечно нет! – Искреннее изумление Кирилла заставило Люду усомниться в правдоподобности картин, изводивших ее долгое время. Неужели она сходила с ума напрасно?! Но ведь сердце-то не обманешь, а оно невыносимо болит.

– Что же тогда?

– Он в тюрьме…

Людмила ахнула и закрыла ладонью рот.

– Вы только не волнуйтесь, – Кирилл зачастил, – это, безусловно, ошибка. Все скоро выяснится, и его тут же отпустят. Мы уже адвоката…

– Боже!!!

Она перестала слышать. Как ее Миша, самый порядочный и ответственный человек на свете, мог оказаться в тайской тюрьме?! Женщина – это она могла допустить, это свойственно всем мужчинам, но преступление?! Нет! Кирилл совершенно прав – ее муж невиновен! Он просто попал в беду, и она обязана сделать все, чтобы его спасти. Сколько времени потеряла, дура, уткнувшись носом в подушку, жалея себя и уповая на бога, который и не думал ей помогать. Как господь вообще мог допустить такое: Миша в тюрьме?!

За долю секунды Люда позабыла об обидах и ревности. Какое имеет все это значение, когда речь идет о жизни и смерти?! Миша должен быть свободный, живой, а все остальное – неважно!

Людмила торопливо попрощалась с Кириллом, прервав его монолог, и отключилась. Или она сумеет сама, без помощи мужа, совершить что-то в этой жизни, или лишится всего. Люда бросилась в спальню и стала собираться. Сегодня пятница, ночью полетит рейс в Таиланд. Чего бы ей это ни стоило, а она уговорит руководство, чтобы ее включили в состав экипажа!

Садясь в машину, Люда на мгновение испугалась – никогда еще не оставляла детей в доме одних, всегда отвозила их к маме. Но сейчас у нее не было на это времени. Потом! Вызовет им такси. В конце концов, пора, особенно Тёме, взрослеть и учиться брать на себя ответственность.

Через час, пугаясь собственной решимости, Люда уже входила в кабинет начальника службы бортпроводников. Вопрос решился легко – стоило Фадеевой намекнуть на желание быть рядом с мужем, который до окончания манифестаций задержался в Таиланде, как ее тут же включили в полетное задание. Конечно, она понимала, что сработала репутация Михаила, а не ее, но это не имело никакого значения. Главное – результат.

Выходя из офиса, Люда нос к носу столкнулась с Антоновым. Вспомнила, что обещала ему позвонить, справиться о Машеньке, но из-за собственных переживаний совершенно об этом забыла.

– Андрей, – окликнула она, – добрый день!

– Здравствуйте.

В глазах Антонова читалось смятение, даже страх.

– Как Маша? Положили в больницу?

– Да, – Андрей нервно кивнул и посмотрел на часы, – операция сегодня, два часа уже как идет.

– Вы не переживайте, – сердце Люды пронзила острая жалость, заставившая на мгновение позабыть о собственных бедах, – на позвоночнике всегда долго. Она в Сеченова?

– Да.

– Там отделение нейрохирургии прекрасное, все будет в норме!

Люда и сама не понимала, откуда в ее голосе столько спокойствия, но главное – Андрей ей поверил. Он посмотрел благодарно, в глазах его поселилась надежда.

– Спасибо!

– Вы в рейс? – поинтересовалась Людмила, чтобы его отвлечь.

– К счастью, нет, – он вздохнул, – только в понедельник лечу. Поеду в больницу.

– Правильно, – Люда ободряюще положила руку ему на плечо, – там будет нужна ваша поддержка.

После решения вопроса с рейсом, после встречи с Андреем, который умчался от нее словно на крыльях, Люда ощутила в себе уверенность. Она начала – пусть робко, пусть понемногу – но верить в душевные силы, дремавшие в ней. Не уповая больше на бога, она горела стремлением действовать, чтобы помочь и изменить…

Как отработала рейс, как добралась до отеля в Бангкоке, Людмила помнила плохо. Она выполняла все движения четко, не допускала ошибок, но мысли ее витали чересчур далеко. Кирилл, которому она позвонила еще раз перед самым вылетом, сказал, что ни им самим, ни адвокату пока не удалось добиться свиданий с Фадеевым. А значит, они толком не знали – жив он, здоров? Как себя чувствует? Добравшись до своего номера и бросив сумку, Люда поспешила в комнату Николаева.

– Людмила Ивановна, рад вас видеть! – Растрепанный Кирилл распахнул перед ней дверь и теперь старательно улыбался, словно ничего страшного не произошло.

Люда прекрасно понимала, что этот спектакль – для нее. Она была благодарна за такую заботу, но сердце настаивало на своем: ситуация очень тяжелая.

– Вы мне не сказали, в чем его обвиняют.

Обычно деликатная и сдержанная в эмоциях, сейчас Людмила не думала о приличиях. На подкашивающихся от усталости ногах она прошла в комнату, огляделась в поисках стула, не нашла и опустилась на расправленную кровать Кирилла. Неудобно перед людьми? Да бог с ним!

– Якобы он, – подметивший ее состояние Николаев больше не пытался играть, взгляд его потемнел, – избил несовершеннолетнюю тайку. Девушка до сих пор не пришла в сознание, и неизвестно, придет ли.

– Что за ерунда?! – Люда почувствовала ледяной страх, разливающийся по всему ее телу. – Это все местная полиция навыдумывала?!

– Сложно сказать, – Кирилл опустил глаза, – Михаила Вячеславовича арестовали в номере дешевого отеля, рядом с жестоко избитой девушкой. Черепно-мозговая травма.

– Он не виновен! Это кто-то… специально подстроил!

Боже, откуда у нее такая уверенность?! Она не знала. Только нутром чувствовала, что все было именно так.

– Возможно, – Николаев кивнул, – адвокат прорабатывает и эту версию тоже.

– Он человек надежный?

– Да, – он помолчал, так и не решившись заговорить о деньгах.

Люду словно прорвало: она задавала вопросы, требовала, чтобы Кирилл рассказывал ей все по порядку – с того самого момента, в который они узнали, что Фадеев в тюрьме. Николаев говорил долго, подробно. Потом извлек из тумбочки папку с документами, записными книжками и бумагами, которые они с Дашей обнаружили в номере Михаила Вячеславовича. Объяснил, что хотел отнести ее адвокату, но, когда узнал, что Людмила летит в Таиланд, решил сначала показать все это ей. Возможно, она поможет выделить контакты людей, с которыми у Фадеева были сложные отношения, которым было бы выгодно засадить его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. На этих словах Людмила болезненно вздрогнула и потянула папку к себе.

Она просматривала, листала и не находила ничего подозрительного. Вспоминала людей, с которыми Миша общался – по работе или приятельски, – и не могла понять, кому и за что понадобилось ему мстить. Люда уже перевернула содержимое папки раз десять и собралась вернуть ее Кириллу, как вдруг из кипы бумаг на постель выпал небольшой квадратный листок. С логотипом Baiyok Sky. Сердце Людмилы заколотилось как бешеное, дыхание перехватило. Перед внутренним взором встало изумленное лицо Михаила и та женщина – в длинном вечернем платье. Номер телефона на листке был написан женской рукой.

– Где вы это нашли? – прошептала она, едва шевеля бледными губами.

– Кажется, в кармане летной формы. – Кирилл внимательно наблюдал за реакцией Люды.

Мысли ее смешались, спина взмокла мгновенно. Люду разрывали противоречивые чувства: дикая ревность, ненависть к сопернице и стремление любой ценой спасти мужа. Меньше всего на свете она хотела бы столкнуться с этой женщиной еще раз и в то же время чувствовала, что не сможет доверить разговор с ней кому-то еще. Не перенесет собственной отстраненности.

– Можно я на десять минут возьму у вас этот листок?

– Ради бога, – Николаев непонимающе хлопал глазами.

– Я скоро вернусь, – Люда поднялась с кровати, пошатываясь от усталости и ужаса перед предстоящей ей миссией.

– Не надо, – Кирилл торопливо вскочил сам, – я выйду. Оставайтесь здесь, телефон на столе.

Люда кивнула, дождалась, когда Николаев закроет за собой дверь, и поплелась к столу. Каждый шаг давался ей с таким трудом, словно она шла по песчаной пустыне, охваченной бурей. Как будто ступни ее вязли, а колючий ветер безжалостно сбивал с ног. Наконец она добралась. Подняла трубку телефона, прижала ее к щеке и, дрожа всем телом от ненависти, стала набирать номер.

После длинных гудков раздалось жизнерадостное «hello». Люда едва удержалась от того, чтобы не взвыть: это «hello» могло принадлежать только женщине, уверенной в себе до мозга костей. Женщине страстной, избалованной мужским вниманием и готовой на все, чтобы заполучить желаемое. Роковой красавице. Хищнице. Такой, каких Людмила боялась и сторонилась всю жизнь после той несчастливой любви к Валерию.

Люда хотела отшвырнуть трубку, рука ее болезненно дернулась, но она сдержала себя. Ради детей.

– Здравствуйте, – едва пролепетала она.

– Здравствуйте, – удивленно ответила хищница.

– Я жена Михаила Фадеева, – у Люды не было сил юлить.

– Да? – Голос изумился еще больше. – И что вам угодно?

– Мишу посадили в Таиланде в тюрьму, – ответила она и не смогла сдержать горячих слез, которые хлынули одновременно по обеим щекам. Люда ревела в телефон как белуга, проклинала себя за слабость, краем сознания удивляясь лишь одному: почему эта хищница не бросила трубку сразу.

– Где вы? – услышала она через несколько бесконечных минут. – Я приеду.

– Бангкок. Mariotte.

– Да, конечно, – подтвердил голос и рассыпался каскадом коротких гудков.

Люда, дрожа с головы до ног, положила трубку и, добравшись до кровати Кирилла, не осознавая, что делает, рухнула на нее. Пусть! Пусть у нее нет ни чести, ни гордости. Пусть эта его любовница думает о ней что угодно, пусть едет сюда. Она переживет, она встретится с ней ради того, чтобы спасти мужа.

Глава 3

Дни шли, время для Фадеева перестало существовать, осталось только время Клонг Прайм. Чтобы не раствориться в нем, Михаил Вячеславович повторял про себя, словно заклинание, только одно слово – «выжить». Вестей от Даши по-прежнему не было, его не вызывали ни на допросы, ни в суд, только длинные минуты перетекали в долгие часы и превращались в бесконечные сутки.

Пережить ночь было гораздо сложнее, чем день. Фадеев лежал, вытянувшись в струну, и, помимо воли, вслушивался в тюремные шорохи. Он обливался холодным потом, различая стоны и хрипы заключенных, похожие на предсмертные. У каждого были свои кошмары.

Больше всего Михаил Вячеславович боялся за Эндрю – того самого европейца с искалеченными ногами. Человеку становилось все хуже, а лечение заключалось лишь в том, что по утрам его забирали в лазарет, чтобы измерить давление и температуру, а через полчаса возвращали в камеру на прежнее место. К вечеру приносили таблетку парацетамола.

Эндрю давно перестал бороться. Он не притрагивался к еде, не пытался вставать, только слабо стонал от боли. Если бы не забота Михаила Вячеславовича и профессора, которые по очереди поили его, обтирали водой и таскали в угол камеры, чтобы дать возможность справить нужду, Эндрю бы уже не было. Казалось, сам он ждет мига избавления, как манны небесной. Назойливые русские со своей неуместной суетой вызывали в нем молчаливое раздражение: ему хотелось покоя.

Каждую ночь Фадеев с ужасом прислушивался к его стонам и готов был биться головой об стену от собственного бессилия. Если бы человека положили в больницу, назначили правильное лечение, его еще можно было бы спасти! Неужели жизнь – единственная реальная ценность – совсем ничего не стоит?!

Эти мысли поедали его изнутри, лишали сил. Всегда деятельный, он был вынужден тупо наблюдать за тем, как человек умирает, не имея возможности ничего изменить. Все бессмысленно.

Кроме духоты, стонов и собственных мыслей, Фадеева изводили огромные тараканы, которые с наступлением ночи вылезали изо всех щелей и свободно бродили по ногам, рукам, даже лицам дремлющих заключенных. Михаил Вячеславович вздрагивал, ощутив на себе омерзительное прикосновение насекомого, пытался его стряхнуть. Но его судорожные движения будили соседей, и со временем он научился не обращать на мерзких тварей внимания. Молча терпел.

Днем, к счастью, было намного легче – время заполнялось примитивным бытом, мелкими заботами и нескончаемыми нашептываниями профессора. Благодаря всеведению последнего Фадеев скоро узнал о судьбе чуть ли не каждого заключенного в камере. Нельзя сказать, что ему эти знания пришлись по душе, но, видя, что профессор успокаивается, когда болтает без умолку, он смирился.

В их камере сидели все вперемешку – кто-то, как и они с профессором, только дожидался суда, а кто-то уже отбывал наказание. Синий от татуировок таец, их ближайший сосед, совершил тройное убийство. Эндрю взяли с наркотиками. До пятнадцати граммов кокаина – это пожизненное заключение. Профессор торопливо объяснил, что, если при нем было бы чуть больше белого порошка, его приговорили бы к смертной казни. Несколько лет назад заключенных, попавшихся на наркотиках, расстреливали из пулемета, а потом изобрели более гуманный способ – инъекцию. Только поначалу местные врачи никак не могли правильно рассчитать дозу, и многие приговоренные умирали не сразу, по нескольку часов корчась в страшной агонии.

Был в их камере человек, который, поругавшись по пьяному делу с приятелем, запустил в него банкой пива, а попал в портрет короля. Несчастного парня, поначалу даже не понимавшего, что происходит, приговорили к двадцати годам заключения. Одного взгляда на изможденного юношу было достаточно, чтобы понять – он отсюда уже не выйдет. Несколько дней просидел с ними бок о бок и другой незадачливый турист, который по незнанию расплатился на пляже долларовой купюрой. По закону Таиланда все денежные операции должны производиться исключительно в батах. К счастью, у мужчины оказались хорошие друзья – выручили.

Михаил Вячеславович не уставал удивляться тайским законам, незнание которых отнюдь не спасало доверчивых фарангов, понаехавших со всего света в экзотическое королевство, от переломанных судеб. В то время как в стране процветал секс-туризм, проституция, оказывается, была запрещена королем, неосведомленный человек мог попасть в тюрьму только за то, что вошел в храм в одежде без рукавов или в шортах. Оскорбление буддийской святыни!

Рядом с матерыми преступниками сплошь и рядом сидели самые обычные люди, которые по неосторожности или неудачному стечению обстоятельств были брошены за решетку. Одинаковая для всех – животная и унизительная – жизнь в тюрьме могла прерваться в любой момент. И никто ничего не умел с этим сделать. Фадеев мучился, изводил себя внутренним бунтом против системы и понимал, что и он, как каждый здесь, абсолютно бессилен.

Один день был похож на другой, как две капли воды. Утром всех заключенных выгоняли на процедуры: выводили во внутренний двор, к резервуару, наполненному мутной водой. Хочешь – стирай одежду, которая за ночь насквозь пропитывалась потом, хочешь – мойся, черпая воду грязными плошками. Фадеев каждый раз представлял себе, сколько заразы скопилось в этой воде, и ограничивался стиркой. Высушивал тряпки на солнце и снова в них облачался. Умывался водой для питья, как советовал профессор, но ее катастрофически не хватало на сутки. После «омовений» часть людей возвращались в камеру, часть оправлялись на работу в подсобные помещения тюрьмы.

Очень скоро Фадеев знал все негласные законы существования в Клонг Прайм не хуже самого профессора. И чем глубже он понимал всю абсурдность правящей здесь системы, тем беспомощней становился.

Время шло по кругу, «вчера» ничем не отличалось от «завтра», Клонг Прайм одерживал верх. Вестей от Даши по-прежнему не было.

Только несколько часов за все эти дни выбились из заведенного графика – утро, в которое умер Эндрю. Фадеев всю ночь прислушивался к его свистящему хрипу, а на рассвете англичанин просто перестал стонать на своей циновке, и все.

Михаил Вячеславович вскочил, поднял шум, прибежал заспанный надзиратель и хотел упечь нарушившего порядок фаранга в карцер, но, увидев в камере труп, и сам немного остыл. Даже бросил испуганный взгляд – наверное, был из новеньких. Привезли ржавую тележку и погрузили на нее Эндрю. Протяжно скрипя колесами, тележка для мусора увозила по длинному коридору то, что еще несколько часов назад было живым человеком.

С уходом англичанина у Фадеева не осталось сомнений – Клонг Прайм победит. Немая молитва «выжить» потеряла для него прежний смысл, и теперь он сидел молчаливый, безучастный ко всему, сжавшись в тугой комок. Оказалось, что Эндрю, который выглядел на все шестьдесят, было всего тридцать восемь. На двенадцать лет меньше, чем ему самому! И сгорел он за каких-нибудь пару месяцев из-за ран, полученных от кандалов.

Жизнь человека в Клонг Прайм не стоила ничего, а смысл ее даже нечем было измерить. Что останется после Эндрю? Абсолютная пустота. Может быть, недолгая память брошенных в Англии жены и детей, которые постараются быстрее о нем забыть, и правильно сделают. Что останется после Фадеева? Все то же самое. Возможно, еще чьи-то недолгие размышления об ошибках и достижениях, которые он за свою жизнь совершил. Но это быстро пройдет, о нем точно так же забудут. Какое значение имеют мелочи и нюансы, из которых сплетена человеческая судьба? После него так же, как после Эндрю, придет пустота.

Сидя в бетонном мешке тайской тюрьмы, обливаясь потом и зажмурив глаза, чтобы не видеть измученных лиц сокамерников, Михаил Вячеславович принял важное для себя решение. Если удастся ему выжить, освободиться из стен Клонг Прайм, пострадает из-за него репутация компании или нет, а из компании он уйдет. Все равно, как ни старайся, шила в мешке не утаишь – что-нибудь да просочится в Москву, обрастет невероятными слухами.

Фадеев, руководитель, на которого все молились, вдруг отчетливо понял, что его время прошло. Честно надо признать: сдулся за последнее время, как мыльный пузырь, – ни одной новой идеи. Поначалу, когда компания была молодой, стремился, горел! Надо было наладить работу – наладил, сказали, лучших пилотов набрать – набрал. Титул самого безопасного перевозчика получили. А потом такая рутина тоскливая началась, что хоть волком вой. Ему было важно помочь юному организму обрести жизнь, встать на крыло, а теперь он не нужен. За двадцать лет окрепло предприятие. Фадеев там ни к чему. Да и в целом, честное слово, глупо всю жизнь, с его-то знаниями и опытом, посвящать суете, а не созданию нового.

Правильно Ильюшин говорил – время начальника отдано прежде всего подчиненным, а уж что осталось – на собственные достижения. Жаль только, что у него все эти годы на собственные достижения совсем ни минуты не было. Кроме хорошего коллектива, и говорить-то не о чем.

Но ведь грезил он всю жизнь об авиации, а не о руководительском кресле! Может, для кого-то это и было пределом мечтаний – должность высокая, полномочия. Серьезный, как говорится, удельный вес. Возможности финансовые, достаток в семье. Но, на его вкус, недостаточно настоящему мужику протирать задом начальственное кресло: что-то он должен в этой жизни создать! Чтобы и через сто, и через двести лет коллеги по цеху его добрым словом вспомнили. А статус, должность – все это неважно.

Фадеев почувствовал, как от принятого решения – отказаться от прежней жизни – ему стало легче. И всем своим существом сконцентрировался на размышлениях о будущем. Не надо думать о сегодняшнем дне, пусть пройдет, словно страшный сон, истает, как старый снег. Наступит завтра, и к нему надо готовиться.

Он должен, пока еще силы остались, сделать самое главное – то, ради чего пришел в этот мир. После человека на земле остается либо память, либо ничего. Не в его, Фадеева, правилах оставлять после себя пустоту! Есть у него главная цель, есть мечта, и нельзя ею пренебречь. Дальше время оттягивать некуда – жизнь хрупкая штука, оборваться может в любой момент, – а тех достижений, которые есть, ему самому мало. Мало в одной отдельной компании систему создать, когда волнует судьба всей авиации России! Не взяться за дело сейчас, и все, чем Фадеев приучен был с детства гордиться, бесславно умрет.

Всю жизнь он мечтал об отечественном самолете – надежном, экономичном, – вот и обязан его возродить! Какой же из него «великий Фадеев», если не сумеет продолжить дело гениального конструктора, перед которым всегда преклонялся?!

Девиз Ильюшина – быть конкурентоспособным в авиастроении и никому не уступать на мировом рынке – станет его девизом. Чего бы это ни стоило: поднять на ноги российский авиапром, заставить людей поверить в то, что все в этой жизни возможно. Конечно, будут говорить о нем, что сошел с ума, что, пока в тюрьме сидел, крыша поехала; что давным-давно пришло все в такой упадок, из которого страну и не вытянешь; что сам он – старый пень советской закалки. Пусть говорят! Работать надо, жить своим делом. Сил не жалеть и верить – тогда все получится.

Если б Ильюшин в будущее авиации не верил, разве смог бы он в сорок третьем году спроектировать пассажирский самолет?! Война в самом разгаре, что завтра будет – неясно, никому авиалайнеры не нужны – все мысли о военной технике, о штурмовиках, все средства – на фронт. Но он-то далеко в будущее смотрел и оказался прав. Нельзя допустить, чтобы его дело было заброшено. Конечно, отстала Россия невероятно, конечно, не год уйдет и не два. Но если не начать работать сейчас, заглядывая на десять лет вперед, через эти самые десять лет останется только рыдать на могиле родной авиации.

Фадеев утер пот со лба. Неугомонные соленые капли успели пробраться сквозь брови, ресницы к векам и теперь щипали глаза.

Вернется он в Москву – неважно, через день или через год, главное, не подохнуть в этом Клонг Прайм – и сразу же позвонит Воронову. Не надо ему должностей никаких, привилегий. Дали бы полномочия и возможность работать, объединять вокруг себя людей с талантами и такой же, как у него, одержимостью. В чем основная ошибка любого провального дела? В неправильном подборе кадров, в неумении заразить людей главной идеей. А он на этом собаку съел. У него каждый летчик знает, что без неба ему не жить, каждую минуту самолетами грезит. Вот и в авиастроении обязаны таких же людей собрать – которым без создания и выпуска лайнеров жизни нет. Не надо думать, что талантливые давно в России перевелись. Остались. И новые народились! Надо только найти их, собрать, повести за собой. А тех, кто жаждет наживы, гнать поганой метлой.

Да, давно прогнила система, с которой ему предстоит бороться. Каждый чиновник, каждая мелкая сошка будет смотреть, как бы от этой затеи кусок послаще урвать. Вполне может статься, и его самого, чтобы на пути не мешался, порвут на клочки. Да только не станет он за жизнь свою опасаться! Не будет сидеть сиднем и смотреть на то, как дело Ильюшина умирает. После порядков Клонг Прайм – дай бог только выжить! – его уже голыми руками не возьмешь.

Это в убогом Таиланде он никто, не может сломать унизительную систему, да и не станет пытаться. А Родина у него одна – ей он обязан помочь! Обязан быть мужиком, а не тряпкой ради цели всей своей жизни. Даже если не все он успеет, даже если не дойдет до конечного результата сам, все равно начало будет положено. Пусть его дети, внуки продолжат. Проживут хорошую, полную смысла жизнь!

Михаил Вячеславович почувствовал внутренний прилив сил. Даже голову поднял, открыл глаза и гордо расправил плечи. Тюремная камера больше не казалась ему склепом, наполненным живыми мертвецами: он видел в ней лишь препятствие на пути к новой цели. А у кого же бывало без трудностей? Без потерь? Разве Ильюшину приходилось легко?

В голове Фадеева постепенно складывалась структура работы того коллектива, который способен был возродить российский авиапром. С авиационными институтами надо работать, талантливых ребят со студенческих лет собирать. А то сколько выпускников МАИ не своим делом занимаются! Все почему? Мотивации нет, не создано нужных условий. И это при том, что работы в государстве непочатый край!

А от тех, кто попал в авиацию случайно, избавляться надо. Честное слово. Не игрушки это, не поле для порожних амбиций. Здесь душа в небо рваться должна, сердце должно за дело болеть. А иначе будет все как у этого Виталия Эдуардовича с его компанией – и ресурс есть, и деньги, а понимания нет. Потому и мучаются, не могут сообразить, где, что не так у них пошло.

Понимал Фадеев и то, что невозможно уже будет обойтись без международного опыта. Были, конечно, и до него такие идеи, пытались люди совместно работать, да, видно, и тут неподходящий состав собрали. Россия осталась с носом. Надо начинать все с нуля. Есть у него хорошие завязки с коллегами и в «Боинге», и в «Эйрбасе». Сумеет он с нужными людьми общий язык найти – недаром такую долгую жизнь прожил в небе. Главное, чтобы на уровне глав государств решение закрепилось.

Сложности Фадеева не смущали – только будоражили, заставляли выход искать. Чем больше человеку предстоит в жизни сделать, тем дольше он на этом свете задержится. И даже по самым скромным прикидкам, Михаилу Вячеславовичу Фадееву предстояла еще очень и очень долгая жизнь…

Тюремный день, начавшийся смертью Эндрю, клонился к закату. Часы на запястье Фадеева показывали восемь, биологические часы настаивали на том, что с утра прошло не двенадцать часов, а два года. Столько всего успел передумать он и пережить!

Чем дольше сидел Фадеев на голом полу, окруженный гулом голосов и запахами грязных тел, тем сложнее становилось ему уговаривать себя оставаться в будущем. Он уже в деталях представил себе разговор с Вороновым, уже мысленно отобрал нужных людей, набросал план действий на ближайшее время, а тюрьма все не отпускала. Заставляла слышать себя, видеть и чувствовать.

Постепенно, хотел он того или нет, а мысли вернулись к Клонг Прайм. Сколько дней ему предстоит еще здесь провести? Как долго будет продолжаться борьба и хватит ли сил?

За долгие дни и ночи размышлений о своем аресте Фадеев начал сомневаться в том, что в его несчастьях виновата Надежда. С чего он взял, что именно она прислала записку и ключ от номера в том убогом отеле? Нет, Надя в телефонном разговоре четко дала понять, что встречаться с ним не намерена: смысла в этом не видит. И на сумасшедшую, одержимую манией мщения, она не была похожа. Это он разум потерял – перегрелся на тайском солнце, перенапряг воображение! Представил себе бог знает что. Слишком ярко в нем вспыхнули прошлые переживания. Чуткость к реальности потерял, вот и наказал его господь. Ведь, честное слово, радоваться бы и радоваться своему счастью, любить родную жену. А он демонов слишком близко к себе подпустил: захотел, чтобы рядом была и другая женщина. Фадеев крепче зажмурил глаза.

Бог-то бог. Но ведь не бог, а человек упек его за решетку. Чьи-то руки напечатали записку, вложили в конверт ключ от номера. Чья-то голова додумалась до преступления, совершенного над бедной девчушкой. Да кто этот изверг, который мог так обойтись с несчастным ребенком?! Если бы он приехал чуть раньше!

Фадеев вспомнил про Савина и Раздрогина, устроивших в Москве светопреставление с бомбой. Неужели эти двое каким-то образом попали в Таиланд, чтобы и здесь ему отомстить?! Да нет, полная ерунда. Тогда кто? Михаил Вячеславович мучительно перебирал в голове людей, которым мог чем-то не угодить. Случайно. Помимо воли. И запутывался еще больше.

Измученный мыслям и переживаниями, он устроился на циновке рядом с профессором и в конце концов впервые за все время, проведенное в тюрьме, крепко заснул. Ему больше незачем было прислушиваться к стонам и хрипам Эндрю. Все в прошлом…

– Фья Дье Ийев! Фья Дье Ийев!

Михаил Вячеславович вздрогнул от громогласного окрика надзирателя. Затекшее тело ныло немилосердно. Он попытался пошевелиться, но оказался так плотно прижат со всех сторон чужими обтянутыми кожей костями, что попытка не удалась.

– Фья Дье Ийев!

Все тот же раздирающий душу вопль. Какого рожна ему надо?!

Люди вокруг зашевелились, начали подниматься. Как всегда, залежавшиеся в нечеловеческих позах тела скрипели и щелкали.

– Кажется, это вас, – обиженно обратился к нему измятый за ночь профессор, – надо же. А меня за столько дней… ни разу не вызвали.

– Фья Дье Ийев!

Михаил Вячеславович наконец и сам различил в крике надзирателя что-то похожее на собственную фамилию.

– Я пойду? – почему-то виновато отпросился он у профессора.

– Конечно, идите, – разрешил тот, – потом расскажете, что там такое.

Перешагивая через головы и ноги, Михаил Вячеславович с великими предосторожностями пробрался к выходу.

– Фья Дье Ийев? – злобно спросил уставший орать надзиратель.

Михаил Вячеславович кивнул, после чего получил злобный толчок в спину, который вышвырнул его в коридор. Первой реакцией было обернуться и ответить по существу, но он вовремя представил себе вереницу возможных последствий и усилием воли сдержался.

Его привели в комнату, где уже возились несколько заключенных. Швырнули в лицо перепачканную и измятую одежду, которую с него сняли больше недели назад, велели переодеться. В дополнение к гардеробу прилагалась искореженная железка с длинной цепью посередине – в ней Фадеев с трудом распознал кандалы, так живо описанные профессором и которые самому ему были знакомы по гнойным ранам на лодыжках Эндрю.

Михаил Вячеславович благодарил бога за то, что вышел из своего номера – как же давно это было! – при полном параде, включая высокие хлопчатобумажные носки под легкие брюки. Может, хоть они спасут его от накрепко засевшего в голове заражения крови.

Допотопная полицейская машина долго плутала по улицам и переулкам Бангкока, пока не остановилась у входа в здание, окруженное кованой оградой. Фадеева, тяжело ковыляющего из-за проклятых кандалов, завели внутрь – но оказалось, что привезли его не в суд, а в больницу.

Михаил Вячеславович не смог сдержать слез радости, сообразив, что к чему. Значит, тайка жива! Все-таки есть бог на свете, не дал ей погибнуть! Полицейские, крепко державшие его с обеих сторон, остановились около палаты и стали дожидаться врача. Видимо, состояние тайки было тяжелым, и опознание разрешили провести только в присутствии медперсонала.

Наконец появился врач. Он мрачно кивнул в знак приветствия и открыл перед нежелательными посетителями дверь. Фадеев вошел и замер, пораженный. Девушка лежала в отдельной палате, больше похожей на номер шикарного отеля, приспособленный для лежачего больного. На столике стоял роскошный букет роз, аромат которых перебивал запахи лекарств и хлорки, если они здесь были. Ничего общего с убогой комнатой дешевого отеля, в котором он нашел ее полуживой, у этих больничных апартаментов не было. Здесь все дышало богатством.

Михаила Вячеславовича подвели ближе к кровати, и его сердце сжалось от боли. Юная тайка была обрита наголо, ее голову сплошь покрывали бинты. Глаза девушки при виде Фадеева удивленно расширились, а бескровные губы едва уловимо зашевелились в немой попытке произнести хотя бы слово. Говорить она еще не могла. Врач что-то объяснил, и полицейский бесстрастно достал заранее заготовленный протокол. Он начал задавать девушке вопросы, та в ответ, превозмогая боль, водила из стороны в сторону зрачками. Только один раз, в знак согласия она прикрыла измученные глаза. Жуткий допрос, во время которого у Михаила Вячеславовича по лицу катились невольные слезы, был наконец закончен.

Но мучителям было мало – им нужна была подпись. Полицейский настаивал, доктор, едва сдерживая ярость, шипел. В конце концов правопорядок взял верх над гуманностью: врач зажал в безвольных пальцах девушки ручку и, водя ее рукой по бумаге, вывел закорючку, какую смог. Удовлетворенно кивнув, полицейский забрал свой протокол и вышел, таща за собой Фадеева, в которого вцепился его напарник.

Ворота Клонг Прайм Михаил Вячеславович в этот раз узнал по скрипу. Страшный звук заставил его очнуться от мыслей. Всю дорогу он думал только об изуродованной, покалеченной девушке на роскошной больничной кровати. Что будет с ней? Вернутся ли способности двигаться, говорить? Отрастут ли снова шикарные черные волосы? Как смел он, старый дурак, переживать за собственную жизнь! Пятьдесят как-никак, не шестнадцать. Фадеева выпихнули из машины и потащили по зарешеченному коридору в ту же комнату, где он утром переодевался. Потом завели в камеру.

Им овладело абсолютное безразличие к собственной судьбе: если бы сейчас сказали, что он приговорен к смертной казни, принял бы это как должное. Только и жалел бы о том, что не успел в этой жизни сделать самого важного; о том, что оставляет после себя пустоту.

Глава 4

Прошедшие дни были для Максима адом кромешным. Целую неделю – или больше? – он не выходил из номера, почти забыл о еде. Зато каждые десять минут обновлял страницу новостей в Интернете и прикладывался к бутылке. И вот сейчас, только что, он увидел на английском разделе сайта новость о том, что несовершеннолетней тайке, жестоко избитой русским мужчиной – фамилия в интересах следствия не называлась, – сделали операцию. Нашлись благодетели, пожелавшие остаться неизвестными: они-то и организовали лечение. Девушку перевели в частную клинику, оплатили лучшего врача, поместили в отдельную палату. После операции, проведенной накануне, она еще не очнулась. Прогнозы давать рано, но шансы полностью восстановиться у юной гражданки Таиланда есть.

Ларин вскочил и заметался по комнате, сметая все на своем пути. Это конец! Дальше оставаться в стране нельзя. Как только она очнется, хуже того – начнет говорить, у полиции появится фоторобот преступника. И его физиономия разлетится по всей стране в виде почты и факсов.

Он схватил ополовиненную бутылку виски, прижался к ней потрескавшимися губами и запрокинул голову. Откуда, откуда у этой нищенки такие богатые благодетели?! Разве что чокнутый Генри вернулся. А если так, влюбленный английский придурок всерьез возьмется за это дело.

Где же достать билет?! Половина компаний все еще не летает, свободных мест ни на один самолет не найти – он уже обзвонился. Все продано. Собственный рейс на Москву только в воскресенье. Это еще четыре ночи! Он с ума здесь сойдет. Надо было улетать с прошлым рейсом, ну и что, что не было мест – скинули бы кого-нибудь из пассажиров. Зачем он остался?!

Максима трясло – перед глазами снова встала убогая комната и девушка на полу, по которому растекается лужа крови. Он грохнул бутылкой об стол, бухнулся на кровать и, обхватив голову руками, начал раскачиваться из стороны в сторону. Почему все это случилось именно с ним?! Чем он хуже других?! Теперь его могут упечь в тюрьму. Нет! Только не здесь!

Он снова заметался по комнате, пытаясь найти телефон. Тот словно провалился сквозь землю. Ларин похолодел – ему вдруг показалось, что он обронил аппарат там, в номере, когда перетаскивал девушку на кровать. Потом вспомнил: ему же после звонили. Много раз. Телефон где-то здесь.

Обшарив ящики и шкафы, перевернув в комнате все вверх дном, он нашел телефон в чемодане. Как он туда попал?! Пальцы дрожали, Ларин не сразу находил нужные кнопки. Наконец на дисплее возник номер Виталика, и пошло соединение с абонентом.

– Алло! Алло!!! – Ларина пугала глухая тишина в трубке, и он пытался заполнить ее собственным криком.

– Чего орешь, родимый? – насмешливо спросил шеф.

– Думал… – Ларин стал задыхаться, сердце бешено колотилось. – Думал, не слышно.

– Индюк тоже думал, – добродушно возразил Виталик.

– Виталий, – Максим постарался дышать ровнее, – мне нужна помощь!

– Ты мне скажи для начала, – шеф улыбался в трубку, – Фадееву экзотический тур в Клонг Прайм ты обеспечил?

– Откуда ты знаешь?!

– Догадался, – он весело хрюкнул, потом встрепенулся: – А когда это я разрешал тебе перейти на «ты»?

– В Москве уже все известно?! – Сердце Ларина подпрыгнуло. На последнюю реплику шефа он внимания не обратил.

– Такое шило в мешке не утаишь, – самодовольство Виталика лилось через край, – тут все руководство их ходит как в воду опущенное. Приятно смотреть.

– А российские новостные агентства молчат, – прошептал Ларин.

– Сдерживают их наши друзья, – вздохнул Виталик, – но это до поры до времени только. Скоро вся страна будет знать!

– И министерство в курсе?

– Пока нет, – Виталик вздохнул с сожалением, – но я позабочусь.

– Виталий, – Ларину не хватало воздуха, – не надо! Ничего никому…

– С какой это стати?! – Голос шефа стал суровым.

– Сначала мне… – Максим запнулся. – Сначала я должен убраться отсюда.

– Не понял.

– Если останусь, то окажусь на месте Фадеева, – на одном дыхании выпалил он.

– Эт-того еще не хватало!

– Виталий, – Максим торопился, – пришли за мной самолет! Если меня здесь накроют, от нашей компании не останется камня на камне.

– Ты что, сдурел?! – Дикий рев заставил Ларина вздрогнуть. – Какой самолет?! Что ты там натворил?!

– Я все расскажу, – Ларин дрожал, – только вытащи меня отсюда! В конце концов, я не по своей милости вляпался в это дерьмо.

– Что-о-о?!

– А у меня другого выхода нет, – Максим заговорил быстрее. – Если попаду в тюрьму, молчать не буду. Всем станет известно, кому принадлежала идея запрятать Фадеева и какой в нее вкладывали смысл!

– Да ты… Я тебя… – Звериный рык шефа перемежался матом. – Ты как был в молодости бараном, так им и остался! Ты что, думаешь, я с тобой церемониться буду?! Всю жизнь под мою дуду…

Максим уже ничего не слышал, не различал смысла слов Виталия, в ушах горел адский огонь.

– Я прошу только самолет!!! – прервал он криком тираду шефа.

Гробовая тишина на том конце линии нависла ледяной глыбой. Несколько минут они оба молчали, слушая свистящее от ярости дыхание друг друга.

– Нет самолета, – по слогам произнес Виталий, – все в рейсах.

– Резервный, – выдавил Ларин, – «тушку».

– Ты больной?! «Тушку» – в Таиланд?!

– Ничего, – обессилев, прошептал Максим, – дозаправятся по дороге. Без коммерческой загрузки с одной посадкой дотянут.

– Нет!

– Тогда вытаскивай из расписания «Боинг»!

– Нет!

– Тогда сядем вместе!!!

Виталий заткнулся. Максим знал, что в голове шефа происходит сложная работа по выбору меньшего из двух зол. Он отстраненно слушал тишину и думал о том, что вот так вот у них всегда: привычное затыкание дыр в любых ситуациях.

– Завтра комиссия из Минтранса в шесть часов вечера. Если резерва на базе не будет, нам конец. Останемся без сертификата эксплуатанта.

Максим вяло подумал о том, какой чепухой занята у Виталика голова. Министерская проверка, документ, разрешающий полеты. Последние дни он находился в состоянии между жизнью и смертью, а по сравнению с этим какой-то там сертификат эксплуатанта был полной бессмыслицей.

В уме он быстро подсчитал время: за час самолет подготовят, резервный экипаж – рядом, в отеле, второй экипаж должны будут вызвать по-быстрому, значит, в семь вечера по московскому времени борт уже вылетит. Десять часов в пути с учетом дозаправки, максимум час в Утапао и десять часов – обратно. В четыре по Москве самолет будет на базе. Успеют! Даже останется время, чтобы вылизать запылившийся лайнер изнутри и снаружи к моменту проверки.

– Буду в Москве, – спокойно сказал Максим, – в четыре пополудни.

– Плевал я на тебя!

– Самолет будет на базе в шестнадцать ноль-ноль.

– Смотри мне, – зашипел Виталий, – если не приземлитесь в четыре, башка твоя полетит с плеч!

В трубке, как всегда, без предупреждения послышались короткие гудки.

Появившаяся надежда на спасение отрезвила Максима, заставила мозг работать в обычном напряженном режиме. Он тут же набрал номер контроля полетов своей компании. Пусть начинают готовить борт. Позвонил в коммерческий отдел – дал распоряжение о вводе рейса в систему и бронировании единственного пассажира – Ларина Максима Леонидовича.

Закончив разговор с начальником отдела, он начал метаться по комнате, собирая валявшиеся повсюду вещи и бросая их в чемодан. В Москву! А уж там его страхи пройдут. Останутся дурные воспоминания, но и от них он скоро избавится – время лечит. Главное, он не убийца! Можно забыть все и с легким сердцем жить дальше. Сделать ошибку способен каждый – что же теперь, без конца изводить себя муками совести?! Все равно рано или поздно эта дурочка подохла бы от какой-нибудь мерзкой болезни. А так еще, глядишь, образумится. Выйдет замуж за своего благодетеля Генри. И от Фадеева не убудет. Не все человеку должно быть в жизни медом намазано, иногда можно и помучиться – в следующий раз умнее будет, мухомор старый. Так что на фиг дурные мысли!

Через полчаса чемодан был собран, ноутбук сложен, и Ларин, поняв, что не выдержит в номере отеля больше ни секунды, выскочил в коридор. Последние часы ему и так без конца мерещился топот тяжелых сапог и стук в дверь. Надо бежать в аэропорт, там, среди многотысячной толпы, его не найдут.

Спотыкаясь под тяжестью чемодана, он ринулся вниз по лестнице.

Аэропорт вместе с неприкаянными пассажирами погрузился в тяжелый сон. Те, кому хватило места внутри терминала, боялись выйти даже в туалет, чтобы не потерять свой клочок пространства. Ларину пришлось долго выжидать, прислонившись спиной к стене, пока кто-нибудь встанет. Он теперь чувствовал себя совершенно больным – лоб пылал, пот катился с него градом.

В конце концов пожилая грузная тетка, подхватив сумку и попросив о чем-то соседа, стала продвигаться к выходу. Максим едва доковылял до освободившегося места и, положив свой чемодан, сел.

– No, sir, – на ломаном английском возразил ему старик с обветренным лицом, – place for madam![34]

Ларин сокрушенно покачал головой и развел руки в знак абсолютного непонимания – у него уже не было сил встать. Старик попытался объясниться жестами, что место занято, но Максим смотрел на него сквозь разноцветные круги перед глазами и делал вид, что не может уловить смысл. Дед в отчаянии махнул на него рукой, и Ларин с облегчением закрыл глаза. Когда вернулась тетка, разыгралась трогательная сцена, которую Максим слышал сквозь полубред-полусон. Тетка плакала, причитала. Старик не выдержал: собрал свои пожитки и двинул на улицу, чтобы перекрыть поток слез несчастной, оставшейся без места. Когда шум прекратился и грузная «мадам» разместилась наконец на полу, Максим почувствовал, что не в силах больше бороться с небытием. Через пару минут, скрючившись на чемодане в позе чудовищного зародыша, он провалился в сон.

Разбудил его мобильный телефон. Не открывая глаз, Максим нащупал в кармане аппарат и поднес его к уху, еще не очень соображая, где находится и почему. В голове звенело. Лихорадочный жар охватил все тело, и жирные капли пота сползали вниз под брюками и под рубашкой. Казалось, что это он сам тает, словно свеча.

– Алло.

– Максим Леонидович, – бодрый голос заставил его разомкнуть веки, – борт 531 за вами прибыл. Через час будем готовы к обратному вылету.

– Понял. – Он поднялся с трудом и, взяв в руки свинцово-тяжелый чемодан, побрел на регистрацию.

Перед единственными пятью стойками аэропорта Утапао выстроилась громадная очередь пассажиров. Люди стояли так плотно и так неистово охраняли свои позиции, что проникнуть к стойкам не было никакой надежды.

Ларин стоял в очереди, как простой смертный, и сходил с ума от ожидания. За полтора часа он продвинулся вперед на каких-нибудь десять метров, а чтобы добраться до стоек, предстояло преодолеть еще тридцать. Если дело и дальше будет продвигаться такими же темпами, он не успеет вернуть самолет к моменту министерской проверки в Москву! Виталик сотрет его в порошок.

Ларин задумчиво вытащил из кармана телефон, вяло перебрал список контактов. Туман в голове сгущался, он понятия не имел, что делать, пока не наткнулся на номер представителя собственной компании в Таиланде. Как же сразу не догадался?! В конце концов, этот болван должен знать, что введен спецрейс, и обязан присутствовать в аэропорту для его отправки! Представитель долго не отвечал, а когда взял трубку, Максим отчетливо услышал веселые голоса и шум прибоя.

– Ты где? – прошипел он сквозь зубы.

– Я, это, – испуганно выдал тот, – я не в офисе.

– Слышу, – рявкнул Ларин, – ты не в курсе, что у тебя сегодня рейс из Утапао?

– Нет, – голос представителя задрожал, – у нас ведь по воскресеньям. Уже будет из Бангкока. Аэропорт сегодня откроют.

– Ты не знал, что я лечу сегодня в Москву нашим спецрейсом?!

Представитель молчал, а Ларин поклялся, что вышвырнет его вон с работы, как только доберется до Москвы. Распоясались, сволочи! Не будешь за каждым лично следить – и наступит коллапс.

– Так, – перед глазами у него все плыло, – если меня в этой дыре через десять минут не зарегистрируют, пеняй на себя!

Он отключился, с грохотом бросил чемодан, который все время зачем-то держал в руке, на пол и погрузился в небытие. Жара доконала его. Пот насквозь пропитал одежду. К жизни его вернули испуганные причитания тайца.

– Mister Larin! – услышал он, – let’s go, please! Very quickly![35]

Максим с трудом разомкнул веки. Таец в форме сотрудника аэропорта тут же всучил ему уже выбитый посадочный талон и, подхватив чемодан, рванул в сторону паспортного контроля. Обрадованный спасению, Ларин, спотыкаясь, побрел вслед за тайцем.

Через тридцать минут он уже сидел в пустом самолете и беспомощно смотрел на часы. Рейс по его вине задержался на час, шансов успеть в Москву к моменту министерской проверки оставалось все меньше. Виталик теперь ему точно голову оторвет. И фиг с ним. От такой головы, которая гудит и болит так, что ее хочется выбросить, все равно никакого толку. Но предупредить, что они опаздывают, все равно надо. Он вытащил телефон.

– Скоро взлетаем, – пробормотал он в ответ на разъяренное «алло» шефа.

– Ты, олух царя небесного, – взвился Виталий, – не понимаешь, что это конец?!

– Перенесите проверку, – едва прошелестел Максим: у него все пересохло во рту.

– Я тебе что, волшебник?! – Голос шефа дрожал. – Прилетишь и сам будешь с ними тут разбираться!

– Как скажете…

– А я ни словом, ничем не помогу! – Виталик тяжело дышал. – Отвечать будешь один. Я и так слишком долго тебя терпел. Обещал твоей дуре Ирине. А теперь – все!

– При чем тут моя жена? – Максим приложил ладонь к пылающему лбу. Голова трещала так, что в ней не было места ни единой мысли.

– А ты думал, – Виталий скрипнул зубами, – ты ходишь у меня в замах, катаешься как сыр в масле и получаешь огромные бабки благодаря своим уникальным способностям? Нет, дорогой. Только благодаря тому, что в молодости женился на моей некстати забеременевшей подруге и избавил меня от хлопот!

– Что?! – Ларин подскочил от его слов. – Что ты несешь, гад?!

– Наивный ты мой, – Виталик осклабился, – на третьем курсе в канун Нового года Ирка сообщила мне, что беременна. И я решил выдать ее замуж за тебя. Ты ей вроде как нравился, а мне сильно мешал с Лизой.

– Ира… мой сын… – Ларин почувствовал, что теряет сознание.

– Младший – твой, не бери в голову, – расхохотался Виталий, – а вот насчет старшего, извини!

– Она не могла… – Максим едва сумел это выговорить.

– А куда ей было деваться? – удивился Виталий. – Или замуж, что при моей поддержке было несложно, или на аборт. Я обещал вам помогать. И, как порядочный барин, выполнил свое обещание: вы всегда жили в достатке. Ты что, забыл, как с крепостными на Руси поступали?

– Нет…

– Правильно, – Виталий вздохнул, – а теперь я умываю руки! Придется тебе перед министерством ответить.

Он отключился, как всегда, не прощаясь, а Ларин выронил телефон и тупо уставился на свои дрожащие руки. Острая жалость к себе мешалась в нем с яростной злостью на весь белый свет. До судорог, до спазмов он ненавидел Ирину, Виталия и все двадцать лет, которые прошли рядом с этими людьми. Он жил чужой жизнью, страдал, а этот гад взял все блага, которые должны были достаться ему! Вся его жизнь – обман. Все, что случилось, – предательство.

Сын! Его сын, которого он нянчил, который не давал ему спать по ночам, который, держа его за руку, пошел в школу?! Это невыносимо!!! Он не может вернуться в Москву, не может смотреть всем им в глаза!

Голос командира, сообщивший о готовности к взлету, показался Максиму инопланетным. Он не понимал происходящего. Не видел ничего вокруг себя. До боли он сжал кулаки и приготовился к пытке небом.

Так, значит, вот почему у него было ощущение того, что все в его жизни напутали! Дали ему не ту семью, не ту работу, не те мысли. Да все же не то! Если б он только не дорожил так этим своим «при деньгах и при должности», давно бы все бросил и успел обзавестись новой жизнью! Но он трусил, боялся изменить свою судьбу, не желал ответственности. Думал, а вдруг упадет и сломает шею!

И некому было его пожалеть, поддержать. Даша – единственный человек, который мог бы ему помочь, – отвернулась.

Ларин закрыл глаза. Как в калейдоскопе, сцены из прошлого сменяли друг друга перед внутренним взором. Теперь под каждой из них он видел второе дно и руку Виталия, который отнял предназначенную ему судьбу. Он чувствовал, как ненависть захлестывает его, словно волна, мешает дышать. Уничтожить этого гада! Уничтожить!

Усилием воли он заставил себя посмотреть на свое запястье. Ему казалось, что после дозаправки прошло тридцать минут, но толстая стрелка на часах с бриллиантами неумолимо приближалась к пяти. Ларин вяло подумал о том, что командир до сих пор не объявил о начале снижения. Медленно поднявшись из кресла и держась рукой за панели, он побрел в кабину пилотов.

– Расчетное время прибытия какое? – заторможенно обратился он к командиру.

– Семнадцать сорок.

– Я думал, раньше, – безразлично пробормотал Ларин.

– Встречный ветер на трассе, – объяснил командир и хотел что-то добавить, но Ларин его перебил:

– В восемнадцать проверка из Минтранса, – произнес он, – самолет должен быть на базе.

Повисла мрачная пауза.

– Не гарантирую, – командир наконец набрался смелости, чтобы возразить начальству, – сводка плохая. В Москве туман.

– Предложения? – спросил Ларин.

– Запасной, – оживился командир, – Питер или Казань.

– Если так, – Ларин вяло пожал плечами, стараясь отогнать назойливую мысль, и не смог, – нас всех уволят. Компанию ликвидируют. Проверка из министерства должна увидеть, что на базе есть резервный борт.

Он заметил, как спина командира напряглась под рубашкой. Ничего-о. Не ему же одному должно быть так плохо, пусть и эти бараны помучаются. Конечно, из-за того, что они уйдут на запасной, компанию не закроют, Виталик с его связями и здесь выкрутится. А вот если… Настырная мысль снова вернулась. В конце концов, месть этому гаду стоит недешево.

Командир все еще молчал.

– Приступили к снижению? – заботливо поинтересовался Максим, ощутив небывалое возбуждение.

Лично он готов на все, ему терять нечего!!! Интересно, что выберет экипаж? Прав он был, когда говорил, что подчиненные – это стадо баранов? Или правда на стороне Фадеева, который утверждал, что сотрудники – это личности со своими мыслями и даже чувствами?!

– Приступили, – командир нервно повел плечом, – видимость низкая. Диспетчер советует уход на запасной.

– Решение о посадке кто принимает? – спокойно, но жестко спросил его Ларин.

– Командир воздушного судна, – пробормотал пилот.

– Вот именно!

– Видимость всего четыреста метров, – возразил командир, словно убеждая себя самого.

– Минимум ваш позволяет? – поинтересовался Ларин.

– Так точно, – подтвердил пилот.

– Значит, справитесь! – уверенно произнес Максим и, дождавшись кивка командира, мысленно потер руки.

Нечего таких баранов жалеть! Полный болван этот Фадеев: людей не знает, а туда же – его учить! Поэтому и сидит теперь в тайской тюрьме.

Максим вдруг ощутил, как силы возвращаются к нему. В голове прояснилось, слабость ушла. Он уже знал, что решающее слово будет за ним! Виталик отнял его жизнь, будет только справедливо, если он в ответ отнимет у него все. Без компании этот гад никто – кусок дерьма на обочине жизни. Пусть его затаскают по судам, пусть впаяют приличный срок! Только сейчас Ларин обратил внимание на то, что в самолете всего один экипаж. Ну, Виталий, красавец! Заставляет пилотов втрое превышать допустимое рабочее время – и куда только транспортная прокуратура смотрит?! А эти бараны и рады стараться, им глотку лишним рублем заткнули. Самоубийцы!

Выгнав из кабины штурмана, Ларин с наслаждением развалился в его кресле. Он сосредоточенно смотрел в небо сквозь лобовое стекло авиалайнера и наконец после многих лет беспрестанных командировок понял, почему всю свою жизнь так не любил летать. В кресле пассажира чувствуешь себя беспомощной букашкой. Совсем другое дело, когда летишь в кабине пилота и имеешь возможность управлять авиалайнером! Вот здесь твои решения, твой выбор чего-то да значат!

Сейчас, уже перебрав мысленно все события своей жизни, он думал о позднем и удивительном чувстве к Даше. Оно кончится вместе с ним, а ведь только эта неожиданная любовь, только сама Даша могли что-то изменить в его судьбе. Но они обе ничего для него не сделали. Он им оказался не нужен.

– 531-й, не изменили решение? – послышался голос диспетчера.

– Решение прежнее, – глухо отозвался командир, – прошу разрешить заход на посадку.

– Видимость 300, условий для приема нет, 531-й.

В кабине повисла мучительная пауза. Командир с мольбой посмотрел на Ларина, который впервые в жизни ощущал острую радость полета. На его лице не было и тени сомнений. Пилоту на мгновение показалось, что они прекрасно снизятся по приборам, а над полосой есть триста метров прозрачного воздуха. Профессионал он или нет! Максим царственно кивнул, подтверждая величественным жестом собственное решение командира – «снижаемся».

– Решение прежнее, – произнес командир, – разрешите посадку.

– Снижайтесь тысяча пятьсот, – в интонациях диспетчера звучала досада, – работайте аэропорт круг.

– Вас понял, тысяча пятьсот.

– Аэропорт круг, 531-й, добрый вечер.

Дальше Ларин не слушал. Вся эта белиберда его больше не интересовала. Главное, посадку им разрешили – теперь работает экипаж. Сам он больше ничего не может сделать. Он уже принял важное решение и теперь чувствовал, как смертельно устал.

– 531-й, пятьсот метров заняли?

– Подходим пятьсот метров.

Командир обернулся к бортинженеру:

– Разблокируй газ.

– Разблокирован.

– Автомат?

– Включен.

Напряжение в воздухе стало чересчур осязаемым.

– Веселей, – подбодрил Ларин, – не раскисаем!

– Максим Леонидович, – голос командира предательски скрипнул, – вы же понимаете, видимость ни к черту!

– Снижайтесь! – прошипел Максим, которого сомнения командира привели в ярость. – Судьба компании на кону! Не приземлимся к восемнадцати, и нас уничтожат!

– Экипажу быть готовым к уходу на второй круг, – отдал побледневший командир приказ, намертво вцепившись в штурвал.

Небо вокруг превратилось в сплошное молоко, на секунду даже Ларину стало не по себе. Самый обычный животный страх и желание жить вдруг захлестнули его. Но он твердо решил, что они будут садиться, и будь что будет! Это его выбор!

– Закрылки, – сквозь зубы проговорил пилот и, убедившись в выполнении команды, обратился к диспетчеру: – Шасси, закрылки выпущены.

– Полоса свободна.

– Спасибо.

Ларин, прислушиваясь к тихому голосу второго пилота, напряженно следил за высотой. Стрелка датчика покачивалась в унисон с громоподобным биением его сердца. Четыреста. Четыреста пятьдесят.

– 531-й. Вышел в глиссаду, – доложил командир, – к посадке готов.

В ответ раздался неразборчивый голос диспетчера.

Триста. Двести пятьдесят. Ларина прошиб холодный пот – белая плотная вата все еще обступала лобовое стекло.

Двести. Сто. Вата перестала быть плотной: внизу слабо, но все же угадывались очертания аэропорта. Показались расплывчатые посадочные огни. Максим вздохнул с облегчением и, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза. Все будет нормально. Они не умрут: значит, судьба.

Восемьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Монотонный голос второго пилота начал его раздражать. Скорее бы приземлиться!

– Уходим!!! – истерический крик заставил Ларина вздрогнуть и вытаращить глаза.

В кабине что-то омерзительно громко взвыло, голос робота повторял одну и ту же фразу, от которой кровь стыла в жилах. Максим уперся взглядом в приборы, чтобы не смотреть в лобовое стекло.

Тридцать. Двадцать.

Краем глаза он видел напряженную спину командира под промокшей насквозь рубашкой. Слух отключился, перед глазами все плыло. Теплые струи хлынули по губам и на грудь. Он не услышал, он почувствовал жестокий удар. Даша-а-а-а!!!

Глава 5

– Вас вызывали в суд?! – взволнованно прошептал профессор, когда Фадеев вернулся в камеру и опустился на пол с ним рядом. – Вынесли приговор?

– Нет, – Михаил Вячеславович покачал головой, – возили в больницу.

– Девушка ваша очнулась?! – В голосе профессора зазвенел восторг. – Это же счастье!

– Да, – Фадеев кивнул и прикрыл глаза, пытаясь остановить самовольные слезы, – сделали операцию. Больница хорошая, замечательный врач. Даже отдельная палата. Ума не приложу…

– Слава богу! – профессор прервал его и накинулся с объятиями. – Слава богу! Теперь не сомневайтесь – вас нашли!

– С чего же вы взяли? – Надежда, которая робко подкралась к Фадееву еще в больнице, теперь уверенно заняла свое место в его душе.

– Дорогой мой, – профессор вцепился в руку пилота и без конца ее тряс, – судя по вашим рассказам, девушка нищая. Скорее всего из малолетних проституток, господи прости. А ей – операцию, палату, врача.

– Но…

– Поверьте, до бедных граждан никому дела нет, – профессор вздохнул, – здесь за все кто-то должен платить!

– И?

– Вот, – профессор сиял, – теперь ждите вестей! Наверняка у вас уже есть адвокат, причем первоклассный, иначе никому бы здесь в голову не пришло устраивать опознание. Да еще прямо в больнице! Как же я вам, друг мой, завидую!

Профессор наконец замолчал и мечтательно запрокинул голову. А Фадеев, бросив на него благодарный взгляд, начал ждать.

Проходили минуты. Часы. Не было никакого другого занятия – только сходить с ума от нетерпения и жить ради того, чтобы вырваться из Клонг Прайм.

В ожидании, один за другим, прошли еще несколько дней. Фадеев не понимал, почему все затягивается даже после того, как тайка дала показания. Почему его не приглашают на свидание с адвокатом, почему не вызывают в суд?! Только наутро третьего дня ему передали записку. Дрожащими руками он развернул плотный лист и увидел мелкие английские буквы, написанные торопливым и решительным почерком.

«Уважаемый мистер Фадеев, рад вам сообщить, что все обвинения сняты. Следствие получило доказательство того, что вы невиновны. Готов поделиться всей информацией, как только вы выйдете на свободу. То есть сегодня вечером. С уважением, ваш адвокат Патрик Гордон».

Михаил Вячеславович ощутил такой прилив счастья, какого не испытывал, наверное, с момента первого своего полета. Все, что он пережил за последнее время, из постоянной боли и отчаяния сегодняшнего дня превратилось в туманное прошлое. Бетонные стены вокруг него словно раздвинулись, стали пропускать воздух и свет.

По выражению лица Фадеева профессор сразу же понял, в чем дело. Радость в его глазах затуманилась тяжелыми каплями.

– Ну вот, – вымолвил он, всхлипнув, – больше мы не увидимся!

– С чего же вы взяли? – изумился парящий в облаках Фадеев. – Я ведь вам говорил: если выйду, и вы здесь не задержитесь!

– Но… – профессор запнулся, – как…

– Очень просто, друг мой, – подмигнул Михаил Вячеславович, копируя манеру профессора, – сто тысяч бат для пилота, к счастью, не такие большие деньги, чтобы было о чем говорить.

– С-спасибо, – профессор от волнения начал заикаться, – спасибо!

– И я вот что подумал, – Фадеев помолчал, – возвращайтесь-ка вы в Россию! В Таиланде вас не оставят в любом случае, по другим странам скитаться тоже не сахар. А нам в компании нужен человек с восточными языками. Соглашайтесь!

– Я… как… а что нужно делать?

– Ничего сложного, – Фадеев похлопал профессора по плечу, – информацию на рейсе читать, с пассажирами во время полета общаться. Вы ведь любитель поговорить?

– Да, – профессор расплылся в улыбке.

– Значит, будете заниматься любимым делом!

Вместо ответа профессор всхлипнул.

– Как только выпустят, – сейчас Михаил Вячеславович хотел бы осчастливить все человечество, – сразу звоните мне! Я с билетом помогу до Москвы, а там уже встретимся. Все обсудим!

С профессором они проговорили до самого вечера, пока в камеру не вошел надзиратель и не прокричал так же неразборчиво «Фья Дье Ийев». Но на этот раз Михаилу Вячеславовичу не нужно было повторять дважды.

Длинный коридор. Комната для переодевания. Костюм, ботинки, белье. Снова коридор. Скрип одной двери, другой.

И Фадеев столкнулся лицом к лицу с круглым лысоватым человеком в шикарном костюме. Он что-то недовольно излагал тюремщикам по-тайски, вертел перед их носом документами, раскладывал все по папкам.

– Личные вещи при вас? – наконец, перестав крутиться, спросил он Фадеева по-английски.

– Да, – растерянно кивнул тот, потом вспомнил про телефон, – нет. Мой мобильный.

– Ну, конечно! – обрадовался Гордон, и замахал руками на стражу.

Телефон принесли через пять минут, в течение которых ошарашенный Михаил Вячеславович не мог вымолвить ни слова. Пока Гордон не взял инициативу в свои руки.

– Ваш адвокат, – представился он, – Патрик Гордон.

– Очень приятно.

– Вам повезло, – заулыбался он, – если бы не вмешательство американцев, еще неизвестно, чем бы дело закончилось. Одних денег мало!

– Не понимаю, – растерялся Фадеев.

– Скоро поймете, – хитро прищурился он.

– А настоящего преступника обнаружили?

– Как вам сказать…

Раздосадованный уклончивыми ответами адвоката, Фадеев взял свой телефон и пошел вслед за Гордоном – тот уже выскочил за дверь, делая знаки, чтобы Михаил Вячеславович поторопился. Адвокат отчаянно махал руками и картинно зажимал пальцами нос.

Они вышли из высоких стен Клонг Прайм, и Фадеев запрокинул голову к небу, вдохнув полной грудью. Свобода! Временами он уже и не чаял, что обретет ее вновь. Он успел только подумать о том, что, каким бы коротким или долгим ни было пребывание человека в этой тюрьме, внутри все ломается и надо строить жизнь заново… и застыл в изумлении.

Перед воротами тюрьмы стояли Люда и Надя. У Фадеева перехватило дыхание, колени его подкосились. Инстинктивно схватившись за Гордона, который многозначительно ухмыльнулся, Михаил Вячеславович с трудом, но устоял на ногах. Господи! Неужели такое возможно?! Перед ним словно соединились воедино два параллельных мира, две линии жизни, которые не могли, не должны были пересекаться, – его прошлое и настоящее. Надя, небесно красивая, недосягаемая и воздушная в своей голубой, развевающейся по ветру накидке, и Люда, родная, единственная. Отцепив скрюченные пальцы от плеча Гордона, Фадеев, не раздумывая, бросился к жене. Обнял ее, прижал к себе так безжалостно, что у нее из глаз брызнули слезы. Или это не от боли, от радости? Как же он мог сомневаться, как мог метаться между двух разных огней? Надя – это мечта из ушедшей юности. А Людмила – его судьба из крови и плоти, его будущее.

Он отстранился, чтобы налюбоваться на Людочку. На эти до мелочей изученные черты лица, на голубые очи, светившие для него. Заметил новые морщинки в уголках глаз – неужто из-за него? – прижался губами, словно хотел излечить и разгладить.

Она изменилась, он это чувствовал. Старый козел, заставил любимую так страдать! Что-то неуловимое появилось во взгляде, как будто она стала другой. Нет, не то! Повзрослела. Маленькая девочка, которая умиляла в ней Фадеева раньше, будто пропала. Зато появилась уверенная в себе женщина, притягательная и загадочная. Как Надя. Михаил Вячеславович удивился собственным мыслям и, не удержавшись, снова обнял жену.

Стал шептать слова благодарности, спрашивать про детей. Как же переживал он за них, как извелся в разлуке! На все вопросы Люда отвечала шепотом и прятала слезы, уткнувшись в его плечо.

– Мишенька, – наконец она ласково прервала, – Миша, это Надя тебе помогла! Если бы не ее связи и деньги, мы бы не справились!

Она взяла его за руку и подвела к Надежде.

– Здравствуй, – Фадеев улыбнулся смущенно, не отпуская руки жены, – вот уж не думал…

– И я, – она откинула с лица прядь волос, и он снова заметил, как постарели ее руки. Но теперь их вид не вызывал ни досады, ни жалости: молодость уходит, и надо ее отпустить. Главное, чтобы в душе человек оставался юным и не терял надежды, мечты. Все остальное – неважно.

– А я ведь из-за тебя в ловушку попал, – произнес он задумчиво.

– Не понимаю…

– Получил записку, ехал к тебе на встречу, а там эта бедная девушка, – Фадеев отвел глаза.

– Миша, – взгляд Нади сделался строгим, – нельзя быть таким. В нашем-то мире. Тебе все расскажет Гордон, а мне пора.

– Передайте от нас благодарность Ричарду, – Людочка отняла ладонь от руки мужа и протянула ее Надежде. – Если бы не его связи! А деньги мы все вернем. Не сомневайтесь!

– Пустяки, – Надя на секунду задумалась и, вместо того, чтобы пожать руку Людмиле, обняла ее, – главное, все хорошо закончилось!

– Спасибо, – шептала Людочка, – спасибо! Если б не вы…

Фадеев с удивлением наблюдал за представшей взору картиной и был поражен выдержкой собственной жены. Он же видел, как ей трудно общаться с Надей, понимал, что она все еще страшно ревнует! И смогла побороть себя, сумела преодолеть.

– Береги жену, – услышал он тихий голос Надежды, которая отпустила Люду и теперь подошла к нему, – она любит тебя больше жизни. Поверь, я бы так не смогла…

Надя развернулась и летящей походкой направилась к «Бентли», из которого тут же выскочил водитель, чтобы открыть дверцу перед хозяйкой. Накидка развевалась за ней, как шлейф королевы.

– Жаль, я так не умею ходить, – пролепетала Люда, с восхищением глядя Надежде вслед.

– Все ты умеешь, родная! – У Фадеева слезы на глаза навернулись: совсем он в этой тюрьме расклеился. – Ты самая лучшая.

Людочка посмотрела на него с благодарностью, положив ладони мужу на плечи.

– Как ты похудел, – сочувствие заставило ее голос сорваться, – как осунулся!

– Ничего-о-о, – он обнял ее за талию, – ты это исправишь.

– Конечно, – она подняла к нему лицо, – конечно…

Только нетерпение Гордона, который неделикатно хлопал дверцей своего «Мерседеса», стараясь привлечь к себе внимание, заставило их прервать поцелуй – такой долгожданный и такой новый. Михаил Вячеславович, не в силах выпустить Люду из рук, обнял ее за талию и подвел к машине.

– Куда мы едем? – по-английски спросил он.

– Подвезу вас до отеля, – сообщил адвокат тоном великого одолжения, – по дороге можете задавать любые вопросы. Ведь вам интересно?

– Что? – растворившись в сильных эмоциях, Михаил Вячеславович сразу не понял. А пока садился в машину, и вовсе забыл о словах адвоката.

– Кто вас подставил, уважаемый мистер Фадеев!

Михаил Вячеславович вздрогнул и посмотрел на Гордона с болью.

– Я, я старался не думать, – проговорил он.

– Напрасно, – тоном гуру заявил Гордон, – все было намеренно. Показания тайки очень подробны.

– И кто он?

– Вот! – Гордон, давно ждавший этого вопроса, торжественно передал Фадееву распечатанный конверт, – составили фоторобот.

Михаил Вячеславович извлек лист бумаги формата A4 и застыл, пораженный. Прямо на него смотрел черно-белый портрет Максима Ларина.

– Не может быть, – пробормотал он, – зачем?!

– В данном случае – не «зачем», а «почему», – наставительно произнес Гордон, получая немыслимое наслаждение от роли учителя, – потому что в мире есть зависть. Ненависть, злость.

– Но это бессмысленно!

– Человек, поддавшись эмоциям, не помнит о смысле, – Гордон вздохнул.

– Его посадили?

– Нет.

– Успел вернуться в Россию?

– Как вам сказать, – снова произнес адвокат и отвел взгляд, – спросите ваших друзей. Они знают больше.

Остаток дороги они провели в молчании. Фадеев инстинктивно не выпускал из своих рук ладоней жены и думал о странностях жизни.

Неужели Максим Ларин? Ему и в голову не могло такое прийти! Сколько гневных мыслей он истратил на Надю, сидя в тюрьме, и только в конце начал подозревать, что виновен совсем другой человек. Расчетливый и жестокий. И надо же было такому случиться, чтобы им оказался коллега: человек из авиации. Вот от таких Лариных – обиженных и беспринципных – в российском небе все беды!

Фадеев с удивлением почувствовал, что буря самых страшных эмоций, которую он испытывал в Клонг Прайм к человеку, упекшему его за решетку, прошла. Ему не хотелось мстить. Он оставил того себя, измученного невзгодами и яростью, в прошлом. Значение имело лишь то, что ждало его впереди, а ловить преступников и сажать их по тюрьмам – задача других людей.

Машина затормозила у Mariotte. Михаил Вячеславович вежливо попрощался с Гордоном, который выглядел растерянным и даже немного обиженным: не ожидал он, что Фадеев с таким спокойствием примет новость об источнике собственных бед! Сколько сил и мастерства понадобилось Патрику, чтобы раскрутить весь клубок и вытащить клиента из тюрьмы в рекордные сроки! А он – как ни в чем не бывало.

Фадеев вышел из машины, подал руку жене, и они направились к входу в отель. А Гордон все смотрел им вслед и не переставал удивляться странностям русских: из ада в рай, и никаких особых эмоций! Только в глубине души он завидовал удачам в любви этого пилота, которые так и не выпали на его собственную долю…

Михаил Вячеславович, улыбаясь, шел за Людмилой следом и думал о том, как она изменилась. Раньше он заправлял в их жизни всем, а вот теперь Людочка стала ему говорить, что делать: сначала принять душ, потом переодеться, потом пойти в ресторан, где она заказала столик. Там их уже ждали Даша с Кириллом, у которых, с ее слов, было, что рассказать. Фадеев не возражал. Даже не стал упоминать вслух о том, что она в своих планах забыла о самом важном. Ребята пусть пока подождут.

Минут через сорок Михаил Вячеславович, ощущавший себя самым счастливым человеком на свете, надевал чистые брюки, которые были ему теперь велики. Ничего, ремень для чего-то ж придумали! Зато каким наслаждением было это прикосновение свежеотутюженной ткани к телу, как радостно было снова чувствовать себя человеком! Людочка, не дыша, смотрела на мужа, и в ее голубых глазах читалось столько преданности, столько любви, что Фадеев, старый дурак, готов был расплакаться, как ребенок.

В ресторане, куда они спустились с Людой, держась, словно молодожены, за руки, витали дивные запахи, и у Михаила Вячеславовича закружилась голова. Как он раньше-то этого не замечал? Много чего не чувствовал, не видел, не слышал! Не умел в каждом миге ощутить неповторимую радость жизни. Господи, как хорошо!

Кирилл Николаев и Даша поднялись им навстречу, и опытный глаз Фадеева сразу же уловил, как между ними все изменилось. Вот и славно – дай бог им счастья!

– Михаил Вячеславович! – Дашенька бросилась к нему на шею, обняла и почему-то расплакалась.

– Ну что ты, – успокаивал он, – все хорошо. Красота ты моя…

Даша подняла на него виноватые, красные от слез глаза и, как маленькая, спрятала лицо в ладонях.

– Простите, – шептала она, – это я во всем… это из-за меня.

– Да что же ты говоришь такое? – изумился Фадеев и, усадив ее за стол, сам сел рядом.

– Ларин, – Даша не прекращала всхлипывать, – он все это, чтобы мне отомстить…

Фадеев уже перестал что-либо понимать. О чем она говорит?!

– Дашенька, – он погладил ее ласково по голове, – успокойся. Все в прошлом!

– Я вам должна рассказать. – Она утерла кулачками глаза и посмотрела серьезно.

– Если должна – рассказывай, – улыбнулся он.

– М-максим влюбился в м-меня, – Дашенька заторопилась, застревая в словах, – он-н хотел, чтобы я… чтобы тоже… а я не могла.

Она вздохнула с надрывом и остановилась, а Фадеев пытался сообразить, о чем она говорит. Запахи вокруг становились все сильнее, он уже ощущал себя пьяным от голода и ароматов.

– Люд, закажи что-нибудь, – жалобно попросил он жену.

– Я уже, – кивнула она, – сейчас принесут.

Лицо Людочки теперь тоже было печальным: таким же, как у Кирилла и как у Даши. Да что они тут, с ума все сошли, что ли?! Радоваться надо, что он из тюрьмы вышел, а не сырость слезную разводить!

– Даша, – Фадеев начал сердиться, – не говори ерунды! Ларин хотел подпортить репутацию нашей компании. Все! Понимаешь? Ты ни при чем. Я так и не понял что-то, его поймали?

– Он-н, – поток слез с новой силой хлынул по Дашиным щекам, – он разбился!

– Что?! – брови Фадеева поползли вверх.

Даша захлебнулась слезами и не смогла дольше говорить.

– Ларин, – вмешался Кирилл, – дал приказ экипажу сажать самолет при низкой видимости. Никто на борту не выжил…

Михаил Вячеславович почувствовал, как его обдало омерзительным жаром.

– Пассажиры… – едва прошептал он пересохшими вдруг губами.

– Не было, к счастью, – Кирилл отвел взгляд, – только весь экипаж.

– Но как же, – в глазах Фадеева потемнело, – как же они согласились?! Командир принимает решение. Командир отвечает за жизни!

– Ларин надавил. Пилоты не осмелились возразить.

– Как не осмелились?! – ярость переполняла Фадеева. – Какое имели право?! Если каждый летчик будет…

Он не смог договорить. Злость на пилотов, праведный гнев, жалость – все сразу смешалось в нем. Что же эти люди наделали? Оставили семьи, разрушили жизни, разбили самолет, а с ним – и доверие. Господи!

Что же, что они наделали?!

Эпилог

Новая жизнь

Задумавшись, Кирилл разогнал машину так, что на спидометре показатель чуть ли не вдвое превысил цифру пролетевшего мимо дорожного знака. Опомнился он только тогда, когда увидел прямо перед собственным носом жезл сотрудника дорожно-патрульной службы. Он послушно притормозил, прижимаясь к обочине, и подумал, что дело плохо. Хотя… Актер он или нет! Николаев торопливо взъерошил ухоженные волосы, расстегнул дубленку и, сделав перепуганные глаза, выскочил из машины.

– Командир, – задыхаясь, выкрикнул он, несясь навстречу гаишнику, – командир! Отпусти, ради бога!

– Капитан Хренов, – невозмутимо представился, а заодно ответил на мольбу гаишник. – В чем у вас дело?

– Жена рожает!!! – Кирилл вложил в свою фразу всю актерскую страсть.

И тут же подумал, что не прочь был бы сказать что-то подобное в самом деле, а не на импровизированной сцене обочины. В конце концов, ему тридцать шесть лет. Давно пора заводить семью. Только бы Дашенька согласилась!

– Гм-м, – хмыкнул капитан, – третьим сегодня будете, уважаемый Василий Панов!

– Узна-али? – разочарованно протянул Николаев и тут же перестал ломать комедию. Интересно, почему у людей за рулем дорожные фантазии такие одинаковые? Вот и он как все. Идиот!

Кирилл развел руками, извинительно улыбаясь.

– Как не узнать! – сиял довольный гаишник. – Мы ваш сериал всем отделением смотрим.

– Нравится? – нехотя поддержал разговор Кирилл, радуясь, что финальную серию они отсняли месяц назад.

– А то! – с энтузиазмом подтвердил капитан Хренов.

– Ладно, – вздохнул Николаев, – я действительно в роддом тороплюсь. Только не за женой, к сожалению. Давайте подпишу протокол и заберу квитанцию.

– Вы мне лучше это, – раскраснелся капитан от смущения, – вы автограф мне лучше дайте.

– Как скажете, – пожал плечами Кирилл и взял протянутый блокнот.

Через пару минут он уже снова сидел в машине. Так. От капитана с выразительной фамилией удалось очень просто отделаться. Какой же там адрес роддома? Коломенский проезд, дом 4. Значит, прямо, потом направо.

Николаев взглянул на часы и расстроенно покачал головой. Что-то он последнее время всюду опаздывает. Вот и сегодня еле вырвался со съемочной площадки. Сплошной цейтнот. И все-таки впервые в жизни он был по-настоящему счастлив – снимал собственный фильм, о котором мечтал всю жизнь, любил женщину, которая стала для него идеалом.

Глупости говорил эксцентричный Чарльз Стрикленд! Любовь и искусство прекрасно дополняют друг друга и превращают жизнь в совершенство.

Подъезжая к роддому, Кирилл увидел шумную толпу с цветами. Умеют же авиаторы из каждого доброго события огромный праздник создать! Такое ощущение, что половина авиакомпании пришла поддержать коллегу – молодого папашу. Сам он Георгия Жука видел всего пару раз, но от любимой об этом веселом парнишке успел наслушаться предостаточно. Он поискал глазами Дашу. Раскрасневшаяся на морозе, красивая, она весело хохотала. Ох уж этот Михалыч! Николаев улыбнулся, вспомнив, как настырно ввинчивался в его сценарий характер Веселовского: юмориста и балагура. Не угомонился до тех пор, пока не получил себе отдельную роль.

Кирилл мечтательно вздохнул, вообразив, с какими лицами сотрудники авиакомпании, ставшие за последние восемь месяцев его друзьями, будут смотреть новый фильм. Узнают ли себя? Поймут ли, что именно хотел он сказать?

Конечно, поймут. Сейчас у Кирилла не осталось уже сомнений в правоте и проницательности Ривмана, который стал-таки продюсером его фильма, когда прочитал новый сценарий. Действительно, чертовски важен ответ на вопрос «Как человек должен жить?». Он его даст, пусть и не в явной форме.

Николаев, выйдя из машины, направился к Даше. Ее коллеги встретили любимого актера шумными приветствиями. Черт возьми, приятно побыть иногда центром вселенной!

Вопросы о фильме, о предстоящей весной премьере. Кирилл, обняв Дашу за плечи, с удовольствием отвечал. Приглашал в Дом кино всех, кого еще не успел пригласить, – три месяца пролетят быстро, оглянуться не успеешь. А он со своим бешеным ритмом жизни не так часто теперь выбирается «в люди»: с кем-то только и удастся увидеться на премьере.

Кирилл заметил, какая гордость читается на лице Антонова. Все правильно, его же история легла в основу сценария, именно он не покладая рук трудился консультантом картины.

Андрей бросил довольный взгляд на Машу, руку которой не выпускал ни на минуту, и Николаев невольно улыбнулся. Эти двое так и светятся любовью, озаряя вокруг себя целый мир. Какое счастье, что Машина операция оказалась удачной! А ведь еще полгода назад, когда они с Дарьей приезжали навестить ее в больнице, все было так призрачно. И глаза Андрея были полны не счастьем, как сегодня, а болью. Хорошо, что все теперь позади! Как там говорит Михаил Вячеславович? Несчастья бояться – счастья не видать. Да уж. И ему самому пришлось до дна испить эту чашу.

– Как вы, Михаил Вячеславович? – сердечно обняв Фадеева, спросил Кирилл.

– Неплохо, – улыбнулся тот, – колодки, можно сказать, убрали! Восемь месяцев только документ подписывали, представляешь?! Но мне после Клонг Прайм все выкрутасы наших чиновников нипочем. Жестким я стал, Кирюша…

Кирилл кивнул понимающе.

– С нашей системой иначе нельзя. Не жалеете, что ушли из компании?

– Нет, – Фадеев покачал головой, – с ребятами и так часто общаюсь. А для меня настоящее дело сейчас только в создании самолета.

– Верю, – Кирилл улыбнулся, вспомнив свою одержимость идеей снять фильм. Он не сомневался – Фадеев сейчас, находясь в самом начале пути, чувствует то же.

– Только бы достало сил и терпения, чтобы сколотить «коллектив единомышленников», как говорил Ильюшин. Дальше, надеюсь, легче пойдет. А то пока на каждом шагу препятствие.

– Ваша правда, – Николаев заулыбался. Он знал, что Фадеев вложит в дело всего себя, отдаст и опыт, и силы. Вот только удастся ли ему переломить сопротивление? Время покажет.

– Кстати, – Михаил Вячеславович кивнул на высокого паренька, – это мой сын. Тёма! – подозвал он.

Артем обернулся на оклик отца, и Николаев не поверил своим глазам. Один в один сам Фадеев, только еще мальчишка!

– Да, пап! – прозвучал уже взрослый голос.

– Вот, познакомьтесь. Это мой сын, Артем Фадеев, а это – создатель лучшего фильма об авиации, – он подмигнул, – Кирилл Николаев.

Кирилл протянул для пожатия руку. Младший Фадеев робко и почтительно вложил в нее свою ладонь.

– Какие планы на будущее, молодой человек? – не удержался от идиотского вопроса Кирилл.

– Как какие, – Артем удивленно вскинул брови, – выучусь на пилота! Буду летать. К тому времени отец как раз новый самолет построит.

В глазах Фадеева Кирилл заметил блеснувшую слезу, но Михаил Вячеславович тут же отвернулся.

– Удачи! – искренне пожелал Кирилл.

Артем кивнул с достоинством и скромно отступил в сторону, чтобы не мешать разговору взрослых.

– Хороший парень, – похвалил Николаев.

– Да, – на лице Фадеева читалась гордость, – но я как подумаю, что с ним было бы, если б не вышел я тогда из тюрьмы…

– Не надо, Михаил Вячеславович, – Кирилл положил руку ему на плечо, – главное, все хорошо закончилось.

– Если не считать Ларина, – опустил голову Фадеев.

– Он, – Кирилл тяжело вздохнул, – сам выбрал свою судьбу.

– Экипаж, как ни крути, жалко. И всех остальных. Ты слышал? Компания их закрылась. Виталий под следствием…

– Неудивительно, – Николаев пожал плечами, – я когда о его последнем полете думаю, меня до сих пор ярость охватывает! Надо было отправить этого Ларина куда подальше, связать по рукам и ногам, если надо, глотку заткнуть!

– Согласен, – Фадеев вздохнул тяжело.

– Лучше б у таких, как Антонов, учились, – произнес Кирилл, – я и в фильме хотел показать…

– Жо-ра, Жо-ра! – громкие крики прервали их разговор.

На пороге роддома появился счастливый Георгий Жук с младенцем на руках. Поверх одеяльца красовалась кокетливая розовая ленточка. Катя смущенно ахнула, увидев встречавшую их толпу, и закрыла ладонями лицо. Народ ринулся дарить цветы, поздравлять, спрашивать, как назвали.

– Да-аш, – Кирилл прижал Морозову к себе.

– Что? – спросила она, улыбаясь.

– Давай, может, тоже, а?

– Что значит «тоже»? – Лукавый огонек заискрился в ее глазах.

– Родим ребенка, – запросто предложил Николаев.

– Кирилл, – румянец вспыхнул на Дашиных щеках, – мы же еще не… в общем… а как же свадьба? И я работаю. Меня скоро переведут в бортпроводницы – на прошлой неделе опять заявление написала.

– Дашенька, – Николаев покачал головой, – этой истории с бортпроводницей скоро два года!

– Обещанного три года ждут! – надулась она.

Кирилл при виде умилительного выражения ее лица не выдержал, рассмеялся. И Даша прыснула вслед за ним. Ей и самой уже давно казалось, что профессия, которой она добивается с детства, – не самое главное в жизни. Смысл, теперь она знала это совершенно точно, для нее заключался в другом.

– Дашенька, – зашептал Кирилл ей на ушко, – поехали домой, а? У меня целых два часа свободных. До съемки.

– Николаев, – она почувствовала, как разум, всегда послушный желаниям Кирилла, уже отключается, – здесь же люди! Жору надо поздравить!

– Быстро! Идем!

Он схватил ее за руку и потащил вперед. Добрался до затисканного коллегами Георгия, вручил молодой маме огромный букет и подарок, пока Дашка ворковала над свертком в руках новоиспеченного отца.

Как только толпа успокоилась и начала спускаться с крыльца, Николаев принял живописную позу на верхней ступени и хорошо поставленным голосом произнес:

– Уважаемые дамы и господа, у меня объявление, – дождался, когда все притихнут, и сообщил: – Мы с Дашей, полюбовавшись на Жору с Катей, решили пожениться!

Радостный гул вокруг возник с новой силой, зазвенел, рассыпался смехом. Морозова изумленно раскрыла глаза и прижала ладошку к открытому рту.

– Всех приглашаю на нашу свадьбу, – бессовестно, даже не спросив согласия невесты, продолжил Кирилл, – в кафе общего друга Самира! Дату сообщим дополнительно.

Кирилл хитро взглянул на Дашу и прошептал только ей, одними губами: «Ну что, теперь можно?» Она посмотрела на него искрящимся взглядом и кивнула в ответ.

– А сейчас, – Николаев, спрыгнув со своего пьедестала, обнял Дашу за плечи, – простите великодушно! Жених похищает невесту!

Он схватил ее за руку и потащил за собой к машине под общий гул и довольные улюлюканья будущих свадебных гостей. Сердце его пело, душа парила. Вот оно – счастье, вот та самая «двойная награда за смелость»! Дурак был достопочтенный Чарльз Стрикленд – в жизни, если есть место мечте, хватит сил и для искусства, и для любви.

Примечания

1

Об этом и других героях произведения можно также прочесть в романе Д. Машковой «Вкус неба».

2

Тайское пренебрежительное название иностранцев, произведенное от англ. слова foreign.

3

Сотрудники отдела безопасности авиакомпании, сопровождающие рейсы для осуществления контроля над соблюдением порядка на борту ВС.

4

Том ям – тайский суп.

5

Обеспечение бортовым питанием.

6

Представление с шариком для настольного тенниса(англ.).

7

Представление с открыванием бутылки(англ.).

8

Представление с сигаретой(англ.).

9

Представление с бананом(англ.).

10

Привет, мистер!(англ.)

11

Привет, детка(англ.).

12

Ты из Англии?(англ.)

13

Прекрасно, люблю русских! Хочешь меня?(англ.)

14

Огромное вам спасибо, мистер (англ.).

15

Езжайте (англ.).

16

Это отель? (англ.)

17

Да (англ.).

18

Розовый сад (англ.).

19

Экскурсий нет (англ.).

20

Мы не за этим, нам нужна помощь (англ.).

21

Идите, идите! Я ничего не могу для вас сделать (англ.).

22

Можете (англ.).

23

Привет, Джереми, как ты, друг мой?(англ.)

24

Великолепно, спасибо тебе, мой друг! (англ.)

25

О чем ты говоришь, Джереми? Где я возьму «какого-нибудь влиятельного американца» здесь, в Бангкоке? (англ.)

26

Просто скажи, ты поможешь мне или нет? (англ.)

27

Отлично. Не беспокойся, я прекрасно все понимаю!(англ.)

28

Добрый вечер, мистер!(англ.)

29

Нам нужна ваша помощь(англ.).

30

Вы потеряли компьютер?(англ.)

31

Нет, мы потеряли нашего друга!(англ.)

32

Надеюсь, его просто забрала с собой какая-нибудь симпатичная девушка(англ.).

33

Вы ошибаетесь. Его забрала тайская тюрьма(англ.).

34

Нет, сэр, это место мадам!(англ.)

35

Мистер Ларин! Пройдемте, пожалуйста! Очень быстро!(англ.)

Content

Диана Машкова
Женщина из прошлого

Часть I Аэропорт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II Бангкок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть III Земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV Небо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог Новая жизнь

Примечания