Фриц Лейбер

Черный гондольер

Fritz Leiber

THE BLACK GONDOLIER

Collected Stories

Copyright © 2022 by the Estate of Fritz Leiber

All rights resered

© М. А. Загот, перевод, 1974

© С. Б. Лихачева, перевод, 2011

© А. С. Киланова, перевод, 2022

© Э. А. Несимова, перевод, 2022

© Е. В. Кисленкова, перевод, 2022

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2022

© Е. И. Клипова, перевод, 2022

© А. С. Полошак, перевод, 2022

© К. М. Королев, перевод, 2022

© А. И. Шейкина, перевод, 2022

© А. И. Лисочкин, перевод, 2004

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Ведьма[1]

Роман

Глава 1

Не в привычках Нормана Сейлора было заглядывать в комнату жены в ее отсутствие. Быть может, отчасти именно потому он и поступил так. Он был уверен, что подобный пустяк никак не повлияет на их с Тэнси отношения.

Разумеется, он помнил, что случилось с чересчур любопытной женой Синей Бороды. Как-то он даже попробовал подойти к этой странной сказке о повешенных женщинах с психоаналитической меркой. Впрочем, Синяя Борода жил в далеком прошлом, и с тех пор много воды утекло. Неужели за дверью комнаты Тэнси его ожидает с полдюжины висящих на крючьях красоток? Норман насмешливо фыркнул. Однако женщины есть женщины, и разве не доказательство тому его собственные исследования по женской психологии и параллелизму первобытного суеверия и современного невроза, которые принесли ему известность в профессиональных кругах?

Внешне Норман Сейлор ничуть не походил на знаменитого этнолога – он прежде всего был слишком молод и выглядел вовсе не так, как подобает профессору социологии колледжа Хемпнелл. У него начисто отсутствовали поджатые губы, испуганный взгляд и квадратная челюсть типичного преподавателя этого маленького, но гордящегося собой и своими традициями учебного заведения.

По правде сказать, в Нормане не было того духа, какой присущ истинному хемпнеллианцу, – за что сегодня он был благодарен судьбе.

День выдался погожим и теплым; солнечные лучи, проникавшие в кабинет сквозь оконное стекло, падали на локоть Нормана. Допечатав заключительную фразу своей статьи «Социальные основы современного ведьмовства», наконец-то законченной, он откинулся в кресле и облегченно вздохнул. Он осознал вдруг, что наступило одно из тех мгновений в непрерывном чередовании успехов и неудач, когда совесть засыпает и все видится в розовом свете. Для невротика или подростка такое состояние означало бы, что приближается неминуемое падение в пучину отчаяния, однако Норман давно уже научился сохранять равновесие: он принимался за новое дело в тот самый миг, когда перед ним возникал край обрыва.

Поэтому он беззаботно наслаждался минутной передышкой, старался испить ее очарование до дна. Он вышел из кабинета, взял было книжку с яркой обложкой, но тут же отложил ее, взглянул на две маски китайских бесов на стене и, минуя дверь спальни, перевел взгляд на бар, где, по образному хемпнелловскому выражению, «на задворках» стояла бутылка ликера, улыбнулся и направился в спальню.

В доме было очень тихо. В этот весенний полдень было что-то успокаивающее в скромных размерах, неброской, но удобной обстановке и даже в почтенном возрасте жилища Сейлоров. Оно как будто примирилось со своей участью – быть прибежищем обычной профессорской семьи с ее книгами, гравюрами и пластинками, с тем, что лепные украшения прошлого века покрыты слоем свежей краски. Признаки интеллектуальной свободы и любви к живому соседствовали и уживались с приметами тяжеловесного преподавательского достоинства.

Норман выглянул в окно спальни. Знакомый мальчишка катил по улице тележку, доверху заполненную газетами. На противоположной стороне мостовой какой-то старик подстригал кусты, осторожно ступая по молодой траве. С громыханием промчался грузовик. Норман нахмурился, но тут показалась парочка студенток в брюках и рубашках навыпуск.

Являться в подобных нарядах на занятия строго запрещалось, тем не менее девушки, судя по всему, шли из колледжа. Норман улыбнулся. Он был в том настроении, когда человек радуется всякой мелочи и готов приветствовать даже субкультуру улицы, так непохожую на порядки колледжа, где табу – откровенность и секс, где наивысшими из талантов почитаются способность выносить унылое однообразие работы и умение следовать пыльным ритуалам, поддерживающим видимость жизни в мертвых идеях. В этом последнем современные колдуны, что скрывались за каменными стенами Хемпнелла, едва ли знали себе равных.

Странно, подумалось ему, и как только им с Тэнси удалось не поддаться губительному воздействию атмосферы маленького колледжа? Ведь поначалу Тэнси приводило в исступление буквально все: соперничество между профессорами, сплетни и пересуды, требование, которое заставило бы взбелениться любого, – чтобы жены преподавателей трудились на благо колледжа, не получая за свой труд ни гроша, утонченный этикет и надоедливое внимание студентов. Хемпнелл был одним из тех колледжей, которые предлагали обеспокоенным родителям альтернативу буйной вольнице крупных университетов, – местный политик, вспомнил Норман, назвал их «рассадниками коммунизма и свободной любви».

Если судить по первым дням их пребывания в Хемпнелле, то они с Тэнси должны были скоро сбежать в один из «рассадников» или бунтовать исподтишка, поднимая вопрос то об академической свободе, то об изменении жалованья, или уйти в себя и сделаться писателями. Но, словно питаемая силой из неведомого источника, Тэнси сумела выстоять, не поступившись своими убеждениями. Она сражалась с Хемпнеллом на его поле, она взваливала на себя гораздо больше обязанностей, чем полагалось, и тем самым как будто очертила вокруг Нормана магический круг, в пределах которого он мог заниматься своими исследованиями, которые когда-нибудь позволят им вырваться из зависимости от Хемпнелла и от того, что Хемпнелл думает и говорит. И час этот близится! Отставка Реддинга означает, что главой факультета социологии будет не кто иной, как Норман Сейлор, а через несколько месяцев наверняка поступит приглашение от какого-нибудь университета.

Нет, Тэнси нельзя не восхищаться. Черт побери, она столько сделала для него и так ненавязчиво! Она была его неизменным секретарем, и он никогда не слышал от нее ни единой жалобы, хотя в молодые годы был отнюдь не ангелом: ленивый, временами остроумный преподаватель, презирающий размеренность существования, находящий, как студент-первокурсник, удовольствие в том, чтобы шокировать степенных коллег, с самоубийственной склонностью скандалить по пустякам с деканами и президентами. Не раз и не два он балансировал на грани увольнения после очередной размолвки с властями предержащими, но всегда каким-то образом выкручивался, и, как он теперь понимал, не без помощи Тэнси. С тех самых пор, как они поженились, он не ведал поражений и неудач.

И как только у нее это получалось – у нее, мечтательной и безответственной девицы, дочери незадачливого сельского священника, избалованной, непокорной, обладавшей дерзким воображением, наличие которого в зашоренном, обывательском Хемпнелле считалось чуть ли не смертным грехом?

Так или иначе, у нее получилось, а потому – вот парадокс! – к нему относились как к «истому хемпнеллианцу», «украшению колледжа», «творцу великих свершений», «другу декана Ганнисона» – надо признать, при близком знакомстве тот оказался неплохим парнем, – о Нормане заговорили как о человеке, от которого «зависит» бесцветный президент Поллард, гиганте мысли в сравнении со вторым профессором социологии, издерганным и скудоумным Харви Соутеллом. Будучи по натуре иконоборцем, Норман постепенно превратился в икону, не пожертвовав при этом, как ни удивительно, своими воззрениями, и одновременно приобрел авторитет среди реакционеров, не став одним из них.

Он по-прежнему пребывал в благодушном, подогретом весенним солнцем настроении. Неожиданно у него мелькнула мысль, что в его успехе есть что-то необычное и пугающее. Он вдруг вообразил себя молодым индейским воином, который вместе со своей скво добрался до краев, где обитают духи предков, и убедил суровых прародителей, что погребен по обычаю и достоин разделить бремя сверхъестественной власти; он счастливо избегнул многочисленных ловушек благодаря тому, что Тэнси знала нужные защитные заклинания. Разумеется, оба они люди взрослые, умеющие обуздывать фантазию. Всякий, кто не хочет потерпеть в жизни крах из-за причуд детского эго, должен уметь справляться с ним. Однако…

Солнечный свет стал чуточку ярче и золотистее, словно некий космический электрик перебросил рубильник еще на одно деление. В тот же миг девушки в рубашках навыпуск, исчезая за углом соседнего дома, звонко рассмеялись. Норман отвернулся от окна. Кот по кличке Тотем поднялся с належенного места на коврике и сладко потянулся, так что захрустели все косточки его гибкого тела. Норман не удержался и последовал примеру животного, решив, правда, не проверять свой костяк на прочность. Да, сегодня чудесный денек, из разряда тех, когда действительность оборачивается чередой таких светлых и отчетливых образов, что поневоле начинаешь опасаться, что вот-вот проткнешь сверкающую завесу и увидишь безграничный и непроглядный мрак, который она скрывает; когда все представляется верным и исполненным дружелюбия и боишься, что внезапное прозрение откроет тебе ужас, ненависть, жестокость и невежество, на которых покоится жизнь.

Потянувшись и сладко зевнув, Норман понял, что радость жизни пока не покинула его.

И тут его взгляд остановился на двери в комнату Тэнси.

Он сообразил, что ему хочется, прежде чем вернуться к работе, сделать кое-что еще, просто так, из развлечения и праздного любопытства, для того, быть может, чтобы потом чувствовать себя слегка виноватым.

Конечно, если бы Тэнси была дома… Но раз ее нет, почему бы не заглянуть в комнату, которая может так много рассказать о ней?

Приоткрытая дверь словно манила переступить порог. Из-за нее виднелся тонконогий стул, со спинки которого сползала на пол комбинация, почти полностью скрывая меховые домашние туфли. За стулом проступал из полумрака край столешницы из слоновой кости, на которой поблескивал какой-то флакон. Комната Тэнси была совсем крохотной, немногим больше чулана, и дневной свет в нее не проникал, поскольку проникать было неоткуда.

Норман никогда не следил за Тэнси, ему даже в голову такое не приходило, и Тэнси относилась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

Но соблазн, который потихоньку одолевал его, никак не мог называться слежкой или подсматриванием. Скорее, то было проявлением любви, желанием ощутить себя хотя бы на миг партнером по браку.

Кроме того, ни один человек не может считать себя совершенством и даже по-настоящему взрослым и всерьез уверять, будто совладал со всеми дурными побуждениями.

И потом, Тэнси задала ему загадку. Откуда взялись в ней та сила и уверенность, с какими она отражает нападки вечно недовольного Хемпнелла? Конечно, едва ли ответ найдется именно здесь, но все же, все же…

Он заколебался.

Тотем, черный от головы до хвоста, за исключением белых «чулочек» на лапах, пристально глядел на него.

Он вошел в комнату Тэнси.

Тотем устремился следом.

Норман включил лампу под розовым абажуром и уставился на шкаф с платьями и подставку для обуви. В комнате царил легкий беспорядок, такой милый и знакомый. Слабый аромат духов навевал приятные воспоминания.

Он бросил взгляд на фотографии вокруг настенного зеркала. Одна изображала их с Тэнси в индейских костюмах. Это было три года назад, когда он изучал племенные обряды и обычаи юма. Вид у них несколько напыщенный, словно они изо всех сил старались выглядеть настоящими индейцами. На другом, уже поблекшем снимке они, облаченные в купальные костюмы 1928 года, стояли на старом причале, щурясь от яркого солнца. Норман припомнил Бейпорт и лето перед свадьбой. На третьем фото запечатлено было крещение негров в реке. Да, в ту пору он был членом совета колледжа Хейзелтон и собирал материалы для своих работ «Социальные структуры афроамериканцев в южных штатах» и «Женский элемент в суевериях». Помощь Тэнси в те полгода, когда он завоевывал себе репутацию, была просто неоценимой. Она сопровождала его в полевых экспедициях, записывала изобиловавшие преувеличениями рассказы стариков и старух, что помнили еще времена рабства, ибо сами были рабами. Тем летом они оставили колледж Горэма, решив перебраться в Хемпнелл, и Тэнси была тогда по-мальчишески любознательной, иногда даже чрезмерно. Впрочем, с годами она научилась сдерживать себя.

С четвертой фотографии смотрел древний чернокожий колдун с морщинистым лицом и высоким лбом, которого не могла скрыть фетровая шляпа с широкими полями. Плечи его были расправлены, глаза горели странным огнем, всем своим видом он будто отвергал культуру белых, ибо обладал иными, куда более серьезными познаниями. Плюмаж из страусовых перьев и многочисленные шрамы на щеках, однако, не придавали ему внушительности. Норман хорошо помнил его: колдун упорно отмалчивался и разговорился лишь перед самым концом экспедиции.

Норман поглядел на туалетный столик, заставленный разнообразной косметикой. Тэнси первая из профессорских жен в Хемпнелле начала красить губы и ногти. Пошли было разговоры о «примере, который мы подаем студентам», однако она не обращала на них внимания, а потом на одной из вечеринок придирчивые наблюдатели заметили на губах Хульды Ганнисон бледный красноватый след. Большего для победы не требовалось.

Перед окруженной флаконами с кремом его собственной фотографией лежала кучка мелочи: медяков и серебра – десятицентовиков и четвертаков.

Норман мысленно обозвал себя олухом. Зачем он сюда пришел, любоваться на снимки? Он выдвинул наугад ящик, торопливо покопался в заполнявших его чулках, задвинул и взялся за ручку другого.

И замер.

«Какие же глупости я творю», – подумалось вдруг ему. Одновременно он осознал, что радостное возбуждение улетучилось. Как и в тот миг, когда он отвернулся от окна, мир словно застыл в неподвижности, будто выхваченный из чернильного мрака вспышкой молнии. В ушах зазвенело. Норман знал это ощущение: все было слишком реально.

От двери на него внимательно взирал Тотем.

Что толку доискиваться смысла там, где его нет и быть не может?

А потому он потянул за ручку.

Ящик застрял в пазах. Норман выдернул его одним рывком.

В глубине ящика, у задней стенки, примостилась большая картонная коробка. Норман приподнял ее крышку и извлек одну из множества крохотных бутылочек со стеклянной пробкой. Это что, тоже косметика? Для пудры чересчур темная. Похоже, скорее, на геологический образец почвы. Какой-нибудь из бесчисленных кремов? Навряд ли. Может, земля из садика Тэнси?

Норман повертел бутылочку в руках. Послышался звук, напоминавший шелест песка в песочных часах. Он заметил наклейку. На той четким почерком Тэнси было выведено: «Джулия Трок, Роузленд». Какая такая Джулия Трок? И почему слово «Роузленд» вызывает отвращение? Норман откинул крышку коробки и схватил второй флакон. Его содержимое было чуть покраснее, чем содержимое первого. Надпись гласила: «Филип Ласситер, Хилл». На третьем, чье содержимое вроде бы не отличалось по цвету от первого, было написано: «Дж. П. Торндайк, Роузленд». Далее следовали: «Эмлин Скэттердей, Роузленд», «Мортимер Поуп, Хилл», «Преп. Бафорт Эймс, Роузленд». Цвет был соответственно коричневым, красновато-бурым и снова коричневым.

Тишина в доме сделалась оглушительной, даже солнечный свет как будто потускнел. Роузленд и Хилл, Роузленд и Хилл, мы идем на Роузленд и Хилл… Слова эти прозвучали у него в голове, и он с трудом подавил желание разбить стеклянные флаконы, раздавить как пауков – столь отвратительными они вдруг ему показались… а обратно дороги нет.

Ну конечно!

Местные кладбища.

Значит, земля с могил.

Ну да, образцы почвы. Земля с могил. Основной элемент негритянского колдовства.

Тотем вспрыгнул на столик и принялся обнюхивать флаконы. Норман запустил руку в ящик, нащупал за большой коробкой маленькие – и вывалил все добро на пол. В одной коробочке лежали ржавые и гнутые железные стержни – гвозди из конских подков. В другой находились конверты для визитных карточек с прядями волос внутри. На каждом из конвертов значилось, кому эти волосы принадлежат. Норман увидел знакомые имена: Харви Соутелл, Грейсин Поллард, Хульда Ганнисон… А в конверте с надписью «Ивлин Соутелл» были обрезки покрытых красным лаком ногтей.

В третьем ящике не оказалось ничего интересного, зато в четвертом Норман обнаружил прямо-таки клад. Пакетики сухих листьев и истолченных в порошок овощей – вот, выходит, для чего нужен Тэнси ее садик? Вербена, вьюнок, повилика, кусочки магнитного железняка с прилипшими к ним металлическими опилками, гусиные перья, с которых, когда он их потряс, закапала ртуть, лоскутки фланели того сорта, какой используют негритянские колдуны для своих «ловушек» или «ладошек», коробка со старинными серебряными монетами и серебряными же опилками – сильнодействующее защитное волшебство; теперь понятно, что кучка монет перед его фотографией лежит там не просто так.

Но Тэнси всегда потешалась над хиромантией, астрологией, нумерологией и прочими суевериями! Она всегда оставалась типичной рассудительной американкой! Работая вместе с ним, она столько узнала о психологических основах предрассудков и первобытного колдовства, столько, что…

Он понял вдруг, что листает замусоленный экземпляр своей статьи «Параллелизм суеверий и неврозов», тот самый, что запропастился куда-то лет восемь тому назад. На полях рядом с одним из заклинаний рукой Тэнси было написано: «Не срабатывает. Заменить медные опилки на латунные. Попробовать в новолуние вместо полнолуния».

– Норман…

На пороге комнаты стояла Тэнси.

Глава 2

Люди, которых мы лучше всего знаем, кажутся нам порой существами из потустороннего мира. На мгновение знакомое лицо представляется нам случайным сочетанием цветовых поверхностей, лишенным даже той мимолетной значимости, какой мы наделяем черты встреченного на улице незнакомца.

Норману Сейлору почудилось, будто он глядит не на свою жену, а на ее портрет кисти некоего новоявленного Ренуара или Тулуз-Лотрека: лицо – четкий овал розового с едва заметным оттенком зеленого; маленький, гордо выпяченный подбородок, алое пятно губ, насмешливый взгляд серовато-зеленых глаз, выщипанные низкие брови, между которыми залегла вертикальная морщинка, иссиня-черные волосы, белая кожа шеи, бордовое платье; локоть прижимал к боку коробку с очередным нарядом, руки словно застыли на полпути к шляпке, которая была того же цвета, что и платье, а световой блик на ней переливался и сверкал этаким осколком зеркала.

Норман был уверен, что, протяни он руку, этот портрет растворится в воздухе, а потому стоял не шевелясь. Он не произнес ни слова, однако у него почему-то возникло такое ощущение, что, если бы он заговорил, собственный голос показался бы ему голосом постороннего – какого-нибудь бестолкового профессора.

Изображение Тэнси, эта невесть откуда взявшаяся родственница портрета Дориана Грея, молча повернулось к Норману спиной. Коробка с нарядом упала на пол. Норман словно очнулся.

Он догнал Тэнси в гостиной. Увидев, что жена направляется прямиком к выходу, он попытался обнять ее, чтобы остановить. Она забилась в его объятиях, точно пойманное животное, избегая смотреть ему в глаза; однако руки ее безвольно, будто привязанные, висели вдоль тела.

– Не прикасайся ко мне! – прошептала она сквозь зубы.

Норман пошире расставил ноги, чтобы случайно не потерять равновесие. Было что-то ужасное в том, как Тэнси металась из стороны в сторону, норовя вырваться из плена его рук. Она вела себя как буйнопомешанная в смирительной рубашке.

– Не прикасайся ко мне! – твердила она яростно.

– Тэнси! – воскликнул Норман.

Внезапно она успокоилась. Норман отступил на шаг. Глаза Тэнси были крепко зажмурены, губы плотно сжаты. К сердцу Нормана подкатила жалость.

– Милая! – проговорил он. – Мне очень стыдно. Я виноват перед тобой. Но…

– Дело не в этом!

Норман помолчал, прежде чем продолжить:

– Выходит, ты рассердилась на меня за то, что я нашел в твоем столе?

Никакого ответа.

– Тэнси, нам нужно поговорить.

Она вновь никак не откликнулась. Норман беспомощно всплеснул руками:

– Поверь мне, все будет в полном порядке. Если ты поделишься со мной… Ну пожалуйста, Тэнси…

Губы ее слегка разошлись, и она произнесла, как выплюнула:

– Почему бы тебе не привязать меня к стулу и не загнать пару иголок мне под ногти? Или ты не знаком с техникой допроса?

– Милая, я скорее умру, чем причиню тебе боль! Но мы должны поговорить откровенно.

– Не могу. Если ты скажешь еще хоть слово, я закричу.

– Милая, мы должны, понимаешь, должны.

– Я никому ничего не должна.

– Мне! – поправил Норман, сбиваясь на крик. – Мне, твоему мужу!

На миг он испугался, что Тэнси упадет в обморок, и кинулся к ней, чтобы подхватить. Но его услуги не понадобились. Тэнси, швырнув шляпу на столик, тяжело опустилась на ближайший стул.

– Ладно, – сказала она. – Давай поговорим.

* * *

18 часов 37 минут. Заходящее солнце отражалось в стеклах книжного шкафа, в его лучах левая китайская маска жутковато оскалилась. Тэнси сидела на одном конце кушетки, Норман, опираясь коленом на подушку, расположился на другом.

Тэнси тряхнула головой, словно разгоняя словесный дым, от которого уже першило в горле:

– Ну что ж, будь по-твоему. Я всерьез занималась ведьмовством. Я забыла, что являюсь образованной женщиной. Я накладывала заклятия на людей и на вещи. Я стремилась изменить будущее. Я… в общем, все, что угодно!

Норман кивнул. Такие вот кивки он раздаривал обычно на студенческих конференциях, когда после многочасового бесплодного обсуждения какой-нибудь подающий надежды юноша начинал наконец догадываться, о чем идет речь. Он наклонился к Тэнси:

– Но зачем?

– Чтобы уберечь тебя от неприятностей, – ответила она, глядя себе под ноги.

– Зная все то, что тебе известно о суевериях, ты решилась…

В голосе Нормана послышались прокурорские нотки. Тэнси пожала плечами:

– Так вышло. Конечно, это смешно и нелепо… Но когда ты всей душой желаешь, чтобы с тем, кого ты любишь, что-то произошло или ничего не случилось… Я делала лишь то, чем занимались и занимаются миллионы женщин. И веришь ли, Норм… мои заклинания… они вроде бы срабатывали… по крайней мере, в большинстве случаев.

– Мне кажется, – возразил он, – что успехи, которых ты добивалась, всего только нечаянные совпадения. И то, что у тебя получалось не всегда, подтверждает мою догадку.

– Может быть, может быть, – проговорила она. – Но вдруг мне кто-то противодействовал? – Она порывисто повернулась к нему. – Я не знаю, чему верить. Я творила заклинания, а сама терзалась сомнениями, но, однажды начав, уже не смела останавливаться.

– И ты занималась этим все те годы, которые мы провели в Хемпнелле?

Тэнси кивнула:

– Да, с тех пор, как мы сюда приехали.

Норман воззрился на жену, стараясь разобраться в своих ощущениях. Ему было очень трудно свыкнуться с мыслью, что в сознании той, кого он, как ему мнилось, познал до мельчайших подробностей, обнаружился укромный закуток, о котором он и не подозревал, закуток, где потихоньку копились сведения, которые он приводил в своих статьях и книгах, закуток, принадлежащий каменному веку, погруженный во мрак, питаемый предрассудками и страхами. Он попытался вообразить себе Тэнси, которая бормочет заклинания, сшивает при свете свечи лоскутки фланели, посещает в поисках необходимых ингредиентов кладбища и прочие не менее отвратительные места. Воображение отказывало. Подумать только, и все это творилось под самым его носом!

Единственным, что в поведении Тэнси вызывало подозрение, была, насколько он мог припомнить, ее склонность к прогулкам в одиночестве. Если он когда и задумывался об отношении Тэнси к суевериям, то неизменно приходил к успокоительному заключению, что уж кто-кто, а его жена совершенно не испытывает тяги к иррациональному.

– О Норм, я совсем запуталась, мне так плохо, – перебила его размышления Тэнси. – Я не в силах сообразить, что мне говорить и с чего начинать.

У него имелся готовый ответ – ответ ученого:

– Расскажи мне обо всем по порядку.

* * *

19 часов 54 минуты. Они по-прежнему сидели на кушетке. В комнате царил полумрак. Бесовские маски на стене проступали из него двумя неправильными овалами. Лицо Тэнси казалось белесым пятном. Норман не мог разглядеть его выражения, однако голос жены выдавал ее возбуждение.

– Подожди-ка, – сказал он, – не торопись. Ты говоришь, что была страшно напугана, когда мы впервые приехали в Хемпнелл, чтобы узнать насчет вакансии?

– Да, Норм, да. Хемпнелл привел меня в ужас. Все кругом смотрели на нас с неприязнью и были такими чопорными! Мне чуть ли не в глаза заявили, что профессорская жена из меня никудышная. Я не знаю, кто был хуже, – то ли Хульда Ганнисон, которая, когда черт меня дернул посоветоваться с ней, оглядела меня с головы до ног и буркнула: «По-моему, вы нам подходите», то ли старая миссис Карр, которая погладила меня по руке со словами: «Вы и ваш муж найдете в Хемпнелле свое счастье. Вы молоды, но в Хемпнелле любят молодежь!» Рядом с этими женщинами я чувствовала себя беззащитной, и мне почудилось, что ты тоже в опасности.

– Понятно. Значит, когда я повез тебя на юг, в этот заповедник суеверий, ты преследовала свои цели.

Тэнси невесело рассмеялась:

– Сказать по правде, да. Я схватывала все на лету. Меня не отпускала мысль, что когда-нибудь мои познания мне пригодятся. Так что, возвратившись осенью в Хемпнелл, я сумела совладать с некоторыми своими страхами.

Норман кивнул. Ну разумеется! Недаром тихий энтузиазм Тэнси, с каким она выполняла скучные секретарские обязанности, представлялся ему довольно-таки неестественным.

– Но к колдовству ты не прибегала, – с нажимом произнес он, – пока я не заболел зимой воспалением легких?

– Ты прав. До того я словно играла в игрушки – твердила, просыпаясь по ночам, обрывки заклинаний, бессознательно избегала делать то или другое, потому что это сулило беду, например не подметала крыльцо в темноте и не клала крест-накрест ножи и вилки. Когда же ты заболел… Если любимый человек умирает, чтобы спасти его, годятся любые средства.

В голосе Нормана прозвучало сочувствие:

– Конечно, конечно. – Впрочем, он тут же спохватился и вновь заговорил наставительно, как учитель с учеником: – Но сдается мне, ты уверовала в то, что твое колдовство действует, лишь после моей стычки с Поллардом по поводу сексуального образования, которая обошлась для меня без последствий, и в особенности после того, как моя книга в тысяча девятьсот тридцать первом году получила хорошую прессу.

– Верно.

Норман откинулся на подушки.

– Господи, – пробормотал он.

– Что с тобой, милый? Надеюсь, ты не думаешь, что я пытаюсь отнять у тебя частичку твоей славы?

– Господи боже, нет. – Смешок Нормана больше походил на всхлип. – Но… – Он запнулся. – Ладно, раз так, начинай с тысяча девятьсот тридцатого.

* * *

20 часов 58 минут. Норман протянул руку, включил свет и сощурил глаза. Тэнси наклонила голову.

Норман встал и потер тыльную часть шеи.

– Меня беспокоит то, – сказал он, – что постепенно ты стала полагаться на колдовство во всем и не предпринимала ничего, вернее, не позволяла мне что-либо предпринимать, без подходящих к случаю защитных заклинаний. Это напоминает мне…

Он собирался сказать «разновидность шизофрении», но вовремя остановился.

– Я даже поменяла все «молнии» на крючки, – хрипло прошептала Тэнси, – ведь считается, что они ловят злых духов. А зеркальные украшения на моих шляпках, сумочках, платьях – ты догадался правильно, это тибетское средство от сглаза и порчи.

Норман подошел к жене:

– Послушай, Тэнси, но почему?

– Разве я не объяснила?

– Да нет, почему ты продолжала заниматься этим год за годом, если, как ты только что призналась, сомневалась в действенности своих усилий? Я никак не ожидал от тебя такого…

Тэнси призадумалась.

– Знаю, ты назовешь меня романтичной дурочкой, но я убеждена, что женщины первобытнее мужчин, ближе, чем они, к древним верованиям, – проговорила она. – И потом, я с детства была впечатлительной. Ведал бы ты, какие диковинные фантазии порождали во мне проповеди моего отца, истории, которые рассказывали нам старые дамы…

Вот вам и сельские священники, мысленно простонал Норман. Вот вам пуританская и рассудительная глубинка!

– В общем, много было всего. Если хочешь, я исповедуюсь перед тобой, но рассказ будет недолгим.

– Хорошо, – согласился он, – только давай попутно перекусим.

* * *

21 час 17 минут. Они сидели лицом к лицу в веселой красно-белой кухне. На столе лежали нетронутые сэндвичи, чашки остывшего черного кофе были наполовину пустыми. Супруги словно поменялись ролями. Теперь Норман отворачивался, а Тэнси пристально глядела на него.

– Так что же, Норман, – промолвила она наконец, – по-твоему, я сошла или схожу с ума?

Именно такой вопрос ему и требовался.

– Нет, – ответил он, – хотя одному лишь богу известно, что подумал бы посторонний, узнай он то, что ты выложила мне. Нет, ты не сумасшедшая, однако, как и все мы, страдаешь неврозом. И твой невроз приобрел весьма необычную форму.

Осознав вдруг, что голоден, он взял с тарелки сэндвич, с минуту обкусывал его со всех сторон, а потом решительно вгрызся в самую середину.

– Понимаешь, у всякого человека имеются собственные ритуалы и обряды, те привычные способы, какими мы едим, пьем, спим и моемся в ванной. Мы едва догадываемся о них, тогда как они, если их проанализировать, наверняка показались бы нам бессмысленными причудами. Возьми хотя бы стремление наступать или, наоборот, не наступать на трещины в асфальте тротуара. Так вот, твои ритуалы благодаря обстоятельствам, в которых ты находишься, оказались настолько тесно переплетенными с колдовством, что даже ты сама вряд ли теперь разберешься, где что. – Он помолчал, давая Тэнси усвоить услышанное. – Важно следующее: пока об этом знаешь ты одна, твои колдовские забавы ничуть не серьезнее того пересчитывания слонов, каким убаюкивает себя при бессоннице средний человек. То есть социального конфликта не возникает.

Он вскочил и заходил по кухне, по-прежнему жуя сэндвич.

– Господи, сколько лет я посвятил изучению того, почему люди делаются суеверными и как они такими делаются! Отчего же я не заметил, что с тобой творится?! Что такое суеверие? Заплутавшая, необъективная наука! А потому удивительно ли, что в нашем загнивающем, полном ненависти и злобы, обреченном мире мужчины и женщины тянутся к суеверию? Видит бог, я бы прославлял самую черную магию, если бы она сумела покончить с атомной бомбой!

Тэнси поднялась со стула. Глаза ее ярко сверкали.

– Значит, – проговорила она с запинкой, – ты не презираешь меня и не считаешь сумасшедшей?

Он обнял ее:

– Черт побери, конечно же нет!

Она заплакала.

* * *

21 час 33 минуты. Они снова уселись на кушетку. Тэнси перестала плакать, голова ее покоилась на плече мужа.

Некоторое время они молчали. Нарушил тишину Норман. В его голосе слышались обманчиво мягкие нотки, словно он был врачом, который убеждает пациента в необходимости повторной операции.

– Разумеется, тебе придется все это прекратить.

Тэнси села прямо:

– Нет, Норм, я не могу.

– Почему? Ты только что согласилась с тем, что колдовство – сплошная чушь. Ты даже поблагодарила меня за то, что я раскрыл тебе глаза.

– Да, но все же… Пожалуйста, Норм, не заставляй меня!

– Ну будь же благоразумна, Тэнси, – увещевал он. – Ты и так столько уже натворила глупостей. Я горжусь тем, что у тебя хватило духа признать свои заблуждения. Но нельзя останавливаться на полпути! Коль ты начала пользоваться логикой, изволь довести дело до конца. Ты должна избавиться от всего, что хранится в твоей комнате, от всех талисманов и тому подобного!

Она покачала головой.

– Не заставляй меня, Норм, – повторила она. – По крайней мере, не требуй, чтобы я рассталась со всем сразу, иначе я буду чувствовать себя беззащитной.

– Напротив, у тебя прибавится сил, ибо ты поймешь, что тем, чего достигала, как ты думала, с помощью колдовства, обязана лишь своим собственным непознанным возможностям.

– Нет, Норм. Неужели это так важно? Ты же сам назвал колдовство чепухой, безобидной забавой.

– Теперь, когда о нем известно мне, оно перестало быть твоим личным делом. И кстати, – добавил он почти зловеще, – насчет безобидности это еще как посмотреть.

– Но почему сразу? – продолжала недоумевать Тэнси. – Почему не постепенно? Скажем, ты позволишь мне сохранить старые амулеты, если я пообещаю не заводить новых.

Он покачал головой:

– Нет, если уж отказываться, то как от спиртного – раз и навсегда.

Голос Тэнси едва не сорвался на крик:

– Норм, я не могу, понимаешь, я просто не могу!

Внезапно она показалась ему большим ребенком.

– Тэнси, ты должна.

– Но в моем колдовстве не было ничего плохого! – Подмеченная Норманом детскость становилась прямо-таки пугающей. – Я пользовалась им не для того, чтобы причинить кому-то зло, я не желала невыполнимого, не просила, чтобы тебя сделали президентом Хемпнелла! Я всего лишь хотела защитить тебя!

– Тэнси, успокойся. С какой стати тебе взбрело в голову защищать меня таким способом?

– А, так ты думаешь, что добился всего в жизни благодаря исключительно своим собственным непознанным возможностям? Тебя не настораживают твои успехи?

Вспомнив, что совсем недавно размышлял о том же самом, Норман рассвирепел:

– Хватит, Тэнси!..

– Ты думаешь, что все тебя любят, что у тебя нет ни завистников, ни недоброжелателей? По-твоему, здешняя публика – компания домашних кошечек с подстриженными коготками? Ты не замечаешь их злобы и ненависти! Так знай же…

– Тэнси, прекрати немедленно!

– …что в Хемпнелле много таких, кто спит и видит тебя в гробу! И ты бы давно очутился там, куда тебя столь усердно спроваживают, если бы им не мешали!

– Тэнси!

– Ты считаешь, Ивлин Соутелл поднесет тебе в подарок один из своих вишневых тортиков с шоколадом за то, что ты обошел ее тупоумного муженька в споре за кафедру социологии? Ты считаешь, Хульда Ганнисон в восторге от того, какое влияние ты приобрел на ее супруга? Ведь это в основном из-за тебя она отныне не заправляет безраздельно мужским отделением! А что до похотливой старой стервы миссис Карр, ты полагаешь, ей нравится твоя манера обращения со студентами? Ты говоришь им о свободе и честности, а она вещает о святости и уважении к мнению старших. И эта ее присказка: «Секс – отвратительное словечко, и только!» Ответь мне, чем все они помогают своим мужьям?

– Господи, Тэнси, ну зачем приплетать сюда все эти преподавательские дрязги?

– Ты думаешь, они довольствуются одной защитой? Ты полагаешь, женщины вроде них будут делать различие между белой и черной магией?

– Тэнси! Ты соображаешь, что говоришь? Если ты имеешь в виду… Тэнси, рассуждая подобным образом, ты кажешься мне настоящей ведьмой.

– О, правда? – Кожа на ее лице натянулась так, что на какое-то мгновение словно оголился череп. – Может быть, ты и прав. Может быть, тебе повезло, что я у тебя такая.

Он схватил ее за руку:

– Послушай меня! Я терпел достаточно долго, но сейчас тебе лучше выказать хоть чуточку здравого смысла.

Ее губы искривились в усмешке.

– Понятно-понятно. На смену бархатной перчатке грядет железная рука. Если я не подчинюсь тебе, то могу собирать вещи и готовиться к поездке в сумасшедший дом. Правильно?

– Разумеется, нет! Но будь же ты благоразумна!

– Зачем?

– Тэнси!

* * *

22 часа 13 минут. Тэнси упала на кровать. Лицо ее покраснело от слез.

– Хорошо, – сказала она глухо. – Я поступлю так, как ты хочешь. Я сожгу все свои… приспособления.

Норман ощутил несказанное облегчение. «Подумать только, – мелькнула у него мысль, – я справился там, где сплоховал бы иной психиатр!»

– Бывали времена, когда мне хотелось все бросить, – прибавила Тэнси. – А порой меня брала досада на то, что я родилась женщиной.

Последующие события слились для Нормана в бесконечную вереницу поисков. Сперва они обшарили комнату Тэнси, выискивая различные амулеты и колдовские принадлежности. Норману невольно вспомнились старинные комедии, в которых из крошечного такси высыпала целая куча народу, – казалось невозможным, чтобы в нескольких неглубоких ящиках стола и коробках из-под обуви могло поместиться столько всякой всячины. Норман швырнул в мусорное ведро потрепанный экземпляр своей статьи о параллелизме, подобрал переплетенный в кожу дневник жены. Тэнси покачала головой. После секундного колебания Норман положил дневник обратно.

Затем они перевернули весь дом. Тэнси двигалась быстрее и быстрее, перебегала из комнаты в комнату, извлекала завернутые во фланель «ладошки» из самых невероятных мест. Норман снова и снова задавался вопросом, как он за десять лет жизни в доме умудрился не заметить ни единого талисмана.

– Похоже на поиски клада, верно? – спросила у него Тэнси, печально улыбаясь.

Потом они вышли на улицу. Амулеты нашлись под парадной и черной дверями, в гараже, в автомобиле, который там стоял. Чем сильнее разгорался огонь в камине, тем легче становилось у Нормана на душе. Наконец Тэнси распорола подушки на постели и осторожно вынула оттуда две фигурки из перьев, перевязанные шелковой ниткой.

– Видишь, одна изображает сердце, а другая – якорь. Они охраняли тебя, – сказала Тэнси. – Это перьевая магия Нового Орлеана. За последние годы ты и шага не сделал без того, чтобы тебя не сопровождали мои обереги.

Фигурки полетели в пламя.

– Ну, – спросила Тэнси, – чувствуешь?

– Нет, – ответил он. – А что я должен чувствовать?

Она покачала головой:

– Да ничего особенного, просто больше талисманов не осталось. И если они все-таки удерживали на расстоянии враждебные силы, то теперь…

Норман коротко рассмеялся:

– Ты уверена, что мы сожгли все? Тэнси, подумай хорошенько, может, ты что-нибудь позабыла?

– Нет. Ни в доме, ни поблизости от него. А в городе я оберегов не раскладывала из опасения… вмешательства. Я многажды пересчитывала их в уме. Все они, – Тэнси взглянула на огонь, – сгорели дотла. Я устала, Норм, я очень устала. Пойду спать. – Внезапно она расхохоталась. – Однако сначала мне придется зашить подушки, иначе все вокруг будет в перьях!

Он обнял ее:

– Ты в порядке?

– Да, милый. Я хочу попросить тебя только об одном: пожалуйста, не заговаривай со мной об этом в ближайшие дни. Постарайся даже не упоминать. Я не знаю, смогу ли… Обещай мне, Норм.

Он прижал ее к себе:

– Конечно, милая, конечно.

Глава 3

Сидя на краешке старинного стула с кожаной обивкой, Норман ворошил медленно угасающий огонь. Над тлеющими угольками плясали едва различимые язычки голубого пламени.

От двери, положив голову на вытянутые лапы, наблюдал за огнем Тотем.

Суета прошедшего дня утомила Нормана. Он с радостью последовал бы примеру Тэнси и лег спать, но его удерживала на ногах необходимость разобраться в собственных мыслях. Он привык оценивать в уме любую ситуацию в мельчайших ее подробностях, поворачивать их то так, то этак, пока они не займут отведенные им места в его сознании. Счастливица Тэнси! Выключила рассудок, точно свет, и спокойненько заснула. Как это на нее похоже! Впрочем, тут дело, скорее всего, в женской психологии, в повышенной приспособляемости к обстоятельствам.

Во всяком случае, она поступила разумно. И это тоже вполне в духе Тэнси. Всегда откровенная, всегда готовая по большому счету мыслить здраво. А если бы вместо нее ему надо было бы убеждать другую женщину? Брр!.. Всегда – какая еще? – рассудительная, вот только порой на нее находит.

Тут несомненная вина окружающей обстановки. В Хемпнелле трудно не заработать себе невроз, а будучи в положении профессорской жены – и подавно. Ему давно уже следовало осознать, какую тяжесть она на себя взвалила, и помочь ей, но она так ловко дурачила его! И потом, он вечно забывал, как глубоко задевают женщин неизбежные сплетни и интриги. В отличие от своих мужей они не могут укрыться в тихих, уютных мирках математики, микробиологии и тому подобного.

Норман улыбнулся. В конце разговора Тэнси обронила странную фразу. По ее словам, Ивлин Соутелл, жена Гарольда Ганнисона и старая миссис Карр тоже ведьмы, причем из разряда тех, что занимаются зловещей черной магией. По правде говоря, тому, кто достаточно близко знаком с ними, поверить в это проще простого. Кстати, вот идея, достойная пера умного писателя-сатирика! Нужно лишь немного развить ее, представить большинство женщин как сведущих во всех тонкостях колдовского ремесла ведьм, которые ведут между собой непрерывную войну, творя заклинания и расстраивая чары противника, а их ослепленные реальностью мужья тем временем вершат свои никчемные делишки. Так, Барри написал «Что должна знать всякая женщина», чтобы показать, что мужчины никогда не догадываются, кем бы они были без поддержки женщин. При такой-то слепоте где мужчинам сообразить, что их благоверные сознательно прибегают к колдовству!

Улыбка Нормана сама собой перешла в кислую гримасу. Он словно лишь сейчас понял, что Тэнси на деле верила, по меньшей мере наполовину, во все эти бредни. Он облизал губы. Без сомнения, ему предстоит пережить множество неприятных моментов, когда его будут одолевать непрошеные воспоминания. После сегодняшних событий сие неизбежно.

Но все равно – худшее уже позади.

Он погладил Тотема, который не сводил зачарованного взгляда с огня.

– Пошли спать, старина. Время, должно быть, около двенадцати. Нет, четверть первого.

Он сунул часы обратно в карман, и тут пальцы его левой руки коснулись медальона, прикрепленного к другому концу цепочки.

Норман взвесил на ладони золотое сердечко, подаренное когда-то Тэнси. Не слишком ли оно тяжелое для такого рода вещиц? Он подцепил ногтем крышку медальона. Пальцы были чересчур неуклюжими, чтобы извлечь наружу фотографию Тэнси; повозившись, Норман наконец додумался подсунуть под край снимка острие карандаша.

На дне медальона лежал крошечный фланелевый пакетик.

Женщина! Вот так всегда: внешне покорилась, а хоть малость, но припрятала!

Может, она запамятовала…

Он швырнул пакетик в камин. Фотография упала на уголья, вспыхнула и сгорела в мгновение ока. Норман успел только заметить, как почернело на ней лицо Тэнси.

Пакетик оказался более стойким. Сперва его поверхность приобрела желтоватый оттенок опаленного ворса, потом появился дрожащий язычок пламени.

Одновременно, несмотря на то что от огня по-прежнему исходило тепло, тело Нормана пронизал холод. В комнате как будто потемнело. Он услышал негромкое урчание, словно где-то глубоко под землей трудились могучие машины. Ему почудилось вдруг, что он стоит нагой и безоружный перед неким враждебным и чужеродным существом.

Тотем пристально вглядывался в тени в дальнем углу. Неожиданно он зашипел и метнулся вон из комнаты.

Норман понял, что дрожит. Реакция на нервное возбуждение, сказал он себе. Должно быть, переутомился.

Пламя угасло, оставив после себя тлеющие угольки.

Оглушительно зазвонил телефон.

– Профессор Сейлор? Я полагаю, вы надеялись, что никогда обо мне не услышите? Я звоню вам потому, что имею обыкновение растолковывать людям, кем бы они ни были, свои намерения; для отдельных личностей это, впрочем, совершенно излишне.

Норман отнял трубку от уха. Слова звонившего никак не вязались с тоном, каким он их произнес. Нужно тренироваться добрых полчаса, чтобы так вопить…

– Вот что я хочу сказать тебе, Сейлор. Мне наплевать, что вы там решили. Я не собираюсь покидать Хемпнелл. Я буду требовать переэкзаменовки, и тебе известно почему!

Норман узнал голос. Он увидел мысленным взором бледное, неестественно узкое лицо с вечно надутыми губами и глазами навыкате под копной спутанных рыжих волос.

– Слушайте, Дженнингс, – перебил он, – если вы считаете, что с вами обошлись несправедливо, почему вы смолчали два месяца назад, когда были объявлены результаты?

– Почему? Да потому что ты пустил пыль мне в глаза! Как же, прямодушный профессор Сейлор! Теперь-то я сообразил, что к чему. Ты всегда затирал меня, потешался надо мной на конференциях, скрыл, что я могу завалить твой предмет, выбирал для тестов вопросы из тех лекций, которые я пропустил, третировал меня, потому что расходился во взглядах на политику с моим отцом, потому что я не похож на твоего любимчика Бронштейна! Но теперь…

– Дженнингс, да будьте же благоразумны. В прошлом семестре вы завалили целых три предмета.

– Ну да, ты везде подсуетился. Ты настроил против меня остальных преподавателей, заставил их смотреть на меня как на безнадежного идиота, заставил…

– И вы утверждаете, что догадались обо всем только сейчас?

– Да! Меня как осенило. О, ты был хитер, очень хитер. Ты задабривал меня, а иногда мог и припугнуть, ты пользовался то кнутом, то пряником. Но стоило мне заподозрить, что тут что-то неладно, как я разгадал твой план. Все, все сходится на тебе!..

– А как относительно того, что перед Хемпнеллом вас отчислили за неуспеваемость из двух других колледжей?

– Ага! Я знал, что ты был предубежден против меня с самого начала!

– Дженнингс, – проговорил Норман устало, – я достаточно послушал вас. Если у вас есть жалобы, обратитесь к декану Ганнисону.

– Иными словами, ты отказываешься помочь мне?

– Именно так.

– Ты не передумаешь?

– Нет, не передумаю.

– Хорошо, Сейлор. Но смотри в оба! Смотри в оба, Сейлор! Смотри!

В трубке послышались короткие гудки. Норман аккуратно положил ее на рычаг. Черт бы побрал родителей Теодора Дженнингса! Не потому, что они были лицемерными, тщеславными, чванливыми ничтожествами, не потому, что они принадлежали к числу махровых реакционеров, а потому, что из-за своей непомерной гордыни всеми правдами и неправдами старались пропихнуть через колледж впечатлительного и эгоистичного сыночка, такого же скудоумного, как они сами, но не наделенного ни в малейшей степени их житейской мудростью и смекалкой. И будь неладен президент Поллард, который не устоял перед их богатством и политическим влиянием и принял этого паршивца в Хемпнелл, прекрасно зная, чем это обернется.

Норман закрыл камин ширмой, выключил в гостиной свет и вышел было в коридор.

Телефон зазвонил снова. Норман с любопытством поглядел на него, потом снял трубку:

– Алло?

Ответом ему было молчание. Он подождал, подул в микрофон.

– Алло? – повторил он.

В трубке по-прежнему молчали. Он уже хотел повесить ее, когда уловил на другом конце провода слабый звук – неровное, прерывистое дыхание.

– Кто это? – спросил он резко. – У телефона профессор Сейлор. Пожалуйста, говорите.

Звонивший упорно не желал отзываться.

И вдруг из черной трубки донеслось одно-единственное слово, произнесенное медленно и с запинкой низким женским голосом, исполненным невыразимой страсти:

– Дорогой!

Норман судорожно сглотнул. Этот голос был ему незнаком. Прежде чем он сумел сказать что-либо членораздельное, женщина заговорила снова, быстрее, но все также страстно:

– О Норман, я так рада, что набралась смелости позвонить тебе! Я готова, дорогой, я готова. Приходи ко мне.

– Правда? – Норман не знал, что думать. Ему внезапно показалось, что он уже слышал раньше похожие интонации, сталкивался с похожим построением фраз.

– Приди ко мне, любимый, приди ко мне. Забери меня туда, где мы будем одни, совсем одни. Я отдамся тебе, я буду твоей рабыней. Повелевай мной, делай со мной что пожелаешь.

Норману хотелось расхохотаться, однако на сердце у него было неспокойно. Конечно, приятно выслушивать такие признания, но все-таки в звонке было что-то от розыгрыша. Может, кому-то вздумалось пошутить?

– Милый, я лежу на диване и говорю с тобой, и на мне нет никакой одежды. Рядом с моей кроватью стоит лампа с розовым абажуром. О, забери меня с собой на необитаемый тропический остров. Мы там будем любить друг друга. Я укушу тебя, ты укусишь меня, а потом мы бросимся в море, залитое лунным светом, а вокруг по воде будут плавать белые лепестки…

Конечно, шутка, иного просто быть не может, решил он с полуосознанным сожалением. Неожиданно он догадался, кто способен разыгрывать его таким образом.

– Приди же, Норман, приди и забери меня во тьму, – продолжал сладострастный голос.

– Ладно, приду, – ответил он. – А когда мы отзанимаемся любовью, я включу свет и спрошу: «Мона Ателл, тебе не стыдно?»

– Мона? – взвизгнул голос. – Ты сказал – «Мона»?

– Ну да, – усмехнулся Норман. – Ты единственная актриса, единственная женщина, которую я знаю, способная изобразить столь знойный темперамент. А как бы ты поступила, если бы трубку сняла Тэнси? Начала бы подражать Хамфри Богарту? Как там Нью-Йорк? Гуляете? Что пьем?

– Пьем? Норман, ты не узнал меня?

– Конечно узнал. Ты Мона Ателл. – Однако он засомневался. Затянутые шутки были отнюдь не во вкусе Моны. К тому же голос в трубке, который он точно слышал раньше, делался все выше и выше.

– Значит, ты действительно не узнаешь меня?

– Боюсь, что нет, – ответил он довольно резко, в тон вопросу.

– В самом деле?

Норман почувствовал, что эти три слова предвещают бурю, но ему надоело сдерживать себя.

– Нет! – бросил он.

И едва не оглох от раздавшегося на том конце провода истошного вопля:

– Ах ты, дрянь! Мерзавец! После всего, что ты сделал со мной! Значит, не ты изводил меня, не ты раздевал меня взглядом?

– Послушайте…

– Знойный темперамент! Да ты… паршивый учителишка! Ступай к своей Моне! Ступай к своей задаваке-жене! Чтоб вам всем троим жариться в аду на сковородке!

Услышав короткие гудки, Тотем, с интересом внимавший разговору, отвернулся. Криво улыбаясь, Норман положил трубку. Вот тебе и безмятежная профессорская жизнь! Он попытался определить, кто из знакомых женщин может сгорать от любви к нему, но ничего не достиг. Пожалуй, мысль насчет Моны Ателл была вполне здравой. Мона не задумалась бы позвонить из Нью-Йорка, если бы ей взбрело в голову разыграть Сейлоров. Она обожала подобные развлечения, особенно на вечеринках после представления.

Однако шутки свои она обычно заканчивала по-иному. Ей нужно было, чтобы смеялись все.

Может статься, объявился другой шутник.

А вдруг это не шутка… Норман пожал плечами. Сущий бред! Надо рассказать Тэнси, повеселить ее. Он направился в спальню.

У двери в комнату он застыл как вкопанный. Лишь сейчас к нему вернулась память о том, что случилось днем. За звонками он начисто позабыл о переполохе, который сам и устроил.

Он поглядел на телефон. В доме было очень тихо.

Внезапно у него мелькнула мысль, что, если вдуматься, эти два звонка в столь поздний час – нечто большее, чем простое совпадение.

Впрочем, ученый должен придерживаться фактов.

Тэнси крепко спала.

Он потушил свет в холле и лег в постель.

Глава 4

На следующее утро, шагая привычной дорогой к колледжу, Норман неожиданно остро почувствовал, насколько искусственна хемпнелловская готика. Эта вычурная архитектура – всего-навсего ширма, за которой бушуют страсти по поводу низкой зарплаты и слишком обременительных административных обязанностей, а истинно научная мысль задыхается под грузом житейских забот; ширма, за которой студенты с готовностью укрываются от знаний ради земных утех, пускай даже неуклюжих, суматошных и довольно-таки дешевых. Но как знать, может, именно для того и воздвигли в былые годы высокое здание с башенками неведомые святые отцы.

На улице было пусто, если не считать нескольких человек впереди, но пройдет три или четыре минуты – и из церкви вырвется на волю буйная студенческая орда, нахлынет разноцветной волной ярких свитеров и жакетов.

Едва лишь Норман собрался перейти улицу, как из-за угла вывернул грузовик. Норман с отвращением попятился. Он не имел ничего против легковых автомобилей – куда от них денешься в нашем пропахшем бензином мире? – однако грузовики, рычащие громады, внушали ему чуть ли не суеверный страх.

Он огляделся по сторонам и заметил позади себя студентку, которая то ли опоздала на богослужение, то ли вообще пренебрегла им. Присмотревшись, он понял, что видит миссис Карр, и решил подождать ее.

Ошибка его была вполне простительной. Несмотря на свои семьдесят лет, седовласая деканша женского отделения сумела сохранить девическую стройность фигуры. Походка у нее была изящная, почти летящая. Только приглядевшись, можно было различить на ее лице многочисленные морщины. В поведении миссис Карр не было ни свойственного молодым девушкам жеманства, ни подчеркнуто сексуального внимания к мужчинам; однако мнилось, что она жадно поглощает юность и свежесть, впитывает их всеми порами своего тела.

Похоже, подумалось Норману, среди преподавателей Хемпнелла процветает культ юности, особая форма великого американского культа юности, родственное вампиризму наслаждение молодостью…

Приветствие миссис Карр прервало нить его размышлений.

– Как поживает Тэнси? – спросила деканша.

В голосе ее слышалась такая забота, что Норман даже удивился: ему всегда казалось, что миссис Карр не сильно интересуется личной жизнью профессорского состава. Хотя на то она и деканша женского отделения, чтобы справляться о здоровье женщин.

– Нам так не хватало ее на последней встрече преподавательских жен, – продолжала между тем миссис Карр. – Сколько же в ней веселья! А оно нам сегодня просто необходимо.

Солнце отражалось в толстых стеклах ее очков над румяными, словно спелое яблоко, щеками. Она положила руку на локоть Нормана:

– Хемпнелл ценит Тэнси, профессор Сейлор.

«Еще бы вам ее не ценить!» – чуть не сорвалось у Нормана с языка.

– Мне кажется, заслуженно, – отозвался он вежливо, мысленно усмехнувшись. Десять лет назад миссис Карр была активисткой клуба «Эти Сейлоры разлагают молодежь».

Миссис Карр звонко рассмеялась.

– Мне нужно спешить на конференцию, – проговорила она. – Но помните, профессор Сейлор, что Хемпнелл ценит и вас тоже.

Он поглядел ей вслед, размышляя, не означает ли последняя фраза, что его надежды занять вакантную должность на кафедре социологии близки к осуществлению. Потом пересек улицу и направился к Мортон-холлу.

Едва Норман вошел в свой кабинет, зазвонил стоявший на столе телефон. Норман снял трубку и услышал голос Томпсона, ответственного за связи с общественностью. Это был, пожалуй, единственный административный пост, который не сочли возможным доверить кому-нибудь из профессоров.

Томпсон поздоровался в своей обычной манере – тепло, даже несколько чересчур. Норман в который уже раз поймал себя на мысли, что его коллега был бы куда счастливее, торгуя, скажем, мылом или косметикой. Потребовалась бы процедура психоанализа, чтобы выявить, что заставляет Томпсона цепляться за академический мир. Впрочем, он не одинок в своем влечении.

– У меня к вам деликатное дельце, – сказал Томпсон. Иногда у Нормана складывалось впечатление, что тот коллекционирует трудности такого рода. – Только что мне звонил один из членов опекунского совета. До него дошли весьма странные слухи – откуда именно, он не пожелал сообщить – относительно вас и миссис Сейлор. Будто бы на рождественских каникулах вы, будучи в Нью-Йорке, побывали на вечеринке, которую устраивали знаменитые, но известные своей… гм… веселостью актеры. Знаете, по-моему, это не очень-то правдоподобно. Якобы вы кутили ночь напролет, а потом был импровизированный спектакль в ночном баре и что-то связанное с академической мантией и… э-э… некой стриптизеркой. Я пообещал разобраться. Но, разумеется, я подумал… может, вы…

– Представлю опровержение? Извините, но не получится. К сожалению, все так и было на самом деле.

– Да?.. Понятно. Ну что ж. – Томпсон вздохнул. – Тогда я вам скажу вот еще что. Опекун – Феннер – был в страшном гневе. Он так кричал, что у меня в ушах звенело. Послушать его, актеры сплошь пьяницы и развратники.

– Ну, что касается Моны и Велби Ателл, тут он прав в первом и ошибается во втором. Они по-своему верны друг другу. Вообще, любопытная пара! Я вас как-нибудь с ними познакомлю.

– О… Конечно, конечно, – проговорил Томпсон. – Всего доброго.

Прозвенел звонок, возвещавший о начале занятий. Норман бросил на стол обсидиановый нож, которым пользовался, распечатывая почтовые конверты, отодвинул стул и поднялся, слегка раздраженный очередным проявлением маразматической чопорности Хемпнелла. Не то чтобы он предпринимал какие-то попытки, стремясь скрыть свое присутствие на вечеринке у Ателлов, которая, кстати говоря, вышла немного сумасброднее, чем он предполагал. Однако Норман не рассказывал о ней ни единой живой душе в колледже. И вот на тебе, пожалуйста, через столько-то месяцев!

В окно кабинета виднелся гребень крыши Эстри-холла, как бы рассекавший стекло по диагонали. На нем восседал не слишком крупный дракон – разумеется, статуя. Норману вновь пришлось убеждать себя, что события прошлого вечера ему вовсе не приснились. Рассудок отказывался мириться с ними. Но, между прочим, средневековые суеверия Тэнси ничуть не диковинней архитектуры Хемпнелла, всех этих горгулий и остальных чудовищ, которые призваны были отпугивать злых духов. Прозвенел второй звонок, и Норман вышел из кабинета.

Когда он появился в аудитории, шум мало-помалу утих. Норман попросил одного из студентов объяснить, почему родственные связи считаются признаком племенной организации, потом потратил пять минут на приведение в порядок собственных мыслей и на то, чтобы отметить опоздавших и отсутствующих. Стоявший у доски запутался в схемах брачных групп; Бронштейн, студент-отличник, весь извертелся, показывая, что надо вызвать его. Норман пригласил высказываться и в конце концов добился того, что завязался оживленный спор.

Самоуверенный президент студенческого братства, который сидел во втором ряду, произнес:

– Всякая первобытная социальная организация, в отличие от современной, основана на невежестве, традиции и суеверии.

Норман оседлал своего конька. Он разбил защитника современного общества в пух и прах, подробно разобрав его точку зрения, сравнив студенческие братства и первобытные «дома молодых», описав принятые там и тут обряды инициации, а потом пустился рассуждать на тему, какими показались бы наши нынешние привычки и обычаи гипотетическому этнологу откуда-нибудь с Марса. Мимоходом он упомянул о сходстве между женскими землячествами в университетах и существовавшим у первобытных племен правилом отделять девушек по достижении ими половой зрелости от юношей.

Время перестало существовать. Увлекшись, Норман приводил пример за примером культурного отставания во всем, от требований этикета до системы мер и весов. Он говорил такие интересные вещи, что проснулся даже вечно сонный студент в последнем ряду.

– Да, мы привнесли кое-какие нововведения, главное среди которых – систематическое применение научного метода, но примитивная основа никуда не делась, она по-прежнему влияет на нашу жизнь. Мы с вами – осовременившиеся человекообразные обезьяны, мы или воюем, или сидим в ночных клубах. Никем иным мы быть не можем.

Браку и формам ухаживания он уделил особое внимание. Подбадриваемый восторженной улыбкой Бронштейна, Норман провел параллели из современности к браку-покупке, браку-пленению и символическому бракосочетанию с божеством. Он доказал, что брак – весьма древнее установление, которое с успехом практикуют как европейцы, так и полинезийцы.

Вдруг в глаза ему бросилось багровое от ярости лицо Грейсин Поллард, дочери президента Хемпнелла. Она кидала на него убийственные взгляды, делая вид, что ее ничуть не волнует любопытство соседей.

Ясно, подумалось Норману, она наябедничает папочке, что профессор Сейлор проповедует свободную любовь. Он пожал плечами и продолжил было объяснение, но тут раздался звонок.

Недовольный собой, Норман направился в кабинет, рассеянно прислушиваясь к рассуждениям Бронштейна и двух других студентов.

На своем столе он обнаружил записку от Гарольда Ганнисона, декана мужского отделения. Поскольку следующий час был у него не занят, Норман решил сходить в административный корпус. Бронштейн на ходу пытался изложить ему какую-то идею.

Однако Норману было не до Бронштейна. Он размышлял над тем, почему позволил себе увлечься. Надо признать, он был чересчур откровенен. Странно: он давно ведь уже приучился говорить в аудитории то, что не нарушало бы приличий, как их понимали в Хемпнелле, и одновременно не принуждало его жертвовать своими убеждениями. С чем же связан сегодняшний маленький бунт?

Мимо, не проронив ни слова, прошла миссис Карр; на лице ее написано было неодобрение. Оглядев себя, Норман догадался о возможной причине ее холодности. Погрузившись в размышления, он закурил сигарету. Вдобавок Бронштейн, восхищенный, должно быть, его смелостью, поступил точно так же. Суровый устав Хемпнелла разрешал преподавателям курение только в общей комнате; некоторые, правда, отваживались втихомолку покуривать в кабинетах, но дальше этого дело не шло.

Норман нахмурился, но сигарету не выбросил. По всей видимости, события прошлого вечера встревожили его сильнее, чем он полагал. Он раздавил окурок каблуком на ступеньках административного корпуса.

В дверях он столкнулся с миссис Ганнисон.

– Хорошо, что я крепко держала камеру, – пробурчала та, когда Норман подал ей ее сумочку. – Терпеть не могу менять линзы. – Откинув со лба неопрятную рыжеватую челку, она прибавила: – Вы плохо выглядите. Как Тэнси?

Уверив миссис Ганнисон, что все просто отлично, Норман поторопился распрощаться с ней. Вот, подумал он, настоящая ведьма. Мешковатые, но дорогие наряды; властная, чванливая, ворчливая; под настроение добродушная, однако привыкшая не считаться ни с чьими желаниями, кроме своих собственных, Хульда Ганнисон была единственным человеком, перед которым заискивал и лебезил ее супруг.

Увидев Нормана, Гарольд Ганнисон повесил телефонную трубку и махнул ему рукой, приглашая садиться.

– Норман, – сказал он, хмурясь, – вопрос крайне деликатный.

Норман напрягся. В отличие от Томпсона, Ганнисон, как правило, не бросался словами. Они с Норманом вместе играли в сквош и вроде бы даже приятельствовали. Нормана смущало лишь то, что Ганнисон всегда был заодно с президентом Поллардом. Они словно состояли членами клуба взаимного восхищения; торжественные ссылки на политические взгляды Полларда, на его цветистые рассказы о дружбе со знаменитыми политиками со стороны декана мужского отделения Хемпнелла сопровождались похвалами президента в адрес последнего.

Гарольд сказал: «Вопрос деликатный». Норман приготовился услышать отповедь о сумасбродном, нескромном, криминальном поведении Тэнси. Иной причины вызова к декану он уже вообразить не мог.

– Норман, у вас работает девушка из Студенческого трудового агентства по имени Маргарет Ван Найс?

Внезапно Норман понял, кто звонил ему вчера вечером, кроме Дженнингса. Оправившись от неожиданного открытия, он ответил:

– Да, тихонькая такая. Печатает на мимеографе. – Запнулся и почти против воли добавил: – Разговаривает исключительно шепотом.

– Ясно. Некоторое время назад она закатила истерику в кабинете миссис Карр и обвинила вас в том, что вы соблазнили ее. Миссис Карр, разумеется, сразу же поставила в известность меня.

Норман подавил желание рассказать Ганнисону о вечернем телефонном звонке и ограничился коротким:

– Ну и?..

Брови Ганнисона сошлись на переносице.

– Я знаю, такое бывало и прежде, – сказал Норман, – даже здесь, в Хемпнелле. Но сейчас девушка лжет.

– Я в этом не сомневался, Норман.

– Спасибо. Хотя возможность у меня была. Мы с ней несколько раз засиживались допоздна.

Ганнисон потянулся за папкой:

– По чистой случайности у меня нашелся ее невротический показатель: комплекс на комплексе. Думаю, мы все уладим.

– Я хочу послушать ее обвинения, – сказал Норман, – и чем раньше, тем лучше.

– Конечно. Мы соберемся в кабинете миссис Карр сегодня в четыре часа. А пока с девушкой побеседует доктор Гарднер. Надеюсь, он сумеет укротить ее.

– В четыре часа, – повторил Норман, вставая. – Вы придете?

– Разумеется. Прошу прощения, что потревожил вас, Норман. По совести говоря, если бы не миссис Карр, я бы не стал отвлекать вас от дел. Но вы же ее знаете.

Норман задержался в приемной, чтобы посмотреть выставку предметов, связанных с физической химией – областью, в которой работал Гарольд Ганнисон. Нынешнюю экспозицию составляли капли принца Руперта и прочие не менее загадочные творения. Норман мрачно уставился на сверкающие темные шарики с лихо закрученными хвостами. Табличка рядом извещала, что они получены путем наливания расплавленного стекла в горячее масло. Ему подумалось вдруг, что Хемпнелл чем-то похож на каплю принца Руперта. Ударь с размаху молотком – всего лишь отобьешь себе руку, а стоит подцепить ногтем тоненькую нить, которой заканчивается капля, и взрыва не миновать.

Замечательно.

Норман окинул взглядом остальные предметы, среди которых находилось крошечное зеркало, которое, как уверяла надпись на табличке, рассыплется в порошок при малейшей царапине или внезапном изменении температуры.

Замечательно ли? Любое заорганизованное, в некотором роде искусственное заведение вроде маленького колледжа имеет свои слабые, уязвимые места. То же самое можно сказать о людях и об их карьере. Найдите такое место в мозгу невротичной девушки, надавите на него, и она примется обвинять всех подряд в чудовищных преступлениях. Или взять человека душевно здорового, да хотя бы его самого. Предположим, кто-то тайно наблюдает за ним, выискивает нужную точку, а палец уже наготове…

Бред! Господи, сплошной бред! Норман поспешил в аудиторию.

Когда он выходил с лекции, на него налетел Харви Соутелл.

Коллега Нормана по кафедре напоминал злую карикатуру на профессора колледжа. Соутелл был немногим старше Нормана, однако по характеру смахивал то ли на глубокого старца, то ли на перепуганного юнца. Он вечно куда-то торопился, мучился нервным тиком и порой ходил сразу с двумя портфелями. Норман видел в нем одну из бесчисленных жертв интеллектуального тщеславия. Скорее всего, в свои студенческие годы Харви Соутелл позволил недалеким наставникам убедить себя в том, что обязан знать все обо всем, помнить вещие афоризмы классиков, к чему бы они ни относились, будь то средневековая музыка, дифференциальные уравнения или современная поэзия; быть в состоянии ответить со знанием дела на всякое замечание, даже если оно произнесено на мертвом или иностранном языке, и ни при каких обстоятельствах не задавать вопросов. Потерпев неудачу в своих отчаянных усилиях превзойти Бэкона, Харви Соутелл в итоге усомнился в собственной интеллектуальной пригодности, однако старался скрыть от окружающих это сомнение или по крайней мере забыть о нем за тщательным изучением разнообразных подробностей.

На его узком, морщинистом личике с тонкими губами и высоким лбом отчетливо просматривались следы повседневных забот и житейских треволнений.

Соутелл был донельзя взволнован.

– Норман, у меня есть для вас кое-что интересное! Я с утра рылся в библиотеке и откопал докторскую диссертацию за тысяча девятьсот тридцатый год, озаглавленную «Суеверие и невроз»! – Соутелл показал Норману объемистую, отпечатанную на машинке рукопись, которая выглядела так, словно ее ни разу не открывали. – Любопытное совпадение, правда? Ведь ваша работа называлась «Параллелизм суеверий и неврозов». Хочу проглядеть эту штуку вечерком.

Они шли быстрым шагом по направлению к столовой; студенты в коридоре с улыбками расступались перед ними. Норман искоса посматривал на Соутелла. Дурачок наверняка помнит, что его «Параллелизм» был опубликован в 1931 году; значит, волей-неволей зарождается подозрение в плагиате. Однако Соутелл как будто ничего такого пока не думал.

Нормана так и подмывало отвести Соутелла в сторону и сказать ему, что здесь вовсе не просто совпадение и что тем не менее репутация ученого остается незапятнанной. Но в то же время ему казалось неуместным сейчас откровенничать с коллегой.

Он был обеспокоен сильнее, чем можно было заключить по его виду. Сколько минуло лет с той поры, когда этот чертов Каннингем вылез со своей диссертацией! Она мирно покоилась в прошлом – позабытое уязвимое место, ожидающее лишь пальца, который на него нажмет…

Сущий бред! Ладно, он как-нибудь объяснится с Соутеллом и со всеми остальными, но не теперь.

Соутелл сменил тему:

– Норман, нам предстоит провести конференцию для выработки программы по социальным наукам на следующий год. Я предлагаю подождать… – Он замялся.

– Пока не решится вопрос с руководителем кафедры, – докончил за него Норман. – Зачем? Все равно мы с вами будем сотрудничать.

– Да, разумеется. Я не собирался…

На ступеньках здания столовой к ним присоединились другие преподаватели. Со студенческой половины доносился оглушительный грохот подносов, однако в профессорском уголке было сравнительно тихо.

Разговоры за столом велись самые обычные; некоторое оживление, впрочем, вызвало упоминание о предстоящей реорганизации Хемпнелла и расширении штата. Кто-то прошелся насчет политических амбиций президента Полларда, и Гарольд Ганнисон сообщил, что некая мощная группировка прочит Полларда на пост губернатора. Ответом ему было удивленно-настороженное молчание. Затронута была и вакансия на кафедре социологии; кадык Соутелла судорожно задергался.

Норман ухитрился завязать беседу с психологом Холстромом. Он был рад, что до четырех часов у него не будет свободного времени. Конечно, в отношении служебного рвения ему далеко до Соутелла, но вот по части нервозности он вроде бы его догоняет…

Встреча в четыре часа принесла желаемое облегчение. Подойдя к двери в кабинет миссис Карр, Норман услышал жалобный всхлип:

– Я все наврала! Ничего не было!

Ганнисон сидел у окна, сложив руки на груди и слегка наклонив голову; он напоминал скучающего и немного встревоженного слона. На стуле посреди комнаты съежилась худенькая девушка. По щекам ее бежали слезы, плечи сотрясались от истерических рыданий. Миссис Карр старалась успокоить ее.

– Я не знаю, почему так поступила, – прошептала девушка. – Я была влюблена в него, а он даже не смотрел на меня. Прошлой ночью я хотела убить себя, но передумала и решила отомстить ему…

– Ну, Маргарет, возьмите себя в руки, – проворковала миссис Карр, гладя студентку по голове.

– Минутку, – вмешался Норман. – Мисс Ван Найс…

Девушка испуганно вскинулась, видимо только теперь заметив его.

Помолчав, Норман продолжил:

– Мисс Ван Найс, вспомните, пожалуйста. Ночью, после того, как вы собрались убить себя, и перед тем, как надумали отомстить мне, не сделали ли вы чего-то еще? Вы, случайно, никуда не звонили?

Девушка не ответила, однако на лице ее выступил румянец, мало-помалу переполз на шею и юркнул под воротник. Вскоре у нее покраснели даже руки.

Ганнисон проявил слабый признак интереса.

Миссис Карр сурово посмотрела на студентку. Норману на миг показалось, что ее взгляд прямо-таки исходит злобой. Но, должно быть, то был эффект очков с толстыми стеклами, которые порой придавали миссис Карр сходство с большой рыбиной.

Черты девушки исказились, в глазах ее читались смятение и мольба.

– Все в порядке, – утешил ее Норман. – Вам не о чем волноваться.

Он сочувственно улыбнулся.

Девушка резким движением высвободилась из материнских объятий миссис Карр и вскочила со стула.

– Ненавижу вас! – бросила она Норману. – Как я вас ненавижу!

Ганнисон вышел из кабинета следом за ним. Он зевнул и покачал головой.

– Хорошо все, что хорошо кончается, – проговорил он. – Кстати, Гарднер заверил меня, что с ней все нормально.

– Веселые дела, – вздохнул Норман.

– Да, между прочим, – Ганнисон извлек из внутреннего кармана пиджака белый конверт, – вот записка для миссис Сейлор. Хульда просила меня передать ее вам, а я чуть не забыл.

– Мы с Хульдой встретились сегодня утром, – пробормотал Норман. Мысли его блуждали неведомо где.

Вернувшись к себе, Норман попытался было разобраться в этих мыслях, но они оказались чрезвычайно ловкими и увертливыми. Его внимание приковал дракон на крыше Эстри-холла. Забавно: такие скульптуры можно не замечать годами, а потом они сразу и вдруг бросаются тебе в глаза. Сколько найдется людей, способных в точности описать архитектурные украшения зданий, в которых они трудятся? Наверное, это под силу лишь одному из десяти. Да если бы его самого только вчера спросили про того дракона, он не сумел бы и припомнить, существует такой или нет.

Опершись локтями на подоконник, Норман уставился на каменную ящерицу, обладавшую, как ни странно, подобием антропоидной формы. Дракон купался в желтых лучах заходящего солнца; закат, кажется, символизирует путь, коим души умерших проходят в подземный мир. Под статуей выступала из-под карниза лепная голова, одна из множества выстроившихся вдоль антаблемента. Норман различил выбитое в камне имя – Галилей. Рядом было написано еще что-то.

Зазвонил телефон. Он отвернулся от окна и словно погрузился в царивший в кабинете полумрак.

– Сейлор? Я просто хотел сказать, что даю тебе срок до завтра…

– Послушайте, Дженнингс, – перебил Норман, – вчера ночью я повесил трубку потому, что вы начали кричать. Поверьте мне, угрозы не принесут вам пользы.

Голос продолжал с того места, где его прервали, постепенно повышаясь в тоне:

– …чтобы ты изменил свое мнение и помог мне восстановиться в Хемпнелле.

Затем последовал поток ругательств и проклятий. Они долго отдавались в ушах Нормана.

Параноик, иначе не скажешь.

Внезапно его пробрала дрожь.

Вчера вечером в двадцать минут первого он сжег амулет, который как будто оберегал его от дурного воздействия, – последнюю из «ладошек» Тэнси.

Примерно в то же время Маргарет Ван Найс решила признаться ему в любви, а Теодор Дженнингс вознамерился доказать причастность Нормана ко всеобщему заговору против него.

На следующее утро член опекунского совета Феннер связался с Томпсоном по поводу вечеринки у Ателлов, а Харви Соутелл, роясь в библиотеке, обнаружил…

Бред собачий!

Сердито фыркнув, Норман схватил шляпу и покинул кабинет.

Глава 5

За ужином Тэнси была весела, как никогда. Дважды, поднимая голову от тарелки, Норман видел, что она улыбается собственным мыслям.

Он отдал ей записку миссис Ганнисон.

– Миссис Карр интересовалась, как ты поживаешь. Она меня заболтала чуть ли не до смерти, но была чопорна, как королева. А потом…

Он поймал себя на том, что собирался рассказать про сигарету, про ледяное безразличие миссис Карр и про устроенный Маргарет Ван Найс переполох. Незачем беспокоить Тэнси, тем более что она вполне может счесть дневные события признаком отвернувшейся удачи. Кто знает, до чего она способна додуматься?

Проглядев записку, Тэнси протянула листочек ему.

– В лучших хемпнелловских традициях, – сказала она.

Норман стал читать:

Милая Тэнси! Чем вы так заняты? За весь этот месяц мы с вами встречались всего лишь раз или два. Если вы работаете над чем-то любопытным, почему бы вам не поделиться с нами? Приходите в субботу к чаю, и мы поговорим.

Хульда

P. S. Не забудьте, что через субботу состоится бал выпускников, на который вы должны испечь четыре десятка плюшек.

– Написано довольно путано, – сказал он, – однако я, кажется, научился понимать миссис Ганнисон. Она сегодня была на редкость неряшлива.

Тэнси рассмеялась:

– Мы слишком долго сторонились людей, Норм. Пожалуй, я приглашу их завтра вечером на бридж. Среды у них обычно свободные. Да, их и Соутеллов.

– Надо ли? Я про эту местную львицу.

Тэнси засмеялась еще громче.

– Что бы ты делал тут без меня… – Она оборвала себя. – Боюсь, тебе придется вытерпеть присутствие Ивлин. В конце концов, Харви – профессор той же кафедры, что и ты, и считается, что вы должны поддерживать с ним дружеские отношения. А чтобы у нас получилось два стола, я приглашу Карров.

– Три вздорные бабы, – проговорил Норман. – Если большинство профессорских жен таково, то мне невиданно повезло с тобой.

– Иногда мне приходит в голову похожая мысль, только насчет мужей-профессоров, – отозвалась Тэнси.

За кофе они закурили. Тэнси произнесла с запинкой:

– Норм, прошлой ночью я сказала, что не хочу говорить об этом. Но мне нужно кое о чем тебе рассказать.

Он кивнул.

– Я не стала говорить тебе вчера, когда мы сжигали… те вещи. Я была ужасно напугана. Мне чудилось, мы пробиваем дыры в стене, которую я с таким трудом воздвигала, что теперь ничто не остановит…

Он промолчал.

– Нелегко объяснить, но с тех пор, как я начала… забавляться таким образом, я постоянно ощущала некое давление снаружи. То был смутный, нервический страх, вроде того, какой ты испытываешь перед грузовиками. Что-то норовило подобраться к нам, а я отгоняла его при помощи своих… Мы словно состязались, кто кого пересилит. Знаешь, есть вид состязаний, где надо прижать руку соперника к столу. Вот и здесь было нечто подобное. Однако я отвлеклась. Я легла в постель, чувствуя себя разбитой и несчастной. Давление снаружи все нарастало, и я не могла ему сопротивляться, ибо мои подручные средства сгорели в огне. И вдруг, приблизительно час спустя, я пережила огромное облегчение. Давление исчезло; впечатление было такое, словно я вынырнула на поверхность после того, как едва не утонула. И я поняла… что безумие миновало. Вот чему я радуюсь.

Норману стоило немалых усилий не выкрикнуть в лицо Тэнси того, о чем он размышлял. Еще одно совпадение? Не чересчур ли? В тот самый миг, когда он, спалив в камине последний амулет, неожиданно испугался, Тэнси ощутила облегчение. Что ж, впредь ему наука: порой совпадениям следует доверять.

– Я была безумна, милый, – продолжала Тэнси. – И спасибо тебе. Твое спокойствие очень помогло мне.

– Ты была не безумна, – возразил он. – Безумие – лишь описательный термин, применимый к любому человеку. Тебя просто обморочила злонамеренность вещей.

– Злонамеренность?

– Да. Гвозди упрямо гнутся, когда по ним стучишь молотком, приборы отказываются работать, когда их включаешь, ну и так далее. Шуточки материи. В крупных соединениях она повинуется законам природы, но на уровне отдельных атомов или электронов выкидывает разные коленца…

Разговор приобретал нежелательное направление, а потому Норман искренне обрадовался, когда Тотему взбрело в голову вскочить на стол и потребовать внимания хозяев.

В общем, так приятно они не проводили вечер уже целый век.

Однако наутро, придя в Мортон-холл, Норман пожалел, что произнес накануне эти слова – «злонамеренность вещей». Они как застряли в мозгу. Он заметил вдруг, что его заботят сущие пустяки, вроде того каменного дракона на крыше Эстри-холла. Вчера ему казалось, что тот восседает точно посередине покатого гребня. Сегодня же дракон был намного ближе к земле; почти рядом с архитравом, который возвышался над огромными и бесполезными готическими воротами, разделявшими Мортон и Эстри. Даже гуманитарию не помешает быть более наблюдательным!

Трель телефона и девятичасовой звонок на занятия раздались одновременно.

– Профессор Сейлор? – В голосе Томпсона слышались просительные нотки. – Извините, что снова беспокою вас, но мне только что передали запрос другого опекуна, Лидделла. Он интересуется вашим неофициальным выступлением, которое по времени примерно совпадает с той… э-э… вечеринкой. Тема была «Какие недостатки имеются в системе институтского образования».

– Ну и что? Разве в системе нет недостатков или эта тема под запретом?

– О, что вы, нет-нет! Но опекун почему-то полагает, что вы критиковали Хемпнелл.

– Я критиковал маленькие колледжи наподобие Хемпнелла, но о нем самом речи не было.

– Лидделл опасается, что ваше выступление окажет отрицательное влияние на приток к нам студентов. Он говорит, что некоторые из его друзей с детьми студенческого возраста, выслушав вас, изменили свое отношение к колледжу.

– Значит, они излишне впечатлительны.

– Кроме того, он полагает, что вы затронули… гм… политическую деятельность президента Полларда.

– Простите, но мне пора на занятия.

– Хорошо. – Томпсон повесил трубку.

Норман невесело усмехнулся. Да, злонамеренность вещей не идет ни в какое сравнение со злонамеренностью людей! Он поспешил в аудиторию.

Уже от двери он заметил, что Грейсин Поллард отсутствует, и подумал мельком, не была ли вчерашняя лекция чересчур нескромной для ее своеобразной благопристойности. Ну и пусть: даже дочери президентов должны иногда узнавать правду.

Что же касается остальных, они словно воспряли ото сна. Несколько студентов решили вдруг писать на эту тему курсовые работы; президент братства, чтобы превратить свое поражение в относительный успех, намеревался поместить в хемпнелловском «Фигляре» юмористическую статью о заимствовании студенческими землячествами отдельных элементов из первобытных обрядов инициации. Занятие вышло весьма любопытным.

Позже Норману подумалось, что редко кто по-настоящему понимает студентов. К ним обычно относятся как к заведомым бунтарям и радикалам, не связанным никакими моральными установками. Нижние слои общества представляют их себе этакими чудовищами, извращенцами, потенциальными убийцами маленьких детей и участниками всевозможных шабашей. А на деле они привержены традициям и обычаям гораздо сильнее многих своих сверстников. В том же сексе они безнадежно отстают от тех, чье образование прекратилось с окончанием средней школы.

Вместо того чтобы потрясать устои крамольными заявлениями, они двуличничают, говорят лишь то, что наверняка придется по душе преподавателю. Опасность того, что они внезапно выйдут из повиновения, невелика. Наоборот, нужно потихоньку приучать их к правдивости, показывать всю нелепицу привычных табу. И насколько сложнее все становится, насколько настоятельнее требует твоего вмешательства в эпоху промежуточной нравственности, когда преданность отчизне и верность семье растворяются в более широких понятиях – или в жестоком, самовлюбленном, порожденном атомной бомбой хаосе, если человеческий дух изувечен, искалечен и изничтожен традиционным эгоизмом и страхами. Что же до преподавателей в колледжах, их образ в глазах общественности ничуть не менее искажен, чем образ студентов, тогда как в жизни они – люди крайне робкие, весьма чувствительные к мнению окружающих, и то, что порой они произносят смелые речи, – результат продолжительной внутренней борьбы.

Все это отражает устаревшее, постепенно отмирающее обыкновение взирать на преподавателей не как на тех, кто чему-то обучает, а как на своеобразных весталок, живых жертв на алтарь респектабельности, заключенных в современных темницах и осуждаемых по куда более суровому моральному кодексу, чем тот, что принят для бизнесменов и домохозяек. А потому среди них самих весталочья непорочность ценится гораздо выше, нежели хилое пламя воображения и честного интеллектуального любопытства. И то сказать, большинству людей наплевать, что огонек угаснет, лишь бы преподаватели по-прежнему сидели в своих храмах – неоскверненные, угрюмые, словно окаменевшие.

Да, подумалось Норману, от нас прямо-таки добиваются, чтобы мы сделались колдунами и ведьмами, по возможности безвредными. А я-то заставил Тэнси бросить это дело!

Он усмехнулся.

Хорошее настроение не покидало его до встречи после занятий с Соутеллами на ступеньках Мортон-холла.

Ивлин Соутелл держалась заносчиво, в голосе ее постоянно проскальзывали снисходительные нотки. Она всячески старалась убедить всех вокруг, что ради Харви пожертвовала карьерой актрисы. Однако в действительности она не сумела даже как следует руководить студенческим театром Хемпнелла, и в итоге ей пришлось удовлетвориться скромной должностью консультанта. Впрочем, в умении одеваться с некоторым вкусом ей было не отказать; однако ее одежда в сочетании с подчеркнуто прямой осанкой, впалыми щеками, тускло-серыми глазами и такими же волосами наводила на мысль о тех театральных дамах, с которыми частенько сталкиваешься в фойе перед началом представления.

Притязая на принадлежность, но ни в коей мере не принадлежа к богеме, Ивлин Соутелл тем тщательнее надзирала за соблюдением многочисленных условностей хемпнелловской жизни. В силу своего достаточно глубокого невежества делала она это с полным отсутствием такта.

Супруг был у нее под каблуком. Она вертела им как хотела, помыкала и изводила насмешками, но ему, похоже, подобное обращение даже шло на пользу.

– Я обедала сегодня с Генриеттой… с миссис Поллард, – сообщила Ивлин Соутелл Норману с видом человека, который побывал на обеде у члена королевской семьи.

– О, Норман… – встрял было Харви, взмахивая портфелем.

– У нас получился очень интересный разговор, – перебила его жена. – И о вас, Норман, мы говорили тоже. Как будто Грейсин неверно истолковала кое-какие фразы из вашей лекции. Она такая впечатлительная!

Тупоголовая, мысленно поправил Норман. Вслух же он, чтобы не показаться невежливым, пробормотал:

– Да?

– Милая Генриетта была слегка озадачена тем, как ей быть. Я рассказываю вам потому, что, по-моему, вы желали бы это знать. В конце концов, важнее всего, чтобы ни у кого не сложилось предвзятого мнения о вашей кафедре. Ты согласен со мной, Харви?

– Что? Конечно, дорогая, конечно. Послушайте, Норман, насчет той диссертации, которую я отыскал в библиотеке. Просто удивительно! Ее главные доводы и заключения почти целиком совпадают с теми, которые содержатся в вашей книге. Замечательный случай истинности двух различных подходов, совсем как у Дарвина с Уоллесом или…

– И ты ничего не сказал мне, дорогой?! – воскликнула миссис Соутелл.

– Минутку, – проговорил Норман.

Скрепя сердце он приготовился дать объяснение в присутствии супруги Харви:

– Простите, что вынужден разочаровать вас, Харви. Все случилось в мой первый год пребывания здесь, в тысяча девятьсот двадцать девятом. Выпускник по имени Каннингем ухватил суть моих идей, которыми я с ним делился, и использовал их в своей докторской диссертации. В то время проблема сходства между суеверием и неврозом была побочной линией моих исследований; к тому же я два месяца проболел воспалением легких и не успел прочитать его работу до того, как он защитился.

Соутелл моргнул. Лицо его приобрело обычное обеспокоенное выражение. Судя по взгляду его жены, она предпочла бы сначала прочесть диссертацию, вникая в смысл каждого параграфа, а уже потом выслушать объяснение Нормана.

– Я рассердился, – продолжал тот, – и хотел разоблачить его, но тут узнал, что он умер. Ходили какие-то слухи о самоубийстве; по правде говоря, Каннингем был неуравновешенным человеком. Как он мыслил себе свое будущее, я не имею ни малейшего понятия. В интересах его семьи шума я поднимать не стал, потому что иначе появился бы серьезный повод рассуждать о самоубийстве.

Миссис Соутелл, похоже, не верила ни единому слову.

– Но было ли это разумно, Норман? – встревоженно справился Соутелл. – Я имею в виду – замолчать случившееся? Не ставите ли вы себя под удар? Ну, то есть свою репутацию?

Миссис Соутелл внезапно переменилась.

– Отнеси диссертацию обратно в библиотеку, Харви, и забудь о ней, – повелительно сказала она и лукаво улыбнулась Норману. – Я кое-что припасла для вас, профессор Сейлор. Пойдемте со мной в лингафонный кабинет. Я не задержу вас. Идем, Харви.

Выдумать причину для отказа Норман не сумел, а потому последовал за Соутеллами, гадая по дороге, зачем понадобился кафедре ораторского искусства, консультантом которой состояла Ивлин Соутелл, ее жеманный носовой голос. Из-за того что она жена профессора и неудавшаяся трагедийная актриса? Эка невидаль!

В лингафонном кабинете с его звуконепроницаемыми стенами и двойными окнами было сумрачно и тихо. Миссис Соутелл взяла с полки пластинку, поставила ее на один из трех проигрывателей и повернула пару рукояток. Норман дернулся. На мгновение ему померещилось, будто к кабинету мчится огромный грузовик, который вот-вот врежется в стену и разнесет ее вдребезги. Но тут отвратительный рев, исходивший из колонок, сменился прерывистыми завываниями, будто на улице вдруг подул ветер. Норман, однако, представил себе почему-то совсем иное.

Миссис Соутелл метнулась к проигрывателю.

– Я ошиблась, – сказала она. – Это какая-то модернистская музыка. Харви, будь добр, включи свет. Вот пластинка, которая мне нужна.

Она поставила диск на другой проигрыватель.

– В жизни не слышал ничего противнее, – заметил ее супруг.

Норман наконец вспомнил. Однажды кто-то показал ему австралийскую трещотку. Та хитроумно сделанная деревяшка производила в точности такой же звук. Аборигены пользовались ею, чтобы вызвать дождь.

– …но если в наше время взаимного непонимания и напряженности мы непреднамеренно или с умыслом забудем, что всякое слово и всякая мысль относятся к чему-то, существующему в действительности, если мы позволим, чтобы нами овладела тяга к нереальному, к иррациональному…

Норман вздрогнул. С пластинки вещал его собственный голос; он испытал странное чувство, словно перенесся назад во времени.

– Удивлены? – справилась Ивлин Соутелл. – Это лекция по семантике, которую вы читали на прошлой неделе. Мы записали ее, как у нас принято говорить, «подпольно», через микрофон, установленный на кафедре лектора. Вы, должно быть, считали, что он применяется для усиления звука?

Она приблизилась к большому студийному проигрывателю и принялась подкручивать рукоятки.

– У нас не возникает трудностей, – щебетала она. – Мы можем накладывать друг на друга любые шумы, музыку и голоса. И…

– …Вам известно, что слова способны ранить и причинять вред. Сильнее же всего, вреднее всего слова, которые относятся к несуществующим предметам. Почему…

Норман заставил себя улыбнуться. Он понимал, что уподобляется дикарю, который боится, что кто-то узнает его тайное имя, однако ему вовсе не нравилось, что Ивлин Соутелл забавляется с его голосом. Уж очень это смахивало на поиски уязвимого места.

Тут ему пришлось содрогнуться в третий раз, ибо к доносившемуся из колонки голосу примешался омерзительный рев трещотки, дьявольски схожий с рычанием надвигающегося грузовика.

– Ох, что я натворила! – Ивлин Соутелл вновь схватилась за рукоятки. – Подумать только, ваш голос – и эта дрянная музыка! – Она усмехнулась. – Впрочем, профессор Сейлор, вы же сами сказали, что звуки бессильны причинить зло.

Норман не стал поправлять ее. Она стояла перед ним, заложив руки за спину. Ее супруг, наморщив от напряжения лоб, тыкал пальцем во все еще кружащийся диск на одном из проигрывателей.

– Да, – ответил Норман медленно, – так и есть. Что ж, спасибо за доставленное удовольствие.

– Увидимся вечером! – крикнула ему вслед Ивлин. Это прозвучало скорее как «тебе от меня не отделаться, голубчик».

«Ненавижу ее», – решил Норман, поднимаясь по темной лестнице и торопливо шагая по коридору.

Вернувшись к себе в кабинет, он сел за стол и с головой ушел в работу. Когда же встал, чтобы включить свет, то случайно посмотрел в окно.

Поначалу он застыл как вкопанный, потом бросился к шкафу, в котором лежал полевой бинокль.

Похоже, кто-то обладает весьма своеобразным чувством юмора; как иначе можно объяснить подобную шутку?

Он внимательно осмотрел в бинокль гребень крыши и каменные лапы с когтями, ища хотя бы следы трещин, но ничего не обнаружил, потому что тусклого дневного света явно недоставало для хорошей видимости, – по крайней мере, он себя в том убеждал.

Каменный дракон располагался теперь на краю водосточного желоба, словно намеревался прогуляться вдоль архитрава старинных ворот и ступить на крышу Мортон-холла.

Повинуясь внезапному побуждению, Норман перевел бинокль на голову Галилея и прочитал надпись под ней, которую не смог разобрать раньше:

Eppur si muove.

Слова, которые будто бы произнес Галилей, выходя с судилища, на котором его заставили отречься от веры в то, что Земля вращается вокруг Солнца.

«И все-таки она вертится».

Пол за спиной скрипнул, и Норман резко обернулся.

У стола стоял юноша с бледным лицом под копной рыжих волос. Глаза его сверкали. В руке он судорожно сжимал пистолет 22-го калибра.

Норман сделал шаг вперед и чуть вправо.

Дуло пистолета поползло вверх.

– Привет, Дженнингс, – сказал Норман. – Вас восстановили. Вы получили «отлично» по всем предметам.

Движение дула на миг замедлилось.

Норман кинулся на молодого человека.

Прогремел выстрел. Пуля угодила в окно.

Пистолет упал на пол. Дженнингс обмяк. Когда Норман усадил его в кресло, он зарыдал.

Взяв пистолет за ствол, Норман подобрал оружие с пола и сунул в ящик стола, потом запер его, а ключ положил в карман. Затем он снял трубку и набрал внутренний номер.

– Ганнисон? – спросил он.

– Вы поймали меня на выходе, Норман.

– Если я не ошибаюсь, родители Теодора Дженнингса живут поблизости от колледжа? Помните, тот паренек, которого отчислили в прошлом семестре.

– Помню. Да, вы правы. Что-нибудь случилось?

– Лучше, чтобы они приехали сюда, и поскорее. И пускай захватят с собой его врача. Он только что пытался убить меня. Да, его врача. Нет, никто из нас не пострадал. Но поспешите.

Норман опустил трубку. Дженнингс продолжал рыдать, сотрясаясь всем телом. Норман с отвращением поглядел на него – и похлопал по плечу.

Около часа спустя в то же самое кресло, испустив облегченный вздох, уселся Ганнисон.

– Я искренне рад, что они согласились определить его в психиатрическую лечебницу, – сказал он. – А вам, Норман, я чрезвычайно признателен за то, что вы не настаивали на вызове полиции. Происшествия такого рода создают колледжу дурную славу.

Норман устало улыбнулся:

– Послушать вас, так против колледжа ополчился чуть ли не весь мир. Но что касается этого мальчика, он явно был не в себе. И потом, я прекрасно понимаю, что значат Дженнингсы с их связями и политическим влиянием для президента Полларда.

Ганнисон кивнул. Они молча закурили. Норман думал о том, насколько отличается подлинная жизнь от детективного романа, где попытка убийства обычно представляется событием исключительной важности, вызывает всеобщий переполох, множество телефонных звонков и собирает целую армию полицейских и частных сыщиков. А в жизни, да еще в такой, где правит респектабельность, о ней предпочитают не распространяться и как можно скорее забыть. Ганнисон посмотрел на часы:

– Пора собираться. Почти семь часов, а мы приглашены к вам к восьми.

Но вместо того чтобы уйти, Норман подошел к окну, в котором красовалась дырка от пули.

– Я попросил бы вас ничего не говорить Тэнси, – произнес Норман. – Не нужно ее волновать.

Ганнисон снова кивнул:

– Сохраним все в тайне. – Он показал на окно: – Вот один из любимчиков моей жены.

Норман увидел, что палец Ганнисона направлен на каменного дракона, выхваченного из вечернего сумрака холодным сиянием уличных фонарей.

– Я хотел сказать, – пояснил Ганнисон, – что у нее наберется с добрый десяток фотографий этой статуи. Хемпнелл – ее слабость. По-моему, у нее имеются снимки всех здешних архитектурных излишеств. Однако дракона она выделяет особо. – Он хмыкнул. – В обычных семьях в темной комнате прячется муж, а у нас – наоборот, несмотря на то что я химик.

Мысли Нормана вдруг перескочили на трещотку. Внезапно он осознал, чем связаны между собой запись звуков, издаваемых трещоткой, и фотография дракона.

Впрочем, он сумел не задать Ганнисону ни одного вопроса из тех, что вертелись у него на языке.

– Пошли, – сказал он, – не то опоздаем.

Ганнисон вздрогнул, услышав его сдавленный голос.

– Вы подкинете меня? – спросил Норман уже спокойнее. – Я сегодня без машины.

– Разумеется, – отозвался Ганнисон.

Выключив свет, Норман на мгновение задержался в кабинете, чтобы выглянуть в окно. На память ему пришли знаменитые слова:

Eppur si muove.

Глава 6

Тэнси едва успела убрать со стола остатки торопливого ужина, как зазвонил дверной звонок. К великому облегчению Нормана, Тэнси не стала придираться к его довольно-таки неуклюжему объяснению, почему он явился домой так поздно. И вообще, в ее безмятежности в эти последние два дня было что-то необычное. Раньше она была куда въедливей и любопытней. Впрочем, разве не он сам держал ее в неведении? Значит, надо только радоваться, что ее нервы потихоньку приходят в порядок.

– Милая! Мы не виделись с вами целую вечность! – воскликнула, обнимая Тэнси, миссис Карр. – Как вы тут? Как?

Вопрос ее прозвучал излишне настойчиво; Норман отнес это на счет хваленой хемпнелловской доброжелательности.

– Знаете, милочка, на улице я испугалась, что мне в глаз попала соринка, – продолжала миссис Карр. – Там такой ветер!

– Ураганный, – сообщил профессор Карр с кафедры математики, выказывая невинное удовольствие оттого, что нашел подходящее слово.

Невысокого роста, с румяными щеками и седой бородкой клинышком, он был рассеян и простодушен, как и полагается профессору колледжа. Он производил впечатление человека, который постоянно пребывает в мире трансцендентных и бесконечных чисел и иероглифов символической логики, умение обращаться с которыми завоевало ему известность в национальных математических кругах. Пускай честь изобретения этих иероглифов принадлежит Расселу и Уайтхеду[2]; когда наступает пора разбираться в их головоломных сочетаниях, профессор Карр не знает себе равных!

– Как будто все, – проговорила миссис Карр, отнимая от глаза носовой платок Тэнси и несколько раз моргнув. Без очков лицо ее приобрело совершенно непривычное выражение. – А вот, должно быть, и остальные, – прибавила она, услышав звонок. – Ну не прелесть ли, что в Хемпнелле так ценят пунктуальность?!

Направляясь к двери, Норман на миг подумал, что снаружи кто-то вращает трещотку, но потом сообразил: это всего-навсего ветер, который стремится соответствовать описанию, данному профессором Карром.

На пороге возвышалась Ивлин Соутелл. Полы черного пальто нещадно хлестали ее по ногам. Она пристально поглядела на Нормана.

– Впустите нас, не то мы влетим сами, – проговорила она, желая, видимо, пошутить, однако угрюмость, с какой была произнесена фраза, лишила шутку всякого веселья.

Войдя, миссис Соутелл устремилась к Тэнси. Харви следовал за ней по пятам.

– Моя дорогая, как поживаете? Где вы пропадали столько времени?

И снова Нормана поразила настойчивость расспросов. Уж не прослышала ли Ивлин Соутелл о тех, как он именовал их про себя, причудах Тэнси и о недавнем кризисе? Впрочем, она всегда так заботилась о звучании своего голоса, что постоянно выделяла им вовсе не то, чего требовали обстоятельства.

Усмотрев в холле толпу людей, Тотем испуганно мяукнул и шарахнулся в сторону. Раздался звонкий голос миссис Карр:

– О, профессор Соутелл, нам очень понравилась ваша лекция о городском планировании. Вы такой молодец!

Соутелл от смущения зашаркал ногами.

«Ну-ну, – мелькнула у Нормана мысль, – похоже, на должность заведующего кафедрой появился новый кандидат».

Профессор Карр, едва поздоровавшись, направился к столикам для бриджа и теперь разглядывал карты.

– Я давно пытаюсь выразить процесс тасования математически, – сообщил он Норману, как только тот приблизился. – Считается, что в нем заправляет случай, но это не так. – Он взял новую колоду и разложил столик. – Изготовители разбивают карты по мастям – тринадцать пик, тринадцать червей и так далее. Предположим, я достигаю при тасовании совершенства, то есть разделяю колоду на равные части и сдаю карты одну за другой.

Он попробовал подкрепить слова делом, но у него ничего не вышло.

– Немного практики, и все исправится, – уверил он добродушно. – Некоторые игроки добиваются тут потрясающих результатов. Но я веду речь об ином. Допустим, такое случится два раза подряд. Тогда, вне зависимости от того, как сняты карты, каждый игрок получит одну масть целиком – что, если исходить из законов вероятности, может произойти лишь однажды примерно за сто пятьдесят восемь миллиардов сдач, причем это цифры для единственной руки, а никак не для четырех.

Норман кивнул. Карр восторженно улыбнулся:

– Других примеров приводить не буду. Все сводится к следующему: то, что мы неопределенно именуем «случайностью», есть итог взаимодействия ряда вполне конкретных факторов – в основном расклада карт и привычных способов тасовать колоду. – Вид у Карра был столь торжественный, словно он только что вывел базовое уравнение теории относительности. – Порой в сдачах нет ничего особенного, а порой они принимаются безумствовать – длинные масти, пропуски и тому подобное. Иногда карты упорно ложатся на север и на юг, а иногда – на запад и на восток. Везение? Случайность? Тысячу раз нет! Это действие различных известных причин. Опытные игроки таким образом могут определить, у кого на руках ключевые карты. Они помнят, как сбрасывались карты при прошлой сдаче, как собирались вместе, они замечают, как перемешал их тасующий. И при следующем заходе они играют уже не вслепую! Все очень просто, просто до нелепости. Любой мало-мальски приличный игрок в бридж…

Мысли Нормана перескочили вдруг на предмет, имевший отдаленное отношение к рассуждениям Карра. А если распространить принцип профессора за пределы бриджа? А если предположить, что совпадения и прочие случайности отнюдь не случайны? Если допустить, что существуют люди, способные устраивать их по своему желанию? И это вполне естественно – так почему же его тогда бросает в дрожь?

– Интересно, что могло задержать Ганнисонов? – проговорил профессор Карр. – Не сесть ли нам за стол? Быть может, мы успеем сыграть один роббер, – прибавил он с надеждой.

Дверной звонок положил конец его упованиям.

Ганнисон выглядел так, будто не успел проглотить за ужином последний кусок, а Хульда держалась неприветливее обычного.

– Мы торопились изо всех сил, – бросила она Норману, который распахнул перед ними дверь.

Подобно обеим ранее пришедшим женщинам, она тут же отвернулась от него и подступила с приветствиями и расспросами к Тэнси. Норман испытал неприятное ощущение, похожее на то, которое ему пришлось пережить, когда они, только-только обосновавшись в Хемпнелле, впервые принимали у себя коллег. Тэнси казалась ему беззащитной рядом с тремя другими профессорскими женами.

«Ну и что? – спросил он себя. – По хемпнелловским меркам, агрессивность – первая женская добродетель. Здешние дамы, похоже, не спят ночами, размышляя, как им устранить тех, кто преграждает их мужьям дорогу к президентскому креслу.

А Тэнси… Но ведь Тэнси занималась именно этим; вернее, она говорила, что те занимаются именно этим. Она ни к чему не причастна. Она лишь…» Мысли Нормана перепутались, и он отогнал их подальше.

Игроки разбились на четверки.

Карты словно сговорились сегодня подтвердить теорию Карра. Сдачи были ничем не примечательными, неестественно рядовыми. Никаких длинных мастей; расклад исключительно 4-4-3-2 или 4-3-3-3. «Объявляю одну, беру две; объявляю две, сбрасываю одну».

После второго круга Норман вспомнил о своем проверенном лекарстве от скуки – игре в «Угадай дикаря». Он играл в нее тайно, упражняя наблюдательность. Нужно было представить, что тебя окружают дикари, и попытаться определить, кем бы они были в иной жизни.

Зоркости орла ему не потребовалось.

С мужчинами он разобрался в два счета. Ганнисон, несомненно, был бы вождем племени, наделенным, при всей его власти, ревнивой и мстительной женой. Карр вполне годился на роль корзинщика – бойкий старик с обезьяньей ухмылкой, что сплетает прутья в сложные математические матрицы. Соутелл, разумеется, был бы козлом отпущения, на которого валили бы все вольные и невольные прегрешения.

Зато женщины!

Взять хотя бы его партнершу миссис Ганнисон. Кожа не белая, а смуглая, волосы по-прежнему рыжие, в них сверкают медные украшения, взгляд сохранил жесткость, однако нижняя губа выдается вперед более отчетливо. Не женщина, а гора, превосходящая силой большинство мужчин племени, умеющая обращаться с копьем и дубиной. Нетрудно вообразить, как она поступает с теми несчастными девушками, на которых заглядывается ее муж. Или как она вколачивает в его голову меры по укреплению авторитета вождя, когда супруги удаляются к себе в хижину. Или как присоединяет она свой зычный голос к песням, что должны помочь ушедшим на войну мужчинам.

Теперь миссис Соутелл и миссис Карр – обе они сидели за одним столом с ним и миссис Ганнисон. Сперва миссис Соутелл. Она похудела, шрамы на щеках складываются в прихотливые узоры, на спине видна татуировка. Колдунья. Горечь сочится из нее, как из коры хинного дерева, потому что в мужья ей достался никчемный человечек. Вот она скачет перед грубым идолом, вот выкрикивает заклинания и сворачивает голову цыпленку…

– Норман, сейчас не ваша очередь, – сказала миссис Ганнисон.

– Прошу прощения.

Наконец, миссис Карр. Ссохшаяся, сгорбленная, редкие клочья седых волос, беззубый оскал рта; никаких очков, глаза без них кажутся припухшими. Она моргает, сучит ручонками – этакая старая скво, которая собирает вокруг себя ребятишек (о, вечная жажда молодости!) и рассказывает им предания и легенды. Однако челюсти ее все еще могут сомкнуться, точно стальной капкан; ее руки мажут ядом наконечники стрел; глаза ей, в общем-то, не нужны, ибо она видит иначе, нежели обыкновенные люди. Даже самому смелому воину становится не по себе, когда она долго глядит в его сторону.

– Что-то наши эксперты за первым столом притихли, – засмеялся Ганнисон. – Должно быть, увлеклись всерьез.

Колдуньи, все три, продвигающие своих мужей к вершинам племенной иерархии.

Из темного дверного проема в дальнем конце комнаты на людей внимательно, словно угадывая мысли Нормана, смотрел Тотем.

Но с Тэнси Норман попал впросак. Изменения в ее внешности вообразить было легко: курчавые волосы, кольца в ушах, раскрашенное красками лицо. Однако она упрямо отказывалась быть соплеменницей своих товарок. Она представлялась ему чужой, пленницей, что вызывает всеобщее подозрение и ненависть. Или, быть может, она была из их числа, но совершила проступок. Жрица, нарушившая табу. Колдунья, которая отвергла колдовство.

Неожиданно поле его зрения сузилось до пределов листочка, на котором записывали счет. Миссис Карр погрузилась в раздумья над своим ходом, а Ивлин Соутелл что-то рисовала на бумаге. Сначала Норман увидел фигуру человека с воздетыми к небу руками, над головой которого были изображены три или четыре шара. Затем шла, судя по короне и пышному платью, королева, за ней – башенка с бойницами, следом – Г-образное сооружение, с короткого конца которого свисала человеческая фигура, должно быть виселица. Последний рисунок изображал грузовик – прямоугольник на двух колесах, – который накатывался на человека, заломившего в отчаянии руки.

Пять рисунков. Норман чувствовал, что четыре из них каким-то образом связаны с неким весьма любопытным ритуалом. Случайный взгляд на колоду помог ему догадаться.

Карты.

Вернее, далекое прошлое карт, когда их еще использовали для ворожбы, когда между валетом и дамой был рыцарь, когда масти назывались «мечи», «жезлы», «кубки» и «монеты», когда существовали двадцать две карты Таро для предсказания судьбы, из которых к сегодняшнему дню уцелел один джокер.

Но откуда Ивлин Соутелл знает о чем-либо столь древнем и темном, как карты Таро? Откуда они известны ей так хорошо, что она походя рисует их за игровым столом? Немыслимо! Глупая, жеманная, поверхностная Ивлин Соутелл? Нет! Но как же быть с четырьмя картами Таро – Жонглером, Императрицей, Башней и Повешенным?

Из общей схемы выпадал лишь пятый рисунок: человек под грузовиком. Джаггернаут? Фанатичная и все-таки затрепетавшая жертва умирает под колесницей торжествующего идола? Уже ближе… Однако глубоко же проникла в тайны эзотерического знания бестолковая Ивлин Соутелл!

Внезапно его осенило. Он сам и есть грузовик! Огромный грузовик. Вот что означает пятый рисунок.

Но откуда Ивлин Соутелл знает о его фобии?

Он изумленно воззрился на нее. Она бросила рисовать и ответила ему сумрачным взглядом.

Миссис Ганнисон подалась вперед, губы ее шевелились, словно она пересчитывала козыри.

Миссис Карр улыбнулась и сделала ход. Ветер за окном взревел так же громко, как в начале вечера.

Норман вдруг хмыкнул. Женщины недоуменно уставились на него. Господи, ну какой же он глупец! Думает о колдовстве, а Ивлин Соутелл просто-напросто изобразила ребенка, играющего в мяч, – ребенка, которого у нее никогда не будет; себя саму – в виде королевы; башню – кабинет своего мужа, ставшего заведующим кафедрой социологии; под повешенным подразумевается импотенция Харви (вот это мысль!), а под испуганным человеком и грузовиком – ее собственная сексуальная энергия, которая страшит и сокрушает Харви.

Норман хмыкнул во второй раз; женщины вопросительно приподняли брови. Он загадочно усмехнулся.

И все же, спросил он себя, продолжая прерванное рассуждение, почему нет?

Три колдуньи используют, как и Тэнси, ворожбу, чтобы помогать мужьям, а заодно и себе.

Они используют знания мужей, чтобы осовременить колдовство. Они беспокоятся из-за того, что Тэнси перестала колдовать, они полны подозрений и боятся, что ей удалось найти нечто более могущественное и что она намерена пустить находку в дело.

А Тэнси – беззащитная и беспомощная – не догадывается, быть может, о том, что их отношение к ней изменилось, ибо, порвав с чародейством, она утратила свое чутье на сверхъестественное, свою «женскую интуицию».

Не додумать ли до конца? Возможно, все женщины одинаковы, все они хранительницы древних обрядов и обычаев человечества, включая и колдовство. Они сражаются в битве своих мужей, но исподтишка, заклинаниями, и не признаются в этом; а когда их ловят с поличным, объясняют свое поведение женской восприимчивостью к суевериям.

Значит, добрая половина человечества до сих пор занимается колдовством?

Почему бы нет?

– Ваш ход, Норман, – промолвила миссис Соутелл.

– Вы как будто чем-то озабочены, – заметила миссис Ганнисон.

– Как вы там справляетесь, Норм? – крикнул ее муж. – Они вас еще не обмишулили?

Обмишулили? Норман рывком вернулся к действительности. Надо признать, они едва не заманили его в ловушку. А все потому, что человеческое воображение – весьма ненадежный инструмент вроде резиновой линейки. Посмотрим, посмотрим. Если он зайдет с короля, а у миссис Ганнисон окажется дама, то, быть может, им удастся выкрутиться.

Миссис Карр побила короля тузом, и на ее губах заиграла, как показалось Норману, лукавая усмешка.

Когда партия кончилась, Тэнси отправилась на кухню за закусками. Норман последовал за ней.

– Ты заметил, как она на тебя поглядывает? – прошептала Тэнси весело. – Порой мне чудится, что эта стерва влюблена в тебя.

Он фыркнул:

– Ты про Ивлин?

– Разумеется, нет! Про миссис Карр. Внутри она молоденькая девчонка. По взглядам, какими она окидывает студентов, можно догадаться, что ей хочется быть такой и снаружи.

Норман припомнил, что утром сам подумал о том же.

– Она и на меня иногда смотрит так, – продолжала Тэнси, – но польщенной я себя не чувствую; скорее, мне становится страшно.

Норман кивнул.

– Она напоминает мне Злую… – Он запнулся.

– …Колдунью в «Белоснежке»? Верно, милый. Ступай лучше к гостям, не то они прибегут сюда, чтобы сообщить, что профессору Хемпнелла на кухне не место.

В гостиной завязался обычный разговор о трудностях преподавательской жизни и ее радостях.

– Я виделся сегодня с Поллардом, – заявил Ганнисон, нацеливаясь на кусок шоколадного торта. – Он завтра утром будет совещаться с опекунами, в том числе и по поводу кафедры социологии.

Харви Соутелл подавился пирожным и чуть не опрокинул чашку с какао.

Норман уловил злобный взгляд, который метнула на него миссис Соутелл; впрочем, она быстро овладела собой.

– Как интересно, – пробормотала она.

Норман улыбнулся. Такую ненависть он понимал. И приписывать ее колдовству не было ни малейшей необходимости.

Пойдя на кухню, чтобы принести миссис Карр стакан воды, он столкнулся с миссис Ганнисон, которая выходила из спальни. Она засовывала в свою объемистую сумку какую-то книжку в кожаном переплете. Почему-то Норман подумал о дневнике Тэнси. Наверно, миссис Ганнисон захватила с собой адресную книгу; при чем здесь дневник?

Между ног миссис Ганнисон с шипением проскользнул Тотем.

– Ненавижу кошек, – процедила супруга декана и удалилась в гостиную.

Профессор Карр предложил сыграть последний роббер так: мужчины за одним столом, женщины за другим.

– В вас говорит варвар, – поддела его Тэнси. – По-вашему, мы совсем не умеем играть в бридж.

– Наоборот, дорогая, я считаю, что вы играете великолепно, – возразил Карр. – Но буду откровенен: порой я предпочитаю играть с мужчинами. Мне легче читать на их лицах, тогда как женщины сбивают меня с толку.

– Так и должно быть, милый, – со смехом проговорила миссис Карр.

Карты неожиданно начали ложиться в поистине невозможных сочетаниях мастей, и игра приняла азартный характер. Однако Норман не в силах был сосредоточиться, а потому Соутелл, бывший его партнером, допускал промах за промахом.

Норман прислушивался к беседе женщин за соседним столиком. Его неугомонное воображение настырно выискивало скрытый смысл в самых невинных замечаниях.

– Обычно вам везет, Тэнси, а сегодня у вас словно что-то разладилось, – произнесла миссис Карр. Что она имела в виду?

– Не везет в картах… ну, вы знаете.

Как миссис Соутелл собиралась закончить фразу? Повезет в любви? Повезет в ворожбе? Полнейший бред!

– Тэнси, вы дважды подряд пропустили взятку. Будьте внимательнее, не то мы догоним вас.

Какое значение может иметь слово «взятка» в лексиконе миссис Ганнисон? На что она намекает? На отказ от колдовства?

– Милочка, – пробормотала миссис Карр, – мне бы очень хотелось знать, какие у вас козыри и что вы замышляете.

Резиновая линейка, черт ее побери! Вот в чем беда воображения. Если мерить резиновой линейкой, слон будет не больше мыши, ломаная и кривая будут одинаково прямыми. Норман попытался обратиться мыслями к шлему, который разыгрывался на мужском столе.

– Наши дамы рассуждают о бридже как знатоки, – проговорил вполголоса Ганнисон.

Наконец все поднялись. Ганнисон с Карром, оживленно обсуждая подробности роббера, вышли в холл последними. Норман вспомнил, о чем хотел спросить миссис Ганнисон.

– Гарольд говорил мне, что вы много снимали того каменного дракона, или кто он там, на крыше Эстри. Знаете, он располагается прямо напротив окна моего кабинета.

Миссис Ганнисон как-то странно взглянула на него, потом кивнула:

– По-моему, одна фотография у меня с собой. Да, она была сделана около года назад.

Порывшись в сумочке, она протянула Норману помятый снимок.

Норман невольно вздрогнул. Бессмыслица какая-то! Вместо того чтобы помещаться посередине гребня или внизу его, дракон на снимке восседал чуть ли не на самом верху. Что же все это значит? Шутка, растянувшаяся на несколько недель? Или… Его рассудок взбрыкнул, словно норовистая лошадь. Однако… Eppur si muove.

Норман перевернул снимок. На обороте его красным карандашом было нацарапано что-то неразборчивое. Миссис Ганнисон забрала фотографию, чтобы показать ее остальным.

– Ветер воет, как заблудшая душа, – сказала миссис Карр, запахивая пальто, когда Норман открыл перед нею дверь.

– Судя по разговорчивости, женская, – прибавил со смешком ее супруг.

Гости удалились. Обняв мужа, Тэнси проговорила:

– Я, должно быть, старею, Норм. Сегодняшний вечер не был испытанием, и даже вампирские замашки миссис Карр не задевали меня. Они все вдруг показались мне вполне приличными людьми.

Норман пристально посмотрел на жену. Она улыбалась. Тотем выбрался из своего укрытия и терся о ее ноги.

Пересилив себя, Норман кивнул:

– У меня тоже сложилось такое впечатление. Но какао!.. Давай чего-нибудь выпьем.

Глава 7

Со всех сторон наседали тени, земля под ногами Нормана дрожала и проваливалась. Отвратительный рев, который, чудилось, возник заодно с миром, сотрясал его тело, однако не мог заглушить монотонного голоса, что приказывал Норману сделать что-то – что именно, он не в состоянии был понять, сознавал только, что исполнение приказа грозит ему бедой. Голос слышался так отчетливо, будто принадлежал кому-то, сидящему в голове Нормана. Он попытался остановиться, свернуть с дороги, на которую направлял его голос, но чьи-то крепкие руки всякий раз возвращали его обратно. Он хотел оглянуться через плечо на того высокого, кто стоял за спиной, но не нашел в себе достаточно смелости. Наседавшие тени на мгновение принимали вид чудовищных лиц; бездонные колодцы глаз, мясистые губы, густые гривы волос.

Ему никак нельзя подчиниться голосу. Но – он должен подчиниться. Норман отчаянно забился. Рев разрывал ему барабанные перепонки, тучи заволокли небо от края до края.

Внезапно из-за них проступили знакомые очертания спальни, и Норман проснулся.

Он потер лоб, безуспешно пробуя припомнить, чего же добивался от него голос. В ушах все еще гремели громовые раскаты.

Сквозь занавески в комнату проникал неяркий уличный свет. Часы показывали без пятнадцати восемь.

Тэнси сладко спала, свернувшись калачиком и выпростав руку из-под одеяла. В уголках ее рта притаилась улыбка. Норман осторожно приподнялся – и наступил босой ногой на валявшийся у кровати гвоздь. Выругавшись про себя, он проковылял в ванную.

Впервые за несколько месяцев он порезался при бритье. Дважды новое лезвие скользнуло по щеке, отделяя крохотные кусочки кожи. Свирепо поглядев на вымазанное белым кремом и украшенное алыми разводами лицо в зеркале, Норман очень медленно провел бритвой по подбородку, но надавил слишком сильно и порезался в третий раз.

Когда он появился на кухне, вода, которую он поставил греться, закипела. Он стал наливать ее в кофейник; ручка кастрюли оторвалась, и кипяток выплеснулся ему на ноги. Тотем проворно отпрыгнул, потом бочком подобрался к своему блюдцу с молоком. Норман выбранился, затем усмехнулся. Что он говорил Тэнси насчет злонамеренности вещей? Словно в качестве последнего доказательства собственной правоты, он, расправляясь с пирожным, прикусил язык. Злонамеренность вещей? Скорее уж злонамеренность человеческой психики! Где-то на грани сознания ощущалось присутствие некоего беспокойного, неопределенного чувства, как будто он нырнул в море и вдруг различил в толще воды громадную хищную рыбу. Остаток сна, что ли?

Похоже, это чувство состояло в родстве со смутной яростью, ибо, торопливо шагая на занятия, Норман неожиданно понял, что его больше не устраивает заведенный порядок, особенно в том, что касается образования. Былое студенческое недовольство лицемерием и соглашательством так называемого цивилизованного общества прорвало плотины, возведенные трезвой зрелостью, и хлынуло на волю. Нечего сказать, достойная у него жизнь для мужчины – втемяшивать знания в тупые головы многочисленных недорослей, среди которых хорошо если найдется хоть один более-менее толковый студент; играть в бридж со всякими сомнительными личностями; покорно внимать рассуждениям разных болванов вроде Харви Соутелла; исполнять все, что предписывается правилами какого-то второразрядного колледжа. Ради чего?!

На небе, предвещая дождь, клубились тучи. Они напомнили Норману о его сне. Если бы не боязнь показаться смешным, он бы наверняка крикнул им что-нибудь обидное.

Мимо, негромко пофыркивая, прокатил грузовик, наведя Нормана на воспоминания о рисунках Ивлин Соутелл. Он проводил машину взглядом и, повернувшись, столкнулся с миссис Карр.

– Вы порезались, – сказала та, щуря глаза за толстыми стеклами очков.

– Да.

– Какое несчастье!

Он промолчал. Вместе они прошли под аркой ворот, разделявших Мортон и Эстри. Норман разглядел рыло каменного дракона, торчащее из-за водосточного желоба.

– Знаете, профессор Сейлор, я вчера хотела вам сказать, как я расстроена этим случаем с Маргарет Ван Найс, но не смогла выбрать подходящий момент. Мне очень жаль, что пришлось потревожить вас. Такое ужасное обвинение! Представляю, что вы чувствовали! – Она, должно быть, неверно истолковала его гримасу. – Разумеется, я никогда не считала вас способным на что-либо подобное, однако мне подумалось, что рассказ девушки не может быть лживым от начала до конца. Она описывала все так подробно!

Глаза миссис Карр за стеклами очков были большими, как у совы.

– Должна вам признаться, профессор Сейлор, что некоторые девушки приезжают в Хемпнелл ужасно испорченными. Я прямо теряюсь в догадках, откуда они всего набираются.

– Хотите узнать?

Миссис Карр недоуменно воззрилась на него – сова при свете дня.

– Их портит, – проговорил Норман, – то самое общество, которое стремится одновременно поощрить и подавить одно из важнейших человеческих побуждений. Другими словами, их портят безнравственные взрослые.

– О, профессор Сейлор! Неужели…

– В Хемпнелле немало девушек, которые стали бы куда здоровее душой и телом, если бы пережили взамен придуманной любви настоящую. Кое-кто из них, надо отдать им должное, уже сообразил, что к чему.

Норман резко свернул к Мортону, оставив миссис Карр судорожно хватать ртом воздух. Сердце его билось учащенно, губы были плотно сжаты. Войдя в кабинет, он снял телефонную трубку и набрал внутренний номер.

– Томпсон? Это Сейлор. У меня для вас есть новости.

– Отлично. Какие же? – ответил Томпсон голосом человека, который сжимает в руке карандаш.

– Во-первых, тема моего выступления перед родителями студентов звучит так: «Досвадебные отношения и обучение в колледже». Во-вторых, мои друзья-актеры, Ателлы, будут примерно в то же время, то есть на следующей неделе, выступать в городе, и я приглашу их посетить колледж.

– Но… – Карандаш, по-видимому, выпал из разжавшихся пальцев.

– Все, Томпсон. Быть может, позже у меня найдется, чем еще порадовать вас, а пока до свидания.

Что-то укололо Нормана в руку. Оказывается, разговаривая по телефону, он забавлялся с обсидиановым ножом и порезал палец. Кровь затуманила поверхность прозрачного вулканического стекла, на которой когда-то оставались следы жертвоприношений и прочих жестоких обрядов. В столе должен быть бинт… Норман безуспешно подергал запертый ящик, потом достал из кармана ключ и вставил его в замок. Когда он выдвинул ящик, глазам его предстал револьвер, который он отобрал у Теодора Дженнингса. Прозвенел звонок. Норман снова запер ящик, оторвал лоскут от носового платка, замотал им кровоточащий порез и вышел в коридор.

Там его поджидал Бронштейн.

– Мы с утра болели за вас, профессор Сейлор, – пробормотал он.

– Что вы имеете в виду?

Бронштейн позволил себе усмехнуться:

– Одна девушка, которая работает у президента, рассказала нам, что совет принял решение по кафедре социологии. Я надеюсь, у них достало здравого смысла выбрать вас.

– В любом случае я не собираюсь оспаривать их решения, – ответил Норман сдержанно.

Бронштейн понял, что его осаживают.

– Я вовсе не…

– Конечно нет.

Норман пожалел о своей суровости. С чего вдруг он осуждает студента, переставшего взирать на опекунов как на исполнителей воли неведомого божества? Зачем притворяться, будто ему все равно? Зачем скрывать свое презрение к большинству преподавателей? Гнев, который он, как ему мнилось, подавил, вспыхнул с новой силой. Поднявшись в аудитории на кафедру, Норман отшвырнул конспект лекции и принялся излагать студентам свои мысли относительно Хемпнелла и белого света вообще. Пускай просвещаются!

Пятнадцать минут спустя он спохватился и запнулся на середине предложения, в котором упоминались «безнравственные старухи, чье стремление к власти в различных формах превратилось в навязчивую идею». Он не помнил и половины того, что наговорил. На лицах студентов читались восторг и удивление; некоторые, правда, выглядели шокированными. Грейсин Поллард буквально исходила злобой. Вот оно! Норман смутно припомнил, что мимоходом, но едко высмеял политические амбиции некоего президента некоего колледжа, в котором трудно было не узнать Рэндолфа Полларда. А еще он затронул вопрос о добрачных отношениях и был довольно откровенен, если не сказать больше. Вдобавок…

Короче, он взорвался. Как капля принца Руперта.

Норман закончил лекцию двумя-тремя общими фразами. Похоже, они лишь пуще озадачили аудиторию.

Ну и ладно, и наплевать. По позвоночнику, от шеи вниз, бежали мурашки, вызванные словами, которые внезапно вспыхнули в его сознании.

Слова были такие: «Ноготь подцепил нитку».

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Слова исчезли.

До конца занятий оставалось около получаса. Норману необходимо было побыть одному. Он объявил, что сейчас будет контрольная, написал на доске два вопроса и ушел. Очутившись в кабинете, он заметил, что порезанный палец снова кровоточит, несмотря на повязку. Да и на меле была кровь.

На меле – и на обсидиановом ноже. Рука его потянулась было взять нож, однако тут же отдернулась. Норман сел в кресло и уставился невидящим взором на стол.

Все началось с Тэнси, сказал он себе, с ее липового колдовства. Значит, он был потрясен сильнее, чем осмеливался признаться. Зря он так торопился забыть об этом. А Тэнси? Она ведь забыла, и как быстро! Нет, от одержимости избавляются месяцами, если не годами. Следовательно, нужно вновь поговорить с Тэнси, иначе бред не прекратится никогда.

О чем он думает! Как можно! В последние три дня Тэнси была такой веселой, такой беззаботной…

Но как ей удалось так скоро справиться с одержимостью? В этом есть что-то неестественное. Однако она улыбалась во сне. Но при чем здесь Тэнси? Не кто иной, как Норман Сейлор, ведет себя самым диковинным образом. Словно заколдованный… Тьфу ты! Вот до чего могут довести человека всякие болтливые старухи, всякие драконы…

Его так и подмывало взглянуть в окно, и он уже поддавался побуждению, когда зазвонил телефон.

– Профессор Сейлор? Я по поручению президента Полларда. Он приглашает вас к себе. Когда вы сможете подойти? В четыре часа? Хорошо, спасибо.

Усмехнувшись, Норман откинулся в кресле. Что ж, по крайней мере, кафедру он получил.

На улице потемнело. Рваные тучи спускались все ниже.

По тротуарам, спеша укрыться от приближающегося дождя, бежали студенты. А дождь, как нарочно, дотянул почти до четырех.

Когда Норман поднимался по ступенькам административного корпуса, на землю упали первые капли. Громыхнул гром; звук был такой, словно ударились друг о друга огромные металлические листы. Норман остановился полюбоваться зрелищем. Вспышка молнии залила холодным светом готические шпили и крыши. Снова раздался грохот. Только сейчас Норман вспомнил, что не закрыл окно в кабинете. Впрочем, там нет ничего такого, что испортилось бы от сырости.

По крыльцу, завывая, носился ветер. Отнюдь не мелодичный голос, прозвучавший над ухом Нормана, чем-то смахивал на отдельный раскат грома:

– Ну как вам гроза?

Ивлин Соутелл улыбалась. Черты ее лица утратили привычную жесткость, и она выглядела точь-в-точь как лошадь, которую зачем-то научили смеяться.

– Вы, разумеется, слышали? – спросила она. – Про Харви?

Соутелл вынырнул из-за спины супруги; он тоже улыбался, но как-то встревоженно. Пробормотав что-то неразборчивое, он протянул руку.

Ивлин не сводила с Нормана глаз.

– Разве не замечательно? – сказала она. – Мы, конечно, рассчитывали, однако…

Норман сообразил, в чем дело. Он заставил себя пожать руку Харви. Тот зарделся от смущения.

– Поздравляю, старина.

– Я горжусь Харви, – сообщила Ивлин таким тоном, словно говорила о маленьком мальчике, которого наградили за примерное поведение.

Тут она заметила перевязанный палец.

– О, вы поранились. – Ухмылка точно приклеилась к ее лицу. Ветер взвыл особенно громко. – Пошли, Харви!

Она спустилась со ступенек под дождь так величественно, будто никакого дождя и не было.

Харви изумленно воззрился на нее, потом впопыхах извинился перед Норманом, махнул рукой и устремился вслед жене.

Норман проводил их взглядом. Было что-то впечатляющее в том, как шагала сквозь пелену дождя Ивлин Соутелл, решив, по-видимому, промокнуть сама и промочить до нитки мужа. Он увидел, как Харви тщетно торопил ее. Сверкнула молния, но Ивлин не обратила на нее ни малейшего внимания. Норман вновь ощутил глубоко внутри себя непривычное, щемящее душу чувство.

«Значит, теперь этот олух будет главным на кафедре? Тогда какого черта нужно от меня Полларду? – подумал Норман. – Хочет выразить соболезнования?»

Приблизительно через час он вылетел из кабинета Полларда, кипя от гнева и не понимая, почему не написал прямо там заявление об увольнении. Оправдываться, как какой-нибудь школьник, опровергать наветы разных мерзавцев вроде Томпсона, миссис Карр и Грейсин Поллард, выслушивать скучные нравоучения и бестолковые рассуждения по поводу его «отношения к делу» и «моральных устоев», а также «хемпнелловского духа»!

Впрочем, зато и он доказал, что не является бессловесной пешкой. Он сумел вывести президента из себя; недаром в голосе того зазвучали нотки раздражения, а кустистые брови так и ходили вверх-вниз!

Коридор привел Нормана к кабинету декана мужского отделения, у двери которого стояла миссис Ганнисон. «Она похожа на большого слизняка», – подумал он, замечая перекрученные чулки, набитую, словно мусорный пакет, сумку, неизменную камеру на плече. Его озлобление нашло себе выход.

– Да, я порезался! – бросил он, уловив ее взгляд. Голос его был хриплым от крика, на который он не раз срывался в разговоре с Поллардом.

Поймав промелькнувшее воспоминание, он произнес, не отдавая себе отчета в том, что говорит:

– Миссис Ганнисон, вчера вечером вы… по ошибке… забрали дневник моей жены. Будьте любезны, верните его.

– Вы ошибаетесь, – ответила она.

– Я видел его у вас в руках, когда вы выходили из спальни.

Ее глаза сузились.

– Тогда вам следовало упомянуть об этом накануне. Вы переутомились, Норман. Я понимаю. – Она кивнула в направлении кабинета Полларда. – Разочаровываться всегда тяжко.

– Я прошу вас вернуть дневник!

– …И перевяжите получше палец, – продолжала она, будто не слыша. – Ранка кровоточит, и в нее может попасть инфекция.

Он повернулся и пошел прочь. Отражение миссис Ганнисон в стекле входной двери ласково улыбнулось ему.

Оказавшись на улице, Норман посмотрел на свою руку. Должно быть, ранка открылась, когда он стукнул кулаком по столу Полларда. Сейлор туже затянул повязку.

Гроза миновала. Небо на западе приобрело под низкими тучами оттенок расплавленного золота. Мокрые крыши и верхние ряды окон сверкали в лучах заходящего солнца. С веток деревьев падали на землю серебристые капли. Из женского общежития донесся взрыв смеха, который ничуть не нарушил установившейся тишины. Норман пожал плечами и огляделся, впитывая всеми порами красоту освеженной природы.

Он гордился своей способностью наслаждаться мгновением. Она представлялась ему одним из главных признаков зрелости.

Он попытался думать как художник – определять тона и полутона, распознавая в тенях намеки на бледно-розовое или зеленоватое свечение. Все-таки в готической архитектуре есть своя прелесть. Она лишена функциональности, зато глаз отдыхает на ее замысловатых образчиках. Взять хотя бы флероны, что венчают крышу Эстри… И тут ему почудилось, будто обагренные закатным солнцем здания Хемпнелла превратились в подобия адских котлов, а звонкий девичий смех обернулся вдруг бесовским улюлюканьем. Не сознавая, что делает, он свернул в сторону, сошел с асфальта и ступил на траву.

Зачем возвращаться в кабинет? Заметки он успеет набросать и завтра. И почему бы не пойти домой другой дорогой? Разве обязательно проходить через ворота между Эстри и Мортоном, под их мрачной аркой? Почему…

Он заставил себя поднять взгляд на раскрытое окно кабинета. Конечно же, там никого не было. Видимо, зрение его на какой-то миг затуманилось, а разыгравшаяся фантазия не замедлила этим воспользоваться.

Воображение – шутка ненадежная, оно часто вынуждает пугаться простой тени.

Однако вряд ли тень поползла бы по карнизу вдоль окна. Вряд ли она передвигалась бы так медленно, вряд ли имела бы столь четкие очертания.

А как она ждала, всматриваясь в глубину кабинета, прежде чем проникнуть внутрь! Словно… словно…

Да нет, ерунда все это. Короче, заметки вполне можно оставить до завтра и окно – тоже. Никуда они не убегут.

Вдали глухо прогремел гром.

…словно огромная ящерица цвета каменной статуи.

Глава 8

«А потому считалось, что его душа перетекла в камень. Если камень треснет, дикарь увидит в том недобрый знак; в таких случаях обычно говорят, что камень раскололся от грома и что тот, кто владеет им, скоро умрет…»

Бесполезно. Буквы расплывались перед глазами! Норман отложил «Золотую ветвь»[3] и откинулся в кресле. Где-то на востоке все еще погромыхивала гроза. Домашнее кресло с его потертой кожаной обивкой и удобными подлокотниками внушало чувство безопасности.

Из чисто интеллектуального любопытства Норман попробовал истолковать события трех последних дней с точки зрения колдуна.

Каменный дракон явно связан с симпатической магией. Миссис Ганнисон оживила его посредством своих фотографий – старинный способ воздействия на предмет через его образ, вроде втыкания иголок в восковую куклу. Быть может, она соединила несколько снимков в единое целое, чтобы создать картину движения. Или ухитрилась сфотографировать обстановку его кабинета, а потом наложила на снимок изображение дракона. Разумеется, бормоча подходящие заклинания. Или же, что вероятнее всего, сунула фотографию дракона ему в карман. Норман зашарил было по карманам, но вовремя вспомнил, что на деле он только лишь развлекает псевдонаучными домыслами свой утомленный мозг.

Однако продолжим. С миссис Ганнисон разобрались, теперь очередь Ивлин Соутелл. Запись звуков, издаваемых трещоткой, первобытным средством вызывания дождя, вчерашний ветер, сегодняшняя гроза – для всего можно подыскать магическое объяснение. А рев, который он слышал во сне?.. Норман поморщился.

Тэнси на заднем крыльце звала Тотема, стуча ложкой по оловянной миске.

То, что случилось сегодня, – обсидиановый нож, бритва, гвоздь на полу, отломившаяся ручка кастрюли, спичка, которая обожгла ему пальцы пару минут назад, – относится к иной разновидности магии.

Бритву, наверное, заколдовали: в древности такое бывало с мечами и топорами, которые оборачивались против тех, чьи руки их вздымали. Обсидиановый нож с пятнами крови на лезвии кто-то, по-видимому, выкрал и опустил в воду, чтобы кровь из ранки не переставала течь. Кстати говоря, вполне обоснованное суеверие.

По улице бежала собака, звучно плюхая по многочисленным лужам.

Тэнси никак не могла дозваться Тотема.

Быть может, некий чародей повелел ему уничтожить себя по кусочкам – по миллиметрам, принимая во внимание толщину бритвенного лезвия? Не этого ли добивался голос, который что-то требовал от него во сне?

Собака свернула за угол, ее когти царапнули по асфальту. Норман поежился.

Карты Таро, нарисованные миссис Соутелл, являются, судя по всему, своего рода управляющим механизмом. Фигура человека под грузовиком наводит на малоприятные мысли, если вспомнить о его иррациональном страхе перед рычащими махинами.

Нет, на собаку не очень-то похоже. Вероятно, соседский мальчишка тащит домой какую-нибудь дрянь. Он просто обожает всякий мусор.

– Тотем! Тотем! Ну ладно, будь по-твоему! – Задняя дверь захлопнулась.

Наконец, ощущение того, что за спиной стоит некто – высокий, готовый схватить. Как бы резко Норман ни оборачивался, ему ни разу не удалось разглядеть неведомое существо. Не оно ли вещало во сне тем повелительным голосом? Если так, то…

Норман не выдержал. Хорошенькое занятие для ученого, нечего сказать! Он затушил сигарету.

– Мое дело было позвать, а там – как хочет. – Тэнси присела на подлокотник кресла и положила руку на плечо Норману. – Как успехи?

– Не слишком, – отозвался он.

– Кафедра?

Он кивнул:

– Назначили Соутелла.

Тэнси негромко выругалась.

– Что, снова захотелось поколдовать? – неожиданно сорвалось у него с языка.

Она внимательно взглянула на него:

– Ты о чем?

– Да так, пошутил.

– Правда? Я знаю, все эти дни ты беспокоился за меня. Боялся, что я закачу истерику, и все высматривал первые признаки. Не надо, милый, не оправдывайся. Твое недоверие было вполне справедливым. С твоими познаниями в психиатрии ты не в силах был поверить, что одержимость прошла так быстро и легко. Но я была по-настоящему счастлива, и твоя подозрительность не задевала меня. Я была уверена, что она скоро исчезнет.

– Милая, признаюсь честно, я и не думал тебя подозревать, – проговорил он. – Даже и не помышлял.

Серо-зеленые глаза Тэнси были загадочными, как взгляд сфинкса.

– Что же тогда тебя тревожит?

– Ничего. – Вот здесь следует быть как можно осмотрительнее.

Она покачала головой:

– Не обманывай. Ты волнуешься. Если из-за того, о чем ты мне до сих пор не рассказал, то не изводи себя. Мне давно все известно.

Норман вздрогнул.

Тэнси кивнула:

– Да. И про кафедру, и про студента, который стрелял в тебя, и про ту девушку, Ван Найс. Неужели ты думал, что в Хемпнелле не найдется доброхотов, чтобы поведать мне о столь значительных событиях? – Она усмехнулась. – Не пугайся, я знаю, что не в твоих привычках обольщать любвеобильных секретарш – по крайней мере, невротички не в твоем вкусе. – Она снова посерьезнела. – Все это мелочи, на которые наплевать и забыть. Ты не рассказывал мне о них потому, что опасался, как бы я не кинулась вновь защищать тебя. Правильно?

– Да.

– Однако мне кажется, что твое беспокойство имеет более глубокие корни. Я чувствовала вчера и чувствую сегодня, что ты хочешь, но никак не решишься обратиться ко мне за помощью.

Он помолчал, прежде чем ответить, посмотрел жене в лицо, словно стремясь угадать, что таится под внешней невозмутимостью Тэнси. Хотя она и уверяет его в обратном, ее рассудок, скорее всего, держится где-то на грани безумия. Одно неосторожное движение, одна необдуманная фраза, и… Как только он умудрился так запутаться в пустяковых трудностях, созданных большей частью его собственным взбудораженным воображением? Лишь несколько дюймов отделяют его от единственной в мире женщины, которая для него что-то значит, женщины с гладким лбом и чистыми серо-зелеными глазами. Он должен отвлечь ее от тех нелепых, смехотворных мыслей, которые осаждают ее столько дней подряд.

– Если говорить откровенно, – произнес он, – я тревожился за тебя, опасался за твое здоровье. Наверно, это было неразумно – ты ведь все равно ощутила мою тревогу. Но тем не менее я выбрал именно такой путь.

До чего же легко, подумалось вдруг ему, убедительно лгать тем, кого любишь.

Тэнси как будто сомневалась.

– Правда? – спросила она. – Сдается мне, ты что-то скрываешь от меня.

Он крепко обнял ее, и она улыбнулась.

– Должно быть, во мне проснулись Макнайты, мои шотландские предки, – сказала она со смехом. – Они были упрямы как бараны. У нас в родне все такие: мы безоглядно увлекаемся, но если излечиваемся, то сразу и полностью. Помнишь моего дядюшку Питера, который в свои семьдесят два года, будучи священником пресвитерианской церкви, сложил с себя сан и порвал с христианством в тот самый день, когда взял да и решил, что Бога не существует.

Вдалеке басовито прогремел гром.

Гроза возвращалась.

– Я рада, что ты беспокоился за меня, – продолжала Тэнси, – что ты обо мне заботишься.

Она улыбалась, но взгляд ее по-прежнему оставался загадочным, словно хранил какую-то тайну. Поздравляя себя с тем, что довольно успешно выпутался из сложного положения, Норман внезапно сообразил, что в игру, которую он затеял, можно играть и вдвоем. Чтобы ободрить его, Тэнси не задумается умолчать о собственных треволнениях. Выходит, она перехитрила его? С чего он взял?..

– Не выпить ли нам? – предложила Тэнси. – А потом давай обсудим, стоит тебе в этом году покидать Хемпнелл или нет.

Он кивнул. Тэнси направилась на кухню.

Можно прожить с человеком в любви и согласии пятнадцать лет, и все-таки порой он будет приводить тебя в смущение.

Зазвенели стаканы, послышалось умиротворяющее бульканье.

Неожиданно, в унисон с раскатом грома, раздался пронзительный вопль. Кричало животное. Норман не успел еще вскочить, как вопль затих.

Из кухни до задней двери было ближе, поэтому Тэнси чуть опередила мужа.

В желтом свете из окон дома напротив Норман увидел распростертого на земле Тотема. Голова кота была расплющена чем-то тяжелым.

Из горла Тэнси вырвалось то ли рыдание, то ли рычание.

Впрочем, свет выхватил из мрака не только кошачий труп. Норман встал так, чтобы закрыть от Тэнси две глубокие вмятины в асфальте.

Их проделал, вероятно, тот же камень, который оборвал жизнь Тотема; однако в расположении вмятин было нечто, наталкивавшее на странные мысли, поэтому Норман и загородил их от Тэнси.

Она огромными от ужаса глазами посмотрела на мужа. В лице ее не было ни кровинки.

– Ступай в дом, – проговорил он.

– Ты…

– Да, – кивнул он.

Поднявшись по ступенькам, она остановилась:

– Мерзавцы, какие мерзавцы!

– Да.

Тэнси оставила дверь открытой. Мгновение спустя она вынесла на крыльцо подстилку, повернулась и захлопнула за собой дверь.

Норман закатал тельце кота в подстилку и пошел в гараж за лопатой. Он не стал тратить время на поиски камня, кирпича или иного орудия убийства и предпочел не рассматривать вблизи примятую траву за оградой.

Когда он принялся копать яму, в небе засверкали молнии. Накинув на мысли узду, чтобы не мешали, Норман работал споро, но без излишней спешки. Вспышки молний становились все ярче, а мрак в промежутках между ними делался все гуще. Ветер закружил в воздухе листву.

Норман не торопился. Какая ему разница, если молния высветила крупную собаку у парадной двери его дома? По соседству живет немало крупных собак, но все они отличаются добродушием, да и Тотем погиб явно не от собачьих клыков.

Молния полыхнула ослепительно-ярко. Норман мельком увидел, как пес скрылся за углом дома. Пес цвета каменной статуи, ковылявший на негнущихся ногах. Норман быстро задвинул засов.

Тут он вспомнил, что окна в его домашнем кабинете распахнуты настежь. Скорее! Оно может проникнуть внутрь.

Глава 9

Когда Норман вошел в гостиную, на лице его не было и следа того смятения, которое переполняло душу. Тэнси сидела на стуле с прямой спинкой и, слегка подавшись вперед, глядела в пространство. Пальцы ее перебирали бечевку.

Норман закурил.

– Тебе чего-нибудь налить? – спросил он, стараясь, чтобы его голос прозвучал ровно.

– Спасибо, не надо. Налей себе, – отозвалась она, заплетая и снова расплетая узлы на бечевке.

Норман опустился в кресло и подобрал брошенную книгу. Со своего места он мог без помех наблюдать за женой.

Теперь, когда не нужно было ни копать могилу, ни заниматься какой-либо другой механической работой, мысли все настоятельнее требовали к себе внимания. Ему удалось, однако, заключить их в герметичную сферу в глубине своего черепа, где они и вращались, бессильные изменить выражение его лица или воздействовать на те раздумья, которые касались Тэнси.

Колдовство существует, голосили мысли, заключенные в сфере. Повинуясь ему, нечто соскользнуло с крыши. Женщины – ведьмы, что сражаются за своих мужчин. Тэнси была ведьмой. Она оберегала тебя, а ты принудил ее прекратить.

Но тогда, отозвалась вторая половина его мозга, почему она словно не замечает происходящего вокруг? Ведь нельзя же отрицать, что она до недавних пор была весела и счастлива.

Ты уверен, что она не замечает? Вполне возможно, что, расставшись с колдовскими принадлежностями, она утратила свое ведьминское чутье. Ученый без инструментов – все равно что дикарь: без микроскопа ему не различить бактерий брюшного тифа, без телескопа не увидеть спутников Марса. Его собственные органы чувств могут быть развиты куда хуже, чем у дикаря.

Запертые в голове мысли жужжали, словно пчелы, которые ищут выход из закупоренного улья.

– Норман, – произнесла Тэнси, не глядя на мужа, – ты сжег тот амулет в медальоне, правда?

– Правда, – ответил он после непродолжительного молчания.

– Я совсем забыла про него. Их было так много.

Норман перелистнул страницу. Прогремел гром, по крыше дома застучал дождь.

– Норман, а дневник ты тоже сжег? Ты поступил правильно. Я хотела сохранить его, потому что в нем не было записано заклинаний – одни формулы. Я пыталась убедить себя, что это как бы не считается. Но ты молодец. Ты ведь сжег его, да?

Норман чувствовал себя так, будто они играли в «холодно – горячо» и Тэнси подбиралась все ближе к «горячему». Мысли в сфере торжествующе загудели: миссис Ганнисон взяла-таки дневник. Ей известны защитные чары Тэнси.

Однако вслух он солгал:

– Да, сжег. Извини, но мне…

– Ты был прав, – перебила Тэнси, – от начала и до конца.

Пальцы ее двигались с потрясающей быстротой, хотя она вовсе не смотрела на бечевку.

В окне при вспышках молний возникала улица с черными рядами деревьев. Дождь перешел в ливень. Норману почудилось, будто кто-то скребется под дверью. Наверняка послышалось; дождь и ветер производили столько шума, что впору было затыкать уши. Немудрено вообразить себе невесть что.

Его взгляд задержался на узлах, которые вывязывали неутомимые пальцы Тэнси. То были хитроумные, замысловатые на вид узлы; тем не менее они распадались при одном-единственном рывке. Рассматривая их, Норман вспомнил, с каким прилежанием изучала Тэнси «кошачью колыбельку» индейцев. А еще память услужливо подсказала ему, что при помощи различных узелков первобытные люди поднимали и успокаивали ветер, крепили любовные узы, приканчивали на расстоянии врагов – словом, широко и повсеместно пользовались ими. А парки[4] плели нити судьбы. Чередование узлов на бечевке, ритмические движения рук Тэнси унимали тревогу и как будто обещали безопасность. Если бы узлы не распадались!

– Норман, – пробормотала Тэнси, не отрываясь от работы, – на какую фотографию Хульды Ганнисон ты хотел взглянуть вчера вечером?

На мгновение ему стало страшно. Она близко, очень близко. В игре в таких случаях уже кричат: «Горячо!»

В этот миг отчаянно заскрипели доски парадного крыльца: что-то массивное перемещалось вдоль фасада. Сфера, где томились возбужденные мысли, начала поддаваться их напору. Здравомыслие оказалось словно между молотом и наковальней. Норман легонько стукнул сигаретой по краю пепельницы.

– На снимок крыши Эстри-холла, – ответил он небрежно. – Ганнисон сказал мне, что у Хульды много подобных фотографий, вот я и попросил ее показать, если можно так выразиться, образец.

– На нем присутствует какое-то существо?

– Узлы появлялись и пропадали в долю секунды. Внезапно Норману почудилось, будто пальцы Тэнси крутят не только бечевку; у него возникло странное ощущение: словно узлы непонятным образом создают своего рода индукцию; так электрический ток, двигаясь по искривленному проводу, порождает многослойное магнитное поле.

– Нет, – сказал он, заставляя себя улыбнуться, – если не считать парочки каменных драконов.

Норман не сводил взгляда с бечевки. Порой она как будто сверкала, словно в ней имелась металлическая нить. Раз обычные узлы на обычных веревках могут служить колдовским целям, повелевать, например, ветрами, то на что способна бечевка с металлом внутри? Притягивать молнии?

Оглушительно прогрохотал гром. Должно быть, молния ударила где-то по соседству. Тэнси не пошевелилась.

– Прямо ураган, – буркнул Норман.

Неожиданно к замирающим вдали раскатам грома добавился новый звук: чавкнула сырая земля под окном, которое находилось за спиной Нормана.

Он встал и, хотя ноги его не слушались, сделал несколько шагов по направлению к окну, словно для того, чтобы выглянуть наружу. Проходя мимо Тэнси, он заметил, что ее пальцы плетут узел, похожий на диковинный цветок, с семью петлями вместо лепестков. Глаза Тэнси были пусты, как у сомнамбулы. Норман загородил собой окно.

Следующая вспышка молнии высветила то, что он и рассчитывал увидеть. Тупорылая морда прильнула к стеклу, задние лапы наполовину согнулись перед прыжком.

Заключенные в сфере мысли вырвались на волю и мгновенно заполонили весь мозг, поглотив остатки здравого смысла.

Норман оглянулся. Руки Тэнси замерли. Между ними повис причудливый семилепестковый узел.

Отворачиваясь, он краешком глаза уловил движение: лепестки дрогнули, но узел сохранил форму.

На улице сделалось светло как днем. Ослепительная молния вонзилась в росший напротив дома вяз и разделилась на три или четыре серебристые стрелы, которые перелетели через улицу и воткнулись в поднявшегося на дыбы перед окном каменного дракона.

Норману показалось, что он угодил под оголенный провод.

В мозгу его, словно выжженная там, запечатлелась невероятная картина: стрелы молнии поражают дракона, как будто влекомые к нему неведомой силой.

Мысли, которые лишь недавно обрели свободу, исчезли неизвестно куда.

Норман судорожно сглотнул. Хриплый смех, которым он разразился, заглушил отзвуки громового раската. Он распахнул окно, схватил настольную лампу, сорвал с нее абажур и высунулся на улицу.

– Погляди, Тэнси! – крикнул он, давясь от смеха. – Погляди, что натворили эти чокнутые студенты! Наверно, я здорово разозлил их, если они приволокли сюда эту штуку! Ну и ну! Придется утром звонить в строительное управление, чтобы ее увезли.

Дождь хлестал ему в лицо, в ноздри ударил запах разогретого металла. Он ощутил на своем плече руку Тэнси.

Дракон стоял у стены, массивный и неподвижный, как и положено неорганическому образованию. Каменное тело в некоторых местах почернело и сплавилось.

– Снова совпадение? – выдохнул Норман. – Молния попала именно в него!

Подчиняясь внезапному побуждению, он протянул руку и коснулся дракона. Пальцы его ощутили грубую поверхность, и он будто поперхнулся собственным смехом.

– Eppur si muove, – пробормотал он так тихо, что даже Тэнси рядом не услышала. – Eppur si muove.

Глава 10

Вид, в котором Норман на следующий день появился на занятиях, подходил скорее солдату, утомленному вереницей непрерывных боев, нежели профессору Хемпнелла. Спал он долго и без сновидений, однако выглядел так, словно валится с ног от усталости и нервного истощения. Впрочем, так оно и было на самом деле. Даже Гарольд Ганнисон поинтересовался, что случилось.

– Ничего, – ответил Норман. – Просто лень обуяла.

Ганнисон скептически усмехнулся:

– Вы слишком много работаете, Норм, и гробите себя. Советую пересмотреть режим. Ваша работа отнюдь не проголодается, если вы будете кормить ее восемь часов в день. Опекуны – странные люди, – продолжил он с напускным безразличием. – А Поллард в известном смысле больше политик, чем педагог. Однако он добывает деньги, а иначе кому понадобились бы президенты колледжей?

Норман был благодарен Ганнисону за столь тактичное соболезнование по поводу уплывшей от него кафедры социологии, поскольку понимал, каких усилий стоило Гарольду хоть в чем-то покритиковать Полларда. Но его будто отделяла от Ганнисона и от многочисленных студентов в ярких одеждах высокая стеклянная стена.

Единственное, что ему хотелось, да и то довольно смутно, – продлить состояние отупелости, в котором он пребывал со вчерашнего вечера, и ни о чем не думать.

Думать опасно, твердил он себе, опаснее, чем сидеть на атомной бомбе. Он чувствовал, как роятся в мозгу мысли – безвредные, пока к ним не прислушиваешься, но чреватые угрозой душевному здоровью.

Одна из них осталась в сознании с прошлой ночи. Норман был рад, что ему удается не подпускать ее.

Другая относилась к Тэнси: чем вызвано ее бурное веселье за завтраком?

Третья была запрятана так глубоко, что он видел мысленным взором лишь часть ее округлой поверхности. Он знал, что она связана с тем яростным, разрушительным чувством, какое он неоднократно ощущал вчера, и догадывался, что ее ни в коем случае нельзя трогать. Она размеренно подрагивала, словно омерзительное чудище, что дремлет в болотной жиже.

Четвертая касалась «ладошек» – «ладошек» во фланелевых перчатках.

Пятая – крохотная, но очень важная, – содержала какие-то сведения насчет карт.

Всего же мыслей было неисчислимое множество.

Норман попал в положение героя древней легенды, которому предстоит пройти длинным и узким коридором, избегая прикосновения к ядовитым стенам.

Он понимал, что не сможет бесконечно увиливать от мыслей, но мало ли что произойдет за то время, пока он в силах избегать встречи с ними?

День выдался под стать его сверхъестественно мрачному настроению. Вместо холодов, которые, казалось, предвещала гроза, в воздухе запахло летом. Резко возросло число прогулов. Те же студенты, которые добирались-таки до аудиторий, витали в облаках и демонстрировали все прочие признаки весенней лихорадки.

Один лишь Бронштейн сумел устоять и не разомлеть. Он то и дело отводил в сторонку, по двое или по трое, других студентов и о чем-то оживленно шептался с ними. Норман вскоре выяснил, что он подбивает сокурсников обратиться к президенту с ходатайством о переизбрании Соутелла. Подозвав Бронштейна, Норман выговорил ему и предложил прекратить свою деятельность, но тот отказался. Похоже было, впрочем, что никто не откликнулся на его призыв.

Лекция Нормана была вялой и монотонной. Он удовлетворился тем, что преобразовал свои заметки в полновесные предложения, затратив на это минимум умственных усилий. Одни студенты записывали его слова, другие, судя по движениям их ручек, лениво чертили некие абстрактные фигуры. Две девушки тщились изобразить чеканный профиль президента студенческого братства, который сидел во втором ряду. Норман заметил, как наморщились их лобики, когда они уловили обрывок лекции; однако морщины тут же разгладились, и девушки вернулись к прерванному занятию.

Норман загонял неотвязные мысли в самые темные уголки своего сознания. Откровенно говоря, мыслями их назвать было трудно; скорее это были отдельные слова, вызывавшие к жизни смутные образы точь-в-точь как в ассоциативном тесте.

Он вспомнил расхожую шутку: мол, лекцией именуется процесс переноса содержимого профессорской записной книжки в тетради студентов, который одинаково бесполезен для обеих сторон. Отсюда было рукой подать до мысли о мимеографии.

Мимеография. Маргарет Ван Найс. Теодор Дженнингс. Пистолет. Подоконник. Галилей. Надпись (ну-ка, прочь отсюда! Запретная территория).

Один сон наяву сменился другим. Дженнингс. Ганнисон. Поллард. Президент. Император. Императрица. Жонглер. Башня. Повешенный… Стой! Ни шагу дальше!

День продолжался. Сны наяву постепенно приобретали однообразную расцветку.

Пистолет. Нож. Серебро. Разбитое стекло. Гвоздь. Столбняк.

После лекции Норман засел в кабинете и сознательно завалил себя всякими мелкими делами, да так, что временами забывал, чем вообще занимается. Однако сны наяву не отпускали его.

Война. Искалеченные тела. Увечья. Убийства. Веревка.

Повешенный (опять не туда!). Газ. Пистолет. Яд.

Они были цвета крови и смерти.

Норман все отчетливее ощущал ритмичное дыхание чудовища в глубинах своего мозга – чудовища, что грезило о кровавой бане и прохладной болотной жиже. Он был бессилен одолеть эту тварь. Ему чудилось, будто он неосторожно ступил ногой в топь и та потихоньку, незаметно засасывает его и вскоре поглотит без следа.

По дороге домой Норман столкнулся с мистером Карром.

– Добрый вечер, Норман, – поздоровался тот, приподнимая панаму и заодно вытирая ею лоб, который почти сливался со значительных размеров лысиной.

– Добрый вечер, Линтикум, – отозвался Норман, размышляя, какой нужно отрастить ноготь, чтобы, как следует заточив его, человек мог взрезать им себе вены.

Мистер Карр провел платком по шее ниже бородки.

– Я в восторге от бриджа, – сказал он. – Может быть, нам четверым собраться вместе, когда наши дамы в следующий четверг отправятся на встречу преподавательских жен? Мы с вами сядем друг против друга и будем разыгрывать партии прямо по Калбертсону. Мне надоело все время играть по Блэквуду[5].

Норман кивнул, однако думал он о том, что люди научились в крайних обстоятельствах проглатывать языки, обрекая себя тем самым на смерть от удушья. Он попытался приструнить расшалившийся рассудок. Подобные мысли годились разве что для палача из концентрационного лагеря. Но у него ничего не вышло. Дыхание чудовища сделалось оглушительно громким. Мистер Карр вежливо кивнул на прощание и свернул в сторону. Норман пошел быстрее, как будто ядовитые стены прохода, которым двигался легендарный герой, вдруг начали сжиматься; если он хочет выбраться, ему нужно поспешить.

Знакомая студентка изумленно воззрилась на Нормана – или на что-то у него за спиной. Он миновал ее чуть ли не бегом.

На светофоре загорелся красный. Что ж, придется подождать. К перекрестку на приличной скорости приближался большой красный грузовик.

И тут Норман догадался, что должно произойти. Он понял, что не сумеет остановить себя.

Он собирался дождаться, пока грузовик не окажется совсем рядом, а потом прыгнуть под колеса. Конец прохода.

Вот что означал пятый рисунок, карта Таро, которой не было в традиционной колоде.

Императрица – Жонглер… Грузовик надвигался. Башня… Свет переключился на желтый, но грузовик не снижал скорости. Повешенный…

Он подался вперед, переминаясь с ноги на ногу, – и услышал голос, ровный и в то же время насмешливый, голос из своего сна:

– Еще две недели. Еще две недели.

Норман выпрямился. Грузовик скрылся за поворотом. Он огляделся. Никого, если не считать мальчишки-негра и оборванного старика с хозяйственной сумкой. Оба они достаточно далеко. Его прошиб холодный пот.

Галлюцинация, сказал он себе. Голос шел изнутри его головы. Однако, пересекая улицу и подходя к дому, он продолжал настороженно осматриваться. Едва войдя в дом, он налил себе изрядную дозу виски, бутылку с которым Тэнси почему-то оставила на шкафу, и разбавил ее содовой. Осушив стакан одним глотком, Норман сделал еще один коктейль, пригубил и с сомнением поглядел на жидкость за стеклом.

Снаружи послышался визг тормозов, а в следующий миг в гостиную, держа в руке пакет, вбежала Тэнси. Она улыбалась, лицо ее раскраснелось. Облегченно вздохнув, она положила пакет на стол и откинула челку со лба.

– Ну и гадкий день! Я так и думала, что ты захочешь выпить. Если не возражаешь, я присоединюсь.

Когда она поставила стакан обратно, в нем не было ничего, кроме льда.

– Теперь мы с тобой братья по крови – или по виски. Налей себе еще.

– Ты допила мой второй.

– А я-то думала ублажить тебя! – Тэнси присела на край стола и погрозила Норману пальцем. – Слушайте, мистер, вам надо отдохнуть. Или развлечься. Вероятнее всего, и то и другое. Предлагаю вот что: я приготовлю сэндвичи, а когда стемнеет, мы возьмем машину и поедем на Хилл. Мы не были там уже сотню лет. Ну так как, мистер?

Норман заколебался. Подстегнутые алкоголем, мысли его разбегались и путались. Какая-то часть его мозга напряженно размышляла над пережитой галлюцинацией и столь неожиданно проявившимся стремлением к самоубийству. Но другая, бо́льшая, постепенно заражалась весельем Тэнси.

– Ну? – Тэнси ущипнула его за нос.

– Идет, – сказал он.

– Прояви же хоть капельку интереса! – Она спрыгнула со стола и устремилась на кухню, загадочно бросив через плечо: – Впрочем, всему своя пора.

Тэнси выглядела очень соблазнительно. Норман смотрел на нее так, словно их свадьба состоялась лишь вчера, а не пятнадцать лет назад; он видел ее в сто первый раз.

Испытывая наконец некое подобие облегчения, он опустился в кресло. Что-то твердое и угловатое уперлось ему в бедро. Он вскочил, сунул руку в карман брюк и извлек оттуда револьвер Теодора Дженнингса.

Норман испуганно уставился на оружие, будучи не в состоянии вспомнить, когда он достал его из стола в своем рабочем кабинете. Потом, бросив взгляд в сторону кухни, он подкрался к серванту, открыл нижний ящик и запихнул пистолет под лежащее в нем белье.

Когда Тэнси вернулась в гостиную с готовыми сэндвичами, Норман читал газету и как раз дошел до интересного места внизу пятой полосы.

Хорошая шутка стоит потраченных на нее трудов. Должно быть, именно так рассуждали пока неустановленные шутники из числа студентов колледжа Хемпнелл. Однако нас интересует, каковы были чувства профессора Нормана Сейлора, когда, выглянув этим утром из окна, он обнаружил, что посреди его лужайки сидит каменная горгулья весом в добрых триста фунтов? Ее сняли с крыши одного из принадлежащих колледжу зданий. Как студенты ухитрились отбить статую, спустить с крыши и переправить к дому профессора Сейлора, по-прежнему остается загадкой.

Нам захотелось узнать мнение президента Рэндолфа Полларда. Он рассмеялся и сказал следующее: «По-видимому, наша программа физического воспитания способствует развитию в молодых телах здорового духа».

Наша беседа с президентом Поллардом получилась недолгой, ибо он торопился в «Лайонз-клаб», где ему предстояло произнести речь на тему «Большой Хемпнелл: город и колледж» (см. первую страницу, где приводится отчет о его выступлении).

Чего и следовало ожидать. Обычные неточности. Какая там могла быть горгулья, если горгулья – это слив водосточной трубы в виде головы чудовища с разверстой пастью? Кстати, ни единого упоминания о молнии. Наверное, репортер решил обойтись без нее, поскольку она никак не соответствовала стилю заметки. Газеты обожают всякие совпадения, но вот от таинственных шарахаются как черт от ладана.

Ну и, разумеется, последний штрих, благодаря которому заметка превращается в рекламу кафедры физического воспитания. Надо отдать должное рекламному бюро Хемпнелла: работает грубо, но эффективно.

Тэнси выдернула газету у него из рук.

– Мир подождет, – сказала она. – Попробуй-ка сэндвич.

Глава 11

Когда они сели в машину, на улице было уже совсем темно. Норман ехал медленно, послушно подчиняясь всем сигналам светофоров. Веселье, которое передалось ему от Тэнси, всего лишь помогало справляться с накатывавшими то и дело волнами беспокойства.

Тэнси загадочно улыбалась. Она переоделась в спортивное белое платье и сделалась похожей на студентку.

– Чем я не ведьма? – спросила она. – Везу тебя на шабаш, на наш личный шабаш.

Норман вздрогнул, но быстро напомнил себе, что, говоря так, она пытается высмеять свое прежнее поведение. Он должен постараться, чтобы она не догадалась о его мрачных мыслях.

Хватит того, что он сам не находит себе места. Зачем волновать еще и ее?

Городские огни остались позади. Проехав примерно с полмили, он круто вывернул руль, и машина съехала на дорогу, которая уводила вверх, в темноту. Норману показалось, что десять лет назад дорога была накатанной. Да и деревья разрослись: ветки так и стучат по лобовому стеклу.

Когда они добрались до вершины холма, над ним вставала красноватая убывающая луна.

Тэнси показала на нее.

– Как точно я рассчитала! – похвалилась она. – Но где же остальные? Обычно здесь уже стоят две-три машины, тем более в такую ночь.

Норман затормозил.

– Мода изменчива во всем, – сказал он. – Наш обычай относится к отмирающим.

– Опять ты со своей социологией!

– Угу. Быть может, виной безлюдью происки миссис Карр. Впрочем, мне сдается, что студенты нынче предпочитают уезжать подальше от города.

Тэнси положила голову ему на плечо. Он выключил фары. Залитые лунным светом деревья отбрасывали причудливые тени.

– Помнишь Горэм? – пробормотала Тэнси. – Я училась в твоей группе, а ты был серьезным молодым преподавателем. Правда, вскоре выяснилось, что ты ничуть не лучше студентов. Помнишь?

Он кивнул и взял жену за руку. У подножия холма раскинулся город. Норман различил территорию колледжа; сделать это было вовсе не трудно, ибо ее освещали мощные прожекторы, с помощью которых администрация выгоняла из укромных уголков уединившиеся парочки. Готические здания корпусов на миг представились ему символом мира бесплодного интеллектуального соперничества и ревнивого традиционализма, мира, который был ему бесконечно чужд.

– Интересно, за что же они нас так ненавидят? – спросил он.

– Ты о чем? – не поняла Тэнси.

– Я имею в виду наших коллег, по крайней мере большинство их. Потому что мы поступаем, как нам хочется.

Тэнси засмеялась:

– Похоже, ты потихоньку становишься самим собой. К сожалению, нам в последнее время редко хочется чего-нибудь этакого.

– Мы живем в мире, где все построено на зависти и соперничестве, – развивал свою мысль Норман. – А соперничество внутри колледжа вроде Хемпнелла в силу того, что тут ты у всех на виду, хуже любого другого. Ты согласна?

– Я думаю об этом много лет, – отозвалась Тэнси.

– Разумеется, никто не действует в открытую; однако исподволь можно добиться куда большего, чем напрямик. Подобная манера поведения вообще присуща человечеству как таковому.

Глядя на Хемпнелл, Норман попытался вообразить в материальном воплощении тот заряд недоброжелательства и злобы против него, который мало-помалу накапливался в стенах колледжа. По спине его поползли мурашки; он осознал вдруг, к чему неизбежно приведут такие мысли. Походило на то, что темная сторона его мозга вот-вот восторжествует над светлой.

– Эй, философ, – окликнула его Тэнси, – не желаешь?

Она протянула ему маленькую серебристую фляжку. Норман узнал ее.

– Не ожидал, что ты сохранишь ее.

– Да? Помнишь, как я предложила ее тебе в первый раз? По-моему, ты был слегка шокирован.

– Но выпил.

– Выпил, выпил. Бери.

Норману показалось, будто он проглотил жидкий огонь. Внезапно нахлынули воспоминания: о годах дурацкого «сухого закона», о Горэме и Новой Англии.

– Бренди?

– Не совсем. Оставь мне.

Воспоминания затопили темную половину мозга, она скрылась под ними, как суша под поверхностью воды. Норман взглянул на Тэнси. В ее зрачках отражалась луна. Конечно, она ведьма, самая настоящая. Она Лилит. Иштар[6]. Надо сказать ей об этом.

– А ты помнишь, – проговорил он, – как мы скатились по откосу, прячась от ночного сторожа? В Горэме разразился бы грандиозный скандал, если бы нас поймали.

– Да, а потом…

Когда они отправились обратно, луна взобралась еще выше. Норман ехал медленно, не желая повторять тех глупостей, которые творил в былые годы. Их обогнал грузовик. «Две недели». Черт побери! Кто он такой, чтобы слышать голоса? Жанна д’Арк?

Ему вдруг стало весело. Он подумал мельком, а не рассказать ли Тэнси обо всем, что он навоображал себе в эти дни, чтобы она посмеялась вместе с ним. Если поднапрячься, выйдет шикарная история о призраках. Существовала, правда, причина, по которой он не должен был ни о чем рассказывать Тэнси, однако сейчас она выглядела просто вздорной, ибо была частичкой, принадлежностью того мирка, откуда им почаще нужно вырываться. Разве жить – значит постоянно следить за собой, чтобы, не дай бог, не произнести чего-то такого, что оскорбит нежные чувства имярека?

Поэтому, когда они приехали домой, вошли в гостиную и сели на диван, Норман взял быка за рога.

– Знаешь, Тэнси, насчет всяких колдовских штучек. Я хотел…

Удар застал его врасплох. На мгновение он словно потерял сознание, а очнулся уже в кресле; веселье исчезло без следа, мысли метались и путались, будущее представлялось мрачным коридором длиной в две недели.

Впечатление было такое, как будто одна огромная когтистая лапа зажала ему рот, а другая схватила за плечо, встряхнула и швырнула в кресло.

Как будто?

Он смятенно огляделся.

Может быть, именно это и произошло?

Судя по всему, Тэнси ничего не заметила. Лицо ее белело в полумраке. Она что-то напевала себе под нос.

Норман поднялся, подошел к серванту и налил себе виски, попутно включив в комнате свет.

Выходит, он не в состоянии поведать о происходящем с ним ни Тэнси, ни кому другому? Вот истинная подоплека того, почему жертвы колдовства всегда столь упорно отмалчиваются. Вот почему они не могут сбежать, даже имея под рукой все необходимой для побега. Дело не в слабоволии. За ними наблюдают, как за гангстером, который вышел из доверия у босса. Он сидит в роскошном ночном клубе, болтает с приятелями, подмигивает девушкам, а за его спиной маячат громилы в темных рубашках и светлых галстуках; они не вынимают рук из карманов своих пальто с бархатными отворотами, сопровождая его от клуба до виллы босса, и он не пытается удрать, потому что намерен еще пожить на этом свете, если ему представится возможность.

Но такое случается только в фильмах.

И когтистые лапы – тоже оттуда.

Он кивнул своему отражению в зеркале над сервантом.

– Познакомьтесь с профессором Сейлором, – проговорил он, – известным этнологом, искренне верящим в колдовство.

Лицо в зеркале выглядело не столько озадаченным, сколько испуганным.

Норман смешал себе второй коктейль, не забыв позаботиться о Тэнси, и вернулся в гостиную.

– За порок! – провозгласила Тэнси. – Кстати говоря, последний раз я видела тебя подвыпившим на Рождество.

Он усмехнулся. Гангстеры в фильмах всегда напиваются пьяными, чтобы отвлечься от раздумий о своей плачевной участи. Надо признать, неплохое средство.

Понемногу начало возвращаться настроение, которое они пережили, стоя на холме. Они разговаривали, слушали старые пластинки, рассказывали друг другу анекдоты, достаточно «бородатые» для того, чтобы считаться свежими. Потом Тэнси села за пианино. Чего они только не пели, сперва с запинкой, а затем во весь голос – народные, рабочие и революционные песни, псалмы и государственные гимны, блюзы, Брамса и Шуберта.

Они вспоминали. И продолжали пить.

Но в голове Нормана по-прежнему вращалась кристаллическая сфера, внутри которой бились беспокойные мысли. Алкоголь помог ему справиться с возникшим было страхом, и он принялся со скрупулезностью пьяницы размышлять о проявлениях колдовства в заселенном людьми мире.

К примеру, разве не логично предположить, что все саморазрушительные стремления проистекают из магического воздействия? Иначе откуда берутся эти всеобщие порывы, идущие вразрез с законами самосохранения и выживания? Чтобы хоть как-то объяснить их, Эдгар По сочинил своего «Беса противоречия», а психоаналитики выдвинули гипотезу «влечения к смерти». Однако гораздо проще приписать их влиянию неких злодейских сил, которые пока не установлены, а потому называются «сверхъестественными».

События прошедших дней можно разделить на две группы. В первую попадут те, от которых его прежде защищало колдовство Тэнси.

Возможно, сюда относится и покушение Теодора Дженнингса на его жизнь. Дженнингс – явный психопат. Он наверняка долго вынашивал свой замысел, но магия Тэнси не подпускала его к Норману. Едва лишь колдовской «защитный экран» был снят, едва Норман сжег последний амулет, Дженнингс преисполнился решимости осуществить задуманное. Как он выразился? «Меня как осенило…»

Итак, Теодор Дженнингс с его пистолетом, обвинение Маргарет Ван Найс, неожиданный интерес Томпсона к внеслужебному времяпрепровождению Нормана, находка Соутеллом диссертации Каннингема. Одна группа.

Другая – признаки направленного против него колдовства, цель которого – погубить его.

– Пенни за твои мысли, – предложила Тэнси, глядя на него поверх ободка стакана.

– Я думал о рождественской вечеринке, – отозвался он ровным, немного глуховатым голосом, – вспоминал, как Уэлби изображал сенбернара и ползал по комнате в медвежьей шкуре с бутылкой виски на шее. Не могу понять, почему по прошествии некоторого времени обязательно кажется, что смеяться было вовсе не над чем, что шутки были донельзя избитыми. Впрочем, шутки, какими бы они ни были, лучше напыщенных рассуждений.

Он был горд, как ребенок, тем, что сумел ускользнуть из расставленной ловушки. Он сейчас воспринимал Тэнси как бы в двух ипостасях: она была ведьмой – и нервнобольной, которую следовало всячески оберегать. Под действием алкоголя его мозг словно разделился на части, никак не связанные между собой.

Обстановка комнаты то пропадала куда-то, то возникала вновь. Норман как будто проваливался в бездонные колодцы. Мысли его в промежутках между падениями текли с торжественной, достойной профессорского звания неторопливостью.

Тэнси играла «Лазарет Святого Иакова».

«Почему женщины не могут быть ведьмами? – думал Норман. – Они обладают интуицией, привержены традициям, склонны к иррациональному. Они прежде всего суеверны. Подобно Тэнси, большинство из них не уверено до конца, срабатывают их заклинания или нет».

Тэнси потащила его танцевать. Она каким-то образом успела переодеться в розовое платье.

Ко второй группе, думал Норман, относится дракон с крыши Эстри. Миссис Ганнисон вселила в него человеческую или нечеловеческую душу, оживила и направляла по фотографиям. Сюда же следует причислить обсидиановый нож, послушный ветер и чертов грузовик.

Из колонок зазвучало «Болеро» Равеля. Норман в такт музыке постукивал пальцами по столу.

Бизнесмены покупают акции по советам гадалок, думал он, кинозвезды уповают на нумерологов, добрая половина населения земного шара доверчиво внимает астрологам, рекламы настойчиво твердят о волшебстве и чудесах, а сюрреалистическое искусство не что иное, как колдовство: его формы заимствованы из первобытных магических узоров, а содержание – у современной теософии.

Тэнси запела «Сент-Луис блюз». Да, Уэлби был прав, она неплохая актриса. Как удачно она воспроизводит армстронговскую хрипотцу!

Тэнси остановила дракона при помощи узлов на бечевке, думал Норман. Однако она оказалась в затруднительном положении, потому что ее дневник с формулами заклинаний попал к миссис Ганнисон, а та уж постарается найти обходной путь.

Они по-братски разделили коктейль, который обжег бы Норману горло, если бы оно уже не потеряло чувствительности. Ему показалось, что он выпил больше половины содержимого стакана.

Рисунок человека под грузовиком – ключ к колдовству, которое направлено на то, чтобы погубить меня, думал Норман. Карты, как и искусство, были первоначально важнейшим магическим средством. Трещотка используется в качестве усилителя. Невидимая тварь у меня за спиной наблюдает за тем, чтобы я не сходил с назначенной мне дороги. Узкий коридор. Две недели.

Как ни странно, он находил в этих мыслях нечто приятное. В них была какая-то дикая, черная, ядовитая красота, какая-то отравляющая, смертоносная прелесть. Они обладали очарованием невероятного, невозможного. Они содержали в себе намек на невообразимое. Они пугали, ужасали, внушали благоговейный трепет, но холодная красота оставалась при них. Они напоминали видения, порожденные запрещенным наркотиком. Они обольщали предвестием неведомого греха и омерзительной скверны. Теперь Норман догадывался, какая сила подталкивала чернокнижников к их злодействам.

Опьянение внушило ему чувство безопасности. Оно раскололо его мозг на мельчайшие кусочки, которые не испытывали страха, ибо их нельзя было уничтожить. Ведь пуля, которая убивает человека, не в состоянии убить атомы, составляющие его тело.

Кусочки сознания бешено кружились. Все плыло у Нормана перед глазами.

Они с Тэнси держали друг друга в объятиях.

– Все, что у меня, твое? – спрашивала Тэнси. – Все, что у тебя, мое?

Вопрос показался Норману подозрительным, но в чем именно – он никак не мог сообразить. Что-то подсказывало ему, что в словах таится ловушка. Но какая? Он окончательно запутался.

Тэнси словно читала из Библии:

– Ты отпил из моего кубка, а я отпила из твоего…

Затуманенному винными парами взгляду Нормана ее лицо представлялось размытым овалом, на котором сверкали бриллиантами серо-зеленые глаза.

– Все, что у тебя, мое? Ты отдаешь его мне добровольно, не сопротивляясь?

Ловушка, ловушка!

Какой у нее вкрадчивый голос! Он обволакивает, увлекает, манит…

– Все, что у тебя, мое? Скажи «да». Норм, пожалуйста. Ради меня.

Конечно, он любит ее. Сильнее, чем все остальное на белом свете. Он привлек Тэнси к себе, ткнулся губами в ее лицо, норовя поцеловать сверкающие глаза.

– Да… да… все… – услышал он собственный ответ. И тут его измученный рассудок обрушился в бездонную тьму, где были тишина и покой.

Глава 12

Солнечный свет начертил на задернутой занавеске замысловатый узор, лучи, которые ухитрились проникнуть в спальню, словно наполнили ее зеленоватой мерцающей жидкостью. За окном щебетали птицы. Норман зажмурил глаза и потянулся.

Так, пожалуй, пора приниматься за статью для «Американского антрополога». Кроме того, не мешает внести кое-какие изменения в текст его «Пособия по этнологии». Это, конечно, займет много времени, но деваться некуда. Кстати, надо бы всерьез поговорить с Бронштейном насчет его дипломной работы. Он паренек сообразительный, но иногда его заносит. Да, еще речь для родительского дня. Что ж, у него найдется, что им сказать…

Лежа с закрытыми глазами, Норман наслаждался самым приятным из всех ощущений – зовом дела, которое человек умеет и любит делать, но которое не требует от него слишком многого.

Ведь в такой день, как сегодня, просто грешно не сыграть в гольф. Нужно будет узнать, чем занимается Ганнисон. И потом, они с Тэнси всю весну безвылазно просидели в городе. Может, поехать куда-нибудь? Решено, он посоветуется с ней за завтраком. Субботний завтрак в их доме всегда был событием. Наверно, Тэнси как раз его готовит. Норман чувствовал себя так, словно побывал под душем и вода раздразнила его аппетит. Интересно, который час?

Он приоткрыл один глаз и взглянул на часы на стене. Двенадцать тридцать пять! А во сколько он лег спать? И что делал накануне?

Память о нескольких последних днях развернулась подобно пружине – так быстро, что сердце Нормана отчаянно забилось. Однако в его воспоминаниях появилось нечто новое. Они казались ему нагромождением бессмысленных, бредовых подробностей. Он будто читал историю болезни постороннего человека, которого осаждали весьма своеобразные идеи по поводу колдовства, самоубийства, преследования и тому подобного. Словом, его воспоминания никак не вязались с тем чувством благополучия, которое он сейчас испытывал. Особенно странно было то, что они не нарушили этого чувства благополучия.

Норман порылся в памяти, разыскивая следы сверхъестественного страха, порыва к самоуничтожению, ощущения того, что за ним наблюдают. Пусто. Ни малейшего признака. Чем бы они ни были, прошлое поглотило их, увлекло за пределы досягаемости. «Сфера чужеродных мыслей!» И как только могла прийти ему в голову такая чушь? Тем не менее все случилось на деле. А что случилось?

Он машинально прошел в ванную и встал под душ. Намыливаясь и подставляя бока под струю теплой воды, он размышлял над тем, не поговорить ли ему с Холстромом с кафедры психологии или с каким-нибудь хорошим практикующим психиатром. Галлюцинации, которые его донимали, будут отличным материалом для исследования. Впрочем, с чего он взял, будто страдает психическим расстройством? Ему всего лишь довелось пережить один из тех необъяснимых пароксизмов иррационального, какие терзают порой даже совершенно здоровых людей, именно из-за того, что они здоровы, – своего рода разрядку после длительного напряжения. Жаль, конечно, что он не выдержал и поделился своими тревогами с Тэнси, пускай ее собственный, теперь безоговорочно капитулировавший комплекс и привел к нынешнему положению вещей. Бедняжка, она вчера так старалась развеселить его, хотя все должно было быть наоборот. Ну ладно, он исправит свой промах.

Норман с удовольствием побрился. Бритва вела себя безупречно.

Кончив одеваться, он вдруг зажмурил глаза, словно человек, который прислушивается к едва различимому звуку.

Ничего. Никаких следов нездорового, противоестественного страха.

Насвистывая бодрый мотивчик, он вошел в кухню.

Завтрака там не было и в помине. Рядом с мойкой стояли немытые стаканы, несколько пустых бутылок и ведерко из-под льда, полное талой воды.

– Тэнси! – позвал Норман. – Тэнси!

Он прошелся по комнатам, думая, что она, может быть, не смогла добраться до постели. Они вчера позволили себе лишнее. Заглянув в гараж, он убедился, что машина на месте. Наверно, она отправилась в магазин купить чего-нибудь к завтраку. Успокаивая себя таким образом, он вбежал в дом, словно за ним гнались.

Очутившись в кабинете, он заметил то, что проглядел в первый раз: опрокинутую чернильницу и листок бумаги рядом с ней, в подсыхающей черной лужице. Чернила не залили его только каким-то чудом.

Записку, видно, набрасывали второпях. Ручка дважды прорвала бумагу. Написанный, без сомнения, рукой Тэнси, текст обрывался на середине предложения:

На мгновение Оно отвлеклось. Я не ожидала, что все произойдет так скоро. Два дня вместо двух недель. Не пытайся разыскивать меня! Исполни в точности то, что прочтешь. Возьми четыре белые четырехдюймовые…

Взгляд Нормана привлекла клякса, которая начиналась от лужицы чернил и тянулась до бледного отпечатка пальца. Воображение тут же нарисовало тягостную картину: Тэнси пишет свое послание, то и дело оглядываясь через плечо; ОНО подмечает, чем она занята, вырывает у нее ручку и бесцеремонно встряхивает. Вспомнив хватку огромных когтистых лап, Норман вздрогнул. А потом… потом Тэнси собирается, тихо, чтобы не разбудить его, хотя вряд ли он проснется, выходит из дома и идет по улице. Встречая знакомых, она весело здоровается с ними и улыбается, потому что за ней ковыляет ОНО, готовое ко всему.

Значит, она ушла.

Норман рванулся было к двери, но остановился.

Лужица чернил почти высохла. Следовательно, чернильницу опрокинули не час и не два назад.

Куда она ушла среди ночи?

Куда угодно. Куда ведет ее узкий коридор длиной уже не в две недели, а в два дня?

В его мозгу как будто вспыхнул яркий свет. Ах, если бы он не был пьян прошлым вечером!..

Один из древнейших колдовских приемов. Передача зла. Подобно шаману, который излечивает болезнь, переводя ее на камень, на врага или на себя самого, ибо он в силах справиться с ней, Тэнси избавила его от нависавшего над головой проклятия. Она разделила его еду, разделила с ним питье! Используя тысячу уловок, она подменила его собой. Ну разумеется! Он напряг память, припоминая, что она говорила: «Все, что у тебя, мое? Все, что у тебя, мое?»

Она подразумевала рок, который ему грозил.

А он ответил «да».

Минутку! О чем, черт побери, он думает? Норман поглядел на полки, заставленные плотными рядами книг. Что же получается? Он снова впадает в тот маразм, с которым боролся последние несколько дней, тогда как ему надлежит действовать! Нет, никакого сверхъестественного не существует, и нет никакого ОНО! Все это штучки расшалившихся нервов. Не она заразила его своим безумием, а он – ее. Должно быть, находясь в подпитии, он наболтал Тэнси всяких глупостей, а она всегда была впечатлительной. Тем более она верит – или верила – в колдовство. Неудивительно, что она вообразила невесть что. Будто приняла на себя его беды – и сбежала неизвестно куда.

Ну и ну!

Он понял, что все еще держит в руках записку. Какие такие «белые четырехдюймовые», невольно подумалось ему.

В дверь позвонили. Норман достал из почтового ящика конверт и вскрыл его. Адрес был написан мягким карандашом, а потому слегка смазался.

Хорошо знакомый почерк был таким корявым, что Норман не сразу разобрал его. Как и предыдущая, эта записка обрывалась на середине фразы:

…бечевки, отрезок лесы, кусочек платины или иридия, осколок магнетита, иглу проигрывателя, на котором только что отзвучала Девятая соната Скрябина. Потом свяжи…

«Бечевки»! Ну конечно же!

Продолжение первой записки, вернее, ее диковинной формулы. Неужели Тэнси действительно убедила себя, что за ней следят и что у нее не осталось возможности дать о себе знать каким-либо иным способом? Ответ на этот вопрос был известен Норману заранее. Когда ты одержим, здравый смысл стушевывается, а воображение способно уверить рассудок в чем угодно.

Он посмотрел на штемпель. Судя по нему, письмо бросили в городке, расположенном в нескольких милях к востоку от Хемпнелла. Приятелей у них там вроде нет, да и вообще они там никогда не были. Его так и подмывало прыгнуть в машину и помчаться туда. Но что он там будет делать?

Раздался телефонный звонок. Норман снял трубку. Звонила Ивлин Соутелл:

– Это вы, Норман? Будьте добры, попросите Тэнси. Мне надо поговорить с ней.

– Сожалею, но ее нет дома.

Ивлин Соутелл, похоже, ничуть не удивилась; во всяком случае, она ничем не выразила удивления.

– Где же она? Мне она очень нужна!

Норман призадумался.

– Она поехала навестить наших друзей за городом, – ответил он наконец. – Может, ей что-нибудь передать?

– Нет, спасибо. А какой номер у ваших друзей?

– У них нет телефона! – огрызнулся Норман.

– Да? Ну что ж, – в голосе миссис Соутелл слышалось удовлетворение, как будто раздражение Нормана доставило ей радость, – я перезвоню попозже. Побегу помогать Харви, он теперь так занят! Всего доброго.

Норман положил трубку. Что за черт… Внезапно он натолкнулся на возможное объяснение. Наверно, кто-то видел, как Тэнси уезжала; Ивлин Соутелл учуяла, что пахнет скандалом, и решила проверить. Вероятно, Тэнси прихватила с собой саквояж.

Он заглянул в комнату жены. Да, маленький саквояж исчез. Ящики стола торчат наружу, словно ей некогда было их задвинуть. А деньги? Что у нас в бумажнике? Пусто? А было сорок с лишним долларов.

На сорок долларов можно уехать на край света. Корявость почерка во второй записке свидетельствовала о том, что ее писали в автобусе или в поезде.

Норман принялся действовать. Покопавшись в расписаниях, он выяснил, что через городок, из которого было отправлено письмо Тэнси, проходит довольно много автобусов и поездов. Он съездил на железнодорожный и автовокзал, но не сумел узнать ничего определенного.

Хотя у него была мысль обратиться в полицию, по зрелом размышлении он отказался от нее. Что он скажет? «Моя жена сбежала из дому. Она страдает навязчивой идеей, будто…» А если, найдя, ее начнут расспрашивать в присутствии врача, прежде чем он успеет забрать ее?

Нет, ему придется обойтись собственными силами. Однако, если в ближайшее время ему не станет известно ее местонахождение, у него просто не будет выбора. Он заявит в полицию, сочинив для отвода глаз какую-нибудь правдоподобную историю.

Она написала: «Два дня». Если она уверена, что умрет через два дня, не убьет ли ее, как это бывает с дикарями, сама по себе вера?

Ближе к вечеру он возвратился домой, лелея слабую надежду, что Тэнси вернулась в его отсутствие. У парадного крыльца стоял автомобиль для развозки почты. Норман затормозил рядом.

– Что-нибудь для Сейлора?

– Да, сэр. Лежит в ящике.

Послание было более длинным, но столь же неудобочитаемым.

Наконец ОНО оставило меня в покое. Если я сохраняю невозмутимость, ОНО перестает следить за каждым моим движением. Но со вторым письмом я едва не попалась. Норман, ты должен исполнить все, что я тебе говорю. Два дня заканчиваются в полночь с субботы на воскресенье. В бухте. Выполняй мои указания. Свяжи бечевки так, чтобы получились «бабий» узел, «риф», «кошачьи лапки» и «плоский штык». Заплети лесу в «беседочный» узел. Потом…

Норман посмотрел на штемпель. Город в двухстах милях к востоку. Насколько он мог припомнить, железная дорога обходит его стороной. Ну что ж, направление поисков сужается.

Одно слово из записки звучало у него в мозгу, точно музыкальная нота, которую берут снова и снова, пока не лопнет терпение.

Бухта. Бухта. Бухта. Бухта.

Откуда-то пришло воспоминание о жарком полдне перед самой свадьбой. Они сидели на краю полуразвалившегося причала. Серые от старости доски пахли солью и рыбой.

– Забавно, – сказала тогда Тэнси, глядя на зеленую воду. – Мне почему-то кажется, что я в конце концов буду там. Я не боюсь, нет, я умею плавать. Но еще в детстве, глядя на бухту – порой зеленую, порой синюю, порой серую, с белыми гребешками волн, залитую лунным светом или затянутую туманом, – я говорила себе: «Тэнси, бухта рано или поздно заполучит тебя». Забавно, правда?

А он рассмеялся и крепко обнял ее, а зеленая вода билась о сваи, увитые до самого верха водорослями.

Он гостил в доме ее отца, который тогда был еще жив; этот дом находился поблизости от Бейпорта, на южном берегу нью-йоркской бухты.

Значит, для нее узкий коридор заканчивается в бухте завтра в полночь.

Значит, она направляется туда.

Он позвонил в несколько мест – узнал сначала относительно билета на автобус, потом на поезд и на самолет. С самолетом ему не повезло, однако имелся поезд, который доставит его в Джерси-Сити за час до прибытия того автобуса, на каком, скорее всего, приедет Тэнси, если он правильно все рассчитал.

Времени на сборы у него вполне достаточно, хватит даже на то, чтобы по дороге на вокзал обменять чек на наличные.

Норман разложил на столе все три записки – первая была написана ручкой, а две другие карандашом – и перечел их.

Он нахмурился. Достойно ли ученого пренебречь крохотной возможностью? Отвергнет ли командующий план прорыва из окружения лишь потому, что он отсутствует в учебниках? Но ведь бред, сущий бред! Вчера он что-то для него значил – эмоционально, а сегодня превратился в полнейшую ерунду. Однако завтра он может оказаться последней надеждой на спасение.

Но примириться с магией?

«Норман, ты должен исполнить все, что я тебе говорю». Эти слова внезапно бросились ему в глаза.

Между прочим, если он найдет Тэнси в полубезумном состоянии, рассказ о том, как точно он следовал ее наставлениям, поможет ему успокоить ее.

Пройдя на кухню, Норман взял моток белой бечевки.

Отыскав в шкафу свою ракетку для сквоша, он вырвал из сетки две струны. Они сойдут за лесу.

Камин не чистили с тех самых пор, как в нем пылали колдовские принадлежности Тэнси. Норман потыкал золу кочергой и извлек черный камешек с прилипшей к нему иголкой. Магнетит.

Поставив на проигрыватель пластинку с Девятой сонатой Скрябина, он заменил иглу, взглянул на часы и принялся расхаживать по комнате. Постепенно музыка захватила его. Ее нельзя было назвать приятной для слуха, в ней было нечто дразнящее и мучительное: тягучая мелодия, наплывающие басовые трезвучия, трели в дисканте, затейливые хроматические гаммы. Слушая ее, невольно хотелось заткнуть уши.

Норману вспомнилась любопытная вещь. Кажется, Тэнси говорила ему, что Скрябин дал своей сонате название «Черная месса» и отказывался играть ее на концертах. Надо же! Скрябин, тот самый, кто придумал цветовой орган, пытался передать музыкальными средствами сущность мистицизма и умер от какого-то редкого заболевания; русский с лицом невинного младенца и пышными усами. Он припомнил отзывы критиков, слышанные им из уст Тэнси: «Омерзительная Девятая соната… музыка, пропитанная скверной…» Смешно! Что такое музыка, как не абстрактное сочетание тонов!

Однако звуки сонаты заставляли думать иначе.

Темп убыстрялся, прелестная вторая тема словно заразилась общим настроением и сделалась пронзительной и неблагозвучной – марш проклятых, танец грешников, – достигла немыслимой вышины и оборвалась. Затем последовало повторение тягучей первой темы, которое завершилось негромким, но резким звуком в нижнем регистре.

Норман вынул иглу из головки, положил ее в конверт и сунул тот в карман вместе со всем остальным. Лишь сейчас он задумался над тем, почему, если собирался всего лишь успокоить Тэнси, проиграл Девятую сонату. Наверняка неиспользованная игла подошла бы не хуже, если не лучше. Он пожал плечами.

Потом вырвал из большого словаря страницу, на которой были изображены различные узлы.

Телефонный звонок застиг его на пороге.

– О, профессор Сейлор, позовите, пожалуйста, Тэнси, – проговорила миссис Карр.

Норман повторил то, что сказал миссис Соутелл.

– Я рада, что она решила отдохнуть за городом, – сообщила миссис Карр. – Простите, что я вмешиваюсь, профессор Сейлор, но, по-моему, Тэнси в последнее время выглядела не слишком хорошо. Я волновалась за нее. Вы уверены, что с ней все в порядке?

В этот миг безо всякого предупреждения в разговор вклинился посторонний голос:

– Зачем вы проверяете меня? Или я, по-вашему, ребенок? Я знаю, что делаю!

– Тихо! – прикрикнула миссис Карр. – Наверное, кто-то случайно подсоединился к нам. До свидания, профессор Сейлор.

В трубке раздались короткие гудки. Норман нахмурился.

Он готов был поклясться, что второй голос принадлежал Ивлин Соутелл.

Подобрав саквояж, он вышел из дома.

Глава 13

Водитель автобуса, которого показали Норману в Джерси-Сити, отличался широкими плечами и заспанным, но внушающим доверие видом. Он стоял у стены и покуривал сигаретку.

– Точно, была такая, – сказал он Норману, поразмыслив. – Симпатичная женщина в сером платье с серебряной брошкой и сумкой. Все, как вы говорите. Я подумал, что она, верно, едет навестить больного родственника.

Норман подавил раздражение. Если бы не полуторачасовая задержка, он прибыл бы в Джерси-Сити намного раньше автобуса, а не на двадцать минут позже.

– Я хотел бы знать, на какой рейс она пересела, – произнес он. – В справочной мне помочь не смогли.

Водитель поглядел на Нормана, однако не изрек ничего вроде «А че тебе надо-то?», за что Норман был ему искренне благодарен. Похоже, беглый осмотр убедил его, что дурных намерений у собеседника не имеется.

– Может, я ошибаюсь, мистер, – сказал он, – но, сдается мне, она села на местный автобус, который ходит до побережья.

– Он останавливается в Бейпорте?

Водитель кивнул.

– А давно он ушел?

– Минут двадцать.

– Я могу попасть в Бейпорт раньше? Если возьму такси?

– Только-только. Если вы оплатите дорогу в оба конца и накинете кое-что сверху, я думаю, Алек подбросит вас.

Водитель небрежно махнул рукой человеку, который сидел в машине, что стояла сразу за зданием автовокзала.

– Учтите, мистер, я не уверен, что она в том автобусе.

– Конечно-конечно. Большое спасибо.

В свете фонарей было видно, как лисьи глазки Алека засверкали от любопытства, однако он не стал ни о чем спрашивать.

– Идет, – сказал он весело, – но времени у нас раз-два и обчелся, так что влезайте.

Прибрежное шоссе пересекало по пути многочисленные болота и пустоши. Иногда Норман улавливал в шуме двигателя шелест высокого тростника; порой в нос ему ударял неприятный запах, исходивший от заливчиков с черной водой, которые они переезжали по длинным и низким мосткам. Запах бухты.

В окне изредка, смутно различимые в темноте, мелькали заводы, нефтеочистительные комбинаты, дома местных жителей.

Они обогнали три или четыре автобуса, но Алек молчал и не отводил взгляда от дороги.

Так продолжалось довольно долго. Наконец Алек сказал:

– Тот, должно быть, ее.

Созвездие красных и зеленых габаритных огней впереди перевалило через гребень холма.

– До Бейпорта осталось мили три, – прибавил таксист. – Что будем делать?

– Постараемся попасть в город первыми. Мне нужно на автовокзал.

– О’кей.

Такси пошло на обгон. Окна автобуса находились слишком высоко, чтобы разглядеть пассажиров; к тому же в салоне не горел свет.

Алек утвердительно мотнул головой:

– Точно, тот самый.

Автостанция в Бейпорте располагалась бок о бок с железнодорожным вокзалом. Норману вспомнилась деревянная платформа, отделенная от полотна узкой полоской гравия. Память, однако, подвела его: вокзал оказался на деле крошечным и грязным, а не довольно просторным и светлым, хотя вычурная внутренняя отделка и вызывала воспоминания о временах, когда Бейпорт был летним курортом, на который съезжались отдохнуть богатейшие люди Нью-Йорка. Окна зала ожидания были темными, но на площади перед вокзалом Норман увидел несколько автомобилей, вокруг которых, негромко переговариваясь, бродили местные; среди них Норман разглядел двоих в солдатской форме – должно быть, из Форт-Монмута или Сэнди-Хука.

Прежде чем подкатил автобус, он успел вдоволь надышаться соленым воздухом, который имел легкий рыбный привкус.

Пассажиры сходили один за другим, высматривая тех, кто их встречал.

Тэнси спустилась по ступенькам третьей. Она держала в руках саквояж из свиной кожи и глядела прямо перед собой.

– Тэнси, – проговорил Норман.

Она словно не слышала. Он заметил на ее правой руке черное пятно, похожее на большой синяк, и вспомнил чернильную кляксу на своем письменном столе.

– Тэнси! – позвал он. – Тэнси!

Она прошла мимо, задев его рукавом.

– Тэнси, что с тобой?

Норман бросился за ней. Она направлялась к стоявшему на площади такси. Люди с любопытством посматривали на них. Норман начал раздражаться:

– Тэнси, перестань! Ну пожалуйста, Тэнси!

Он догнал ее, схватил за локоть и развернул лицом к себе, не обращая внимания на неодобрительный ропот зевак. Черты Тэнси выглядели застывшими, взор был устремлен куда-то в пространство.

Норман рассвирепел. Гнетущее напряжение, которое накапливалось с утра, выплеснулось наружу. Он потряс Тэнси. Та по-прежнему как будто не видела его; она словно изображала аристократку, терпеливо сносящую грубые приставания дикаря. Если бы она закричала или принялась отбиваться, никто бы, скорее всего, не вмешался. А так – Нормана рванули за плечо.

– Отпусти ее!

– Эй, приятель, угомонись-ка!

Тэнси не двигалась, поза ее была исполнена ледяного величия. Внезапно она выронила на мостовую клочок бумаги; в тот же миг взгляд ее скрестился со взглядом мужа, и Норману показалось, что он разглядел в глазах Тэнси страх. Между ними двоими будто протянулся незримый мост понимания. Быть может, это лишь почудилось Норману, но на какое-то мгновение он словно обрел второе зрение: за спиной жены он различил нечто косматое и черное, с огромными лапами и тускло светящимися глазками.

Но тут Тэнси отвернулась, и видение исчезло. Впрочем, у Нормана сложилось впечатление, что тень ее чересчур велика и что виной тому вовсе не проказы фонаря. Кто-то сильно толкнул его, он пошатнулся – и потерял Тэнси из виду.

Обступившие Нормана люди, судя по всему, перемывали ему косточки, поминая всех его родственников, ближних и дальних. Однако он, как ни прислушивался, не мог разобрать ни слова.

– Врезать бы ему как следует!

Из ушей Нормана будто выпали затычки.

– Давайте, – проговорил он, – давайте, все разом.

– Эй, что происходит? – раздался голос Алека, настороженный, но не враждебный. Похоже, Алек размышлял так: «Пускай я ничего не знаю об этом парне, но он ехал в моей машине».

– А где женщина? – спросил один из солдат. – Куда она подевалась?

– Да, где она?

– Она села в такси Джейка, – сообщил кто-то.

– Может, у него был повод преследовать ее, – задумчиво произнес солдат.

Норман ощутил, как меняется настроение толпы.

– Никому не позволено приставать к женщинам, – буркнул державший его мужчина. Однако другой ослабил хватку.

– Ну? Зачем вы гнались за ней? – поинтересовался он.

– Потому что так было нужно.

Пронзительный женский голос воскликнул:

– Сколько шума из-за ерунды!

– Семейная ссора! – хмыкнул какой-то тип в толпе.

Нормана отпустили.

– Учти, – обратился к нему тот, который рассуждал о «позволительности», – если она пожалуется мне, я тебя таки вздую.

– Договорились, – отозвался Норман. – Никто не слышал, что за адрес она назвала?

Некоторые покачали головой, другие попросту проигнорировали вопрос. Их отношение к Норману, по-видимому, если и изменилось, то не слишком сильно. К тому же пять минут назад они были заняты совсем иным и им было не до адреса.

Люди молча разошлись; Норман не сомневался, что, отойдя за пределы слышимости, они примутся горячо обсуждать случившееся. Машины с площади разъехались. Двое солдат уселись на скамейку перед зданием вокзала: они, вероятно, дожидались автобуса или поезда. Вскоре рядом с Норманом остался один Алек.

Норман увидел, что клочок бумаги, который выронила Тэнси, провалился в щель между досками платформы. Он осторожно извлек его и подошел к автомобилю, чтобы рассмотреть в свете фар.

– Ну, что теперь? – подозрительно справился Алек.

Норман взглянул на часы. Десять тридцать пять. До полуночи всего лишь полтора часа. За столь короткий срок он не сумеет выполнить и десятой доли из того, что задумал. Размышления доставляли Норману чуть ли не физическую боль, словно существо, которое привиделось ему за спиной Тэнси, каким-то образом повредило его мозг.

Он огляделся по сторонам. На обращенных к морю фонарях кое-где проступали следы черной краски – остатки затемнения, уцелевшие со времен войны. Улочка, начинавшаяся от площади, сверкала огнями магазинов.

Норман посмотрел на клочок бумаги, подумал о Тэнси, сосредоточился мыслями на ее образе. Что же, речь идет о том, как помочь ей лучше всего, как поступить, чтобы спасти ее. Разумеется, надо будет обыскать побережье, двигаясь по железнодорожным путям; хотя одному богу известно, куда увезло ее то проклятое такси. Быть может, он отыщет старый причал, на котором они когда-то целовались. Ждать там? Или попробовать потолковать с водителем такси, когда он вернется? А можно заявить в полицию, что его жена хочет наложить на себя руки, и они тогда прочешут окрестности.

Но вправе ли он забывать об остальном? О том, как Тэнси призналась в колдовстве, о последнем сожженном талисмане, о неожиданных телефонных звонках Теодора Дженнингса и Маргарет Ван Найс, обо всех тех неприятностях, которые обрушились на него в колледже? Покушение Дженнингса на его жизнь, запись звуков, издаваемых трещоткой, фотография дракона, небрежно нарисованные подобия карт Таро, смерть Тотема, ветвистая молния; внезапное проявление самоубийственных и саморазрушительных наклонностей, пьяная галлюцинация – нечто, схватившее его за плечо и заткнувшее рот, видение, посетившее его на вокзальной площади…

Норман напряженно думал, изредка поглядывая на клочок бумаги в своей руке.

Наконец он принял решение.

– На главной улице, по идее, должна быть гостиница, – сказал он Алеку. – Отвезите меня туда.

Глава 14

«Гостиница „Орел“» – гласили обведенные черным золотые буквы на вывеске из зеркального стекла. Норман рассмотрел не слишком просторный холл, всю обстановку которого составляли стойка портье и с полдюжины кресел.

Попросив Алека подождать, он снял комнату на ночь. Судя по книге записей, гостиница в последние дни отнюдь не страдала от наплыва постояльцев. Норман отнес в номер свой саквояж и снова спустился в холл.

– Я не был в вашем городе десять лет, – сообщил он портье, пожилому человеку в голубой униформе. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, помнится, кварталах в пяти отсюда вниз по улице находится кладбище?

Сонные глазки портье широко раскрылись.

– Бейпортское кладбище? Три квартала прямо, потом полтора налево. Но…

Вопрос, прозвучавший в его голосе, повис в воздухе.

– Благодарю вас, – сказал Норман.

После минутного раздумья он заплатил Алеку. Тот с видимым облегчением взял деньги и завел двигатель. Норман направился вниз по главной улице, прочь от бухты.

Витрины магазинов мало-помалу остались позади. Окна мрачных домов были темными, лишь иногда мелькал робкий огонек. Норман приближался к окраине Бейпорта. Свернув налево, он расстался с освещавшими дорогу фонарями.

Ворота кладбища оказались запертыми. Норман двинулся вдоль стены, продираясь сквозь кустарник, пока не набрел на дерево, нижняя ветка которого была достаточно толстой для того, чтобы выдержать его. Уцепившись за нее, он взобрался на стену, осмотрелся и спрыгнул на землю с другой стороны.

Послышался шорох, словно он спугнул какое-нибудь маленькое животное. Действуя в основном на ощупь, Норман отыскал ближайшее надгробие. Оно было тонким, поросло внизу мхом и стояло слегка наклонно. Наверно, его поставили где-нибудь в середине прошлого века. Норман поковырял пальцами землю, набрал пригоршню и ссыпал ее в конверт, который достал из кармана.

Перелезая через стену обратно, он наделал много шума, но, похоже, не привлек ничьего внимания.

По пути в гостиницу Норман высмотрел на небе Полярную звезду и с ее помощью определил местоположение своего номера.

Портье проводил его странным взглядом.

В номере было темно. В открытое окно вливался холодный и соленый воздух. Норман запер дверь, затворил окно, опустил штору и включил свет; слепящее сияние лампочки беспощадно подчеркивало убогость обстановки. Тихонько звякнул телефон.

Норман вынул из кармана конверт и взвесил на ладони. Губы его искривились в горькой усмешке. Он в очередной раз перечел записку, которую уронила Тэнси:

…немного земли с кладбища. Заверни все в лоскут фланели, обязательно против солнца. Вели ему остановить меня. Вели привести меня к тебе.

Земля с кладбища. То, что он обнаружил в туалетном столике Тэнси. То, с чего все началось. Теперь он сам собирает ее. Норман взглянул на часы. Одиннадцать двадцать. Поставив имевшийся в номере стол посреди комнаты, он перочинным ножом процарапал на его поверхности метку, которая должна была обозначать восток. «Против солнца» – значит с запада на восток.

Разложив на столе все свое добро, он отрезал от полы купального халата полоску фланели, а затем попробовал соединить в единое целое четыре послания. Вот что у него вышло:

Возьми четыре белые четырехдюймовые бечевки, отрезок лесы, кусочек платины или иридия, осколок магнетита, иглу проигрывателя, на котором только что отзвучала Девятая соната Скрябина. Потом свяжи бечевки так, чтобы получились «бабий» узел, «риф», «кошачьи лапки» и «плоский штык». Заплети лесу в «беседочный» узел. Добавь немного земли с кладбища. Заверни все в лоскут фланели, обязательно против солнца. Вели ему остановить меня. Вели привести меня к тебе.

Магическая формула, весьма типичная для негритянского колдовства. Игла проигрывателя, узлы и прочие «современности» явно привнесены белыми.

Но кто в нее поверит? Ребенок или невротик-взрослый, что старается наступать или, наоборот, не наступать на трещины в асфальте?

Часы в коридоре прозвонили половину двенадцатого. Норман рассматривал предметы на столе. Он не мог найти в себе сил, чтобы приступить к делу. Все было бы иначе, подумалось ему, если бы он собирался колдовать ради забавы или если бы относился к тем людям, которые без ума от сверхъестественного, которые поигрывают с магией, потому что от нее веет Средневековьем и потому что древние манускрипты завораживают взгляд. Но принимать ее всерьез, допускать в рассудок суеверия – разве тем самым мы не становимся на сторону сил, толкающих мир вспять, к темным векам, разве не уничтожаем науку как таковую?

Однако он видел нечто за спиной Тэнси. Разумеется, это было наваждение. Но когда наваждения начинают вести себя неподобающим образом, когда ряд совпадений выстраивается в некую цепочку закономерностей, ученый обязан обращаться с ними как с реальностью. Когда же галлюцинации принимаются угрожать тебе и твоим близким физической расправой… Нет, не то… Когда приходится задумываться, веришь ли ты любимому человеку. Норман взял первую бечевку и связал «бабий узел».

Дойдя до «кошачьих лапок», он вынужден был взглянуть на иллюстрацию, которую вырвал из словаря. После пары неудачных попыток он добился желаемого.

Но вот «плоский штык» упорно отказывался завязываться. Норман вертел бечевку в руках, завязывал ее то так, то сяк, однако упрямый узел никак не хотел походить на тот, что был изображен на картинке. Норман отер со лба пот.

– Как душно, – пробормотал он. – Задохнуться можно…

Ему казалось, что пальцы его вдруг сделались толщиной в добрый дюйм. Бечевка выскальзывала из них. Он вспомнил, какими ловкими были пальцы Тэнси.

Одиннадцать сорок одна. Игла проигрывателя покатилась к краю стола. Норман бросил бечевку, поймал иглу и придавил ее авторучкой, чтобы она не укатилась снова. Потом вновь взялся за узел.

На мгновение ему почудилось, будто он подобрал не бечевку, а лесу. Подумать только, укорил он себя мысленно, до чего расшалились нервишки. В горле у него пересохло. Он судорожно сглотнул.

Наконец, не сводя глаз с картинки и повторяя ее шаг за шагом, он ухитрился завязать «плоский штык». Ощущение того, что он пропускает меж пальцев вовсе не бечевку, а что-то гораздо более неподатливое, не покидало его ни на секунду. Вывязав узел, он почувствовал легкий озноб, этакий предвестник лихорадки; свет лампочки словно потускнел. Должно быть, глаза устали.

Игла проигрывателя выкатилась из-под ручки и устремилась к противоположному краю стола. Норман прихлопнул ее ладонью, промахнулся, хлопнул во второй раз. Ага, есть!

Ни дать ни взять спиритический сеанс, хмыкнул он про себя. Кладешь руки на планшетку, пытаясь удержать их в неподвижности. Естественно, накапливается мышечное напряжение, которое постепенно возрастает до критической величины. Неожиданно, как бы отнюдь не по твоей воле, планшетка начинает кружиться на трех своих ножках, подпрыгивать и метаться от буквы к букве. То же самое и здесь. Причина непонятного онемения пальцев заключается в нервном и мышечном напряжении. А Норман в духе закона психического переноса приписал возникшие затруднения злонамеренности бечевки. С иглой и того проще: то надавливая на стол локтем, то упираясь в него коленкой, он наклонял его, а игла катилась по наклонной плоскости.

Игла завибрировала, словно была частичкой некоего устройства. По пальцам Нормана как будто пробежал ток. Вдруг ему послышались лязгающие звуки Девятой сонаты. Черт! Покалывание в кончиках пальцев – верный признак повышенной нервной возбудимости. Однако в горле было сухо; попытка посмеяться над собой не удалась. Для подстраховки он завернул иглу во фланель.

Одиннадцать сорок семь. Норман потянулся за лесой. Руки его дрожали, словно он влез по длинному канату на крышу дома. Обычная на вид, леса оказалась омерзительно скользкой, словно покрытой какой-то слизью. Соленый аромат бухты куда-то улетучился, уступил место едкому металлическому запаху. Приехали, сказал себе Норман, осязательные и обонятельные галлюцинации вдобавок к зрительным и слуховым. В ушах его по-прежнему отдавалась Девятая соната.

Он знал, как заплетать лесу, в этом не было ничего сложного, тем более что она была на удивление мягкой; однако ему не переставало казаться, что его пальцы подчиняются посторонним силам: леса завязывалась в «риф», в «полуштык», в «затяжной» узел – в любой, кроме «беседочного». Пальцы болели, глаза слезились, сопротивление нарастало. Норман вспомнил слова Тэнси в ту ночь, когда она отреклась от колдовства: «В чародействе существует правило реакции, нечто вроде отдачи в пистолете…»

Одиннадцать пятьдесят две.

Огромным усилием воли он отогнал мысли и воспоминания и сосредоточился на узле. Пальцы начали двигаться в странном ритме – ритме Девятой сонаты. Все, завязан, голубчик!

Комната погрузилась в полумрак. Истерическое помутнение зрения, поставил диагноз Норман; к тому же системы энергообеспечения в маленьких городках вечно выкидывают всякие фортели. Почему-то стало очень холодно, так холодно, что ему почудилось, будто он видит пар, который вырывается у него изо рта. И тишина, полная, мертвая тишина. В этой тишине отчетливо разносился стук сердца Нормана, которое лакейски подстраивалось под грохочущую бесовскую музыку.

И тут, в миг дьявольского, парализующего душу озарения, он понял, что это и есть истинное колдовство. Не вздорная болтовня о нелепых средневековых ухищрениях, не изящные пассы, но изнурительная борьба за то, чтобы удержать в повиновении призванную мощь, лишь символами которой были те предметы, какие лежали перед ним на столе. Норман ощутил, как за стенами номера, снаружи его черепа, за непроницаемыми стенами рассудка собирается и разбухает нечто грозное и смертельно опасное, ожидающее одной-единственной ошибки, чтобы сокрушить его.

Он не мог поверить. Он не верил. И все же вынужден был поверить.

Но устоит ли он? Вот вопрос.

Одиннадцать пятьдесят семь. Без трех минут полночь. Норман принялся складывать принадлежности своего колдовства на лоскут фланели. Игла прильнула к магнетиту. Ну и ну! Они ведь находились в футе друг от друга! Норман посыпал предметы кладбищенской землей: песчинки шевелились под его пальцами, словно личинки насекомого. Чего-то не хватает. Он порылся в памяти, но та подвела. Он хотел перечитать текст, но порыв неизвестно откуда взявшегося ветерка разбросал кусочки бумаги по столу. Неведомые силы возликовали, Норман уставал тягаться с ними. Схватив наудачу одну бумажку, он различил слова «платины или иридия». Норман раскрутил ручку, отломил перо и добавил его в груду предметов на фланели.

Он встал напротив метки на столешнице, означавшей восток; руки его тряслись, как у пьяницы, зубы громко стучали. В комнате было совсем темно, если не считать лучика голубоватого света, который выбивался из-под шторы. Неужели фонари теперь заправляют парами ртути?

Внезапно фланелевый лоскут начал загибаться наподобие нагретого желатина и сворачиваться с востока на запад, по ходу солнца.

Норман успел, прежде чем он свернулся до конца, ухватить его за край, а потом – пальцы онемели настолько, что фланель для них словно превратилась в металл, – скатал против солнца.

Тишина сделалась оглушительной, поглотила даже стук сердца. Норман сознавал: нечто настороженно дожидается его приказа, пребывая почти в полной уверенности, что он не сможет ничего приказать.

Послышался бой часов. Или то были не часы, а звучало само время? Девять… десять… одиннадцать… двенадцать…

Язык Нормана как будто прилип к пересохшему нёбу. Слова толпились в горле, будучи не в силах выбраться наружу. Потолок комнаты словно слегка опустился.

– Останови Тэнси, – выдавил Норман. – Приведи ее сюда.

Впечатление было такое, будто в Нью-Джерси произошло землетрясение: комната закачалась, пол ушел из-под ног, мрак стал совершенно непроглядным. Стол – или что-то поднимавшееся со стола – ударил Нормана, и он повалился на что-то мягкое.

Затем все вдруг успокоилось. Так уж заведено: напряжение сменяется вялостью. Свет и звук возвратились. Норман лежал поперек кровати, а посреди стола валялся крошечный фланелевый сверток.

Норман чувствовал себя так, словно перепил на вечеринке или нанюхался кокаина. У него не было ни малейшего желания что-либо делать, он не испытывал никаких эмоций.

Внешне все осталось прежним. Его приученный к порядку мозг уже взвалил на себя неблагодарный труд – объяснить случившееся с научной точки зрения; он сплетал паутину из психозов, галлюцинаций и невозможных совпадений.

Однако внутри что-то изменилось – уже навсегда.

Прошло какое-то время.

В коридоре за дверью послышались шаги. Их сопровождал хлюпающий звук, как будто кто-то шел в промокшей обуви.

Шаги замерли у двери номера, который занимал Норман.

Он поднялся, пересек комнату и повернул ключ в замке.

К серебряной брошке прицепилась бурая водоросль. Серое платье было насквозь мокрым; небольшое подсохшее пятно успело покрыться корочкой соли. Сильно запахло морской водой. На лодыжке, обвив перекрученный чулок, висела еще одна водоросль.

На полу, вокруг туфель, уже образовалась маленькая лужица.

Норман бросил взгляд на цепочку следов на ковре, которая тянулась до самой лестницы, и увидел пожилого портье. Тот словно обратился в камень: нога его была занесена над верхней ступенькой, а в руках он держал саквояж из свиной кожи.

– Что происходит? – пробормотал он, заметив, что Норман смотрит на него. – Вы не сказали мне, что ждете жену. А она выглядит так, словно одетая искупалась в бухте. Мы не хотим, чтобы про нашу гостиницу пошла дурная слава…

– Все в порядке, – проговорил Норман, сознательно отдаляя тот миг, когда ему придется взглянуть в лицо Тэнси. – Извините, что забыл предупредить вас. Давайте мне сумку.

– В прошлом году у нас случилось самоубийство. – Портье, похоже, не сознавал, что размышляет вслух. – С нас вполне хватит.

Наконец он стряхнул с себя оцепенение, попятился, спустившись на несколько ступенек, поставил саквояж, повернулся и чуть ли не бегом сбежал по лестнице.

Норман неохотно перевел взгляд на Тэнси.

Лицо ее было бледным, очень бледным и лишенным всякого выражения. Губы имели синеватый оттенок, волосы прилипли к щекам, густая прядь, ниспадая на лоб, полностью скрывала один глаз, а другой взирал тускло и безжизненно. Руки безвольно свисали вдоль тела.

С подола платья капала на пол вода.

Губы разошлись. Голос напоминал монотонное журчание воды:

– Ты опоздал. Опоздал на минуту.

Глава 15

Они возвращались к этому вопросу уже в третий раз. Норман начал раздражаться. Ему чудилось, будто он преследует робота, который движется по кругу, ступая на одни и те же стебли травы.

Уверенный, что снова ничего не добьется, он тем не менее спросил:

– Но как ты можешь потерять сознание и одновременно понимать, что ты его потеряла? Если твой мозг пуст, каким образом ты догадываешься о его пустоте?

Стрелки на его часах подползали к трем утра. В сумрачном гостиничном номере как-то по-особенному остро ощущались ночные холод и хворь. Тэнси в купальном халате Нормана и меховых тапочках сидела в кресле; голова ее обернута была полотенцем, а на коленях лежало одеяло. Раньше в подобном наряде она выглядела бы маленькой, но чрезвычайно привлекательной девочкой, но это раньше. Если размотать полотенце, под ним окажется череп с дыркой, через которую извлекли мозг, – именно такое чувство испытывал Норман, когда ему за разговором случалось взглянуть в глаза жены.

– Я ничего не знаю, – сорвалось с бледных губ. – Я только говорю. Мою душу забрали. – Голос принадлежит не ей, а телу.

Да, подумалось Норману, и тон этого голоса нельзя назвать даже наставительным: уж слишком он бесцветен. Слова произносились размеренно, с одинаковой интонацией, походили друг на друга как две капли воды и напоминали монотонный шум какого-нибудь агрегата.

Меньше всего на свете Норману хотелось приставать с расспросами к этой карикатуре на человека, но он чувствовал, что должен любой ценой вызвать хоть какой-то отклик на застывшем, словно маска, лице, должен найти зацепку, от которой мог бы оттолкнуться в рассуждениях его собственный мозг.

– Тэнси, если ты говоришь о том, что творится вокруг, ты не можешь не воспринимать происходящего. Мы с тобой вдвоем, здесь, в этой комнате!

Запеленутая в полотенце голова качнулась из стороны в сторону, как у механической куклы.

– С тобой только тело. «Я» тут нет.

Он машинально исправил «я» на «меня», прежде чем сообразил, что во фразе нет грамматической ошибки. Он вздрогнул.

– Ты хочешь сказать, – спросил он, – что ничего не видишь и не слышишь? Что тебя окружает чернота?

Механическое движение головы, которое убеждало лучше всяких возражений, повторилось.

– Мое тело все видит и все слышит. Оно не пострадало. Оно способно выполнять самые разные действия. Но внутри пусто. Там нет даже черноты.

Утомленное сознание Нормана перескочило вдруг к основному постулату бихевиористской психологии: человеческие поступки могут быть удовлетворительно объяснены без обращения к психике, как будто ее вовсе не существует. Что я, вот доказательство правоты бихевиористов. Впрочем, доказательство ли? Ведь в поведении этого… тела… начисто отсутствуют все те мелочи, которые в сумме и составляют личность. Манера Тэнси щуриться, раздумывая над головоломной задачкой. Подергивание уголков губ – признак того, что она польщена или слегка удивлена. Все, все пропало. Даже быстрое тройное покачивание головой, когда нос Тэнси шевелился, как у кролика, превратилось в тусклое «нет», произнесенное невыразительным голосом робота.

Ее органы чувств реагируют на внешние стимулы. Они посылают импульсы в мозг, а тот перерабатывает полученные сведения и передает сигналы мышцам, в том числе голосовым. Но и только. Нервная деятельность в коре головного мозга продолжается, однако она направлена теперь исключительно на физическое. То, что придавало поведению Тэнси своеобразный, присущий ей одной стиль, исчезло без следа. Остался организм, который утратил одухотворявшую его личность. Даже безумная или глупая – да! почему бы не воспользоваться устарелым термином, если он подходит к случаю? – душа не проглядывает в этих серо-зеленых глазах, которые моргают с регулярностью хорошо отлаженного механизма, но лишь для того, чтобы смазывалась роговая оболочка.

Норман ощутил угрюмое облегчение: он сумел-таки описать состояние Тэнси в точных терминах. И то ладно… Память неожиданно воспроизвела, едва ли не слово в слово, прочитанную им когда-то в газете заметку о старике, который многие годы хранил в своей спальне тело молодой женщины; он любил ее, а она умерла от неизлечимой болезни. При помощи воска и прочих ухищрений ему удалось предотвратить гниение. Он разговаривал с телом утром и вечером каждого дня и пребывал в полной уверенности, что однажды оживит умершую. Но полиция заинтересовалась стариком, провела у него дома обыск и забрала тело женщины, чтобы похоронить его.

Норман кисло усмехнулся. Черт подери, воскликнул он мысленно, как можно задумываться над необузданными, бредовыми фантазиями, когда вот сидит Тэнси, которая, очевидно, страдает от редкого нервного заболевания?!

Очевидно?

Необузданные фантазии?

– Тэнси, – произнес он, – почему ты не умерла, когда лишилась души?

– Обычно душа терпит до конца, будучи не в силах убежать, и погибает вместе с телом, – ответил механический голос с размеренностью метронома. – Но мою душу терзал Тот-Кто-Идет-Следом. Открыв глаза, я увидела зеленую воду и поняла, что наступила полночь и что у тебя ничего не вышло. В этот миг отчаяния он и похитил мою душу. Но тут меня обхватили и повлекли к воздуху руки твоего посланца. Моя душа была близко, но уже не могла вернуться в тело. Ее бессильная ярость – последнее, что отложилось у меня в памяти. Твой посланец и Тот-Кто-Идет-Следом, должно быть, решили, что добились каждый своего, а потому разошлись с миром.

Картина, возникшая в сознании Нормана, была настолько яркой и правдоподобной, что казалось немыслимым, будто ее могли нарисовать слова робота. Однако лишь робот способен был повествовать о подобном событии с поистине ледяным безразличием.

– И ничто тебя не волнует? – спросил вдруг Норман, содрогаясь вновь при виде пустоты в глазах женщины. – И ничегошеньки не хочется?

– Хочется. Одного. – Это заявление сопровождалось не покачиванием головы, а утвердительным кивком. В лице Тэнси появился какой-то намек на чувство. Мертвенно-бледный язык облизал синеватые губы. – Я хочу свою душу.

У Нормана перехватило дыхание. Он пожалел о том, что его стремление вывести Тэнси из ступора увенчалось успехом. Под наружностью человека притаился зверь. Ее реакция напомнила ему любящего свет червяка, который спешит выбраться на солнце.

– Я хочу свою душу, – повторил механический голос. В его монотонности было нечто такое, из-за чего Нормана так и подмывало заткнуть уши. – Расставаясь со мной, моя душа наделила меня этим желанием. Она знала, что ее ожидает. Ей было очень страшно.

– Где, по-твоему, она находится? – процедил Норман сквозь зубы.

– У нее. У женщины с тусклыми глазами.

Норман ошарашенно уставился на Тэнси. Он ощущал, как зарождается в сердце гнев, и ему было все равно, осмысленный это гнев или нет.

– У Ивлин Соутелл? – спросил он хрипло.

– Да. Но не стоит называть ее по имени.

Его рука метнулась к телефону. Ему надо чем-то занять себя, иначе он просто сойдет с ума.

Разбудив портье, Норман через него связался с местной телефонной станцией.

– Да, сэр? – послышался в трубке мелодичный женский голос. – Хемпнелл, тысяча двести восемьдесят четыре. Кого позвать? Ивлин Соутелл? Еще раз, сэр. И-В-Л-И-Н С-О-У-Т-Е-Л-Л. Хорошо, сэр. Повесьте, пожалуйста, трубку. Мне потребуется время, чтобы дозвониться.

– Я хочу свою душу. Я хочу отправиться к той женщине. Я хочу в Хемпнелл. – Похоже, Норман разбудил голодного зверя. Как игла проигрывателя, что застряла в канавке на заезженной пластинке, подумалось ему, или как механическая игрушка, которую куда подтолкни, туда она и пойдет.

– Конечно, мы поедем в Хемпнелл, – сказал он с запинкой. – И вернем твою душу.

– Но тогда нужно вызвать горничную, чтобы она почистила и погладила мою одежду.

Плавно поднявшись, она шагнула к столику, на котором стоял телефон.

– Тэнси, – устало проговорил Норман, – времени четвертый час. Какая может быть горничная?

– Мне надо почистить и погладить одежду. Я скоро поеду в Хемпнелл.

Ей-богу, подумал Норман, как сварливая старуха! Вот только голос сомнамбулический.

Тэнси приближалась к нему. Он осознал вдруг, что отодвигается как можно дальше, словно стремясь вжаться в стену.

– Даже если ты ее добудишься, – сказал он, – она не придет.

Бледное лицо повернулось к нему.

– Горничная – женщина. Она придет, когда услышит меня.

Тэнси сняла трубку.

– В вашей гостинице есть горничная? – справилась она у ночного портье. – Пришлите ее в мой номер… Ну так позвоните ей… Я не могу ждать до утра… Она нужна мне немедленно… Не важно… Спасибо.

Последовала долгая пауза, которую нарушали только гудки на том конце провода. Наконец там проснулись.

– Это горничная? Подойдите в номер тридцать семь.

Норман как будто сам услышал возмущенный ответ.

– Разве по моему голосу вы не догадываетесь, в каком я состоянии?.. Да… Приходите немедленно…

Тэнси опустила трубку на рычаг. Норман не сводил с нее глаз. Неожиданно для себя он спросил:

– Тэнси, ты способна отвечать на мои вопросы?

– Да, способна. Я отвечаю на них вот уже три часа.

Почему же, не отступалась логика, помня, что произошло в последние три часа, она… Но что такое память, как не тропинка, проложенная в нервной системе? Чтобы объяснить суть памяти, вовсе незачем обращаться к психике.

Хватит биться головой о каменную стену, глупец! Ты ведь заглядывал ей в глаза, верно? Каких еще доказательств ты ищешь?

– Тэнси, – произнес он, – что ты подразумевала, говоря, что твоя душа у Ивлин Соутелл?

– То, что сказала.

– Ты имеешь в виду, что она, миссис Карр и миссис Ганнисон обладают над тобой некой психологической властью, что они как бы эмоционально поработили тебя?

– Нет.

– Но твоя душа…

– …есть моя душа.

– Тэнси, – у него не было никакого желания заговаривать на эту тему, но он чувствовал, что должен, – ты веришь, что Ивлин Соутелл ведьма, что она занимается колдовством, как когда-то ты?

– Да.

– А миссис Карр и миссис Ганнисон?

– Они тоже.

– Ты хочешь сказать, будто веришь, что они делают то, от чего отказалась ты, – творят заклинания, наводят чары, используют познания своих мужей, чтобы обеспечить им продвижение по службе?

– Не только.

– А что еще?

– Они занимаются и белой, и черной магией. Их не пугает то, что они причиняют боль или убивают.

– Почему?

– Ведьмы похожи на людей. Среди них есть лицемерки, склонные к самовосхвалению и самообману, которые считают, что цель оправдывает средства.

– Ты веришь, что они все трое злоумышляют против тебя?

– Да.

– Почему?

– Потому что они ненавидят меня.

– За что?

– Отчасти из-за тебя: они боятся, что ты обойдешь их мужей. Но главная причина их ненависти в том, что они чувствуют: я другая. Я пыталась это скрыть, но они чувствуют, что во мне нет уважения к респектабельности. У ведьм зачастую те же боги, что и у людей. Они опасаются меня, поскольку чувствуют мое презрение к Хемпнеллу. С миссис Карр, впрочем, все не так просто.

– Тэнси… – Норман запнулся. – Тэнси, как, по-твоему, случилось, что они стали ведьмами?

– Случилось, и все.

Установилось молчание. Чем дольше Норман размышлял, тем правильнее представлялся ему диагноз: паранойя.

– Тэнси, – наконец проговорил он, – неужели ты не понимаешь, что из этого следует? Что все женщины – ведьмы!

– Да.

– Но как ты…

– Молчи, – перебила его Тэнси. – Она идет.

– Кто?

– Горничная. Спрячься, я кое-что тебе покажу.

– Спрятаться?

– Да. – Тэнси шагнула к нему. Он невольно отпрянул и коснулся рукой дверцы шкафа.

– Сюда? – спросил он, облизывая губы.

– Да. Спрячься там, и я докажу тебе.

В коридоре послышались шаги. Норман помедлил, нахмурился – и влез в шкаф.

– Я оставлю дверцу приоткрытой, – сказал он, – вот так.

Ответом ему был механический кивок. В дверь постучали.

– Звали, мэм? – Вопреки ожиданиям Нормана, голос был молодой. Однако создавалось впечатление, что горничная говорит через силу.

– Да. Я хочу, чтобы вы почистили и погладили мои вещи. Они побывали в соленой воде. Возьмите их на вешалке в ванной.

Горничная появилась в поле зрения Нормана. Скоро она растолстеет, подумалось ему, но сейчас ей не откажешь в миловидности, хотя лицо ее опухло от сна. Она была в форменном платье, но непричесанная и в тапочках.

– Пожалуйста, осторожнее с шерстяными вещами, – донесся до Нормана бесцветный голос Тэнси. – Я жду вас через час.

Если Норман предполагал, что горничная возразит, то просчитался.

– Хорошо, мэм, – ответила девушка. С мокрой одеждой в руках она двинулась было к двери, словно торопясь уйти, пока ее не спросили о чем-нибудь еще.

– Постой, девушка. Я хочу задать тебе вопрос. – Голос Тэнси сделался немного громче. Больше в нем не произошло никаких изменений, однако этого было достаточно, чтобы он зазвучал повелительно.

Девушка нехотя подчинилась. Норман смог как следует разглядеть ее. Тэнси он не видел, ибо щель, в которую он наблюдал, была очень узкой, однако страх, написанный на сонном лице горничной, явно был как-то связан с его женой.

– Да, мэм?

Судя по тому, что девушка съежилась и крепко прижала к груди мокрые вещи, Тэнси, должно быть, взглянула на нее в упор.

– Тебе известен Легкий Способ Делать Дела? Ты знаешь, как Добывать и Оберегать?

Норман готов был поклясться, что девушка вздрогнула. Однако она отрицательно помотала головой:

– Нет, мэм… Я не понимаю, про что вы говорите.

– Ты разумеешь, что никогда не изучала, Как Добиваться Исполнения Желаний? Ты не колдуешь, не творишь заклинаний, не наводишь чар? Тебе неведомы тайны Ремесла?

– Нет, – прошептала горничная так тихо, что Норман едва расслышал. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла.

– По-моему, ты лжешь.

Девушка в отчаянии стиснула руки. Она выглядела перепуганной до смерти. Норману даже захотелось вмешаться, но любопытство удержало его на месте.

– Мэм, – взмолилась девушка, – нам запрещено рассказывать об этом!

– Со мной ты можешь не бояться. Какие Обряды вы совершаете?

Горничная, похоже, несказанно удивилась:

– Обряды, мэм? Я ничего не знаю про них. Сама я колдую по мелочи. Когда мой парень был в армии, я заклинала каждый день, чтобы его не ранило и не убило и чтобы он не засматривался на других женщин. Еще я иногда пробую лечить больных. Все по мелочи, мэм. У меня часто не получается, как я ни стараюсь.

Словесный поток мало-помалу иссяк.

– Ну хорошо. Где ты всему научилась?

– В детстве меня учила мама. А заклинание от пуль сказала мне миссис Найдел, которая узнала его от своей бабушки, пережившей какую-то войну в Европе. Но так бывает редко; я имею в виду, женщины все больше молчат о таком. Кое до чего я додумалась сама. Вы не выдадите меня, мэм?

– Нет. Посмотри на меня. Что со мной случилось?

– Честно, мэм, я не знаю. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить! – В голосе девушки слышался неподдельный ужас, и Норман даже рассердился на Тэнси, но потом вспомнил, что в своем теперешнем состоянии она не отличает доброту от жестокости.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала.

– Я не могу, мэм… Вы… вы мертвая. – Внезапно горничная упала в ноги Тэнси. – Пожалуйста, пожалуйста, не забирайте мою душу! Пожалуйста!

– Я не возьму ее, хотя впоследствии ты, может, о том и пожалеешь. Ступай.

– Спасибо, мэм, огромное вам спасибо. – Девушка поспешно подобрала с пола одежду. – Я скоро все принесу, обещаю вам.

Она выбежала из номера.

Только шевельнувшись, Норман осознал, что мышцы его онемели от нескольких минут полной неподвижности. На негнущихся ногах он выбрался из шкафа. Фигура в халате и с полотенцем на голове сидела в кресле: руки сложены на коленях, взгляд устремлен туда, где мгновение назад стояла горничная.

– Если все это было тебе известно, – спросил Норман, мысли которого окончательно перепутались, – почему ты согласилась выполнить мою просьбу?

– Любая женщина состоит как бы из двух половинок, – (Норману почудилось, будто он беседует с мумией, которая излагает ему древнюю мудрость), – первая – рациональная, мужская. Вторая же половинка не ищет разумных объяснений; она знает. Мужчины – искусственно изолированные существа, подобные островкам в океане магии. Их защищают собственный рационализм и женщины, с которыми они соединили свои судьбы. Изолированность помогает им мыслить и действовать, но женщины знают. Они могли бы в открытую управлять миром, но не желают брать на себя такую ответственность. К тому же тогда мужчины могли бы превзойти их в познании тайн Ремесла. Уже сейчас встречаются колдуны, однако пока их мало.

На прошлой неделе я подозревала многое, но решила не делиться с тобой своими подозрениями. Рациональная сторона во мне довольно сильна, и потом, я хотела быть как можно ближе к тебе. Подобно большинству женщин, я сомневалась в своей правоте. Когда мы уничтожили мои талисманы и обереги, я на какое-то время словно ослепла. Я ощущала себя наркоманом, который привык к одним дозам, а ему вводят другие, гораздо более слабые. Рационализм взял верх, и несколько дней я наслаждалась чувством безопасности. Но то же здравомыслие подсказало мне, что ты стал жертвой колдовства. А по пути сюда я узнала кое-что новое, в том числе – от Того-Кто-Идет-Следом.

Помолчав, Тэнси добавила с невинной ребяческой хитрецой:

– Не пора ли нам ехать в Хемпнелл?

Зазвонил телефон. Ночной портье, возбужденный до такой степени, что его чрезвычайно трудно было понять, прокричал что-то о полиции и выселении из гостиницы. Чтобы успокоить его, Норман сказал, что немедленно спустится в холл.

Портье дожидался у подножия лестницы.

– Послушайте, мистер, – начал он, покачивая пальцем, – я хочу знать, что происходит. Сисси вышла из вашего номера бледная как полотно. Нет, она мне не жаловалась, но дрожала с ног до головы. Она моя внучка. Я устроил ее сюда, а потому отвечаю за нее. Я всю жизнь проработал в гостиницах, и мне известно, что они собой представляют. Я знаю, какой люд в них селится, какие попадаются временами мужчины и женщины и на что они подбивают молоденьких девушек.

Поймите, мистер, я на вас зла не держу. Но вы же не станете убеждать меня, будто с вашей женой все ладно. Когда она попросила прислать Сисси, я решил, что она заболела или что-нибудь в этом роде. Но если она больна, почему вы не вызвали врача? И почему вы не спите, в четыре-то утра? Миссис Томпсон из соседнего с вашим номера позвонила мне и заявила, что вы своими разговорами не даете ей заснуть. Я имею право знать, что происходит!..

Напустив на себя профессорский вид, Норман принялся втолковывать старику, что его опасения безосновательны. Тот поворчал, но как будто удовлетворился. Он вернулся за стойку, а Норман пошел наверх.

Еще с лестницы он услышал звонок телефона.

Тэнси стояла у кровати и что-то говорила в трубку, которая, изгибаясь от уха до рта, подчеркивала своим иссиня-черным цветом бледность губ и щек и призрачную белизну полотенца.

– Это Тэнси Сейлор, – произнес механический голос. – Я хочу свою душу. – Пауза. – Вы не поняли, Ивлин? Это Тэнси Сейлор. Я хочу свою душу.

Норман совсем забыл про междугородный вызов, который сделал, поддавшись безрассудному гневу. Теперь он никак не мог сообразить, что собирался сказать миссис Соутелл.

Из трубки донесся приглушенный вой. Тэнси повысила голос:

– Это Тэнси Сейлор. Я хочу свою душу.

Норман переступил порог. Громкость звука в трубке быстро нарастала, к вою добавился пронзительный визг.

Норман протянул руку, но тут Тэнси круто развернулась, и на глазах у Нормана случилось нечто невероятное.

Когда неодушевленные предметы начинают вести себя так, словно в них заронили крупицу жизни, неизбежно возникает мысль о наваждении или мошенничестве. Например, есть такой фокус: карандаш в пальцах вдруг как бы утрачивает твердость, гнется во все стороны, будто резиновый. Магия? Нет, ловкость рук.

Несомненно, Тэнси притронулась к телефону, однако Норману показалось, что тот внезапно ожил, превратился в жирного червяка и присосался к коже Тэнси на подбородке и чуть ниже уха. А к вою и визгу в трубке, почудилось ему, примешалось утробное урчание.

Он действовал без промедления: упал на колени и оторвал провод от розетки на стене. Посыпались голубые искры. Оборванный конец провода, извиваясь точно раненая змея, обвился вокруг его запястья, судорожно сжался – и ослаб; Норман брезгливо сбросил его на пол и встал.

Телефон валялся рядом с ножкой стола. Он выглядел совершенно обычно. Норман пнул его ногой. Он отлетел в сторону. Норман нагнулся и осторожно коснулся его. На ощупь он был таким, каким и положено быть телефонному аппарату.

Норман посмотрел на Тэнси. Та стояла на прежнем месте, в лице ее не было и намека на испуг. С безразличием механизма она подняла руку, погладила щеку и шею. Из уголка рта по подбородку бежала тоненькая струйка крови.

Ну да, она чересчур сильно прижала трубку и прикусила губу.

Но он видел…

Должно быть, он просто не заметил, как Тэнси встряхнула аппарат.

Какое там «встряхнула»! Он видел… невообразимое! Невозможное!

Но разве слово «невозможно» еще хоть на что-нибудь годится?

На том конце провода была Ивлин Соутелл. Он сам слышал звук трещотки. Так что ничего сверхъестественного. Вот факт, которого нужно придерживаться, в который нужно вцепиться зубами.

Норман рассвирепел. Ненависть, захлестнувшая его при мысли о женщине с тусклыми глазами, была поистине поразительной. На миг он почувствовал себя инквизитором, которому донесли, что одна поселянка была замечена в колдовстве. Перед его мысленным взором промелькнули дыба, пыточное колесо, «испанские сапоги». Потом средневековая фантасмагория исчезла без следа, но гнев остался, – впрочем, он перерос в отвращение.

Во всех неприятностях и бедах Тэнси виноваты Ивлин Соутелл, Хульда Ганнисон и Флора Карр. Это Норман знал наверняка. Вот второй факт, который следует постоянно принимать в расчет. Они повредили мозг Тэнси – то ли внушая ей исподволь всякие несуразности, то ли каким-то иным способом.

Они виноваты, однако доказать их вину на суде, если таковой состоится, нечего и думать. Он, Норман Сейлор, единственный мужчина на свете, который может спасти Тэнси. Значит, он должен в одиночку сразиться с тремя ведьмами, используя против них их собственное оружие.

Он должен убедить себя, что верит в силу магических средств и колдовских принадлежностей.

Тэнси опустила руку и облизнула губу, к которой присохла капелька крови.

– Мы можем ехать в Хемпнелл?

– Да!

Глава 16

Норман поглядывал в окно, прислушиваясь к перестуку вагонных колес, этой колыбельной машинного века. Мимо проносились залитые ярким солнечным светом зеленые поля, фермы, разморенные жарой стада. Он и сам был бы не прочь подремать, но понимал, что у него ничего не выйдет. Она же, по всей видимости, во сне не нуждалась.

– Я буду думать вслух, – сказал он, – а ты поправь меня, если увидишь, что я ошибаюсь.

Краем глаза он уловил утвердительный кивок фигуры, что сидела между ним и окном.

Какое, однако, у него гнусное умение приспосабливаться к обстоятельствам! Прошло всего-то полтора дня, а он уже вовсю использует Тэнси в качестве справочного автомата, обращается к ней с вопросами, требует вспомнить то-то и то-то, как будто она проигрыватель, на который можно поставить ту или иную пластинку.

В то же время он сознавал, что иначе не вынес бы ее присутствия в одном с собой купе. От нехороших мыслей он отвлекал себя маленькими хитростями – например, старался не смотреть Тэнси в глаза. К тому же он тешил себя надеждой, что ее нынешнее состояние – временное. Если он начнет думать о том, каково это – делить стол и постель, провести жизнь в компании ледышки с черной пустотой внутри…

Норман с содроганием припомнил вчерашний вечер в Нью-Йорке. Люди расступались перед ними, чтобы только не коснуться Тэнси; их провожали взглядами, в которых поровну было любопытства и страха. А та женщина, которая вдруг завопила на всю улицу! Хорошо, что они успели затеряться в толпе.

Поэтому он искренне обрадовался, когда они сели в поезд. Пульмановское купе он воспринял как неприступную твердыню, в которую никому и никогда не ворваться.

А все-таки интересно, что замечали другие люди? Конечно, если приглядеться, толстый слой косметики лишь оттеняет неестественную бледность лица, а помада бессильна скрыть синеватый оттенок губ. Но чтобы рассмотреть все это под вуалью?.. Может, их изумляла ее походка или одежда? Надо признать, Тэнси кажется одетой… гм… слегка небрежно. Или же чувствуется то, о чем вынуждена была сказать та девушка из Бейпорта?

Норман сообразил, что намеренно оттягивает момент, которого так или иначе не избежать. Ему придется выполнить задуманное, какие бы чувства у него при этом ни возникали.

– Магия относится к числу практических наук, – заговорил он, уставившись на стену, словно диктовал. – Вот в чем заключается разница между формулой физической и магической, хотя они носят одно и то же название. Первая описывает в строгих математических символах причинно-следственные взаимоотношения различных явлений. А вторая является способом получения либо достижения чего-то. Она всегда учитывает желания и стремления того, кто ее использует, – будь то алчность, любовь, месть или что еще. Тогда как результат физического эксперимента по большому счету не зависит от личности экспериментатора. Короче говоря, «чистая наука» существует, а «чистая магия» – нет или почти нет. Но различие, которое мы проводим между физикой и магией, на деле всего лишь прихоть истории. Физика начиналась как разновидность магии, подтверждением чему могут служить алхимия и мистическая математика Пифагора. Современная физика тоже сделалась практической, однако у нее имеется теоретическая надстройка, которая у магии отсутствует. Подобная надстройка для магии может быть создана через исследования в области «чистой магии», через изучение магических формул и сравнение их друг с другом, через вывод основополагающих формул, которые будут выражены в математических символах и получат широкое применение. Большинство же тех, кто практиковал магию, были слишком сильно заинтересованы в плодах колдовства, чтобы заботиться о теоретическом его обосновании. Однако как исследования в области «чистой науки» привели – на первый взгляд случайно – к поразительным практическим результатам, так и исследования в области «чистой магии» способны принести чародейству неоценимую пользу… Сегодня уже появились такие ученые, которые проводят опыты, как-то связанные с магией, которые собирают свидетельства о случаях ясновидения, пророческого откровения и телепатии, которые изучают возможность установления прямого контакта между сознанием двух и более людей, хотя бы они находились на разных сторонах планеты.

Помолчав, Норман продолжил:

– Магия как наука по своему материалу родственна физике, несмотря на то…

– По-моему, она больше схожа с психологией, – перебил механический голос.

– То есть? – спросил он, не поворачивая головы.

– Она исследует способы управления другими существами, призывания их и удержания их в повиновении.

– Пусть так, разница невелика. По счастью, формулы остаются осмысленными до тех пор, пока мы понимаем, к чему именно они относятся, хотя истинная природа того, что они описывают, может при этом быть неизвестной нам. Скажем, физику нет необходимости давать визуальное описание атома, даже если термин «визуальное описание» можно применить к атому, что представляется сомнительным. Подобным образом и колдуну незачем описывать наружность и внутреннюю суть того существа, которое он призывает; отсюда многочисленные «неописуемые» и «безымянные» ужасы в книгах по магии. Впрочем, ты подметила верно. Многие как будто безличные силы вроде ураганов, разбушевавшись, словно обретают личность. Поэтому не будет преувеличением сказать, что для описания одного-единственного электрона со всеми его метаниями и шараханиями понадобится некая наука с психологическим уклоном, хотя в агрегатном состоянии электроны подчиняются относительно простым законам, как и люди, когда рассматривается поведение не отдельного человека, а какой-то группы. Вот почему отчасти магические процедуры столь ненадежны и опасны, вот почему заклинания не действуют, если намеченная жертва знает, как защищаться. Все формулы, записанные в твоем дневнике, оказались бесполезными, как только он попал в руки миссис Ганнисон…

Норман слушал себя и удивлялся, догадываясь, однако, что, если он отбросит сухую, академическую манеру рассуждать и позволит себе отвлечься, его рассудок попросту не выдержит.

– Идем дальше, – проговорил он. – Мне представляется, что магия как наука сильно зависит от окружающей среды, то есть от ситуации в мире и во Вселенной. Я поясню. Евклидова геометрия годится для земных условий, но в космосе гораздо больше пригодна неевклидова. Так и с магией. Основные магические формулы, по-видимому, изменяются с течением времени и довольно часто; заметь, я вовсе не хочу сказать, что не существует формул, которые управляли бы такими изменениями. Утверждалось, что законы физики склонны к похожему эволюционированию; если это правда, то они развиваются куда медленнее магических формул. Ну, к примеру, считается, что скорость света изменяется в зависимости от того, как давно он идет от своего источника. Вполне естественно, что законы магии развиваются быстрее, поскольку магия основана на взаимодействии материального мира и иной плоскости бытия, а это взаимодействие – штука сложная и в высокой степени нестабильная.

Возьми хотя бы астрологию. За несколько тысячелетий благодаря предварению равноденствий Солнце в одно и то же время года побывало в различных небесных домах, как называются знаки зодиака. Про человека, который родился, скажем, двадцать второго марта, говорят, что его созвездие – Овен, хотя на деле он был рожден, когда Солнце находилось в Рыбах. Пренебрежение фактором смещения делает астрологические формулы неточными и…

– По-моему, – заявил голос, – астрология никогда не была точной наукой. Она одна из многих псевдонаук, которые смешивают с настоящей магией.

– Может быть. Во всяком случае, тогда становится понятнее, почему над магией принято потешаться.

Предположим, что основополагающие физические формулы – три закона Ньютона – претерпели за пару тысяч лет серьезные изменения. Открытие любого физического закона всегда сопровождалось значительными трудностями. Однотипные эксперименты в разные эпохи дадут различные результаты. Вот в чем закавыка с магией, вот из-за чего рациональные умы посмеиваются над теми, кто верит в нее. Старый Карр сообщил мне интересную вещь. Он, правда, рассуждал о картах, но это ерунда. После нескольких перетасовок множества космических факторов законы магии изменяются. Зоркий глаз может различить перемену, однако требуется бесчисленное количество экспериментов, чтобы методом проб и ошибок отразить ее в практических формулах, тем более что нам неведомы базовые формулы магии.

Конкретный пример: формула, которой я воспользовался в ночь с воскресенья на понедельник. Она имеет отчетливые признаки модернизации. Что, кстати говоря, предлагалось в оригинальной формуле вместо иглы проигрывателя?

– Определенной формы свисток из ивовой коры, в который свистели всего один раз, – ответил голос.

– А вместо платины или иридия?

– Раньше применялось серебро, но чем металл тяжелее, тем лучше. Свинец, впрочем, не годится. У меня с ним ничего не вышло. Его свойства совсем иные, нежели у серебра.

– Конечно. Метод проб и ошибок. К тому же, поскольку теоретическое описание отсутствует, мы не можем быть уверены в том, что все составляющие магической формулы одинаково необходимы для успешного исполнения заклинания. Здесь, пожалуй, могло бы помочь сравнение магических формул разных стран и народов. Оно показало бы, какие элементы наличествуют во всех формулах и, следовательно, являются неотъемлемой их частью.

В дверь постучали. Фигура рядом с Норманом опустила вуаль и отвернулась к окну, словно ее что-то вдруг там заинтересовало. Норман открыл.

Официант принес обед, хотя близилось уже время ужина. Та же самая история была и с завтраком. Официант был новый – с лицом кофейного цвета вместо черного как смоль. Должно быть, первый чересчур разнервничался, а потому подыскал себе замену.

Норман следил за движениями официанта с нетерпеливым любопытством. Тот сначала бросил взгляд на фигуру у окна – наверное, подумалось Норману, они с Тэнси сделались достопримечательностью поезда, – потом, продолжая искоса поглядывать на нее, разложил столик. Глаза его испуганно расширились, смуглая кожа посерела. Внезапно став неуклюжим, он кое-как расставил тарелки, выдавил из себя улыбку и торопливо откланялся.

Норман также принял участие в сервировке стола: он положил ножи и вилки так, чтобы они находились под прямым углом к направлению, в котором их обычно кладут.

Обед был довольно скудным и гораздо больше подошел бы для умерщвления плоти. Норман старался не смотреть на Тэнси. В методичности, с которой она поглощала пищу, было нечто худшее, чем животный голод. Поев, он откинулся к стенке купе, достал сигарету и…

– Ты ничего не забыл? – спросила фигура без выражения.

Норман поднялся, собрал остатки обеда в маленькую картонную коробку, накрыл ее салфеткой, которой начисто вытер тарелки, и сунул в свой саквояж, где уже лежал конверт с обрезками его ногтей. Чистые тарелки после завтрака были одной из причин нервозности первого официанта, однако Норман решил для себя, что будет строго соблюдать все табу, которые как будто имели значение для Тэнси.

Поэтому он собирал остатки пищи, следил, чтобы ножи и другие режущие инструменты не были повернуты острой стороной к нему или к его спутнице, укладывался спать головой к месту назначения и так далее. Еда в купе, а не в ресторане, помимо всего остального тоже принадлежала к числу магических ритуалов.

Он взглянул на часы. Ба, до Хемпнелла всего полчаса! Он и не подозревал, что они так близко. Неожиданно Норману показалось, будто воздух становится плотнее, словно норовя задержать их. Что ж, пока есть время, надо попытаться выяснить кое-что еще.

Повернувшись к Тэнси спиной, он спросил:

– Как ты думаешь, где твоя душа? По мифам, ее можно заключить куда угодно – в дерево, в камень, в веревочный узел, в какое-нибудь животное.

Как он и опасался, ответом на его вопрос были все те же размеренно звучащие слова:

– Я хочу свою душу.

Норман судорожно стиснул руки. Нет, не зря он до сих пор не задавал этого вопроса. Но если возможно, ему надо узнать местонахождение души Тэнси.

– Но где нам ее искать?

– Я хочу свою душу.

– Понимаю. – Он с трудом сдерживался, чтобы не закричать. – Но куда ее могли запрятать? Скажи, если знаешь.

За коротким молчанием последовала лекция, прочитанная механическим голосом, который будто подражал манере профессора Нормана Сейлора излагать факты и свои комментарии к ним.

– Душа помещается внутри человеческого мозга. Оказавшись на свободе, она тут же начинает искать свое окружение. Можно сказать, что душа и тело – два отдельных существа, которые живут в симбиотическом единстве, таком тесном и крепком, что кажутся единым целым. Их близость друг к другу, похоже, возрастает с течением времени. В самом деле, когда тело, которое она населяет, гибнет, душа обычно бессильна покинуть его и, как правило, умирает вместе с ним. Но при помощи сверхъестественных средств душу порой можно извлечь из тела, в котором она пребывает. Тогда, если ей не дают вернуться в прежнее тело, она проникает в другое, невзирая на то, занято оно или свободно. Таким образом, плененная душа чаще всего находится в мозгу своего похитителя и вынуждена воспринимать все то, что воспринимает его собственная душа. В этом, быть может, заключается главная пытка.

На лбу Нормана выступил пот.

Когда он задавал следующий вопрос, голос его не дрожал, а, наоборот, звучал непривычно твердо:

– Что такое Ивлин Соутелл?

Ответ Тэнси напоминал цитату из характеристики:

– Она руководствуется стремлением достичь высокого положения в обществе. Безуспешно старается показать, что принадлежит к снобам. Лелеет романтические надежды, но, поскольку они вряд ли осуществимы, чопорна и склонна к морализаторству. Считает, что обманулась в муже, и постоянно опасается, что он пустит на ветер тот капитал, который ей удалось для него накопить. Лишенная уверенности в себе, подвержена приступам жестокости и злобы. В настоящий момент напугана и держится настороже. Вот почему, разговаривая по телефону, она пустила в ход магию.

– А миссис Ганнисон? – спросил Норман. – Что ты думаешь о ней?

– Она преисполнена энергии, хорошая жена и хозяйка. По характеру ей следовало бы быть владелицей феодального имения. Ей нравится повелевать. Она ненасытна и находит самые невероятные способы для удовлетворения своих потребностей. Служанки Ганнисонов порой рассказывают странные вещи, но всегда с оглядкой, ибо известно, что по отношению к тем, кто неверен ей или распускает про нее слухи, она не ведает жалости.

– А миссис Карр?

– Про нее мало что можно сказать. Она вертит как хочет своим мужем и наслаждается ролью местной святой. Однако она томится по молодости. Мне кажется, она стала ведьмой уже в зрелом возрасте и поэтому испытывает чувство разочарования. Что ею движет, я не знаю, поскольку не могу заглянуть в ее мозг.

Норман кивнул.

– Какие существуют формулы для возвращения похищенной души? – спросил он.

– Я много их записывала в дневник, который украла миссис Ганнисон. Мне почему-то думалось, что однажды они пригодятся. Но я не помню их и сомневаюсь, чтобы они подействовали. Я к ним ни разу не прибегала, а с первой попытки у меня никогда ничего не выходило. Снова метод проб и ошибок.

– Но если окажется возможным сравнить их, выявить среди них основную, тогда…

– Может быть.

В дверь постучали. Проводник пришел за багажом.

– Через пять минут прибываем в Хемпнелл, сэр. Вам помочь?

Норман сунул ему в руку банкноту, но от помощи отказался. Проводник, криво улыбнувшись, отправился дальше.

Норман встал у окна. Сначала видны были только полоса гравия у полотна да черные деревья за ней, но вскоре поезд покатил под уклон, и взгляду открылась лесистая долина. Лес подступал к самому городу, грозя поглотить его. С холма Хемпнелл выглядел совсем крошечным. Здания колледжа отчетливо выделялись в вечернем полумраке. Норману показалось, будто он различает окно своего кабинета.

Эти серые башни и темные готические крыши были частичкой иного, более древнего мира. Сердце Нормана учащенно забилось: он словно приближался к вражеской крепости.

Глава 17

Подавив желание встать на цыпочки, Норман свернул за угол, расправил плечи и заставил себя оглядеться. Сильнее всего его поразила обыденность пейзажа. Разумеется, он не ожидал, что Хемпнелл каким-то материальным способом проявит свою злобную натуру, свой отвратительный норов. Однако мир и покой, царившие на территории колледжа, обрушились на него подобно удару грома, и его сознание на миг застыло на грани безумия. Студенты небольшими группами возвращались в общежития или брели в столовую попить содовой, девушки в белых костюмчиках и с ракетками в руках шли на занятия по теннису и громко смеялись – словом, все было как обычно.

Тебя дурачат, твердил он себе. Некоторые из этих девушек наверняка заразились. Их респектабельные мамочки потихоньку учат их, как Добиваться Исполнения Желаний и всему такому прочему. Они уже знают, что описание невроза в учебнике психиатрии является весьма неполным и что тексты по экономике даже не затрагивают сути магии денег. Наверняка не химические формулы они затверживают наизусть, когда их взгляды приобретают отсутствующее выражение! А на поверхности – украшения, наряды и разговоры о мальчиках!

Он быстро поднялся по ступенькам Мортон-холла.

Как выяснилось, Норман отнюдь не до конца израсходовал свою способность удивляться. Очутившись на третьем этаже, он увидел, как из аудитории выходят студенты, и, взглянув на часы, сообразил, что наблюдает слушателей одного из своих собственных семинаров, которые прождали положенные десять минут после начала занятий и теперь расходятся. Что же вы, профессор Сейлор? Норман поспешил покинуть опасное место.

Постояв несколько минут перед дверью, он вошел в свой кабинет. Как будто все было в порядке, тем не менее Норман двигался со звериной осторожностью и, прежде чем к чему-нибудь прикоснуться, внимательно оглядывал предмет.

В стопке корреспонденции среди прочих находилось послание от Полларда, приглашавшее Нормана на заседание опекунского совета. Он усмехнулся. Что ж, карьера рушится прямо на глазах.

Сложив то, что ему требовалось, в портфель, Норман окинул кабинет прощальным взглядом, заметив попутно, что дракона на крышу Эстри-холла до сих пор не вернули, и вышел в коридор.

Там он столкнулся с миссис Ганнисон.

Он едва не сбил ее с ног.

– Хорошо, что я вас поймала! – воскликнула она. – Гарольд испробовал все средства, чтобы связаться с вами. Где вы пропадали?

Внезапно Норман осознал, что война, которую он ведет, внешне никак не проявляется, и испытал одновременно облегчение и разочарование. Он пустился рассказывать миссис Ганнисон о том, как они с Тэнси, проводя уик-энд с друзьями за городом, отравились несвежими продуктами; упомянул и о том, что письмо, отправленное им в колледж, должно быть, затерялось на почте. Эта ложь, придуманная недавно, прекрасно подходила для того, чтобы объяснить состояние Тэнси; к тому же ему будет на что сослаться при разбирательстве на опекунском совете.

Он не рассчитывал, что миссис Ганнисон поверит, но все же старался говорить убедительно.

Она внимательно выслушала, выразила сочувствие и сказала:

– Обязательно разыщите Гарольда. По-моему, он хочет побеседовать с вами относительно заседания совета. Гарольд принимает в вас такое участие! До свидания.

Норман озадаченно посмотрел ей вслед. Странно, очень странно: при расставании в ее голосе прозвучали дружелюбные нотки. И вообще, она была словно сама не своя.

Впрочем, бог с ней. Норман быстрым шагом пересек территорию колледжа и добрался до боковой улочки, на которой припарковал автомобиль. Поглядев исподлобья на неподвижную фигуру на переднем сиденье, он завел двигатель и поехал к дому Соутеллов.

Они жили в огромном особняке, перед которым по всем правилам садового искусства была разбита лужайка. Трава на ней местами пожелтела, цветы, что выстроились стройными рядами, выглядели поникшими и заброшенными.

– Оставайся здесь, – сказал Норман. – Не выходи из машины, что бы ни случилось.

Харви встретил его на пороге. Под глазами заведующего кафедрой социологии виднелись синяки, суетливость его была заметней обычного.

– Я так рад вашему появлению, – проговорил он, втаскивая Нормана в дом. – Я просто не представляю, как быть. На меня столько всего свалилось! Отменить занятия – я, найти преподавателя для замены – я, составить расписание на следующий год – тоже я! Пойдемте ко мне в кабинет.

Соутелл провел Нормана через большую, роскошно, но безвкусно обставленную гостиную в крошечную комнатку с малюсеньким окошком, вдоль стен которой от пола до потолка возвышались книжные полки.

– Я едва не спятил, честное слово! Вдобавок ко всему я боюсь выходить из дома с тех самых пор, как на Ивлин напали.

– Что?!

– Вы разве не слышали? Об этом писали в газетах. Я еще удивлялся, почему вы не звоните, пробовал застать вас дома и в колледже, но не сумел. – Даже в такой тесноте Соутелл умудрялся следовать своей привычке расхаживать взад-вперед. – Да, на нее напали ночью в субботу, и с воскресенья она не встает с постели. Стоит мне только заговорить о том, чтобы выйти на улицу, как у нее начинается истерика. Сейчас она, слава богу, спит.

Норман поспешил принести извинения, потом поведал Соутеллу историю с пищевым отравлением, однако мысли его вращались вокруг субботнего вечера. Ему вспомнился поздний звонок из бейпортской гостиницы. Правда, тогда Ивлин нападала сама, и он вернулся в Хемпнелл, чтобы сразиться с ней. Но теперь…

– Вечная моя доля! – патетически воскликнул Соутелл, едва дослушав неуклюжие объяснения Нормана. – Кафедра разваливается в первую же неделю моего руководства ею! Разумеется, вашей вины в том нет, не подумайте. Молодой Стэкпол заболел гриппом…

– Все образуется, – утешил его Норман. – Садитесь и расскажите мне про Ивлин.

Соутелл примостился на край стола, сдвинув в сторону загромождавшие его бумаги, и испустил душераздирающий стон.

– Это случилось в воскресенье, около четырех утра, – произнес он, бесцельно перебирая документы. – Меня разбудил крик. Постель Ивлин была пуста. Я вышел в холл; там было темно, но от подножия лестницы доносились непонятные звуки, как будто кто-то возился…

Вдруг он вскинул голову.

– Что это? – воскликнул он. – Мне показалось, я слышал шаги.

Не успел Норман раскрыть рот, как Соутелл уже успокоился.

– Нервы, – сказал он. – Мерещится всякая ерунда. Ну вот, я схватил, по-моему, вазу и спустился по лестнице. Все сразу стихло. Я включил свет и прошелся по всем комнатам. В гостиной я обнаружил Ивлин: она лежала на полу без сознания, а на шее у нее проступали отвратительного вида синяки. Рядом валялся телефон. Мы держим его там потому, что Ивлин часто приходится звонить. Клянусь, я чуть было не обезумел! Я вызвал врача и полицию. Когда Ивлин пришла в себя, она объяснила нам, что произошло, хотя вся дрожала. Среди ночи внезапно зазвонил телефон. Она поторопилась подойти, а меня будить не стала. Едва она сняла трубку, на нее набросился какой-то человек. Она отбивалась – о, я прямо в ярости, честное слово! – но он скрутил ее и принялся душить, и больше она ничего не помнила.

В возбуждении Соутелл смял лист бумаги, который держал в руках, заметил, что натворил, и быстро разгладил его.

– Благодарение Небесам, что я спустился вниз! Должно быть, мое появление спугнуло его. Врач сказал мне, что, если не считать синяков, Ивлин не пострадала. Но синяки привели его в замешательство. Он утверждал, что в жизни не видел ничего похожего. Полиция решила, что тот человек, проникнув в дом, вызвал центральную станцию и попросил прозвонить наш номер – мол, звонок вроде бы не в порядке. Однако они не могли понять, как он пробрался внутрь, – ведь все двери и окна были на запоре. Но тут, наверное, виноват я сам: забыл, видно, запереть на ночь парадную дверь. Проклятая небрежность!

Полиция посчитала, что к нам наведался грабитель или сексуальный маньяк, но, мне кажется, он был просто чокнутый. На полу в гостиной валялось серебряное блюдо, рядом лежали, почему-то крест-накрест, две серебряные вилки и все такое прочее. К тому же он, по-видимому, слушал проигрыватель: крышка была снята, диск вращался, а на ковре я разглядел кусочки одной из пластинок Ивлин.

Норман изумленно взирал на свое боязливое начальство, однако недоумение, написанное на его лице, было всего лишь маской. На самом деле он напряженно размышлял. Перво-наперво ему подумалось, что теперь он получил доказательство того, что слышал в телефоне звук трещотки, ибо что иное могло быть записано на разбитой пластинке? Выходит, Ивлин Соутелл все-таки занималась колдовством: подтверждение тому – серебряное блюдо с вилками и «все такое прочее». Кроме того, Ивлин, похоже, ожидала звонка и подготовилась к нему, иначе для чего ей понадобились все эти предметы?

Затем мысли его перескочили на синяки, о которых упомянул Соутелл: они подозрительно смахивали на те, которые наставила себе Тэнси с помощью телефонной трубки. Те же синяки, то же подручное средство – чем не свидетельство существования призрачного мира, в котором отраженный удар черной магии обрушивается на того, кто его нанес, в котором, вернее, замысел припугнуть недруга наведенными якобы чарами обернулся против того, в чьем больном мозгу зародился?

– Во всем виноват я один, – твердил Соутелл, дергая себя за галстук. Норману припомнилось, что Соутелл всегда будто нарочно предлагал себя Ивлин на роль козла отпущения. – Я должен был проснуться! Я, а вовсе не она, должен был подойти к телефону! Когда я думаю о том, как она в темноте спускалась по лестнице, не догадываясь, что… О, а еще кафедра! Говорю вам, Норман, я потихоньку схожу с ума! Мне страшно за Ивлин: она, бедняга, никак не отойдет!

Он затянул галстук так сильно, что тот сдавил ему горло; Соутелл торопливо ослабил узел.

– Знаете, с воскресного утра я не сомкнул глаз, – сообщил он, когда его дыхание восстановилось. – Если бы миссис Ганнисон по доброте душевной не вызвалась вчера посидеть пару часов с Ивлин, я не представляю, что бы я делал. Она не позволила мне даже… О господи! Ивлин!

Сверху донесся истошный вопль. Воскликнув: «Я же слышал шаги! Он вернулся!» – Соутелл вылетел из кабинета. Норман устремился за ним, испытывая страх по совершенно другому поводу. Опасения его подтвердились, когда в окно гостиной он увидел, что в автомобиле на улице никого нет. Обогнав Соутелла на лестнице, он первым достиг двери в спальню и остановился. Соутелл, бормоча на бегу что-то невразумительное, врезался в него.

Картина, открывшаяся взгляду, потрясла Нормана.

Ивлин Соутелл, завернувшись в розовое шелковое одеяло, прижималась к спинке кровати. Зубы ее стучали, на лице разливалась мертвенная бледность.

У кровати стояла Тэнси. На миг Норман ощутил надежду, но потом увидел ее глаза, и надежда исчезла без следа. Тэнси откинула вуаль. Из-за грубого макияжа, из-за этих нарумяненных щек и ярко накрашенных губ она выглядела непристойно размалеванной статуей, особенно на фоне нелепых розовых шелковых занавесок. Однако статуя изображала хищника, и хищника голодного.

Соутелл выбрался из-за спины Нормана, приговаривая:

– Что случилось? Что случилось? – Тут он заметил Тэнси. – Я не знал, что вы тоже приехали. Когда вы вошли? Вы напугали ее!

Механический голос статуи заставил его замереть с раскрытым ртом.

– Нет, я не напугала ее. Правда, Ивлин?

Ивлин Соутелл глядела на Тэнси округлившимися от ужаса глазами, зубы ее выбивали дробь.

– Да, Тэнси не напугала меня, – выдавила она. – Мы разговаривали… и… мне показалось… я услышала шум…

– Шум? – переспросил Соутелл.

– Да… как будто шаги… в холле… – закончила Ивлин, не сводя взгляда с Тэнси. Та коротко кивнула.

По настоянию Соутелла Норман помог ему обыскать верхний этаж. Поиски, разумеется, были тщетными, но исполненными драматичности. Вернувшись в спальню, мужчины застали Ивлин в одиночестве.

– Тэнси пошла в машину, – сказала она Норману. – Наверно, мне померещилось.

Но в глазах ее по-прежнему таился страх. Она не обращала никакого внимания на мужа, который суетился вокруг, то поправляя подушки, то накрывая ее одеялом. Норман откланялся.

Тэнси сидела в машине, глядя прямо перед собой. Поза ее выражала все тот же животный голод. Норман с неохотой задал свой вопрос.

– Моей души у нее нет, – ответил ему механический голос. – Я долго выпытывала у нее истину, а под конец даже обняла. Тогда она закричала, потому что безумно боится мертвецов.

– Что она тебе сказала?

– Что мою душу у нее забрали. Это сделала та, которая не слишком доверяла Ивлин Соутелл, которой моя душа была нужна для собственных целей. Миссис Ганнисон.

Норман с такой силой стиснул руль, что у него на руках побелели костяшки пальцев. Он вдруг вспомнил о том загадочном взгляде, каким одарила его миссис Ганнисон.

Глава 18

Кабинет профессора Карра казался попыткой свести переполненный страстями материальный мир к девственной чистоте геометрии. Стены были украшены тремя заключенными в рамочки изображениями усеченных конусов. Книжный шкаф, заполненный трудами по математике в золоченых переплетах, венчали две модели криволинейных поверхностей, выполненные из тонкой проволоки и нейзильбера. Наполовину раскрытый зонт в углу комнаты вполне мог сойти за еще одну модель. На столе, разделявшем Карра и Нормана, не было ничего, кроме пяти листков бумаги, испещренных символами. Худой и бледный палец Карра уперся в верхний лист.

– Да, – сказал профессор, – подобные уравнения в символической логике допустимы и имеют смысл.

Откровенно говоря, Норман в этом и не сомневался, однако был рад получить подтверждение из уст математика. Накануне он проглядел классическую работу Рассела и Уайтхеда, но не был уверен, что сумел ухватить суть.

– Прописные буквы обозначают классы, а строчные – отношения между ними, – пояснил он.

Карр потер подбородок.

– Понятно, – пробормотал он. – Но какие именно классы и отношения?

– Вы ведь можете проверить уравнения, не зная значения отдельных символов, которые их составляют? – спросил в ответ Норман.

– Конечно, конечно. Результаты ничуть не изменятся от того, скрываются ли за символами яблоки, боевые корабли, поэтические идеи или знаки зодиака. При условии, разумеется, что первичная связь между сущностью и символом установлена верно.

– Вот что меня и интересует, – сказал Норман. – На первом листе семнадцать уравнений. Они как будто сильно отличаются друг от друга. Мне хотелось бы узнать, не присутствует ли во всех них одно простенькое уравненьице, которое попросту погребено под грудой всяких красивостей. То же самое и для других листов.

– Гм… – Профессор Карр взялся за карандаш; взгляд его упорно возвращался к листку бумаги. – Должен признаться, ваши символы меня заинтриговали. Я как-то не думал, что символическая логика может получить применение в социологии.

Ответ Нормана был заготовлен заранее.

– Я не стану лукавить с вами, Линтикум, – сказал он. – Мне в голову пришла до того невероятная мысль, что я решил ни с кем не обсуждать ее, пока сам как следует не разберусь.

Карр улыбнулся:

– Понимаю. Знаете, я до сих пор не могу забыть поистине катастрофических последствий своего заявления, будто мне удалось рассечь угол на три равные части. Ну, в то время я учился в седьмом классе… Моему учителю, – прибавил он с гордостью, – можно было посочувствовать. Тем не менее, – в его голосе снова послышалось мальчишеское любопытство, – ваши символы весьма своеобразны. Судя по всему, они могут относиться… гм… к чему угодно.

– Извините, – проговорил Норман, – мне крайне неудобно обременять вас.

– Что вы, что вы! – Крутя в руках карандаш, Карр снова посмотрел на лист, и взгляд его словно за что-то зацепился. – Гм… очень интересно. Я этого сначала не увидел.

Карандаш заскользил по листу, решительно вычеркивая целые шеренги символов и выводя новые уравнения. Вертикальная морщинка между седыми бровями Карра сделалась резче: он с головой погрузился в работу.

Облегченно вздохнув про себя, Норман откинулся на спинку кресла. Он устал как собака, глаза болели от напряжения. Пять листков бумаги представляли собой итог непрерывного двадцатичасового труда, который занял ночь со вторника на среду, утро и половину дня среды. Впрочем, даже при таком изнурительном режиме он вряд ли справился бы в срок без помощи Тэнси, которая записывала формулы под его диктовку. Он научился полностью доверять ей в подобных рутинных занятиях.

Как загипнотизированный, он следил за тонкими старческими пальцами, что набрасывали уравнение за уравнением. Их быстрые, но упорядоченные движения лишний раз подчеркивали суровый, монастырский покой маленького кабинета.

До чего же все-таки странно, подумалось Норману, не только делать вид, будто веришь в черную магию, чтобы произвести впечатление на трех суеверных, склонных к неврозу женщин, которые каким-то образом сумели расстроить психику Тэнси, но и прибегать для подкрепления и обоснования этой веры к поддержке столь современной науки, как символическая логика. Что бы сказал старый Карр, узнав, какие «сущности» скрываются за символами? Дожили: символическая логика используется для распутывания противоречий и двусмысленностей в колдовских формулах!

Однако, лишь призвав на подмогу высшую математику, он убедил Тэнси, что ему по силам сразиться с ее врагами. Кстати говоря, он действует вполне в духе традиции. Колдуны, исходя из соображений престижа, всегда старались включать в свои заклинания новейшие сведения. Что такое колдовство, как не битва за престиж в мистических сферах, и кто такой колдун, как не тот, кто сумел, прибегнув к незаконным средствам, обставить своих противников?

Утомленный мозг Нормана начинал понемногу воспринимать все, если можно так выразиться, в истерически-смешном свете. Ну и нелепое же зрелище, подумалось ему: женщина, которая наполовину верит в ведьмовство, доведена до безумия тремя другими, которые то ли искренне верят в то же самое, то ли не верят вообще; им противостоит мужчина, который ни капельки не верит, но притворяется, будто верит целиком и полностью, и намерен поступать так, как велит ему воображаемая вера!

Нормана клонило в сон. Строгая математическая простота обстановки убаюкивала сознание, открывала мысленному взору картину абсолютного, бесконечного пространства. Почему бы, подумалось Норману, не отпихнуть подальше здравомыслие и не признать, что у Тэнси была душа, которую похитила тощая ведьма Ивлин Соутелл, а ее потом обокрала жирная ведьма Хульда Ганнисон и что сейчас он пытается найти оружие…

Сбросив с себя дремоту, он рывком вернулся в мир здравого смысла. Карр пододвинул ему листок, а сам склонился над следующим из пяти лежавших на столе.

– Уже все? – изумился Норман.

Карр, похоже, рассердился, что ему мешают работать.

– Разумеется, – отрывисто бросил он. Карандаш его вновь заскользил было по бумаге, но внезапно математик оторвался от вычислений и как-то странно посмотрел на Нормана. – Последнее уравнение, вон то, короткое. По правде сказать, я сомневался в том, что сумею чего-то добиться, но ваши символы, к чему бы они ни относились, как будто не бессмысленны.

Он снова склонился над листком.

Норман вздрогнул. Интересно, подумал он, глядя на уравнение, что оно обозначает? Память не желала помочь. Так что же, прикажете на глазах у Карра сверять символы с кодом?

– Простите, что побеспокоил вас, – пробормотал он.

Карр уделил ему мимолетный взгляд.

– Ну что вы, наоборот. Такие задачки всегда доставляют мне удовольствие.

Постепенно в комнате воцарился полумрак. Норман включил свет; Карр поблагодарил его кивком головы. Карандаш летал над бумагой. Норман получил еще три листка. Математик трудился над последним, когда дверь кабинета распахнулась.

– Линтикум! – проговорил с еле слышимой укоризной мелодичный голос. – Чем ты так занят? Я жду тебя внизу уже полчаса.

– Прости, милая, – откликнулся профессор, поглядев сначала на часы, а потом на жену, – я заработался…

Миссис Карр увидела Нормана.

– О, я не знала, что ты не один! Что подумает профессор Сейлор! Боюсь, ему показалось, что я командую тобой!

Она сопроводила свои слова столь обворожительной улыбкой, что Норман повторил вслед за Карром:

– Вовсе нет.

– Профессор Сейлор выглядит смертельно усталым, – продолжала миссис Карр, озабоченно глядя на Нормана. – Надеюсь, ты не замучил его своими выкладками, Линтикум?

– Не беспокойся, дорогая. Все расчеты я проделал сам, – сказал ее муж.

Она обошла стол и взглянула на листок.

– Что это? – спросила она, мило улыбаясь.

– Понятия не имею, – отозвался Карр, потянулся и подмигнул Норману. – По-моему, профессор Сейлор собирается устроить переворот в социологии, но пока хранит все в тайне. Я не знаю, к чему относятся его символы. Он использует меня в качестве электронного мозга.

Как бы испросив кивком разрешения у Нормана, миссис Карр взяла один листок и поднесла его к глазам за толстыми стеклами очков. Должно быть, стройные ряды символов смутили ее, и она быстро положила листок обратно.

– Математика для меня сущее наказание, – проговорила она.

– Глупости, Флора, – возразил Карр. – На рынке я тебе и в подметки не гожусь. Сколько я ни пробовал, ты считаешь скорее моего.

– Ну, это такие мелочи, – протянула миссис Карр.

– Мне осталось совсем чуть-чуть, – сказал ее муж и вернулся к своим вычислениям.

– О, профессор Сейлор, будьте так любезны, передайте Тэнси, что я приглашаю ее на бридж завтра вечером, – полушепотом произнесла миссис Карр. – Завтра у нас четверг. Будут Хульда Ганнисон и Ивлин Соутелл. У Линтикума, к сожалению, дела.

– Конечно, – сказал Норман. – Однако я боюсь, что она не сможет прийти.

Он вновь пустился рассказывать о придуманном пищевом отравлении.

– Какой ужас! – воскликнула миссис Карр. – Могу ли я чем-нибудь помочь?

– Спасибо, – поблагодарил Норман. – Мы наняли сиделку.

– Разумно, – одобрила миссис Карр и пристально поглядела на Нормана, словно хотела дознаться, где находится источник его мудрости. Под ее взглядом, одновременно хищным и наивным, ему стало неловко. Он понял бы, если бы на него так посмотрела одна из студенток, но эта пожилая женщина…

Карр отложил карандаш.

– Готово, – сообщил он.

Рассыпаясь в благодарностях, Норман собрал листки.

– Не стоит, – скромно ответил Карр. – Признаться, мне было очень любопытно.

– Линтикум просто обожает математику, а в особенности всякие задачи, – сообщила миссис Карр. – Однажды, – продолжила она с одобрением в голосе, – он составил таблицы для скачек!

– Да… всего лишь… э… в качестве примера вычисления вероятностей, – прибавил Карр, горделиво улыбнувшись.

Ее ладонь лежала на его плече; он положил сверху свою руку. Пожилые, но энергичные, старые телом, молодые духом, они казались безупречной парой.

– Если я произведу переворот в социологии, – сказал Норман, – то вы будете первым, кто об этом узнает, Линтикум, обещаю вам. Всего хорошего.

Придя домой, он достал код и углубился в его изучение. Первый лист был помечен буквой «W». Норман вроде бы помнил, что стоит за этой буквой, но для надежности решил проверить себя.

Итак, «W»: как похитить душу.

Да, вот оно. Обратившись к выведенным Карром формулам, он расшифровал базовое уравнение. «С – зазубренная полоска меди». Норман кивнул. «Т – повернуть по солнцу». Он нахмурился. Не годится. Как удачно все-таки он сообразил воспользоваться помощью математика, чтобы упростить семнадцать уравнений, каждое из которых представляло собой заклинание по извлечению души из тела и принадлежало тому или иному народу – арабам, зулусам, полинезийцам, американским неграм, индейцам и так далее. Самые современные формулы, причем те, которые применяются на практике!

«А – бледная поганка». Вот еще! Нет, явно не годится. Где ему, скажите на милость, искать бледную поганку? Он вполне обойдется без нее. Норман взял два других листа: с буквами «V» – «Как управлять чужой душой» и «Z» – «Как напускать сон». Через несколько минут он убедился, что составные части основных формул раздобыть будет нетрудно, хотя «Z» требовал использования Руки Славы и предписывал бросить кладбищенскую землю на крышу того дома, обитателей которого надо было погрузить в сон. Что касается руки, то нужно только пробраться в анатомическую лабораторию. А потом…

Осознав вдруг, что устал и что его воротит от этих формул, которые выглядели не столько смехотворными, сколько омерзительными, Норман встал. Впервые с того момента, как появился дома, он посмотрел на фигуру у окна. Она сидела лицом к задернутым шторам и раскачивалась на стуле. Ритмичное движение зачаровывало.

Внезапная, как удар, на Нормана обрушилась тоска по Тэнси, по ее жестам, интонациям, причудам – всему, что делает человека настоящим, близким и любимым. Присутствие же в доме ледяной статуи, злобной карикатуры на Тэнси, лишь усиливало тоску. Что он, черт возьми, за мужчина, если морочит себе голову оккультными формулами, тогда как… «Душа уязвима, – говорила Тэнси. – Служанки Ганнисонов порой рассказывают странные вещи…» Ему следует отправиться к Ганнисонам и потребовать ответа у Хульды!

Собрав волю в кулак, Норман подавил гнев. Поступив так, он лишь окончательно все разрушит. Разве можно применять физическую силу против того, у кого в заложниках психика, то бишь самая суть любимого тобой человека? Нет, он уже прошел через это и наметил образ действий. Он должен победить ведьм их собственным оружием. Отвратительные колдовские формулы – его единственная надежда. Тут Норман совершил привычную ошибку: посмотрел в лицо Тэнси. Поежившись, он переместился так, чтобы стоять спиной к качающемуся стулу.

Ему было не по себе, по телу распространялся какой-то зуд – словом, о продолжении работы не могло быть и речи.

Неожиданно он спросил:

– Почему, по-твоему, все вдруг так переменилось к худшему?

– Потому что было нарушено Равновесие, – откликнулся механический голос. Судя по скрипу стула, фигура все раскачивалась.

– Как? – Он начал было поворачивать голову на скрип, но вовремя одумался.

– Когда я отреклась от магии.

– Но почему они возжелали нашей смерти?

– Потому что своим отречением я нарушила Равновесие.

– Да, но как ты объяснишь столь резкий переход от пустяковых уколов и подначек к покушению на жизнь?

Скрип прекратился. Иного ответа не последовало. Впрочем, сказал себе Норман, он знает ответ. То существо у него за спиной верило в колдовство; война же колдунов или ведьм между собой очень похожа на «окопную войну» или на осаду крепости. Железобетон и броня отражают пули и снаряды, а защитные заклинания обезвреживают все попытки врага причинить зло. Но как только железобетон и броня исчезли, ведьма, которая отреклась от своего ремесла, оказалась на «ничейной» земле…

И потом, пока существует возможность контратак, редко кто отважится на лобовой удар. Разумнее всего выжидать, нападая лишь тогда, когда противник «подставится». К тому же в колдовской битве, как и в настоящей, наверняка берут заложников, заключают тайные соглашения и, следовательно, всячески стараются избегнуть кровопролития, если таковое не неизбежно.

Теперь становится понятно, почему вроде бы малозначительный поступок Тэнси нарушил Равновесие. Что подумает воюющая сторона, если в самый разгар войны враг неожиданно пустит на дно все свои корабли и уничтожит все свои самолеты, как бы предлагая покончить с собой? Рассуждая здраво, ответ может быть только один. Это будет означать, что у врага появилось оружие куда более мощное, чем корабли и самолеты, вместе взятые, и что он намерен завести разговор о мире, который в конечном итоге обернется ловушкой. И выход – незамедлительно ударить самим, пока противник не развернул вновь боевые порядки.

– Мне кажется… – произнес он.

То ли свист рассекаемого воздуха, то ли скрип половицы под толстым ковром, то ли некое шестое чувство – что-то заставило его обернуться.

Резко отпрянув, он увернулся от опускающейся ему на голову железяки. Та с размаху обрушилась на спинку стула. Удар по касательной задел плечо Нормана, которое тут же онемело.

Хватаясь здоровой рукой за стол, Норман поднялся с пола и огляделся. Увиденное настолько потрясло его, что он пошатнулся.

Тэнси, вернее, существо в ее обличье застыло посреди комнаты, слегка подавшись телом вперед. Ноги существа были босыми: тапочки ОНО сняло, чтобы производить меньше шума. В руке ОНО сжимало стальную кочергу, которая обычно стояла у камина.

Лицо его обрело жизнь – жизнь, которая вынудила оскалить зубы, которая раздувала ноздри и сверкала в голодных глазах. Зарычав, существо замахнулось кочергой на лампу на потолке. Комната погрузилась во мрак.

В темноте прошелестели шаги. Норман отпрыгнул, но все равно чуть было не попал под удар. Судя по раздававшимся звукам, существо взобралось на стол. Внезапно наступила тишина, в которой отчетливо слышалось учащенное дыхание – дыхание животного.

Норман скорчился на ковре, стараясь не шевелиться и напрягая слух. До чего же беспомощной, подумалось ему, становится слуховая система человека, когда нужно определить, откуда исходит звук. Сначала шорохи доносились из одного угла комнаты, потом словно переметнулись в другой, и постепенно Норман потерял ориентацию. Он попытался вспомнить, в каком именно направлении отскочил от стола. Упав на ковер, он откатился – куда? на сколько? Где стена – перед ним или позади? Чтобы поставить препоны любителям подглядывать в окна, он сам опустил шторы в гостиной и в спальне; что ж, он поработал на славу. В комнату не проникал снаружи ни единый лучик света. Норман сознавал, что лежит на ковре; это было единственное, что он знал наверняка.

Где-то во мраке пряталось ОНО. Может, ОНО способно видеть в темноте? Тогда чего ОНО ждет? Норман прислушался. Все было тихо, пропало даже учащенное дыхание.

Должно быть, такая же темнота царит под пологом джунглей. Цивилизация не может существовать без света. Когда свет гаснет, цивилизация погибает. Норман попытался мыслить так, как если бы был тем существом, которое охотилось за ним. На что оно рассчитывало, разбивая лампу? Неожиданно комната словно превратилась в первобытную пещеру, а Норман как будто преобразился в дикаря, который испуганно озирается по сторонам в непроглядном мраке: колдунья вселила в тело его возлюбленной демона, жирная колдунья с отвислой губой и звериным взглядом. Должен ли он схватить топор и размозжить ту милую головку, в которую проник демон? Или лучше найти колдунью и пытать ее, пока она не отзовет своего демона? Но что станется с его женой? Соплеменники, наткнувшись на нее, убьют на месте – таков закон. А засевший в ней демон хочет смерти ему…

Голова у Нормана пошла кругом. Пробуя собраться с мыслями, он внезапно догадался, чего дожидается демон в человеческом облике.

Мышцы его уже болят. Онемение проходит, и плечо начинает подергиваться от боли. Рано или поздно он пошевелится. И тогда демон набросится на него.

Норман осторожно вытянул руку. Медленно, очень медленно он повел ею вокруг. Пальцы его нащупали какую-то книгу. Зажав ее между большим и указательным пальцами, Норман подтащил книгу к себе. От усилия, которое потребовалось на то, чтобы сохранить тишину, рука его мелко задрожала.

Примерившись, он швырнул книгу прочь, так, чтобы она упала на ковер в нескольких футах от него. Послышался глухой стук, а сразу за ним – другой. Ободренный успехом своего замысла, Норман рванулся на звук, норовя схватить демона. Но тот перехитрил его. Руки Нормана вцепились в диванную подушку, которая накрыла собой книгу; только чудо спасло его от кочерги. Та врезалась в ковер совсем рядом.

Норман слепо зашарил в темноте и вдруг нащупал холодный металл. Завязалась борьба. Мгновение спустя Норман рухнул на ковер, сжимая в пальцах кочергу, а существо, судя по шарканью ног, удалилось к черному ходу.

Норман последовал за ним на кухню. Раздался грохот: из кухонного стола вывалился ящик с ножами, ложками и вилками.

Света в кухне было вполне достаточно, чтобы Норман мог разглядеть демона и успел перехватить руку с ножом. Существо прыгнуло на него, и они покатились по полу.

Тело, которое прижималось к телу Нормана, было теплым и, казалось, каждой своей клеточкой источало ненависть. Ощутив щекой холод стального лезвия, он дернулся, отбил нож и подтянул ноги к животу, чтобы обезопасить себя от коленей существа. Оно впилось в ту его руку, которой он защищался от ножа. Зубы вонзились в рукав пиджака, и ткань поползла по шву, когда Норман тряхнул рукой, стараясь высвободить ее. Ему меж пальцев попались волосы, и он судорожно вцепился в них. Демон выронил нож и замахнулся растопыренной пятерней, норовя выцарапать Норману глаза. Когда у него ничего не вышло, он зарычал и плюнул противнику в лицо. Норман заломил ему руки за спину, рывком встал на колени и распахнул дверцу нижнего отделения буфета, где хранились всякие веревки. Существо продолжало глухо порыкивать.

Глава 19

– Дело очень серьезное, Норм, – сказал Гарольд Ганнисон. – Феннер с Лидделлом рвут и мечут.

Норман подвинулся ближе вместе со стулом, как будто разговор с Ганнисоном и был той причиной, которая привела его сюда.

– Думаю, – говорил Ганнисон, – они намерены использовать случай с Маргарет Ван Найс: мол, дыма без огня не бывает. Кроме того, они могут выставить против вас Теодора Дженнингса и заявить, что его «нервный срыв» был вызван вашей несправедливостью к мальчику, и так далее. Разумеется, мы отстоим вашу невиновность, но боюсь, что даже упоминание о подобных вещах произведет неблагоприятное впечатление на остальных членов опекунского совета. Прибавьте еще ту лекцию о сексуальном образовании, которую вы собирались прочитать, и своих друзей-актеров, которых вы пригласили в колледж. Я ничего не имею против них, Норм, однако вы выбрали для приглашения крайне неудачное время.

Норман кивнул, как того требовали обстоятельства. Миссис Ганнисон должна скоро подойти. Служанка сказала ему по телефону, что она только что поехала к мужу на работу.

– Конечно, по сути это все мелочи, – положительно, Ганнисон сегодня выглядел непривычно суровым, – но, как я уже сказал, они производят неблагоприятное впечатление. Реальная же опасность заключается в обсуждении вашего поведения на занятиях, тематики ваших публичных выступлений, пустяковых промашек, допущенных вами в обществе. И тогда найдется кто-нибудь, кто предложит сократить расходы колледжа. Вы понимаете, что я имею в виду. – Ганнисон помолчал. – Меня тревожит, что Поллард охладел к вам. Мы беседовали с ним о Соутелле, и я высказал ему все, что думаю об этом назначении; он ответил мне, что Соутелла навязали ему опекуны. Он неплохой человек, однако – и прежде всего – политик. – Ганнисон пожал плечами, словно поясняя Норману, что разделение на политиков и профессоров берет начало еще в ледниковом периоде.

Норман заставил себя проявить интерес:

– По-моему, на прошлой неделе я оскорбил его. Мы разговаривали на повышенных тонах, и я не выдержал.

Ганнисон покачал головой:

– Да нет, к оскорблениям ему не привыкать. Если он присоединился к вашим врагам, то потому, что счел это необходимым или по крайней мере полезным – ненавижу это слово! – с точки зрения общественного мнения. Вы же знаете, как он руководит колледжем. Каждые год-два он обязательно отдает кого-то на съедение волкам.

Норман слушал его краем уха. Он думал о Тэнси – такой, какой он ее оставил: связанная по рукам и ногам, оскаленные зубы, хриплое дыхание и запах виски, которое он силой влил ей в горло. Он выбрал обходной путь, но иной возможности у него не было. Ночью, утратив на миг мужество, он решил было вызвать врача и попросить, чтобы Тэнси поместили в больницу, но потом сообразил, что так навсегда потеряет ее. Какой психиатр поверит в существование заговора против его жены? По тем же соображениям он не стал обращаться за помощью ни к кому из друзей. Нет, единственный шанс состоял в том, чтобы застать миссис Ганнисон врасплох. Однако с утра Норману мерещились газетные заголовки вроде: «ПРОФЕССОРСКАЯ ЖЕНА – ЖЕРТВА ПЫТОК! ЗАПЕРТА В ШКАФУ СОБСТВЕННЫМ МУЖЕМ!»

– Дело очень серьезное, Норм, – повторил Ганнисон. – Моя жена тоже так думает, а она в таких вещах разбирается.

Его жена! Норман послушно кивнул.

– Жаль, что все завертелось именно сейчас, – продолжал Ганнисон, – когда у вас и без того хлопот полон рот.

Норман заметил, что Ганнисон исподтишка посматривает на полоски пластыря в углу левого глаза и на верхней губе, но не стал ничего объяснять. Ганнисон беспокойно заерзал в кресле.

– Норм, – сказал он, – у меня складывается впечатление, что с вами что-то произошло. Вы один из немногих известных мне людей, которые способны стойко переносить удары судьбы. Но теперь мне кажется, что у вас не все ладно.

Норман понимал, что намек, прозвучавший в словах Ганнисона, сделан из искреннего сочувствия. На мгновение он подумал о том, чтобы открыть Ганнисону хотя бы частичку правды, – и с негодованием отверг эту мысль. Поступить так – все равно что обратиться в суд; а он мог представить – и представлял с изумительной, неправдоподобной отчетливостью, – что его ожидает в подобном случае!

Вот на свидетельское место становится Тэнси, пускай даже в ее прежнем, замороженном состоянии. «Вы утверждаете, миссис Сейлор, что ваша душа была похищена из вашего тела?» – «Да». – «Вы сознаете отсутствие своей души?» – «Я ничего не сознаю». – «Ничего? Надеюсь, вы не имеете в виду, что вы без сознания?» – «Да, я без сознания, я не вижу и не слышу». – «Вы хотите сказать, что не видите и не слышите меня?» – «Да». – «Но тогда…» Судья стучит молотком. «Если это безобразие немедленно не прекратится, я распоряжусь очистить помещение!» Или выходит на то же место миссис Ганнисон, а он, Норман Сейлор, начинает взывать к присяжным: «Господа, взгляните ей в глаза! Смотрите внимательнее! Душа моей жены там, в них, надо только увидеть ее!»

– Что с вами, Норм? – услышал он доброжелательный голос Ганнисона. Отгоняя неожиданно накатившую дремоту, он встряхнулся.

И тут в кабинет вошла миссис Ганнисон.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Я рада, что вы двое наконец сошлись. Сдается мне, вы не спали как минимум две ночи подряд, – прибавила она, окинув Нормана слегка покровительственным взглядом. – Что с вашим лицом? Или его расцарапал ваш кот?

Ганнисон рассмеялся, сглаживая, как обычно, некоторую резкость жены:

– Женщина! Любит собак и терпеть не может кошек. Но она права, Норм, вам явно не помешает выспаться.

Увидев миссис Ганнисон, услышав ее, Норман встрепенулся. Она выглядела так, словно недавно поднялась с постели после десятичасового сна. Дорогой зеленый костюм шел к ее рыжим волосам и придавал ей своеобразную величавость. Характерная небрежность ее наряда, разумеется, присутствовала, но она вдруг показалась Норману капризом властелина мира, который настолько могуществен, что может позволить себе неаккуратность в одежде. Внезапно сердце Нормана учащенно забилось: при миссис Ганнисон не было ее пухлой сумки.

Он не решился заглянуть ей в глаза, но привстал на стуле.

– Не уходите, Норм, – проговорил Ганнисон, – нам многое еще нужно обсудить.

– Да, куда вы спешите? – осведомилась миссис Ганнисон.

– Извините, – пробормотал Норман, – если не возражаете, я зайду попозже. Или в крайнем случае завтра утром.

– Хорошо, – согласился Ганнисон, – но учтите, что опекунский совет соберется завтра днем.

Миссис Ганнисон уселась на стул, который освободил Норман.

– Передайте привет Тэнси, – сказала она. – Мы с ней увидимся сегодня вечером, если она, конечно, поправится.

Утвердительно кивнув, Норман вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Ему сразу бросилась в глаза сумка миссис Ганнисон: она лежала на столе в приемной, рядом со шкафчиком, где выставлены были капли принца Руперта и прочие диковинки. Он чуть не закричал от радости.

В приемной сидела секретарша-студентка. Норман подошел к ней.

– Мисс Миллер, – проговорил он, – принесите, пожалуйста, сведения об успеваемости вот этих студентов, – и перечислил несколько фамилий.

– Но они находятся в архивном отделе, профессор Сейлор, – сказала девушка.

– Знаю. Скажите там, что я послал вас. Если не подействует, сошлитесь на доктора Ганнисона.

Студентка отправилась выполнять поручение.

Норман выдвинул верхний ящик ее стола и нашел там, как и рассчитывал, ключ от шкафчика с экспонатами.

Вскоре в дверях показалась миссис Ганнисон.

– Я думала, вы ушли! – воскликнула она, потом прибавила в своей грубоватой манере: – Вы что, ждете моего ухода, чтобы поговорить с Гарольдом наедине?

Он ничего не ответил. Взгляд его был устремлен на ее переносицу.

Она подобрала сумку.

– Вам не стоит таиться от меня, – продолжала она. – Мне о ваших неприятностях известно ничуть не меньше, чем Гарольду, – наверняка даже больше. Если быть откровенной, вы оказались в незавидном положении. – В ее голосе послышались торжествующие нотки. Она усмехнулась.

Норман по-прежнему не отрываясь глядел на ее переносицу.

– И не надо притворяться, будто вам все равно, – заявила она; похоже, ее начало раздражать его молчание. – Я знаю, что вы переживаете. Имейте в виду, завтра Поллард предложит вам уволиться. На что вы уставились?

– Так, – ответил он, отводя взгляд.

Недоверчиво фыркнув, она достала из сумки зеркальце, мельком посмотрелась в него, затем принялась внимательно изучать собственное отражение.

Норману показалось, что секундная стрелка на стенных часах неподвижно застыла.

Миссис Ганнисон так углубилась в свое занятие, что не соизволила обернуться, когда Норман заговорил.

– Миссис Ганнисон, – произнес он, – мне известно, что вы похитили душу моей жены, и я знаю, как вы это сделали. Я изучал способы похищения душ. К примеру, среди прочих есть такой: когда вы находитесь в одном помещении с тем человеком, чью душу хотите украсть, и он смотрится в зеркало, а зеркало вдруг разбивается, причем в нем как раз отражался тот самый человек, то…

Негромко тренькнув, зеркало в руке миссис Ганнисон испарилось, превратившись в горстку радужной пыли.

В тот же миг Норману почудилось, будто мозг его стал больше и тяжелее; откуда-то извне в его мысли проник густой мрак.

У миссис Ганнисон вырвался вздох не то изумления, не то испуга. Лицо ее приобрело туповатое выражение – из-за того, что лицевые мускулы разом расслабились.

Норман взял ее за руку. Она недоуменно поглядела на него.

– Пойдемте, – сказал он, и ее тело подчинилось: она сделала шаг, потом другой.

Дрожа с головы до ног от переполнявших его чувств, Норман вывел миссис Ганнисон в коридор. У лестницы они столкнулись с мисс Миллер, которая возвращалась из архивного отдела с кипой карточек.

– Искренне сожалею, что мне пришлось побеспокоить вас, – обратился Норман к девушке, – но выяснилось, что карточки нам не понадобятся. Отнесите их, пожалуйста, обратно.

Студентка кивнула и вежливо, хотя и довольно криво, улыбнулась.

Выводя непривычно тихую миссис Ганнисон из административного корпуса, Норман все отчетливее ощущал, как мысли его словно наливаются мраком. Ничего подобного ему до сих пор испытывать не приходилось.

Неожиданно мрак расступился, как расходятся на закате грозовые тучи, и в щель нырнул алый лучик. Грозовые тучи накапливались в его мозгу, а алый лучик был сгустком бессильной ярости, в которой Норману чувствовалось что-то знакомое.

Ярость захлестнула мозг. Очертания зданий колледжа расплылись у Нормана перед глазами. Если существует такая вещь, как расщепление личности, подумалось ему, и если в перегородке между двумя сознаниями появляется трещина…

Глупости! Безумие!

Он вдруг вспомнил слова, что сорвались с уст Тэнси в купе поезда: «Душа помещается внутри человеческого мозга». И еще: «…если ей не дают вернуться в прежнее тело, она проникает в другое, невзирая на то, занято оно или свободно. Таким образом, плененная душа чаще всего находится в мозгу своего похитителя…»

Внезапно из щели во мраке, поднявшись на гребне алой волны гнева, возникла внятная мысль: «Кретин, как тебе это удалось?!» Злобой своей она напомнила Норману миссис Ганнисон, и он, отрешившись от сомнений насчет собственного здравомыслия и реальности колдовства, признал как установленный факт, что мозг миссис Ганнисон оказался внутри его черепа и взывает к его собственному мозгу.

Норман искоса поглядел на женщину, которая покорно плелась за ним по территории колледжа. На мгновение ему захотелось соприкоснуться с ней сознанием. Но только на мгновение. Велев себе не валять дурака, он двинулся дальше, мысленно беседуя на ходу с миссис Ганнисон.

– Как вам это удалось? – твердила та.

Норман призадумался было, забыв, что миссис Ганнисон теперь слышит его мысли.

– Я положил в вашу сумку зеркало принца Руперта из шкафчика с экспонатами. Перекладывая, я завернул его в платок, а когда вы прикоснулись к нему пальцами, тепло, исходящее от вашей кожи, разрушило его. По древним верованиям, отражение в зеркале – это душа человека или, на худой конец, ее образ. Если зеркало разбивается, когда в нем отражается чье-либо лицо, то душа того человека выходит из тела.

Поскольку в разговоре не были задействованы органы речи, Норман «произнес» свою тираду как бы единым духом.

Сквозь щель во мраке проник другой вопрос:

– Куда вы ведете мое тело?

– К себе домой.

– Что вам нужно?

– Душа моей жены.

Наступило молчание. Щель во мраке сомкнулась, потом снова разошлась.

– Вы не можете забрать ее. Я владею ею, как вы владеете моей душой. Она спрятана и подчиняется мне.

– Пускай. Зато я могу удерживать вашу душу, пока вы не согласитесь вернуть душу моей жены в ее тело.

– А если я откажусь?

– Ваш муж реалист, он не поверит в то, что вы ему расскажете. Он обратится к лучшим психиатрам, а в итоге, хотя будет жестоко страдать, отправит ваше тело в сумасшедший дом.

Норман почувствовал в мыслях миссис Ганнисон страх и признание своего поражения. Впрочем, она еще пыталась сопротивляться:

– Вы не сумеете удержать мою душу. Она вам ненавистна, она вызывает у вас отвращение. Ваш мозг извергнет ее.

Тоненький лучик, что пробивался сквозь щель во мраке, сделался вдруг почти ослепительно-ярким. Норман мысленно чертыхнулся. Быстро же она освоилась! Он прибавил шаг; женщина, ковылявшая следом за ним, начала задыхаться.

– Первой была Энн. – (Поневоле Норман вынужден был прислушиваться к воспоминаниям миссис Ганнисон.) – Она нанялась ко мне в услужение восемь лет назад. Этакая хрупкая на вид блондиночка, справлявшаяся, однако, со всей домашней работой. Она была излишне впечатлительна и всего боялась. Вам известно, что людьми можно управлять через страх, не прибегая к физической силе? Резкое слово, суровый взгляд – важно не то, что ты говоришь, а то, что подразумеваешь. Постепенно Энн наделила меня всей той строгостью, с которой к ней в детстве относились отец, учитель и священник. Я взглядом заставляла ее рыдать, я останавливалась у двери ее спальни, и Энн впадала от ужаса в безумие; повинуясь моим приказаниям, она брала голыми руками горячие кастрюли и сковородки и ждала, пока я не кончу разговаривать с Гарольдом.

Помимо Энн, Норман узнал про Клару и Милли, Мэри и Эрменгард. Он не мог не слушать, не мог сомкнуть щель во мраке, хотя способен был расширить ее. Подобно омерзительной медузе или некоему мясистому плотоядному растению, душа миссис Ганнисон прилепилась к его душе, как будто тюремщик и пленница неожиданно поменялись местами.

– А еще была Труди, толстая, неуклюжая и недалекая Труди, девушка с фермы. Она преклонялась передо мной, часами возилась с моей одеждой. Я поощряла ее то так, то этак и мало-помалу превратилась для Труди в святую. Она жила, чтобы добиться моей похвалы. Она готова была сделать для меня что угодно, несмотря на то что очень часто попадала впросак и вечно чего-то стыдилась…

Наконец они добрались до дома Сейлоров. Поток гнусных мыслей иссяк. Щель во мраке сузилась до размеров крохотной точки.

Норман провел тело миссис Ганнисон в комнату Тэнси и показал на связанную фигуру на полу. Та лежала в той же позе, в какой он ее оставил: глаза закрыты, зубы оскалены, дыхание с хрипом вырывается из груди. Это зрелище кузнечным молотом обрушилось на мозг Нормана, и так уже изнемогавший под натиском сознания миссис Ганнисон.

– Заберите то, что вы вселили в нее, – услышал Норман свой собственный голос.

Черный паук спрыгнул с юбки Тэнси и резво припустил по расстеленному на полу одеялу. Норман действовал без промедления: его каблук раздавил паука, как только тот перебежал на паркет. Он различил приглушенный мысленный стон: «Мой верный Король! Ты покинул меня, ты больше не оживишь ни человеческую плоть, ни дерево, ни камень. Придется мне искать нового помощника».

– Верните то, что вы у нее забрали, – сказал Норман.

Щель во мраке исчезла.

Связанная фигура шевельнулась, словно желая изменить положение. Губы задрожали, глаза раскрылись. Не обращая внимания на черноту, что давила на его мозг, Норман наклонился, разрезал веревки и вынул из-под них прокладки, которыми предусмотрительно обмотал запястья и лодыжки Тэнси. Ему показалось, будто он слышит стук ее сердца.

Голова Тэнси качнулась из стороны в сторону. С губ слетело: «Норман…» Ресницы затрепетали, тело вздрогнуло – и внезапно в комнате словно расцвел цветок: на лице Тэнси появилось осмысленное выражение, ее руки обняли Нормана за плечи, а из широко раскрытых глаз взглянула на него живая человеческая душа.

Мгновение спустя чернота, давившая на его мозг, куда-то улетучилась.

Окинув их злобным взглядом, миссис Ганнисон отвернулась, вышла из комнаты и направилась к парадной двери. Норман прижал Тэнси к себе и прильнул губами к ее губам.

Глава 20

Входная дверь захлопнулась. Как будто это послужило для нее сигналом, Тэнси мягко оттолкнула Нормана.

– Рано радоваться, Норман, – проговорила она. – Наше счастье по-прежнему в опасности.

Она посмотрела на него так, словно видела перед собой огромную стену, которая скрывала солнце. Отвечая на его изумление, она произнесла шепотом, будто боялась, что иначе накличет беду:

– Миссис Карр…

Она крепче обняла его, словно чтобы он скорее осознал угрозу.

– Норман, мне страшно. Мне очень страшно. За себя и за тебя. Моя душа столькому научилась. Дела обстоят вовсе не так, как мне думалось. Они гораздо хуже. А миссис Карр…

Норман вдруг ощутил усталость и безразличие. Ну почему, почему все хорошее так быстро проходит? Почему обязательно нужно разрушать даже иллюзию благополучия? Он тупо воззрился на Тэнси, как будто она была видением из опиумных грез.

– Ты в безопасности, – пробормотал он. – Я сражался за тебя, я возвратил тебя и никому не отдам. Они не посмеют и прикоснуться к тебе.

– О, Норман, – Тэнси потупилась, – я знаю, каким ты был смелым и хитроумным. Мне известно, чем ты рисковал и чем пожертвовал ради меня. Ведь ты всего за неделю сумел отказаться от здравомыслия и стойко вынес гнусные мысли той женщины. Ты победил Ивлин Соутелл и миссис Ганнисон в честном бою, играя по их правилам. Но миссис Карр… – Ее руки задрожали. – О Норман, она позволила тебе победить их. Она хотела напугать их и использовала для устрашения тебя. Но теперь она сама вступает в игру.

– Нет, Тэнси, нет, – твердил Норман, силясь придумать какой-нибудь довод в поддержку своего заявления.

– Бедняжка, ты так устал, – проговорила она; в голосе ее послышались заботливые нотки. – Я приготовлю тебе коктейль.

У него сложилось впечатление, что она отсутствовала лишь какие-то секунды: он успел только потереть глаза, моргнуть и помотать головой.

– Пойду переоденусь, – сказала Тэнси, оглядывая свой помятый и кое-где порванный костюм, – а потом мы поговорим.

Норман залпом выпил коктейль, налил себе еще. Но, похоже, алкоголь бессилен был поднять его настроение. Посидев, Норман встал и, пошатываясь, побрел в спальню.

Тэнси надела белое шерстяное платье, которое ему нравилось больше других и которое она в последнее время почему-то избегала носить. Помнится, она сказала, что платье сделалось ей мало. Однако сейчас она, как видно, решила показать ему, что ее тело не утратило девичьей стройности.

– Я как будто переехала в новый дом, – с улыбкой проговорила она. – Или возвратилась в старый после долгой отлучки. Никак не привыкну.

Лишь теперь Норман заметил, что в ее движениях проскальзывает неуверенность, словно она впервые поднялась с постели после тяжелой болезни.

Она расчесала волосы, и те волной ниспадали ей на плечи; босые ноги придавали ей вид маленькой девочки. Даже в своем нынешнем, поистине кошмарном состоянии Норман нашел ее чрезвычайно привлекательной.

Он смешал ей коктейль. Она пригубила и отставила стакан.

– Нет, Норман, – сказала жена, – нам нужно поговорить. Мне многим надо с тобой поделиться, а времени у нас, быть может, в обрез.

Он огляделся. Взгляд его на миг задержался на двери комнаты Тэнси. Кивнув, он опустился на кровать. Ощущение того, что он грезит, накурившись опиума, представлялось ему единственной реальностью; странная хрипотца в голосе Тэнси казалась неотъемлемой принадлежностью нездорового сна.

– За всем стоит миссис Карр, – начала Тэнси. – Это она свела миссис Ганнисон с Ивлин Соутелл. Как будто ничего особенного, да? Но женщины предпочитают не разглашать тайн своего колдовства. Они обычно действуют поодиночке. Знания, вернее, частичка их передаются только от старых к молодым, чаще всего – от матерей к дочерям, но и то скорее по обязанности, чем от чистого сердца. Миссис Ганнисон – я кое-что узнала о ней, наблюдая за ее душой, – уверена, что ее сотрудничество с Ивлин Соутелл и миссис Карр – уникальный случай, потрясение основ, которое предвещает великие перемены в будущем. Даже теперь мне неизвестны истинные стремления миссис Карр, однако я догадываюсь, что они чудовищно велики. Она вынашивает свои замыслы вот уже три четверти века.

Норман молча слушал, время от времени отпивая из стакана.

– Она выглядит этакой безобидной и глуповатой старушкой, которая печется о нравственности и соблюдении приличий, хотя сама молодится, – продолжала Тэнси. Норман удивленно посмотрел на нее: ему почудилось, что в ее голосе прозвучала насмешка. «Впрочем, – подумал он, – я, должно быть, ослышался». – Однако она притворяется, Норм. На деле же она великолепная актриса. Простоватая и милая на вид, она сохраняет спокойствие там, где взорвалась бы миссис Ганнисон, умеренна там, где Ивлин Соутелл обуяла бы жадность. Она преследует свои цели. Знаешь, ее идеал – пуританский Массачусетс. Порой мне кажется, что она какими-то таинственными средствами и способами хочет восстановить ту пропитанную суевериями, так называемую теократическую общину.

Своим подручным она внушает ужас. В некотором роде они всего лишь подмастерья. Ты познакомился поближе с миссис Ганнисон, а потому поймешь, что это значит, если я скажу, что миссис Ганнисон все время боится, как бы ей не обидеть миссис Карр.

Норман допил коктейль. Его рассудок, вместо того чтобы осознать надвигающуюся угрозу, норовил увернуться от нее. Надо встряхнуться, сказал он себе. Тэнси пододвинула ему свой стакан.

– Страх миссис Ганнисон вполне оправдан, ибо миссис Карр обладает таким могуществом, перед которым заклинания большинства ведьм – детские забавы. Опаснее всего ее глаза. Она не случайно скрывает их за толстыми стеклами очков. Она владеет тем самым сверхъестественным оружием, на защиту от которого направлено так много колдовских чар, оружием, которое настолько хорошо известно во всем мире, что сделалось любимым предметом острот для скептиков. Я говорю о дурном глазе. С его помощью она может наводить порчу и подчинять себе души людей.

До сих пор она держалась в тени, потому что желала наказать своих товарок за различные мелкие провинности и заставить их умолять о прощении. Однако она готовит удар, ибо увидела в тебе опасность для себя. – Тэнси говорила все быстрее и быстрее, и Норман с трудом разбирал ее слова. – Кроме того, во мраке, который клубится в ее мозгу, зреет еще один замысел. Иногда я замечала, что она внимательно присматривается к моим движениям, жестам и…

Внезапно лицо Тэнси побелело.

– Я чувствую ее… она разыскивает меня… она прорывается… Нет! Нет, вы не заставите меня!.. Я не буду… Не буду!..

Она упала на колени.

– Не отдавай меня ей, Норман! – воскликнула она, словно перепуганный ребенок. – Не подпускай ее ко мне!

– Не подпущу, – проговорил он, рывком возвращаясь к действительности.

– О… у тебя не получится… Она идет сюда, сама!.. Вот до чего она боится тебя… Она заберет мою душу… Я не могу сказать тебе, что ей нужно… Это просто мерзость!..

Норман схватил жену за плечи.

– Ты должна сказать! – крикнул он. – Что?

Тэнси медленно подняла голову, взглянула Норману в глаза и прошептала:

– Ты знаешь, миссис Карр любит молодость. Она ведет себя как молоденькая девушка. Она окружает себя молодыми людьми, впитывает их чувства, невинность, восторженность. Норман, миссис Карр жаждет юности. Она долго сопротивлялась старению, дольше, чем ты думаешь. Ей не семьдесят, а все девяносто. Но годы берут свое. Смерть не пугает ее, но она отдаст что угодно, поверь мне, Норман, что угодно за молодое тело.

Неужели ты не понимаешь? Другим нужна была моя душа, но ей необходимо мое тело. Разве ты не видел, как она на тебя смотрит? Она влюблена в тебя, Норман, эта мерзкая старуха влюблена в тебя. Вот зачем я понадобилась ей. Она хочет вселиться в мое тело, оставив мне свое. Моя душа погибнет вместе с ее гнусной плотью. Понимаешь?

Норман тупо глядел в ее испуганные, немигающие, чуть ли не гипнотические глаза.

– Ты должен остановить ее, Норман, остановить единственно возможным способом.

Не сводя с него взгляда, Тэнси встала и, пятясь, вышла из комнаты.

Наверное, в ее взоре и впрямь было нечто гипнотическое; вероятно, такое воздействие оказывал переполнявший ее страх. Норман не успел моргнуть, как Тэнси уже вернулась и вложила ему в руку холодный, угловатый на ощупь предмет.

– Не медли, – проговорила она. – Если ты замешкаешься хотя бы на единый миг, если дашь ей хотя бы малейшую возможность посмотреть на тебя, мы пропали, пропали навсегда. Она – кобра, что плюет ядом в глаза жертве. Готовься, Норман. Она приближается.

Под окном послышались шаги. Со скрипом отворилась входная дверь. Тэнси вдруг прижалась к нему, прильнула влажными губами к его губам. Он крепко поцеловал ее.

– Не медли, милый, – повторила она шепотом и скользнула в сторону.

Норман поднял пистолет. В спальне было темно – Тэнси задернула шторы. В дверном проеме обрисовалась тоненькая фигурка в сером шелковом платье. Блеснули стекла очков. Палец Нормана лег на курок.

Фигура в сером быстро качнула головой.

– Скорее, Норман, скорее! – поторопил голос сбоку.

Фигура в сером не шелохнулась. Пистолет в руке Нормана дрогнул, его дуло дернулось – и уставилось на женщину, которая притаилась в углу комнаты.

– Норман!

Глава 21

Легкий ветерок шелестел листвой дуба, что стоял угрюмым часовым у особняка Карров. Стены профессорского домика поражали своей белизной; злые языки уверяли, что старая хозяйка каждый вечер, дождавшись, пока уснут соседи, моет камни тряпкой, надетой на швабру с длинной ручкой. На всем чувствовался налет крепкой и бодрой старости. От особняка исходил неповторимый запах: так пах, должно быть, сундук, в котором капитан клипера, ходившего в Китай, привозил домой всякие пряности.

Окна домика выходили на колледж. Студентки спешили мимо него на занятия и, наверно, вспоминали, как чинно сидели там на стульях с прямой спинкой, а в очаге весело потрескивали дрова. Миссис Карр – такая душка! Конечно, она со странностями, но при случае ей безо всякого труда можно отвести глаза. К тому же она рассказывает очень интересные истории, совершенно не замечая двусмысленностей, которые в них проскальзывают. А к чаю с корицей у нее всегда имбирные пряники.

Веерообразное окно над балконной дверью осветилось. Немного спустя на крыльце показался профессор Карр.

– Я пошел, Флора! – крикнул он. – Твои партнеры по бриджу что-то запаздывают.

– Они вот-вот появятся, – ответил ему мелодичный голос. – До вечера, Линтикум.

Профессор Карр закрыл за собой дверь. Жаль, что придется пропустить бридж. Однако доклад по теории простых чисел, который собирается прочесть молодой Рейфорд, несомненно, будет весьма интересен. Так что надо выбирать. Его шаги прошуршали по посыпанной гравием дорожке, вдоль которой, словно оторачивая ее кружевами, росли белые цветы, и затихли в отдалении.

За домом остановилась машина. Раздался такой звук, как будто поднимали что-то тяжелое, затем послышалось шарканье ног. Дверь черного хода распахнулась; на мгновение в прямоугольнике света возник черный мужской силуэт. На плече этот мужчина нес нечто, весьма напоминающее очертаниями связанную женщину. Но, разумеется, ничего подобного в доме Карров происходить не могло. Дверь закрылась, и установилась тишина, которую нарушал только шелест ветра в листве.

Взвизгнули тормоза. У парадного крыльца особняка Карров застыл «студебекер» цвета воронова крыла. Из него выбралась миссис Ганнисон.

– Поспешите, Ивлин, – сказала она. – Из-за вас мы опоздаем, а она этого не любит.

– Не подгоняйте меня, – огрызнулась ее спутница.

Едва белая дверь открылась, пряный запах из глубины дома сделался более резким.

– Вы опоздали, дорогие мои, – прозвучал звонкий голос. – Но я прощаю вас, потому что у меня есть для вас сюрприз. Идемте.

Вслед за тоненькой фигуркой в шелковом платье они прошли в гостиную. За столом для игры в бридж, с его расшитой скатертью и двумя конфетницами из граненого стекла, стоял Норман Сейлор. В полумраке, который царил в комнате, выражение его лица разобрать было невозможно.

– Поскольку Тэнси не смогла прийти, – проговорила миссис Карр, – он вызвался заменить ее. Ну, как вам мой сюрприз? Не правда ли, профессор Сейлор очень любезен?

Миссис Ганнисон, похоже, набралась храбрости.

– Я не уверена, что мне это нравится, – пробормотала она.

– А давно ли, позвольте узнать, меня стало интересовать ваше мнение? – Миссис Карр выпрямилась. – Садитесь все!

Когда они расселись вокруг стола, миссис Карр принялась перебирать колоду, извлекая из нее отдельные карты и раскладывая их перед собой. Ее голос был, как всегда, сладкозвучным.

– Это вы, мои дорогие, – сообщила она, кладя рядом даму бубен и даму треф. – А это профессор Сейлор. – Она прибавила к дамам короля червей. – А вот я. – Она положила даму пик поверх трех остальных карт. – Тут, в сторонке, у нас будет дама червей, то бишь Тэнси Сейлор. Я хочу сделать следующее. – Она накрыла даму пик дамой червей. – Не понимаете? Ну что ж, ничего удивительного, поскольку умом вы никогда не блистали. Сейчас поймете. У нас с профессором Сейлором состоялся очень интересный разговор по поводу его исследований. Не правда ли, профессор Сейлор? – (Норман кивнул.) – Он открыл весьма любопытную вещь: сумел вывести законы для той деятельности, которой мы, женщины, занимаемся. По-моему, порой от мужчин бывает польза, да?

Профессор Сейлор любезно поделился своим открытием со мной. Вы и представить не можете, насколько все становится проще, безопаснее и эффективнее! Последнее – самое важное в наши дни. Профессор Сейлор даже показал мне кое-что, и мы с ним приготовили сюрпризы для вас и для еще одного человека. Это не подарки, они останутся у меня. Так что, если кто-нибудь из вас будет плохо себя вести, мне не составит труда наказать виновную, отобрав у нее – сами знаете что.

Теперь же пришло время приступать к обряду, который сблизит нас с профессором Сейлором и объединит наши усилия. Вы нам поможете. Вот зачем я вас позвала. Откройте дверь в столовую, Норман.

Старомодная задвижная дверь скользнула в сторону.

– Ну? – спросила миссис Карр. – Как вам очередной сюрприз?

Тело было привязано к стулу. Над кляпом сверкали бессильной яростью глаза Тэнси Сейлор.

Ивлин Соутелл приподнялась со своего места. Крик застрял у нее в горле.

– Можете не закатывать истерики, Ивлин, – бросила миссис Карр. – Она обрела душу.

Ивлин Соутелл села. Губы ее дрожали.

Миссис Ганнисон побледнела, но выпятила подбородок и оперлась локтями о стол.

– Мне это не нравится, – произнесла она. – Слишком рискованно.

– Мне представилась возможность, которой неделю назад не было в помине, – сообщила миссис Карр. – Вы с Ивлин должны помочь мне. Разумеется, вы вольны отказаться, если хотите. Но, надеюсь, вы сознаете последствия своего отказа.

Миссис Ганнисон потупилась.

– Хорошо, – проговорила она. – Но давайте поторопимся.

– Я старая женщина, – сказала миссис Карр, слегка растягивая слова, – и обожаю жизнь. Грустно было думать о том, что конец все ближе. К тому же, как вам известно, у меня имеются особые причины опасаться смерти.

Однако обстоятельства изменились, и я собираюсь вновь насладиться всем тем, на что взирают с завистью отживающие свой век старухи. События последних двух недель подсказали мне способ, а профессор Сейлор выяснил, как осуществить задуманное. Что касается вас, милочки, вы нужны мне для того, чтобы составить ту четверку людей, которая необходима для возникновения, скажем так, своего рода электрического напряжения. И тогда, как выразился профессор Сейлор, – он очень, очень умный человек! – искра перепрыгнет через разрыв в цепи. Говоря конкретнее, она перескочит от меня туда, – миссис Карр показала на связанную фигуру. – Вернее, искр будет две. Когда все кончится, дама червей накроет даму пик, но и дама пик накроет даму червей. Сегодня, дорогие мои, мы с вами выйдем в четвертое измерение. То, чего мы не понимаем, зачастую оказывается наиболее важным, не правда ли?

– Вы не сделаете этого! – воскликнула миссис Ганнисон. – Вы не сможете скрыть истину!

– Да? К вашему сведению, я не буду и пытаться. Ну-ка, скажите мне, что произойдет, если старой миссис Карр взбредет в голову заявить во всеуслышание, что она – Тэнси Сейлор? Мне кажется, вы догадываетесь, что ожидает милую, безобидную старушку. Все-таки законы, по которым живут здравомыслящие люди, иногда на что-то годятся. Начинайте, Норман. А я объясню нашим гостьям, что от них требуется.

Норман кинул в огонь щепотку порошка. Он вспыхнул зеленым пламенем; из камина повалил едкий, удушливый дым.

Кто знает? Быть может, в тот миг что-то шевельнулось в самом сердце мира, что-то всколыхнуло беззвучные потоки черной бездны. На ночной стороне планеты миллионы женщин беспокойно заворочались во сне, а некоторые пробудились, дрожа от страха. На дневной стороне миллионы других женщин испытали чувство тревоги: одни из них погрузились в грезы наяву, вторые совершили ошибку в работе и были вынуждены заново – кто пересчитать цифры, кто подсоединить провод, кто составить лекарство; третьи ощутили, как в их сознание проникает извне нездоровая подозрительность. Некая космическая стрелка словно замерла в раздумье, едва заметно подрагивая, и те существа, что находились рядом и все видели, кинулись врассыпную. Поведение стрелки напоминало волчок, который, кружась, подбирается к краю стола. Вот он уже на грани падения – и вдруг отворачивает от края и движется вспять, к центру стола. Пожалуй, можно сказать и так: колебание бездны прекратилось. Равновесие было восстановлено…

Норман Сейлор распахнул окна, чтобы остатки едкого дыма выветрились из комнаты, потом перерезал веревки и вынул кляп изо рта привязанной к стулу фигуры. Она встала и, сопровождаемая Норманом, направилась к двери.

Остальные молча следили за ними. Старуха в сером шелковом платье сидела, сгорбившись и уронив голову на грудь, руки ее безвольно свисали вдоль тела.

У двери женщина, которую освободил Норман Сейлор, повернулась.

– Мне осталось сказать вам только одно. Все, что вы сегодня услышали от меня, было правдой, за одним-единственным исключением.

Миссис Ганнисон вздрогнула. Ивлин Соутелл насторожилась. Старуха не шелохнулась.

– Этим вечером душа миссис Карр не переселилась в тело Тэнси Сейлор. Все произошло гораздо раньше, когда миссис Карр украла душу Тэнси у миссис Ганнисон и проникла в опустевшее тело жены профессора Сейлора, заключив ее душу в своем собственном старческом теле, которое было обречено на смерть. Миссис Карр знала, что Тэнси Сейлор будет думать лишь о том, как ей связаться с мужем. Она – миссис Карр – надеялась, что сумеет убедить Нормана Сейлора убить то тело, которое приютило душу его жены, внушив ему, что он убивает миссис Карр. И тогда с душой Тэнси Сейлор было бы покончено.

Миссис Ганнисон, вам было известно, что миссис Карр похитила у вас душу Тэнси Сейлор, которую вы по тем же причинам отобрали у Ивлин Соутелл. Но вы не осмелились признаться в этом Норману Сейлору, потому что опасались за свою участь. И сегодня вы подозревали, что что-то не так, но не посмели выступить открыто.

Вы помогли нам, и душа миссис Карр возвратилась в тело миссис Карр, а душа Тэнси Сейлор – в тело Тэнси Сейлор. В мое тело. Доброй ночи, Ивлин. Доброй ночи, Хульда. Доброй ночи, милая Флора.

Белая входная дверь захлопнулась за ними. Под ногами зашуршал гравий.

– Как ты догадался? – Это было первое, о чем спросила Тэнси. – Когда я стояла там, щурясь сквозь очки и тяжело дыша, потому что бежала всю дорогу, – как ты догадался?

– Она выдала себя в конце, – задумчиво проговорил Норман. – Ты ведь помнишь ее привычку выделять в разговоре отдельные слова? Ну вот. Впрочем, только из-за этого я бы не решился. Она блестящая актриса и наверняка изучала твои манеры не год и не два. Знаешь, после сегодняшнего спектакля, когда ты изображала ее практически без всякой подготовки, я думаю, что вряд ли сумел бы распознать ее.

– Но как-то ты распознал?

– Твои шаги на дорожке – они отличались от походки миссис Карр. И, даже находясь в ее теле, ты держалась иначе, нежели она. Однако главное – то, как ты покачала головой. Я не мог не узнать твоего движения. Тут все встало на свои места.

– Скажи мне, – проговорила Тэнси, – после всего случившегося не начнешь ли ты задумываться, кто я на самом деле?

– Пожалуй, начну, – ответил он серьезно. – Но не беспокойся: сомнения – одно, а мы с тобой – совсем другое.

Из сумрака впереди донесся дружеский оклик.

– Привет, – поздоровался мистер Ганнисон. – Уже уходите? Я решил прогуляться с Линтикумом, а потом подвезти Хульду. Кстати, Норман, после обсуждения доклада меня поймал Поллард. Он вдруг изменил свое решение относительно того, о чем мы с вами говорили. А опекунский совет отложил заседание.

– Доклад был очень интересный, – сообщил мистер Карр, – и я доволен тем, что задал докладчику вопрос с подковыркой. Поверите ли, он ответил мне; правда, пришлось кое-что ему пояснить. Жаль, что я пропустил бридж. Ну ничего, не смертельно.

– Забавно, – сказала Тэнси, когда Ганнисон с Карром ушли. – Забавно рассуждать о смерти вот так. – И она рассмеялась звонким, озорным, заразительным смехом. – Милый мой, милый, – проговорила она, – теперь-то ты веришь или притворяешься ради меня? Ты веришь, что сегодня спас душу своей жены, вырвав ее из тела другой женщины? Или, как истинный ученый, убедил себя, что занимался прошлую неделю разными якобы колдовскими штучками лишь для того, чтобы излечить меня и трех других невротичек от галлюцинаций?

– Не знаю. – Голос Нормана был тих и серьезен. – Честное слово, не знаю.

Автоматический пистолет[7]

Рассказ

Свой автоматический пистолет Инки Козакс никому не доверял, не давал даже трогать. Пистолет был вороненый и увесистый, и стоило раз нажать на спусковой крючок, как восемь пуль сорок пятого калибра вылетали из ствола чуть ли не друг на друге.

В технике Инки понимал, – по крайней мере, для пистолета хватало. Он то и дело разбирал его на части и собирал обратно, и при этом чуть ли не всякий раз аккуратно проводил напильничком по зубцу шептала, удерживающего курок на боевом взводе.

Глассис ему как-то сказал:

– В конце концов ты сделаешь спуск таким чувствительным, что в один прекрасный день эта пушка сработает прямо у тебя в кармане и поотрывает тебе копыта. Начнет пулять, едва ты только об этом подумаешь.

Инки, помню, на это только улыбнулся. Это был жилистый низкорослый человечек с бледной физиономией, с которой никак не мог соскрести черно-голубоватую щетину, сколь бы старательно ни брился. Волосы у него тоже были черные. Говорил он как иностранец, только я никак не мог решить, из какой именно страны. С Антоном Ларсеном они спелись сразу после объявления сухого закона, когда всякие шаланды и баркасы с переделанными автомобильными моторами еще играли в догонялки с таможенными катерами в заливе Нью-Йорк и вдоль джерсийского побережья, причем ни те ни другие огней не зажигали, дабы придать игре бо́льшую увлекательность. Ларсен с Инки Козаксом забирали зелье прямо с аппарата и отвозили его к Близнецовым Огням в Нью-Джерси.

Тогда-то и мы с Глассисом начали на них работать. Глассис – на вид нечто среднее между университетским профессором и торговцем подержанными автомобилями – возник откуда-то не знаю откуда в Нью-Йорке, ну а я был полисменом в захолустном городишке, покуда не решил вести менее лицемерный образ жизни. Обычно мы возили самогон обратно в сторону Ньюарка на грузовике.

Инки всегда ездил с нами; Ларсен только от случая к случаю. Ни один из них не отличался разговорчивостью – Ларсен, потому что вообще не видел смысла чего-то говорить, если не надо было сделать парню выволочку или девчонке известное предложение, а Инки – ну, наверное, потому, что ему не особо-то нравилось изъясняться по-американски. И не было случая, чтоб Инки ехал с нами и ни разу не вытащил свой пистолет, с которым тут же принимался нянчиться, что-то бормоча себе под нос. Однажды, когда мы в очередной раз безмятежно тарахтели по автостраде, Глассис спросил у него, вежливо, но настойчиво:

– И чего это ты так цацкаешься с этим пистолетом? В конце концов, таких пистолетов тысячи!

– Думаешь? – отозвался Инки, стрельнув в нас быстрым взглядом своих черных поблескивающих глазок и впервые разразившись целой речью: – Позволь тебе заметить, Глассис, – он произнес это больше похоже на «Хлассис», – что во всем мире не сыщешь двух одинаковых вещей. Люди, пистолеты, бутылки с виски – что ни возьми. Все в этом мире разное. У каждого человека свои отпечатки пальцев; и среди всех пистолетов, сделанных на той же фабрике, что и этот, нет ни одного точно такого же, как мой. Свой я отличил бы и из сотни. Да-да, и даже если б шептало не подпиливал, все равно бы отличил.

Мы не стали с ним спорить. Звучало все это вполне резонно. Он был действительно влюблен в этот пистолет, что верно, то верно. Он спал с ним под подушкой. Не думаю, чтобы за всю свою жизнь он отпускал его от себя дальше чем на три фута.

Однажды Ларсен тоже ехал с нами и саркастически заметил:

– Ясное дело, Инки, пистолетик что надо, но лично мне уже до смерти надоело слушать, как ты ему там чего-то бормочешь, тем более что никому не понятно чего. Он что, когда-нибудь тебе отвечает?

Инки ответил ему улыбкой.

– Мой пистолет знает только восемь слов, – проговорил он, – и все они очень похожи друг на друга.

Шуточка вышла настолько удачная, что мы заржали.

– Дай-ка посмотреть, – сказал Ларсен, протягивая руку.

Но Инки тут же убрал пистолет в карман и до конца поездки больше его не доставал.

После этого Ларсен принялся постоянно подкалывать Инки насчет пистолета, всячески стараясь добиться своего. Малый он был весьма настойчивый и с довольно своеобразным чувством юмора и не отставал, хоть это давно уже было не смешно. В конце концов он начал действовать так, будто задумал купить пистолет, делая Инки совершенно сумасшедшие предложения вроде ста или двухсот долларов.

– Двести пятьдесят долларов, Инки, – сказал он как-то вечером, когда мы тряслись через Бейпорт с грузом коньяка и ирландского виски. – Последний раз предлагаю, соглашайся, пока я не передумал.

Инки помотал головой и издал какой-то забавный звук, вроде как хрюкнул. И тут, к моему полному изумлению (я чуть было не впилил грузовик в поребрик), Ларсен съехал с катушек.

– Дай сюда свою вонючую пукалку! – взревел он, вцепившись Инки в плечи и тряся его изо всех сил. Они меня чуть с сиденья не спихнули. Кому-то точно пришлось бы плохо, если б в тот самый момент нас не остановил фараон на мотоцикле, чтоб получить свою обычную отмазку. К тому времени как он укатил, Ларсен с Инки оба остыли чуть ли не до нуля градусов и больше уже не цапались. Мы безо всяких приключений доехали с товаром до склада и в полном молчании разгрузились.

Позже, когда мы с Глассисом заказали кофе в крошечном, открытом всю ночь ресторанчике, я сказал:

– Ребята совсем обалдели, и мне это очень не нравится. Какого дьявола они так себя ведут, когда бизнес идет как по маслу? В смысле мозгов мне, конечно, до Ларсена далеко, но не стану же я драться из-за какого-то пистолета, точно пацан!

Глассис только улыбнулся, с аптекарской точностью насыпая в чашку ровно пол-ложки сахара.

– Инки тоже хорош гусь, – продолжал я. – Точно тебе говорю, Глассис, нет абсолютно ничего нормального или естественного в том, чтобы взрослый мужчина так относился к какой-то железке. Да, я вполне понимаю, что он может нежно любить свой пистолет и без него чувствовать себя не в своей тарелке. У меня вот тоже есть счастливые полдоллара, и я испытываю к ним те же самые чувства. Мне действует на нервы, как именно он с ним нянчится и тетешкается. А теперь и Ларсен ту же заразу подцепил.

Глассис пожал плечами.

– Вообще-то, мы все в последнее время стали несколько дергаными, хоть этого и не признаем, – сказал он. – Слишком много хайджекеров[8] развелось. Вот и начинаем действовать друг другу на нервы и цапаться из-за ерунды вроде автоматических пистолетов.

– Пожалуй, в этом что-то есть.

Глассис подмигнул.

– А то, Безносый! – подтвердил он, намекая на то, что в свое время натворила с моей физиономией бейсбольная бита. – У меня есть даже другое объяснение сегодняшним происшествиям.

– Какое же?

Он перегнулся через стол и дурашливо-заговорщицким голосом прошептал:

– Не исключено, что и сам пистолет не прост!

Я в довольно нелюбезных выражениях посоветовал ему убираться подальше.

С того самого вечера, однако, многое переменилось. Ларсен с Инки Козаксом больше не разговаривали друг с другом, за исключением чисто деловых материй. Пистолет тоже никак не упоминался, ни в шутку, ни всерьез. Инки вытаскивал его только тогда, когда Ларсена не было поблизости.

В общем, шли годы, а бутлегерство по-прежнему оставалось выгодным делом, разве что хайджекеров развелось столько, что пару раз Инки пришлось дать нам послушать, какой приятный голосок у его пистолета. Потом ко всему прочему мы еще перебежали дорожку одним конкурентам, которыми командовал ирландец по имени Люк Дюган, и были вынуждены следить за каждым своим шагом и каждый раз менять маршрут поездки.

И все же дела шли нормально. Я продолжал содержать чуть ли не всех своих родственников, а Глассис каждый месяц откладывал несколько долларов на то, что он называл «фондом персидского кота». Ларсен, насколько я понимаю, почти все грохал на женщин и все, что с ними связано. Он был из тех ребят, что берут все радости от жизни даже без намека на улыбку, но тем не менее живут исключительно ради них.

Что же до Инки Козакса, то мы и понятия не имели, что случалось с деньгами, которые он зарабатывал. Мы никогда не слышали, чтоб он ими швырялся, так что в конце концов решили, что он их копит – наверное, наличными в арендованном банковском сейфе. Может, он планировал когда-то вернуться на родину, где бы она там ни была, и кем-то там стать. Во всяком случае, он ничего нам не рассказывал. К тому времени как конгресс лишил нас привычной профессии, у него должна была скопиться колоссальная куча «капусты». Большими делами мы не ворочали, но были очень осторожны и ни разу не попались.

Наконец настало и нам время в последний раз съездить с грузом. Дальше в любом случае приходилось по-быстрому сворачивать дела, поскольку крупные синдикаты с каждой неделей требовали все больше денег за протекцию. Мелкому независимому дельцу ловить тут было нечего, будь он даже такой ловкач, как Ларсен. Так что мы с Глассисом на пару месяцев свалили в отпуск, прежде чем браться за раздумья, что нам дальше делать с его персидскими котами и моими беспомощными родственниками.

И тут как-то утром я прочитал в газете, что Инки Козакса все-таки подловили. Его нашли мертвым на свалке поблизости от Элизабет, Нью-Джерси.

– Так и знал, что Люк Дюган в конце концов его достанет, – проворчал Глассис.

– Жаль малого, – сказал я, – особенно если вспомнить про ту кучу денег, из которых он еще и цента на себя не потратил. Я очень рад, что мы с тобой, Глассис, для Дюгана слишком мелкие сошки, чтобы он про нас помнил. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

– Угу. Слышь, Безносый, а там не сказано, нашли при нем пистолет или нет?

Я сказал, что, если верить заметке, убитый не был вооружен, а на месте преступления оружия тоже не нашли.

Глассис отпустил какое-то замечание насчет того, что просто в голове не укладывается, как это пистолет Инки может лежать в кармане у кого-то другого. Я согласился, и мы некоторое время рассуждали, была у Инки возможность защищаться или нет.

Часа через два позвонил Ларсен и сказал, чтоб ждали его в нашей засидке. Сообщил, что Дюган и на него уже заслал бойцов.

Засидкой мы прозывали трехкомнатное каркасное бунгало с огромным гаражом из гофрированной жести, стоящим по соседству. Гараж был как раз под грузовик, и иногда мы держали тут очередную партию спиртного, когда пронюхивали, что полиции для разнообразия вздумалось произвести несколько арестов. Бунгало это совсем неподалеку от Бейпорта, где-то в полутора милях от бетонной автострады и в четверти мили от залива и крошечной бухточки, где мы обычно прятали свой катерок. Жесткая, острая как бритва осока выше человеческого роста почти вплотную подходит к домику со стороны залива, который от него к северу, и с западной стороны тоже. Под зарослями осоки почва довольно топкая, хотя в жаркую погоду и когда не очень высокий прилив, высыхает и спекается; там и сям ее прорезают русла ручейков, оставшихся от прилива. Даже при легком ветерке стебли осоки начинают с жутким сухим шелестом тереться друг о друга.

С востока какие-то поля, а за ними Бейпорт. В Бейпорте нечто вроде летнего курорта, и некоторые дома у них там на сваях из-за штормов и приливов. Есть небольшая гавань для рыболовных суденышек – крабов у побережья просто масса.

К югу от укрытия – пыльный проселок, выводящий на бетонную автостраду. Ближайший дом только где-то в полумиле.

Был уже почти вечер, когда мы с Глассисом туда заявились. Продуктов мы взяли на пару дней, в расчете на то, что Ларсен пожелает остаться. Потом, почти перед самым закатом, услышали, как во двор поворачивает купе Ларсена, и я вышел, чтоб поставить машину в гараж и принести из нее чемодан. Когда я вернулся, Ларсен о чем-то толковал с Глассисом. Мужчина был он крупный, поперек себя шире, с плечами как у борца. Голова почти лысая, а что осталось от волос – грязно-желтоватого цвета. Глазки у него были маленькие, а лицо не отличалось особой выразительностью. Где-то в столь же невыразительной манере он и буркнул:

– М-да, вот Инки и вляпался.

– Эти чертовы дюгановские бойцы наверняка давно на него зуб точили, – вставил я.

Ларсен кивнул и нахмурился.

– Вот Инки и вляпался, – повторил он, подхватывая чемодан и направляясь в спальню. – Ну а я планирую побыть тут несколько деньков, поскольку они и мне на хвост сели. Я хочу, чтоб вы с Глассисом тоже остались.

Глассис мне дурашливо подмигнул и пошел заниматься готовкой. Я включил свет и опустил шторы, бросив обеспокоенный взгляд на дорогу, которая была совершенно пуста. Перспектива проторчать несколько дней в уединенном домишке в ожидании своры бандитов, которые так и мечтают всадить в тебя пулю, мне совсем не улыбалась. Глассису, по-моему, тоже. Мне представлялось, что для Ларсена было бы куда лучше, если б его самого и город Нью-Йорк разделяла бы по меньшей мере пара тысяч миль. Но поскольку Ларсена я знал хорошо, у меня хватило ума воздержаться от каких бы то ни было комментариев.

После консервированной солонины с бобами и пива мы развалились вокруг стола, попивая кофе.

Ларсен при этом вытащил из кармана автоматический пистолет и принялся с ним играться, и в этот-то самый момент я и заметил, что пистолет был Инки. Где-то еще минут пять никто не произносил ни слова. Глассис забавлялся со своим кофе, вливая в него сливки по капле зараз. Я катал из хлебного мякиша пилюли, которые выглядели все менее и менее аппетитно.

Наконец Ларсен поднял на нас взгляд и сказал:

– Жалко, что Инки не взял его с собой, когда его подловили. Отдал мне его прямо перед тем, как решил свалить обратно на родину. Сказал, мол, больше он ему не нужен, раз дело свернулось.

– Я рад, что он не достался тому парню, который его убил, – торопливо откликнулся Глассис. Говорил он нервозно и в своем наиотвратнейшем профессорском стиле. Я был уверен, он просто не хотел, чтоб опять воцарилась тишина. – Ха, забавно – Инки, и вдруг отдает свой пистолет! Хотя я вполне могу понять его чувства – пистолет у него подсознательно ассоциировался с нашим делом. Когда ушло одно, его сразу перестало заботить другое.

Ларсен хрюкнул. Это означало, что Глассису следует немедленно заткнуться.

– Интересно, что же теперь станется с бабками Инки? – поинтересовался я.

Ларсен пожал плечами и продолжал играться с пистолетом, досылая патрон в патронник, взводя курок и все в таком духе. Это настолько напомнило мне манеру, с которой с ним цацкался Инки, что я принялся ерзать на стуле и довоображался до того, что уже чуть ли не собственными ушами слышал, как бандиты Дюгана пробираются через осоку. В конце концов я встал и принялся расхаживать вокруг стола.

В этот-то момент это и случилось. Ларсен, взведя курок, хотел плавно отвести его обратно большим пальцем, но пистолет выскользнул у него из рук. Ударившись об пол, он тут же с грохотом и вспышкой разрядился, и пуля долбанула в пол в весьма неуютной близости от моих ног.

Как только я понял, что меня не задело, я завопил, не подумав:

– Сколько раз твердили Инки, что спуск слишком чувствительный! Идиот упрямый!

Ларсен сидел, опустив свиные глазки на пистолет, лежащий у него между ног. Потом хмыкнул, подобрал его и положил на стол.

– Этот пистолет лучше вообще выбросить. С ним слишком опасно обращаться. От него одни несчастья, – сказал я Ларсену – и тут же об этом пожалел, поскольку он одарил меня прищуренным взглядом и каким-то замысловатым шведским ругательством.

– Заткнись, Безносый, – закончил он, – и нечего мне указывать, чего мне бояться, а чего нет. Со мной тебе бояться нечего – и пистолета тоже. Я пошел спать.

Он захлопнул за собой дверь спальни, предоставив нам с Глассисом самим сообразить, что нам предлагается достать одеяла и устроиться на полу.

Но спать нам пока не хотелось – хотя бы потому, что Люк Дюган по-прежнему не выходил у нас из головы. Так что мы вытащили колоду карт и уселись играть в лошадиный покер, стараясь говорить потише. Лошадиный покер очень похож на обычный, за исключением того, что четыре из пяти карт сдаются в открытую и по одной зараз.

Ставишь на каждую сдаваемую карту, так что продуться можно прилично, даже если играть по десять центов, как мы тогда. Это просто отличная игра, чтоб выманивать деньги у простаков, и мы с Глассисом частенько прибегали к ней, когда не могли заняться чем-нибудь получше. Но поскольку мы оба с ним были ловкачи, никто в тот раз постоянно не выигрывал.

Было очень тихо, не считая храпа Ларсена, шуршания осоки и редкого звяканья монеток.

Где-то через час Глассис случайно бросил взгляд на пистолет Инки, лежащий на другой стороне стола, и то, как Глассис при этом дернулся, заставило и меня туда посмотреть. Я сразу почувствовал что-то не то, хоть и не взялся бы сказать, что именно; по затылку у меня пробежали мурашки. Потом Глассис протянул два тонких пальца и слегка развернул пистолет на столе, и тут-то до меня и дошло, что именно там было не то – или из-за чего я так подумал. Когда Ларсен клал пистолет, тот, по-моему, был направлен на входную дверь; но когда мы с Глассисом на него поглядели, ствол смотрел уже скорей в сторону спальни. Когда все время психуешь, память творит чудеса.

Через полчаса мы заметили, что пистолет опять направлен на дверь спальни. На сей раз Глассис торопливо развернул его на сто восемьдесят градусов, а я уже задергался по-настоящему. Глассис задумчиво присвистнул, встал и попробовал пристраивать пистолет на разные места на столе, постукивая по столешнице кулаком, чтобы проверить, двигается он или нет.

– Теперь все ясно, – прошептал он в конце концов. – Когда пистолет лежит на боку, на рычажке предохранителя, то оказывается в неустойчивом положении. Столик этот довольно шаткий и, когда мы шлепаем по нему картами, испытывает постоянную вибрацию, достаточную, чтобы пистолет понемногу разворачивался.

– А мне плевать, – зашипел я в ответ, – я не хочу заработать пулю в бок только потому, что стол испытывает постоянную вибрацию! По-моему, чтобы сработал этот проклятый курок, хватит и того, чтоб в двух милях отсюда проехал поезд. Дай-ка его сюда.

Глассис подал мне пистолет, стараясь держать его дулом в пол, я разрядил его, положил обратно на стол и ссыпал патроны в карман пальто. Потом мы сделали попытку продолжить игру.

– Десять центов на красную пулю, – говорил я, имея в виду туза червей.

– Десять сверху на короля, – послушно откликался Глассис.

Но все это было без толку. Между пистолетом Инки и Люком Дюганом я никак не мог сосредоточиться на картах.

– Помнишь, Глассис, – сказал я, – тот вечер, когда ты сказал: не исключено, мол, что и пистолет у Инки не прост?

– Мало ли чего я когда говорил, Безносый, и далеко не все следует помнить. Давай-ка лучше играть. Ставлю никель на пару семерок.

Я последовал его совету, но без особого успеха, и продул пять или шесть долларов. К двум часам ночи мы оба порядком утомились и уже не чувствовали такой нервной горячки, так что в конце концов вытащили одеяла, завернулись в них и попытались чуток соснуть. Поначалу я прислушивался к шуршанию осоки и гудению паровоза в двух милях от нас и продумывал возможные ходы Люка Дюгана, но в конце концов вырубился.

Должно быть, где-то около рассвета меня разбудил какой-то щелчок. Из-за штор пробивался слабый зеленоватый свет. Я лежал неподвижно, сам не зная, к чему прислушиваясь, но настолько на взводе, что даже не замечал, как взмок от спанья без простыней и как чешутся руки и лицо от комариных укусов. Потом я услышал его опять, и походило это не на что иное, как на резкий щелчок пистолетного курка, когда он вхолостую бьет по металлу затвора. Я слышал его дважды. Казалось, он доносится откуда-то из самой комнаты. Я сбросил одеяла и растолкал Глассиса.

– Опять этот проклятый пистолет Инки, – прошептал я трясущимися губами. – Он пытается стрелять сам по себе.

Когда человек внезапно просыпается, то, прежде чем очухается, вполне способен чувствовать себя в точности как я и сболтнуть любую чушь, не подумав. Глассис мгновение смотрел на меня, потом протер глаза и улыбнулся. Улыбка мне вряд ли была видна в полутьме, но она явственно ощущалась у него в голосе, когда он проговорил:

– Безносый, ты положительно становишься психом.

– Да говорю тебе, клянусь чем хочешь, – настаивал я. – Это был щелчок пистолетного курка.

Глассис зевнул.

– А потом ты начнешь меня уверять, будто этот пистолет был у Инки покровителем.

– Покровителем чего? – спросил я у него, почесывая в голове и начиная помаленьку злиться. Бывали моменты, когда профессорские штучки Глассиса начинали действовать мне на нервы.

– Безносый, – продолжал он тем же тоном, – ты когда-нибудь слыхал о колдунах?

Я как раз обошел все окна и выглянул за шторы, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Вообще-то говоря, я и не рассчитывал там кого-либо увидеть.

– Это ты о чем? – отозвался я. – Ясно дело, слыхал. Да чего там, знавал я одного парня, голландца из Пенсильвании, и он мне вкручивал, как эти самые колдуны наводят на людей порчу. Говорил, мол, на его дядю тоже навели порчу и он потом умер. Он был коммивояжер – в смысле, тот голландец, который рассказывал.

Глассис кивнул и сонно продолжал с пола:

– Так вот, Безносый, дьявол обычно снабжает каждого колдуна или ведьму черной кошкой, или псом, или даже жабой, чтоб те повсюду его сопровождали, охраняли и мстили за обиды. Эти твари и называются покровителями – эдакие прилипалы, посланные боссом присматривать за подчиненными, чтоб тебе было понятней. Колдуны обычно общаются с ними на языке, который никто другой не понимает. А теперь что я имел в виду. Времена меняются, мода тоже меняется – а с ней и мода на покровителей. Пистолет ведь черный, верно? И Инки разговаривал с ним на языке, который мы не понимали, точно? Так что…

– Ты спятил, – сказал я, вовсе не желая, чтоб меня разыгрывали.

– Да ну, Безносый? – отозвался он. – Ты мне сам только что твердил, что считаешь, будто пистолет живет собственной жизнью, будто он способен сам взводиться и стрелять без помощи человека. Разве нет?

– Ты спятил, – повторил я, чувствуя себя полным идиотом и уже жалея, что разбудил Глассиса. – Смотри, пистолет там, где я его вчера оставил, а патроны по-прежнему у меня в кармане.

– К счастью! – произнес он театральным голосом, которому постарался придать интонации гробовщика. – Ну что ж, раз уж ты поднял меня в такую рань, пойду прогуляюсь и позаимствую у соседей газетку. Можешь пока идти в ванную.

Я немного выждал, пока не убедился, что он действительно ушел, поскольку не хотел, чтоб он опять выставил меня за дурачка. Потом бросился к столу и схватил пистолет. Первым делом я попытался найти фабричное клеймо или название изготовителя. Я нашел спиленное напильником место, где они могли быть когда-то, и больше ничего. До этого я готов был поклясться, что могу назвать марку, но теперь уже не был так уверен. Он и в целом не походил на обыкновенный пистолет: кое-какие детали – рукоять, скоба спускового крючка, рычажок предохранителя – были совершенно незнакомой формы. Я решил, что он какой-то заграничной марки и что похожих мне видеть пока не доводилось.

Повертев его в руках минуты две, я начал подмечать что-то странное в том, каков металл на ощупь. Насколько я мог судить, это была самая обыкновенная вороненая сталь, но какая-то уж больно гладкая и лоснящаяся, из-за чего жутко тянуло пощелкать затвором. Лучшего объяснения мне не выдумать; металл просто казался каким-то не таким. В конце концов я пришел к выводу, что пистолет просто действует мне на нервы, отчего я выдумываю бог знает что; так что я положил его на каминную полку.

Когда Глассис вернулся, солнце уже встало, а он больше не улыбался. Он пихнул газету мне на колени и ткнул пальцем. Она была открыта на пятой странице. Я прочитал:

АНТОН ЛАРСЕН РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ОБВИНЕНИЮ В УБИЙСТВЕ КОЗАКСА

Полиция считает, что экс-бутлегер застрелен подельником

Я поднял взгляд и увидел Ларсена, стоящего в дверях спальни. Он был в пижамных штанах и выглядел каким-то желтым и больным, веки у него набрякли, а свиные глазки выжидающе уставились на нас.

– Доброе утречко, босс, – медленно проговорил Глассис. – Мы тут только что прочли в газете, что с вами пытаются проделать довольно грязную штучку. Они уверяют, будто это вы, а не Дюган, убили Инки.

Ларсен хмыкнул, подошел ближе, взял газету, быстро ее просмотрел, хмыкнул опять и направился к умывальнику, чтобы поплескать на физиономию холодной водой.

– Итак, – объявил он, поворачиваясь к нам, – только к лучшему, что мы тут залегли.

Тот день был самым длинным и нервозным, какой я только помню. Создавалось впечатление, будто Ларсен так окончательно и не проснулся. Не будь мы с ним давно знакомы, я бы заподозрил, что он под наркотой. Он так и не вылез из пижамных штанов, так что и к полудню выглядел так, будто сию минуту скатился с кровати. Хуже всего, что он ничего не говорил и не рассказывал нам о своих планах. Конечно, он и раньше не отличался разговорчивостью, но теперь был совсем другой случай. Его поблескивающие свиные глазки начали вгонять меня в депрессию; как бы спокойно он ни сидел, они безостановочно двигались – будто у парня в белой горячке, который вот-вот кинется ловить чертиков.

В конце концов это стало и Глассису действовать на нервы, что меня удивило, поскольку обычно Глассис умеет держать себя в руках. Он начал робко высказывать всякие предложения – что нужно раздобыть следующий выпуск газеты, что нужно позвонить определенному адвокату в Нью-Йорке, что нужно послать моего кузена Джейка пошататься возле полицейского участка в Бейпорте и поразнюхать, что там творится, и так далее. Каждый раз Ларсен по-быстрому его затыкал.

Раз я даже подумал, что сейчас он вмажет Глассису между глаз. А Глассис, дуралей, не отставал. Приближение бури было для меня столь же очевидно, как отсутствие собственного носа. Я никак не мог понять, что толкает Глассиса вести себя подобным образом. Остановился я на том, что публика профессорского толка переносит такую нервозную обстановку хуже, чем простофили вроде меня. Ученым мозгам никак не отключиться от обсасывания всяких идей, надо это или не надо, вот в чем беда.

Что же до меня, то я старался свои нервы не распускать. Постоянно твердил себе: «С Ларсеном все о’кей. Он просто малость на взводе. Мы все на взводе. Господи, я же десять лет его знаю. С ним все о’кей». Я не совсем сознавал, что повторяю все эти слова только потому, что начинаю догадываться: с Ларсеном все далеко не о’кей.

Буря разразилась часов около двух. Глаза Ларсена широко раскрылись, как будто он вдруг про что-то вспомнил, и он так стремительно вскочил, что я обернулся было в ожидании увидеть бандитов Люка Дюгана или полицию. Но это было ни то ни другое. Ларсен углядел пистолет на каминной полке. Едва принявшись вертеть его в руках, он заметил, что тот разряжен.

– Кто это тут побаловался? – рявкнул он злобным, визгливым голосом. – И зачем?

Глассис все никак не мог угомониться.

– Я подумал, как бы вы себя не ранили случайно, – ответил он.

Ларсен тут же вразвалку подошел к нему и отвесил оглушительную затрещину, свалив его на пол. Я покрепче вцепился в стул, на котором сидел, в любой момент готовый использовать его как дубинку. Глассис мгновение корчился на полу, пока не справился с болью. Потом поднял взгляд – из левого глаза, куда пришелся удар, катились слезы. У него хватило ума ничего не сказать и не улыбнуться. Отдельные ослы в таких ситуациях улыбаются, считая, что это говорит об их отваге. Это действительно может говорить об отваге, согласен, но далеко не лучшего толка.

Секунд через двадцать Ларсен окончательно решил не пинать его ногой в лицо.

– Ну что, больше не будешь трепаться зазря? – поинтересовался он.

Глассис кивнул. Я отпустил стул.

– Где патроны? – спросил Ларсен.

Я вытащил патроны из кармана и нарочито аккуратно разложил на столе.

Ларсен опять зарядил пистолет. Глядя, как его ручищи гладят вороненый металл, я почувствовал дурноту, потому что помнил, каков тот на ощупь.

– Чтоб больше никто не лапал, ясно? – сказал он.

С пистолетом в руках он направился в спальню и закрыл дверь.

Единственным, что тогда мне пришло в голову, было: «Глассис был прав, когда говорил, что Ларсен просто свихнулся на почве этого пистолета. С ним то же самое, что и с Инки. Пистолет обязательно должен быть при нем. Это и беспокоило его все утро, только он этого не понимал».

Потом я опустился на колени рядом с Глассисом, который все еще лежал на полу, приподнявшись на локте и глядя на дверь спальни. Отметина от руки Ларсена на щеке стала кирпично-красной, а по скуле, где рассеклась кожа, стекала струйка крови.

Я шепотом, очень тихо рассказал ему, что мне только что пришло в голову насчет Ларсена.

– Давай свалим отсюда при первой же возможности и напустим на него полицию, – закончил я.

Глассис слегка покачал головой. Он продолжал таращиться на дверь, левый глаз у него спазматически подмигивал. Потом он вздрогнул, и глубоко в глотке у него что-то булькнуло.

– Не могу поверить, – проговорил он.

– Это он убил Инки, – прошептал я ему в ухо. – Я в этом почти убежден. И только что был на дюйм от того, чтоб убить и тебя тоже.

– Да я не про то, – сказал Глассис.

– А про что же тогда?

Глассис помотал головой, словно пытаясь выбросить из нее какие-то мысли.

– Про то, что я видел, – ответил он, – или, вернее, понял.

– Пистолет? – вопросил я. Губы у меня пересохли, и я едва выговорил это слово.

Он как-то странно посмотрел на меня и поднялся.

– Теперь нам обоим лучше держать ухо востро, – сказал он, и добавил шепотом: – Сейчас ничего не выйдет. Может, получится к вечеру.

Через порядочный промежуток времени Ларсен крикнул мне, чтоб я согрел ему воды побриться. Я принес ему воду, и к тому моменту, как я уже жарил мясо с бобами, он вышел и уселся за стол. Он весь был намыт и выбрит, а отдельные клочки волос вокруг плеши гладко причесаны. Полностью одет и в шляпе. Но, несмотря на все это, вид у него оставался все тот же желтый, нездоровый и прибалдевший. Мы съели мясо с бобами и выпили пиво, не проронив ни единого слова. К тому времени уже стемнело, и в стеблях осоки завывал несильный ветерок.

Наконец Ларсен поднялся, раз обошел вокруг стола и сказал:

– Давайте-ка сыграем в лошадиный покер.

Пока я мыл тарелки, он принес чемодан и хлопнул его на маленький столик у стены. Вытащив из кармана пистолет Инки, он секунду смотрел на него. Потом положил пистолет в чемодан, закрыл его и крепко перетянул ремнями.

– Поиграем и поедем, – сказал он.

Я даже и не понял, почувствовал при этом облегчение или нет.

Играли мы по десять центов, и прямо с самого начала Ларсен принялся выигрывать. Со стороны все это выглядело, наверное, довольно дико: я, ерзающий как на иголках, Глассис с раздутой левой щекой, вглядывающийся в карты сквозь правое стекло очков, поскольку левое разбилось, когда Ларсен ему врезал, и Ларсен при всем параде, будто на вокзале в ожидании поезда. Все шторы были опущены, и подвешенная под потолком лампочка, прикрытая шутовским колпаком из газеты вместо абажура, отбрасывала на стол круг яркого света, хотя остальная часть комнаты оставалась слишком темной, чтоб я чувствовал себя в своей тарелке.

После того как Ларсен выиграл у каждого из нас долларов по пять, я и услышал тот шумок. Поначалу я даже не был уверен, что не ослышался, потому что он был очень тихим, а за окном сухо шуршала осока, но забеспокоился сразу.

Ларсен перевернул короля и сгреб очередную ставку.

– Вы сегодня в ударе, – заметил Глассис, улыбнувшись, – и тут же заморгал, потому что улыбаться было больно.

Ларсен насупился. Похоже, его ничуть не радовали ни собственная удача, ни замечание Глассиса. Его свиные глазки продолжали двигаться тем же самым манером, что давил нам на нервы с самого утра. А я безостановочно размышлял: «Наверное, все-таки это он убил Инки Козакса. Мы с Глассисом для него мелюзга. Наверное, он уже соображает, не убить ли и нас заодно. Или же собирается как-то нас использовать и прикидывает, сколько нам можно рассказать. Если он что-нибудь затеет, опрокину на него стол. То есть если успею». Он начинал казаться мне совсем чужим человеком, хоть я и знал его десять лет, и это был мой босс, который платил мне хорошие деньги.

Потом я опять услышал тот же шумок, на сей раз отчетливей. Был он очень специфический и трудно поддавался описанию – вроде того, что способна произвести крыса, запутавшаяся в куче одеял и пытающаяся выбраться. Я поднял взгляд и увидел, что краснота на левой щеке Глассиса стала гораздо заметней.

– Десять центов на черную пулю, – объявил Ларсен, двигая монетку в банк.

– Я тоже, – отозвался я, заталкивая туда же два никеля. Голос у меня прозвучал так сухо и придушенно, что это меня испугало.

Глассис тоже сделал ставку и сдал нам еще по карте.

А потом уже я почувствовал, как стремительно бледнею, потому что мне показалось, что шумок доносится из чемодана Ларсена, и я вспомнил, что Ларсен положил пистолет Инки в чемодан дулом от нас.

Шумок стал чуточку громче. Глассис уже не мог усидеть на месте и чего-нибудь не сказать. Он отъехал назад вместе со стулом и зашептал было:

– По-моему, я слышу…

А потом увидел безумное, убийственное выражение в глазках Ларсена, и у него хватило ума закончить:

– По-моему, я слышу одиннадцатичасовой поезд.

– Сиди тихо, – буркнул Ларсен, – очень тихо. Сейчас только десять пятьдесят пять. На туз еще десять центов.

– Повышаю, – каркнул я.

Мне хотелось вскочить. Мне хотелось выкинуть чемодан Ларсена за дверь. Мне хотелось самому выбежать за дверь. И все же я сидел, сжавшись в комок. Мы все сидели, сжавшись в комок. Мы не осмеливались ничего предпринять, потому что, если б мы чего-то предприняли, это показало бы, что мы верим в невероятное. А если человек в такое верит, значит он спятил. Я беспрестанно проводил языком по сухим губам, ничуть их не смачивая.

Я уставился в карты, пытаясь выбросить все остальное из головы. На сей раз сдача была полная. Мне достался валет и всякая шушера, и я знал, что темная карта у меня тоже валет. Глассису выпал король. Трефовый туз Ларсена оказался сильнейшей картой на столе.

А шумок все не стихал. Что-то выкручивалось, вытягивалось, напрягалось. Приглушенный такой шумок.

– А я тоже повышаю, – сказал Глассис в полный голос. У меня мелькнула мысль, что он это сделал, только чтоб произвести побольше шума, а вовсе не потому, что считал, будто у него какие-то особо хорошие карты.

Я повернулся к Ларсену, старательно пытаясь изобразить, что мне до смерти интересно, повысит он или прекратит ставить. Глазки у него перестали бегать и нацелились прямо на чемодан. Рот как-то чудно, закостенело скривился. Через некоторое время его губы начали двигаться. Голос звучал так тихо, что я едва улавливал слова.

– Еще десять центов. Это я убил Инки, сами знаете. Ну, что твой валет скажет, Безносый?

– Повышаю, – отозвался я машинально.

В ответ послышался все тот же едва слышный голос:

– Хоть лопни, не выиграешь, Безносый. Он не взял деньги с собой, как говорил. Но я заставил его выложить, где он их прячет в своей берлоге. Сам я не могу этим заняться: фараоны меня узнают. Но вы оба запросто справитесь. За этим мы и едем сегодня в Нью-Йорк. Повышаю еще на десять центов.

– Вас понял, – услышал я собственный голос.

Шум прекратился – не постепенно, а разом. В этот момент мне вдесятеро сильней захотелось вскочить и хоть что-нибудь сделать. Но я словно прирос к стулу.

Ларсен открыл туза пик.

– Два туза. Ничем-то не помог Инки его пистолетик, вот так-то. Он и вытащить его не успел. Трефы и пики. Черные пули. Я выиграл.

Тогда-то оно и случилось.

Нет нужды долго рассказывать о том, что мы сделали после. Тело мы закопали в осоке. В доме тщательно прибрались, а купе отогнали на пару миль от побережья, прежде чем бросить. Пистолет мы унесли с собой, разобрали, расплющили молотком и по частям покидали в залив. Про деньги Инки мы больше ничего не узнали и даже не пытались. Полиция нас не беспокоила. Мы считали себя редкостными счастливчиками, что вообще умудрились скрыться без осложнений после того, что произошло.

Поскольку с дымом и пламенем, окутавшими маленькие круглые дырочки, под сотрясения и подергивания чемодана от отдачи, восемь пуль с барабанным грохотом вырвались наружу и буквально развалили Антона Ларсена напополам.

Дух копоти[9]

Рассказ

Мисс Миллик терялась в догадках, что же такое вдруг приключилось с мистером Рэном. Диктуя ей, он постоянно отпускал наистраннейшие замечания. Вот и на сей раз он еще утром вдруг быстро обернулся и спросил: «А вы когда-нибудь видели привидение, мисс Миллик?» А она тогда нервно хихикнула и отозвалась: «Когда я была маленькой, из чулана в моей мансарде высовывалось по ночам что-то в белом и стонало. Конечно, это были только мои выдумки. Чего я тогда только не боялась!» А он на это сказал: «Да я не такое привидение имею в виду. Я имею в виду привидение мира сегодняшнего, с фабричной сажей на физиономии и грохотом машин в душе. То, что рыщет по угольным складам и слоняется по ночам в пустынных конторских зданиях вроде нашего. Настоящее привидение. Не что-то там из книжек». А она тогда не нашлась, что и ответить.

Никогда раньше он таким не был. Конечно, он мог просто шутить, но на шутки все это было не очень-то похоже. Уж не приударить ли он за ней решил, смутно гадала мисс Миллик. Конечно, у мистера Рэна жена и ребенок, но это нисколько не мешало ей чуток погрезить наяву. Не сказать, чтоб эти грезы были особо волнующими, но тем не менее из головы не шли. Но он уже задавал ей очередной беспрецедентный вопрос:

– Вы никогда не думали, как может выглядеть привидение наших дней, мисс Миллик? Только представьте себе чумазую составную личину, в которой смешалось абсолютно все: голодная неприкаянность безработного, нервная неугомонность человека без цели в жизни, дерганая усталость фабричного рабочего, тревожная озлобленность забастовщика, черствое упрямство штрейкбрехера, агрессивная плаксивость попрошайки, сдавленный ужас обывателя под бомбежкой и еще тысячи других переплетенных между собой переживаний, что накладываются друг на друга и все же составляют единое целое, будто стопка полупрозрачных масок.

Мисс Миллик старательно содрогнулась и проговорила:

– Какой ужас. Даже подумать страшно.

Она украдкой бросила на него взгляд через стол. Ей вроде рассказывали про какие-то отклонения, которыми мистер Рэн страдал в детстве, только она никак не могла припомнить какие. Если б она только могла хоть что-нибудь сделать – посмеяться над его настроениями или спросить, в чем же действительно дело! Она переложила запасные карандаши в левую руку и машинально обвела несколько стенографических завитушек в блокноте.

– И все же именно так выглядело бы подобное привидение или ожившее отражение, мисс Миллик, – продолжал он, несколько натянуто улыбаясь. – Оно выросло бы из реального мира. Отразило все запутанное, грязное, убогое и порочное, что в нем есть. Все его нестыковки и неувязки. И уж наверняка на вид получилось бы грязным и чумазым. Не думаю, что это будет нечто белое и эфемерное, с непреодолимой тягой к кладбищам. И стонать оно вряд ли станет. Скорее, будет бормотать что-то невнятно и дергать вас за рукав. Будто больная, угрюмая обезьяна. Чего может хотеться такой твари от человека, мисс Миллик? Жертвы? Поклонения? Как помешать ей причинить вам вред?

Мисс Миллик нервно хохотнула. Подыскать определение выражению простого худощавого тридцатилетнего лица мистера Рэна, вырисовывавшегося на фоне пыльного окна, было явно за пределами ее возможностей. Он отвернулся и уставился в серую атмосферу города, которая накатывалась с сортировочных станций и фабрик. Когда он заговорил вновь, казалось, будто его голос доносится откуда-то издалека.

– Конечно, будучи нематериальным, оно не сможет навредить вам физически – поначалу. Вы должны обладать особой чувствительностью, чтобы увидеть его, или хотя бы просто осознать его присутствие. Но оно и без того начнет оказывать влияние на все ваши действия. Заставит сделать то. Помешает сделать это. Постепенно оно – пусть всего лишь и отражение – запустит свои когти в мир реальных вещей. Сумеет даже взять под полный контроль подходяще праздные и пустые умы. И тогда уже получит возможность действительно навредить кому только не захочет.

Мисс Миллик поежилась и, пока тянулась томительная пауза, перечитала свои записи, словно они могли подсказать, что в таких случаях делать. Она заметила, что свет за окном заметно потускнел, и ожидала, когда мистер Рэн попросит ее включить верхний свет. Вдруг почувствовала странный зуд, словно ей на кожу действительно осела сажа.

– Наш мир насквозь прогнил, мисс Миллик, – проговорил мистер Рэн, обращаясь к окну. – Созрел для очередного всплеска суеверий. Настало время привидениям, или как вы их там ни назовите, восстать и основать свое правление страха. Правда, людей им уже не переплюнуть.

– Но… – У мисс Миллик странно пресеклось дыхание, отчего она глуповато хихикнула. – Ведь никаких привидений, конечно же, не бывает!

Мистер Рэн обернулся.

– Конечно не бывает, мисс Миллик, – произнес он громким, покровительственным голосом, словно это она сама завела весь разговор. – Наука, здравый смысл, психиатрия – все убедительно доказывает именно такую точку зрения.

Она повесила голову и, может, даже покраснела бы, если бы в тот момент не пребывала в полнейшей растерянности. Ноги у нее судорожно дернулись, понуждая ее встать, хотя она вовсе не намеревалась этого делать. Она бесцельно провела рукой вдоль края стола.

– Ой, мистер Рэн, посмотрите, что тут у вас на столе, – проговорила она, показывая на густо-черное грязное пятно. В голосе у нее прозвучала нотка бестактно-игривого укора. – Чего тут удивляться, что все наши документы всегда в каких-то пятнах! Кому-то давно пора поговорить с уборщицами. Они вас явно обходят своим вниманием.

Она рассчитывала, что получит нормальный шутливый ответ. Но он почему-то отпрянул, и лицо его напряглось.

– Ну ладно, вернемся к делу, – отрезал он грубым начальственным тоном и принялся диктовать дальше.

Как только она ушла, он вскочил, опасливо мазнул пальцем по испачканной части стола и обеспокоенно нахмурился, глядя на чуть ли не чернильные разводы. Выдернув ящик, вытащил тряпку, торопливо протер стол, скомкал ее и швырнул обратно. В ящике скопилось уже несколько таких тряпок, все измазанные сажей.

Потом он подошел к окну и несколько секунд обеспокоенно всматривался в сумерки, шаря глазами по крышам и останавливаясь на каждой печной трубе и водонапорном баке.

– Это все нервы. Наверняка. Переутомление. Галлюцинации, – пробормотал он сам себе усталым, срывающимся голосом, услыхав который мисс Миллик разинула бы рот от удивления. – Это проклятое детское отклонение проявляется в новой форме. Иного объяснения нет. Но все это так дьявольски реально! Даже сажа. Хорошо, что сегодня к врачу. Не думаю, что сумел бы заставить себя сегодня сесть в поезд.

В поезде надземки все и началось. На одном из перегонов за окном возникало маленькое озерцо крыш, на которое у него уже давно вошло в привычку бросать взгляд, когда переполненный вагон, везущий его домой, накренялся на повороте. Чумазый меланхоличный мирок рубероида, просмоленного гравия и закопченного кирпича. Заржавленные жестяные трубы с чудны́ми коническими шляпками казались заброшенными наблюдательными постами. На одной из глухих стен едва проглядывала полусмытая реклама древнего патентованного лекарства. Внешне мирок этот ничуть не отличался от десятков тысяч других неопрятных городских крыш. Но он всегда видел его только в сумерках, либо в задымленном полусвете, либо в красных лучах грязноватого заката; покрытым призрачными бледными веерами влекомого ветром дождя или запятнанным заплатами черноватого снега; и казался этот необыкновенно унылый мирок каким-то многозначительно-манящим, едва ли не прекрасным в своем уродстве, хотя и не с точки зрения живописности; тоскливым, но выразительным. Неосознанно он стал символизировать для Кэтсби Рэна определенные хмурые аспекты неуютного, насмерть перепуганного столетия, в котором он жил, шумного и бестолкового столетия ненависти, тяжелой индустрии и всеобщих войн. Быстрый торопливый взгляд в полутьму становился неотъемлемой частью его жизни. Странно, он никогда не видел этот мирок утром, поскольку, следуя давней привычке, сидел на другой стороне вагона, с головой уйдя в газету.

Однажды вечером, ближе к зиме, он заметил нечто, что казалось бесформенным черным мешком, лежащим на третьей крыше от путей. Он не придал этому большого значения. Это просто отложилось у него в голове в качестве дополнения к хорошо знакомой сцене, и память услужливо припрятала новое впечатление в такой уголок, откуда его можно было бы в случае чего извлечь. Следующим вечером, однако, он решил, что ошибся в одной детали. Мешок оказался на крышу ближе, чем он думал. Его цвет и фактура ткани, а также грязные разводы вокруг него наводили на мысль, что он наполнен угольной пылью, что вряд ли походило на истину. К тому же еще через день его, похоже, подтащило ветром к ржавому вентиляционному грибку – что вряд ли случилось бы, будь он действительно тяжелым. Наверное, в нем были сухие листья. Кэтсби с удивлением отметил, что ожидает следующего вечера с едва заметной ноткой опасения. В положении этой штуковины было что-то странное, чуть ли не угрожающее, что и застряло у него в голове, – выпуклость мешка представлялась бесформенной головой, выглядывающей из-за грибка. И опасения его в полной мере подтвердились, поскольку на сей раз штуковина оказалась уже на ближайшей крыше, хотя и на дальней ее стороне, и выглядела так, будто только что перевалилась через низенький кирпичный парапет.

На следующий день мешок исчез. Кэтсби с раздражением воспринял сразу охватившее его чувство облегчения, поскольку событие представлялось слишком маловажным, чтобы вообще вызывать какие-либо чувства. Ну и что с того, что у него слегка разыгралось воображение и он нафантазировал, будто этот предмет медленно ползет или ковыляет к нему через крыши? Так и должно работать любое нормальное воображение. Он умышленно предпочел пренебречь тем фактом, что все-таки были определенные причины сомневаться в нормальности его воображения. Возвращаясь домой со станции, однако, он поймал себя на том, что гадает, действительно ли мешок исчез. Ему вроде припомнился расплывчатый, грязноватый след, ведущий через гравий крыши на ближнюю ее сторону, закрытую парапетом. На мгновение у него в голове возник жутковатый образ – чумазого, сгорбленного существа, выжидающе притаившегося за парапетом.

На следующий день, ощутив знакомый наклон заскрежетавшего колесами вагона, он поймал себя на том, что старается не смотреть за окно. Это его разозлило. Он торопливо повернул голову. А когда отвернулся, его напряженное лицо было положительно бледным. Он успел лишь мимолетно ухватить взглядом убегавшую назад крышу – пришлось даже обернуться. Действительно ли он видел макушку головы какого-то типа, выглядывающего над парапетом? Что за дурь, твердил он себе. А даже если он что-нибудь и видел, есть тысячи всевозможных объяснений, при которых не требуется прибегать ни к сверхъестественному, ни даже просто к самым обыкновенным галлюцинациям. Завтра он как следует все рассмотрит и все расставит по местам. Если понадобится, сам поднимется на эту крышу, хотя слабо представлял, как ее найти, и в любом случае Кэтсби считал глупостью поддаваться каким-то дурацким страхам.

Прогулка домой со станции в тот вечер не принесла ему обычного удовольствия, образ непонятной штуковины расстроил сны и не выходил из головы весь день в конторе. Тогда-то он и попытался успокоить нервы, отпуская шутливо-серьезные замечания насчет привидений мисс Миллик, которая, похоже, была немало этим озадачена. Именно в тот самый день он начал ощущать растущую антипатию к грязи и саже. Чего бы он ни касался, все представлялось шершавым от пыли, и он поймал себя на том, что трет и скребет свой письменный стол, словно престарелая дама с патологическим страхом перед микробами. Кэтсби понимал, что на самом-то деле никаких перемен в конторе нет и быть не может, что он просто стал слишком чувствительным к грязи, которая всегда здесь была, но это не помогало перебороть все усиливающуюся нервозность. Задолго до того, как вагон достиг поворота, он уже напряженно всматривался в пасмурные сумерки за окном, стараясь не упустить ни единой подробности.

Потом он понял, что, должно быть, издал приглушенный вскрик, поскольку сидящий рядом мужчина посмотрел на него с любопытством, а женщина впереди обвела неприязненным взглядом. Осознав свою бледность и неуправляемую дрожь, Кэтсби жадно уставился на них в ответ, пытаясь вернуть ощущение безопасности, которое потерял напрочь. Вокруг были привычные успокаивающе-деревянные лица людей, едущих домой в надземке. Но если б он вдруг решился поведать им о том, что только что видел – сырую, перекошенную физиономию из мешковины и угольной пыли, бескостную лапу, которая неустанно помахивала взад-вперед, явно в его сторону, словно напоминая о некой предстоящей встрече… Он невольно зажмурил глаза. В мыслях он уже перенесся в следующий вечер. Представил плотно забитую человеческими телами продолговатую коробку с рядом светящихся окон, завизжавшую на повороте… потом темную жуткую фигуру, метнувшуюся с крыши по параболической дуге… невообразимую рожу, которая тесно прижалась к окну, оставляя мокрые угольные разводы… распухшие лапы, слепо шарящие по стеклу…

Кое-как ему удалось отбиться от обеспокоенных расспросов жены. На следующее утро он пришел к окончательному решению и договорился на вечер с психиатром, о котором ему рассказывал кто-то из приятелей. Это стоило ему заметного усилия, поскольку Кэтсби всегда испытывал укрепившееся отвращение ко всему, что было связано с психическими отклонениями. Посещение психиатра означало необходимость опять вытаскивать на свет божий один эпизод из его прошлого, о котором он целиком не рассказывал даже жене. Но, приняв решение, однако, он почувствовал заметное облегчение. Психиатр, твердил он себе, все разложит по полочкам. Он чуть ли не наяву представлял, как тот скажет: «Просто нервишки подрасшатались. Однако вам обязательно следует проконсультироваться с окулистом, имя которого я вам напишу, и принимать по две эти пилюли с водой каждые четыре часа» – и так далее. Это его почти успокоило, и предстоящие откровения представились менее болезненными.

Но как только накатились закопченные сумерки, вернулась уже знакомая нервозность, и он разыгрывал мисс Миллик до тех пор, пока не осознал, что не пугает никого, кроме самого себя.

Пора уже справиться с капризами воображения, твердил он себе, продолжая беспокойно всматриваться в массивные, мрачные очертания конторских зданий. Господи, он же целый день только тем и занимался, что выстраивал основополагающие теории суеверия в неосредневековом духе! Это было совсем ни к чему. Тут он осознал, что простоял у окна намного дольше, чем думал, поскольку стекло входной двери было уже темным, а из приемной не доносилось ни звука. Мисс Миллик и все остальные, должно быть, давно разошлись по домам.

Именно тогда Кэтсби и сделал открытие, говорившее о том, что уже не имелось особой причины бояться надземки и знакомого поворота на перегоне. Это было ужасное открытие. Поскольку на упрятанной в тени крыше здания через дорогу, четырьмя этажами ниже, он увидел ту самую штуковину, которая неуклюже прокатилась по гравию и после единственного узнавающего взгляда наверх слилась с чернотой под водонапорным баком.

Поспешно собравшись и направляясь к лифту, перебарывая паническое побуждение броситься бегом, он уже думал о галлюцинациях и легком нервном расстройстве как о весьма желательных объяснениях. К лучшему или к худшему, все свои надежды он возлагал на психиатра.

* * *

– Так, значит, вы почувствовали, что становитесь все более нервозным и… э-э… дерганым, как вы выражаетесь? – проговорил доктор Тревтик, улыбнувшись с добродушием уверенного в себе человека. – А вы не отмечали при этом более определенных физических симптомов? Боль? Мигрень? Расстройство желудка?

Кэтсби покачал головой и облизал губы.

– Больше всего я нервничаю, когда еду в надземке, – пробормотал он коротко.

– Ясно. Мы еще обсудим этот вопрос более подробно. Но прежде мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о том, что упомянули в начале нашего разговора. Вы сказали, что в детстве с вами случилось нечто, что могло вызвать предрасположенность к нервным расстройствам. Понимаете ли, юные годы являются определяющими для формирования индивидуальной поведенческой модели…

Кэтсби не отрываясь уставился на желтые блики от круглых матовых абажуров на темной поверхности стола. Ладонью левой руки он бесцельно потирал толстый подлокотник кресла. Через некоторое время он поднял голову и посмотрел прямо в маленькие карие глазки доктора.

– Где-то с трех до девяти лет, – начал он, тщательно подбирая слова, – я был тем, что вы бы назвали словом «экстрасенс».

Выражение лица доктора не переменилось.

– Да? – любезно склонил он голову.

– В смысле, предполагалось, что я могу видеть сквозь стены, читать письма через конверты и книги через обложки, фехтовать и играть в пинг-понг с повязкой на глазах, находить закопанные вещи, читать мысли, – запинаясь, проговорил Кэтсби.

– А вы и вправду могли? – Голос доктора был совершенно равнодушным.

– Не знаю. Не думаю, – ответил Кэтсби, в голос которого хлынули давно забытые переживания. – Сейчас уже все запуталось. Я думал, что могу, и меня все время утверждали в этой мысли. Моя мать… Она… Ну, в общем, она очень интересовалась психическими феноменами. Меня все время… выставляли напоказ. Вроде припоминаю, что действительно видел то, что другие не видели. Будто большинство светонепроницаемых предметов были прозрачными. Но тогда я был совсем мал. У меня нет никаких научных критериев для подобного суждения.

Теперь он как бы переживал все это заново. Затемненные комнаты. Серьезные собрания вытягивающих шею, сгорающих от любопытства взрослых. Сам он в одиночестве на небольшом возвышении, затерявшийся в деревянном кресле с прямой спинкой. На глазах у него черный шелковый платок. Вкрадчивые, настойчивые вопросы матери. Шепотки. Охи и ахи. Его собственное отвращение ко всему этому действу, смешанное с жадным стремлением к лести взрослых. Потом ученые из университета, серьезный тест. Его настолько поглотила реальность всех этих воспоминаний, что на мгновение он даже забыл причину, по которой делился ими с незнакомым человеком.

– Если я правильно понял, мать пыталась использовать вас в качестве медиума для установления связи с… э-э… иным миром?

Кэтсби горячо кивнул.

– Пыталась, но не смогла. Когда дело доходило до контактов с мертвецами, я терпел полное поражение. Все, что я мог – или считал, что могу, – это видеть реальные, существующие, трехмерные предметы, которые нормальные люди видеть не могли. Предметы, которые увидел бы любой, если б не расстояние, препятствия или темнота. Для матери это всегда оборачивалось большим разочарованием.

Он и сейчас слышал ее сладенький, терпеливый голосок: «Попробуй еще, милый, только еще разочек. Кэти была твоей тетей. Она тебя очень любила. Постарайся услышать, что она говорит». И свой ответ: «Я вижу какую-то тетю в голубом платье за домом Дика». И как она отзывается: «Да-да, знаю, милый. Но это не Кэти. Кэти – дух. Попробуй еще. Только еще разочек». Голос доктора ненавязчиво вернул его в мягко освещенный кабинет.

– Вы упомянули про научные критерии, мистер Рэн. Насколько вам известно, пытался ли кто-нибудь применить к вашим способностям действительно научный подход?

Кэтсби выразительно кивнул:

– Пытались. Когда мне было восемь, мною заинтересовались двое молодых психологов из университета. По-моему, вначале они занялись этим шутки ради, и, помню, я очень старался показать им, на что способен. До сих пор слышу, как в их голосах перестают звучать нотки вежливого превосходства и насмешливого недоверия. Полагаю, поначалу они решили, что это просто очень ловкое надувательство, но каким-то образом уговорили мать дать разрешение на проверку в контролируемых условиях. Провели целую кучу тестов, которые показались мне жутко скучными после бессистемных материнских представлений. Они обнаружили, что я ясновидящий, – или, вернее, пришли к такому заключению. Они собирались продемонстрировать мои экстрасенсорные способности перед руководством психологического факультета. Тогда впервые я и начал волноваться, получится ли у меня. Наверное, они просто задали мне слишком высокий темп, не знаю. Как бы то ни было, когда настало время, я был абсолютно ни на что не способен. Абсолютно все стало непрозрачным. Я пришел в отчаяние и принялся воображать то, чего на самом деле не было. Попросту врал. Под конец я совершенно провалился, и, насколько я помню, у молодых психологов в итоге были крупные неприятности.

Он будто вновь слышал слова бородатого бесцеремонного профессора: «Вас провел ребенок, Флексман, простой ребенок! Я чрезвычайно расстроен. Вы встали на одну доску с самыми обычными шарлатанами. Джентльмены, прошу вас навсегда позабыть весь этот жалкий эпизод. Чтоб никто про него даже не вспоминал!» Кэтсби аж зажмурился, вновь переживая охватившее его тогда чувство вины. Но в то же самое время начал чувствовать приподнятость и чуть ли не радость. Вытаскивание давно подавленных воспоминаний переменило всю его точку зрения в целом. Эпизоды в надземке стали восприниматься как вполне объяснимое последствие причудливой работы переутомленной нервной системы и чрезмерно впечатлительного разума. Доктор, как он уже самонадеянно предвкушал, распутает любые темные подсознательные причины, какими бы они ни были. И все это дело очень скоро закончится, точно так же как в свое время закончилось и его детское испытание, которое теперь начинало казаться попросту нелепым.

– С того самого дня, – продолжал он, – я не демонстрировал и следа своих предполагаемых способностей. Мать была вне себя и пыталась даже судиться с университетом, у меня же случилось нечто вроде нервного срыва. Потом родители развелись, и обо мне стал заботиться отец. Он приложил все силы к тому, чтобы я обо всем этом навсегда позабыл. Мы очень надолго уехали, много бывали на свежем воздухе и общались с нормальными здравомыслящими людьми. В конечном счете я поступил в колледж, где готовили деловых людей. Сейчас занимаюсь рекламой. Но, – Кэтсби на секунду примолк, – теперь, когда у меня появились симптомы нервного расстройства, я думаю, нет ли тут какой связи. Вопрос не в том, был я на самом деле ясновидящим или нет. Очень похоже на то, что мать неосознанно научила меня неким приемам обмана, вполне достаточным, чтобы надуть даже молодых специалистов в области психологии. Но вам не кажется, что это могло серьезно повлиять на мое нынешнее состояние?

Несколько мгновений доктор изучал его профессионально-хмурым взглядом. А потом негромко произнес:

– А нет ли какой-нибудь… э-э… более специфической связи между тем, что вы испытывали тогда и испытываете сейчас? Нет ли у вас чувства, будто вы опять начинаете… э-э… видеть сквозь стены?

Кэтсби проглотил вставший в горле комок. Он чувствовал все большее стремление свалить с плеч свои страхи, но начать было непросто, и проницательный вопрос доктора застал его врасплох. Он заставил себя сосредоточиться. Штуковина, которую он то ли видел, то ли не видел на крыше, вдруг замаячила перед его мысленным взором с невероятной ясностью. И все же это его не испугало. Он принялся подбирать подходящие слова.

И тут заметил, что доктор смотрит не на него, а поверх его плеча. С лица доктора быстро исчезал румянец, а глаза уже не казались такими уж маленькими. Потом доктор пружинисто вскочил на ноги, обогнул Кэтсби, рванул наверх окно и выглянул в темноту.

Как только Кэтсби поднялся, доктор захлопнул окно и произнес голосом, профессиональная вальяжность которого была заметно подпорчена небольшой хрипотцой:

– Надеюсь, что не очень вас потревожил. Я видел лицо… э-э… какого-то бродяги, негра, на пожарной лестнице. Должно быть, я его напугал, поскольку он исчез в явной спешке. Не обращайте внимания. Врачей часто беспокоят вуайеры… э-э… проще говоря, любители подглядывать.

– Негра? – переспросил Кэтсби, облизывая пересохшие губы.

Доктор нервно хохотнул:

– Думаю, да, хотя в первый момент у меня возникло странное впечатление, будто это белый человек с черным лицом. Понимаете, у негров кожа все-таки с коричневатым оттенком. А этот был просто как чернила.

Кэтсби дернулся к окну. На стекле остались грязные пятна.

– Да все в порядке, мистер Рэн! – В голосе доктора ясно прозвучала резкая нотка нетерпения, как будто он изо всех сил старался вновь обрести утраченный профессиональный авторитет. – Давайте продолжим нашу беседу. Я вас спрашивал, не приходилось ли вам опять, – тут он скорчил гримасу, – «видеть сквозь стены».

Закружившиеся было вихрем мысли Кэтсби замедлили бег и опустились на свои места.

– Нет, ничего такого, что другие не видят, я не вижу. И по-моему, мне пора. Я и так отнял у вас слишком много времени. – На возражающий и вроде искренний жест доктора он внимания не обратил. – Как пройду осмотр у терапевта, сразу вам позвоню. Вы и так уже сняли огромный груз у меня с души. – Он деревянно улыбнулся. – Доброй ночи, доктор Тревтик.

* * *

Душевное состояние Кэтсби Рэна в тот момент трудно поддавалось определению. Вздрагивая при виде каждой угловатой тени, он без устали шарил взглядом вдоль стен похожих на ущелья переулков и неопрятных спусков в подвалы, то и дело украдкой поднимая глаза на неровную линию крыш. И все же едва ли сознавал, где находится. Мысли, которые настойчиво лезли ему в голову, он старательно выталкивал прочь и продолжал безостановочно двигаться. Только повернув на освещенную улицу, где были люди, высокие здания и мерцающие вывески, Кэтсби начал чувствовать себя более или менее в безопасности. И через некоторое время вдруг осознал, что в результате оказался в полутемном вестибюле строения, где размещалась его контора. Тут он и понял, почему никак не может идти сейчас домой, почему никогда не осмелится пойти домой – после того, что случилось в кабинете доктора Тревтика.

– Здрасте, мистер Рэн, – сказал ночной лифтер, дородный детина в потрепанном комбинезоне, сдвигая решетчатую дверь старомодной кабины. – А я и не знал, что вы по вечерам работаете.

Кэтсби машинально ступил внутрь.

– Внезапно завалили заказами, – туповато пробормотал он. – Надо кое-что доделать.

Кабина со скрипом остановилась на верхнем этаже.

– Допоздна останетесь, мистер Рэн?

Кэтсби неопределенно кивнул, проследил, как кабина скрывается из виду, стремительно пересек приемную и вошел в свой кабинет. Его рука потянулась было к выключателю, но тут ему пришла в голову мысль, что два освещенных окна, выделяясь на фоне темной массы здания, могут выдать его местонахождение и послужить ориентиром тому, что способно подкрасться и вскарабкаться наверх. Он развернул кресло так, чтобы оказаться спиной к стене, и тяжело опустился в него в полутьме. Он даже не снял пальто.

Довольно долго просидел он так, не двигаясь с места, прислушиваясь к собственному дыханию и далеким уличным звукам внизу: пронзительным металлическим взвизгиваниям трамвая на повороте, более удаленному гулу надземки, слабым отдельным крикам и гудкам, какому-то неясному грохоту. Слова, которые он говорил мисс Миллик в шутку, вновь завертелись у него на языке с горьковатым привкусом истины. Он обнаружил, что не способен рассуждать связно и критически, но мысли сами собой возникали у него в голове, медленно двигаясь по кругу, уступая место другим и вновь возвращаясь с неизбежностью планетных эволюций.

Постепенно его мысленная картина мира претерпела кардинальные превращения. Теперь это уже не был мир материальных атомов и пустого пространства – это был мир, где существовало бестелесное, которое действовало в соответствии с собственными темными законами или непредсказуемыми побуждениями. Эта новая картина с ужасающей ясностью высветила ряд совершенно непреложных фактов, столкновение с которыми всегда ошеломляло его и причиняло боль и на которые он изо всех сил старался закрыть глаза: неизбежность ненависти и войны, естественность и закономерность того, что обычно представляется только цепью дьявольских совпадений, обрекающих на крушение лучшие человеческие намерения, незыблемость стен своенравного непонимания, что отделяют одного человека от другого, вечная жизнеспособность жестокости, невежества и алчности. Теперь все это казалось вполне органичной, неотъемлемой частью общей картины. Где суеверие – всего лишь одна из разновидностей мудрости.

Потом его мысли вернулись к нему самому и вопросу, который он задал мисс Миллик: «Чего захочется такой твари от человека, мисс Миллик? Жертвы? Поклонения? Как помешать ей причинить вам вред?»

Теперь это уже становилось весьма практическим вопросом.

Пугающе резко затрезвонил телефон.

– Кэт, я тебя обыскалась, – сказала жена. – Никогда бы не подумала, что ты еще в конторе. Что ты там делаешь? Я очень волнуюсь.

Он ответил ей что-то про работу.

– Можешь прямо сейчас приехать домой? – послышался немного обеспокоенный вопрос. – Что-то я перепугалась. У Ронни только что был кошмар. Он даже проснулся. Все показывает на окно и твердит: «Черный дядя, черный дядя». Конечно, это ему просто приснилось. Но я перепугалась. Приедешь? Что, дорогой? Ты меня слышишь?

– Приеду. Прямо сейчас, – ответил он. Сразу вышел из кабинета, позвонил в звонок лифтеру и заглянул в шахту.

* * *

Та самая штуковина смотрела на него из густой тени тремя этажами ниже – серое мешковинное лицо, тесно прижатое к железной решетке, – и в ту же секунду неуклюжей, но пугающе проворной поступью кинулась вверх по лестнице, на мгновение скрывшись из виду, когда завернула на вторую от него площадку.

Кэтсби негнущимися пальцами цапнул дверь конторы, понял, что не запер ее, толкнулся в нее всем телом, захлопнул за собой, щелкнул замком, бросился в другой конец комнаты и втиснулся между картотечными шкафчиками и стеной. Зубы у него стучали. Послышалось кряхтенье поднимающейся кабины. На матовом стекле двери неясно замаячил темный силуэт, перекрыв часть причудливо вывернутых наизнанку букв, составляющих название фирмы. Через мгновение дверь приоткрылась.

Под потолком полыхнули белые шары, и в дверях возникла мисс Миллик с рукой на выключателе.

– Ой, мистер Рэн, – запинаясь, бессмысленно пролепетала она. – Я и не знала, что вы тут. А я зашла после кино еще немного попечатать. Я не… Но тут не было света… А что вы…

Он уставился на нее в полном ошеломлении. Ему хотелось закричать от облегчения, заключить ее в объятия, быстро говорить какие-то слова. Он понял, что истерически ухмыляется.

– Ой, мистер Рэн, что это с вами? – удивленно спросила она, под конец глуповато хихикнув. – Вам плохо? Может, чем помочь?

Кэтсби резко мотнул головой и выдавил:

– Нет, я как раз ухожу. Мне самому надо было кое-что доделать.

– Но у вас просто на лице написано, что вам плохо, – не отставала она, подступая ближе.

Он неосознанно отметил, что, должно быть, она где-то ступила в лужу, поскольку ее туфельки на высоком каблуке оставляли аккуратные черные отпечатки.

– Да я просто уверена, что вас тошнит! Вы просто ужасно бледный! – В этот момент она напоминала восторженную и не очень опытную медсестру. Вдруг лицо ее вдохновенно озарилось. – У меня тут есть кое-что в сумочке – моментально вас на ноги поставит. Это от живота.

Она принялась неловко возиться с туго набитой продолговатой сумочкой. Он обратил внимание, что она, сама того не замечая, одной рукой не дает ей открыться, пытаясь раздвинуть шарики защелки. А потом своими собственными глазами увидел, как медленно подаются, разгибаясь, толстые металлические скобы, закрывающие сумочку, – словно они были из жести или словно пальцы ее превратились в клещи.

В это мгновение в его памяти прозвучали слова, которые он говорил днем мисс Миллик: «Оно не сможет навредить вам физически – поначалу… Постепенно запустит свои когти в мир реальных вещей… Сумеет даже взять под полный контроль подходяще праздные и пустые умы. И тогда уже получит возможность действительно навредить кому только не захочет». Внезапно ощутив холод и тошноту, он качнулся в сторону двери.

Но мисс Миллик успела его опередить.

– Можете не ждать, Фред, – крикнула она в сторону лифта. – Мистер Рэн решил еще ненадолго остаться!

С металлическим лязгом захлопнулась дверь кабины. Лифт заскрипел. Потом она развернулась в дверях.

– Ой, мистер Рэн! – хохотнула она укоризненно. – И не рассчитывайте, что я отпущу вас домой в таком-то состоянии. Я уверена, что вы просто ужасно нездоровы. Еще свалитесь где-нибудь посреди улицы! Вам нужно посидеть здесь, пока не почувствуете себя получше.

Поскрипывания кабины стихли внизу. Он стоял посреди кабинета, не двигаясь с места. Глазами он проследил угольно-черную цепочку следов мисс Миллик до того самого места, где она стояла, перекрывая выход. Потом из его горла вырвался какой-то странный звук, чуть ли не визг, поскольку ему показалось, будто чернота ползет вверх по ее ногам под тонкими чулками.

– Ой, мистер Рэн, – проговорила она, – вы себя ведете как сумасшедший. Вам нужно прилечь. Дайте-ка я помогу вам снять пальто.

Отвратительно-идиотская и дребезжащая нотка была та же самая – разве что даже усилилась. Как только она шагнула к нему, он увернулся и промчался через кладовку, в полном отчаянии тыча ключом в замок второй двери, выходящей в коридор.

– Ой, мистер Рэн, – услышал он ее крик, – у вас что, припадок? Почему вы не хотите, чтоб я вам помогла?

Дверь распахнулась, он вывалился в коридор и сразу бросился вверх по лестнице. Только добравшись до самого верха, он понял, что тяжелая стальная дверь перед ним ведет на крышу. Он рванул засов наверх.

– Ой, мистер Рэн, ну куда же вы так бежите! Мне за вами не угнаться.

В следующую секунду он оказался на пыльном гравии крыши. Ночное небо было облачным и пасмурным и слабо отсвечивало розовым от неоновых вывесок. Над далекими фабриками полыхало призрачное зарево. Он подбежал к краю. Мигнули фонари головокружительно далекой, дико перекосившейся улицы внизу. Два человека, идущие по тротуару, казались расплывшимися черными капельками – только шляпы и выглядывающие из-под них плечи. Он резко обернулся.

Она была уже в дверях. Голос теперь не был заботливым, а только тупоумно-игривым, каждая фраза заканчивалась идиотским смешком.

– Ой, мистер Рэн, зачем вы сюда залезли? Мы же совсем одни. Только подумайте, ведь я могу вас столкнуть!

Она медленно двинулась к нему. Он пятился до тех пор, пока его каблуки не уперлись в низенький парапет. Сам не сознавая ни что делает, ни почему, Кэтсби упал на колени. Он не осмеливался поднять взгляд на лицо, которое становилось все ближе и ближе, лицо, сфокусировавшее все худшее, что было в мире, вобравшее отовсюду всю отраву, гниль и дрянь. Потом его разумом завладела ясность ужаса, и на губах сами собой зародились слова.

– Я преклоняюсь пред тобой. Ты – мое божество, – проговорил он. – Неоспорима власть твоя над людьми, домами и машинами. Ты правишь этим городом и всеми остальными. Я признаю это.

Снова смешок, ближе.

– Ой, мистер Рэн, вы никогда так не говорили. Это вы о чем?

– Весь мир во власти твоей, и вольно ты помиловать его или растерзать в клочья, – ответил он раболепно. Слова сами собой складывались друг с другом по неопределенному литургическому образцу. – Я признаю это. Я склоняюсь пред тобой. Во имя сажи и копоти клянусь почитать тебя во веки веков.

Голос не ответил. Он поднял взгляд. На крыше была только мисс Миллик, смертельно бледная и пьяно пошатывающаяся. Глаза ее были закрыты. Он подхватил ее в тот самый момент, когда она повалилась на него. Не выдержав дополнительного веса, колени его подкосились, и оба повалились на крышу почти у самого края.

Через некоторое время она пошевелилась. Из горла донеслись едва различимые звуки, веки приоткрылись.

– Давайте, пошли вниз, – запинаясь, пробормотал он, пытаясь поставить ее на ноги. – Вам плохо.

– Жутко голова кружится, – прошептала она. – Наверное, у меня был обморок, я как следует не поела. И так перенервничала в последнее время насчет войны и всего прочего. Ой, мы что, на крыше? Вы решили вывести меня на воздух? Или я сюда поднялась, сама того не ведая? Ничего не соображаю. Мама говорила, что раньше я ходила во сне.

Когда он помогал ей спускаться по лестнице, она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ой, мистер Рэн, – ахнула она чуть слышно, – у вас прямо на лбу здоровенное черное пятно. Давайте-ка я его вытру.

Вялой рукой она потерла пятно платком, но тут опять пошатнулась, и ему пришлось опять ее подхватить.

– Нет-нет, сейчас все будет в порядке, – проговорила она. – Только почему-то жутко холодно. А что случилось, мистер Рэн? У меня что, обморок был?

Он ответил: да, что-то в этом роде.

Позднее, по пути домой в пустом вагоне надземки, он размышлял, надолго ли избавился от твари. Это был исключительно практический вопрос. Узнать это точно возможности никакой не было, но инстинкт подсказывал ему, что на какое-то время он ее удовлетворил. Пожелает ли она большего, когда объявится вновь? Ответ на этот вопрос нельзя узнать заранее. Будет трудно, подумал он, не угодить при этом в сумасшедший дом. Чтобы уберечь Элен и Ронни, да и себя самого, нужно быть как никогда более осторожным и держать язык за зубами. Он не имел ни малейшего представления, многим ли людям, кроме него, довелось уже столкнуться с тварью или тварями вроде этой.

Вагон замедлил ход и накренился знакомым манером. Кэтсби поглядел на крыши у поворота. Выглядели они совсем обыкновенно, словно то, что придавало им особое очарование, ненадолго покинуло их.

Власть кукол[10]

Рассказ

1

Злой умысел?

– По-твоему, этот уродец похож на нормальную куклу?! – воскликнула Делия и, выхватив из сумочки нечто похожее на скомканную тряпку, швырнула на стол. – Сам посмотри!

Я с интересом разглядывал ухмыляющееся синеватое лицо «уродца»: желтоватые клыки, впалые щеки, крошечный темный паричок из конского волоса с челкой до пустых глазниц. Искусная работа пробирала до мурашек, вызывая отчетливые ассоциации со средневековыми горгульями и изображениями чертей на витражах соборов.

К полой голове из папье-маше был прикреплен кусок черной ткани. Он напоминал монашеское облачение с откинутым за спину капюшоном и придавал фигурке несколько обмякший вид.

По роду занятий я, как частный сыщик, был весьма далек от кукольного ремесла, однако моих знаний хватило, чтобы сообразить: передо мной не марионетка на ниточках, а перчаточная кукла. Ее надевают на руку и управляют персонажем, двигая кистью. Во время представления актер находится за ширмой и в огнях рампы зритель видит лишь куклу.

Я продел ладонь в балахончик и вставил указательный палец в головку, а средний и большой – в рукава (вроде так обычно делают). Теперь кукла не выглядела обмякшей.

Пошевелил кистью – человечек неуклюже замахал во все стороны руками (как-никак редко приходилось иметь дело с такими игрушками). Согнул указательный – и головенка энергично кивнула.

– Доброе утро, Джек Кетч, – произнес я и заставил человечка отвесить поклон, будто в ответ на приветствие.

– Не надо! – вскричала Делия, отворачиваясь.

Я недоумевал: Делия всегда казалась мне чрезвычайно уравновешенной особой. До ее замужества мы частенько встречались, так что мне было с чем сравнивать.

Три года назад Делия стала женой моего знакомого, выдающегося кукольника Джека Лэтропа, и наши дорожки разошлись. Но у меня и в мыслях не было, что с ней могло приключиться какое-то несчастье, пока она не возникла на пороге офиса в Нью-Йорке и не разразилась потоком жутких подозрений и туманных намеков. Ее рассказ звучал совершенно невероятно. Подобное нечасто происходит в жизни сыщика (а за год работы я наслушался всяких странных и диковинных историй).

Я внимательно посмотрел на нее. Делия стала, пожалуй, еще прекраснее и во многом даже экзотичнее, что объяснимо: теперь она вращалась в артистических кругах. Густые золотистые волосы волнами до плеч, серый костюм с иголочки, элегантные замшевые туфельки в тон. Воротник украшала нарочито грубая брошь из чеканного золота; выполненная из того же металла длинная шпилька скрепляла небрежную шляпку и облачко вуали.

Но все же передо мной была та самая Делия, «викинг в юбке», как ее прозвали. Вот только губы тревожно изогнулись, а огромные серые глаза наполнились ужасом.

– Делия, что на самом-то деле стряслось? – Я сел рядом. – Джок, что ли, от рук отбился?

– Не мели чепухи, Джордж! – огрызнулась она. – Не в этом дело. Джока я не боюсь и не хочу накопать на мужа компромат. Я пришла, потому что переживаю. Эти мерзкие куклы пытаются… Ах, невозможно объяснить! Ведь было так хорошо, пока, как ты помнишь, его не позвали на гастроли в Лондон. Там Джок что-то разузнал об истории своей семьи, о генеалогии, а теперь все от меня скрывает, ничего не рассказывает, избегает разговора начистоту! Джордж, я уверена, в глубине души он боится. Просто вне себя от страха.

– Послушай, Делия, – сказал я, – не понимаю, к чему этот разговор о куклах, но уверен: твой муж – гений. С гениями иногда тяжеловато. Как известно, они чуткостью не отличаются – возьми любую биографию! Полжизни проводят в размышлениях, лелеют очередные задумки и слетают с катушек по любому пустяку. Джок целиком посвятил себя куклам – и правильно сделал. Все мало-мальски разбирающиеся в этом вопросе критики подтвердят, что он лучший в мире мастер. Превзошел даже Франетти. И публика в восторге от нового представления Джока – говорят, это пик его карьеры!

Делия стукнула по колену кулачком в серой замшевой перчатке:

– Знаю, Джордж, знаю! Но это не имеет ничего общего с тем, что я пытаюсь тебе втолковать. По-твоему, я похожа на женщин, которые ноют, что мужья по уши в делах? Вообще-то, я целый год ему ассистировала, помогала с костюмами, даже второстепенные кукольные роли исполняла. А теперь он не пускает меня в мастерскую, не дает пройти за сцену. Все делает сам. И даже на это я бы закрыла глаза, если бы так не боялась. Дело в куклах, Джордж. Они… Они хотят нам навредить!

В замешательстве я не знал, что ответить. Очень неприятно, когда старый друг несет какие-то бредни. Я перевел взгляд и поморщился, увидев злорадную физиономию Джека Кетча, синюшную, как у утопленника.

Джек Кетч – палач в народном кукольном спектакле «Панч и Джуди». Его тезка в семнадцатом веке ловко управлялся с петлей и каленым железом в деревеньке Тайберн под Лондоном.

– Делия, не понимаю, – произнес я. – Как может кукла…

– Но это не просто кукла! – с негодованием перебила Делия. – Я для того ее и принесла. Ну взгляни хорошенько, присмотрись к деталям – разве это обычная кукла?

И тут я сообразил, что она имела в виду.

– Пожалуй, есть небольшие отличия, – согласился я.

– И какие же? – спросила она настойчиво.

– Ну, во-первых, у этой куклы нет рук. Как правило, к концам рукавов приделывают кисти из папье-маше или набивают их чем-то…

– Верно. А еще?

– Голова, – с неохотой продолжил я, – глаз нет, лишь дырки. И она гораздо тоньше обычного. Больше похоже на… маску?

Делия изо всех сил вцепилась в мою руку.

– Вот именно! – вскричала она. – На маску! Теперь понимаешь? Джок завел каких-то жутких тварей вроде крыс: они и влезают в кукольные костюмы. Поэтому он не пускает никого за кулисы во время представления. Они хотят навредить ему, убить, я знаю, я слышу, как они угрожают!..

– Делия, – я осторожно взял ее за руку, – ты не понимаешь, что говоришь. Перенервничала, накрутила себя, и все потому, что муж изобрел новый вид кукол. Из-за работы над ними Джок и стал таким скрытным – оно и понятно…

Она резко дернулась:

– Джордж, да пойми наконец! Согласна, звучит безумно, но я не сумасшедшая. Джок думал, что я сплю, а я слышала ночью – они угрожали. «Отпусти нас, отпусти, не то убьем тебя!» – вопили писклявыми голосами, будто свистели. Я настолько оцепенела от страха, что не могла пошевелиться. Они же крошечные, могут быть повсюду!

– Ты их видела? – быстро спросил я.

– Нет, но знаю: они существуют! Прошлой ночью одна тварь хотела выцарапать мне глаза, пока я спала. Смотри!

Она откинула с виска густую прядь, и на мгновение меня пронзил ужас. На молочно-белой коже в дюйме от глаза краснели пять крошечных царапинок. Выглядело так, словно их оставила миниатюрная человеческая рука. На секунду я отчетливо представил существо, которое описывала Делия: похожее на крысу, с растопыренной когтистой лапкой…

Но затем образ померк. Я понимал: подобные кошмары невозможны в реальном мире, но при этом, как ни странно, чувствовал, что рассказ Делии нельзя объяснить исключительно бредовыми фантазиями. Мне стало не по себе – вдруг по чьему-то злому умыслу ее пытаются запугать, сыграть на иррациональном страхе, выбить из колеи?

– Хочешь, я поговорю с Джоком? – тихо спросил я.

У нее будто гора свалилась с плеч.

– Надеялась, что ты это предложишь, – произнесла Делия с облегчением.

* * *

Изящная вывеска гласила:

Куклы Лэтропа – 3-й этаж

Снаружи бормотала Сорок вторая улица. Внутри деревянная лестница с истертыми латунными перилами вела в сумрачное и, в общем-то, тихое царство.

– Погоди минутку, Делия, – остановил я спутницу. – Хочу прояснить пару вопросов, прежде чем встречусь с Джоком.

Она кивнула, но я не успел заговорить. Наше внимание привлек странный шум, доносившийся с третьего этажа. Тяжелый топот сменился потоком иностранной ругани, быстрыми шагами туда-сюда, новым взрывом проклятий и очередным беспокойным хождением. Похоже, там скандалили.

Неожиданно шум стих. Я вообразил себе человека, замершего от переполняющей его ярости. Вскоре звуки возобновились с той же внезапностью, а затем мы услышали, как кто-то стремительно бежит по ступеням. Делия вжалась в перила: сотрясая лестницу, к нам приближался упитанный мужчина с седыми бровями. Он гневно сверкал глазами, беззвучно бранился под нос и комкал в руках шляпу из мягкого фетра. На нем был дорогой костюм в клетку и расстегнутая на верхнюю пуговицу белая шелковая рубашка.

Он замер в нескольких шагах и театральным жестом указал на Делию (другой рукой продолжал сжимать шляпу).

– Синьора, вы супруга этого сумасшедшего? – осуждающе спросил он.

– Да, я жена Джока Лэтропа, если вы о нем, – холодно процедила Делия. – В чем дело, мистер Франетти?

Перед нами стоял отец всех кукольников (как часто величали его в прессе) Луиджи Франетти. Я вспомнил, что несколько лет назад Джок занимался в его мастерской.

– Вы спрашиваете, в чем дело?! – возмутился Франетти. – Вы у меня это спрашиваете, синьора Лэтроп?! – Он снова смял шляпу. – Ну что ж, объясню! Ваш муж не просто сумасшедший, он неблагодарный мальчишка! Хотел его от души поздравить с недавним успехом, обнять – ученик как-никак! Всем мне обязан – и где спасибо, спрашивается? Руку отказывается жать, не дает прикоснуться, не пускает в мастерскую! Меня, Франетти, который выучил его всему!

Он застыл в немой ярости, как я и представлял, но застыл лишь на мгновение – и вновь осыпал нас упреками.

– Повторяю, Джок – безумец! – тряся пальцем, воскликнул он. – Вчера вечером я без приглашения пробрался на спектакль. Куклы там вытворяли невозможное: не обошлось без черной магии, уж поверьте. Луиджи Франетти знает толк в кукловодстве! Тем не менее я думал, что сегодня Джок все объяснит. А он выставил меня за дверь! О, у него дурной глаз и талант от дьявола, говорю же! На Сицилии люди разбираются в подобном. На Сицилии его бы пристрелили! К черту! Видеть не желаю! Дайте пройти!

Он торопливо спустился по оставшимся ступеням. Делия еще сильнее прижалась к перилам и отвернулась, пропуская его. В дверях он обернулся и выпалил на прощание:

– И ответьте, синьора Лэтроп, какой кукольник будет иметь дело с крысами?!

Еще раз воскликнув: «К черту!», Франетти удалился.

2

Странные происшествия

Я перестал смеяться, лишь увидев выражение лица Делии. Тут я сообразил, что какими бы абсурдными ни казались обвинения Луиджи, они полностью совпадают с ее собственными подозрениями.

– Брось, нельзя же всерьез воспринимать слова такого человека, как Франетти, – принялся увещевать ее я. – Он просто завидует Джоку и злится, что тот не раскрывает ему детали своих находок и изобретений.

Делия не ответила. Она смотрела вслед Франетти, растерянно покусывая уголок носового платка. Глядя на нее, я вновь ощутил страх, будто у виска ковырялось крошечное существо.

– Ничего не скажешь насчет фразы Франетти про крыс? – с улыбкой спросил я. – Джок, случаем, не держит питомцев?

– Не знаю, – рассеянно произнесла Делия, – говорю же, он не пускает меня в мастерскую. Ты что-то еще хотел спросить? – Она подняла глаза.

Я кивнул. По дороге я прокручивал в голове неприятную мысль: что, если Джок больше не любит Делию и по какой-то причине хочет избавиться от нее? В таком случае он вполне мог заморочить жене голову и вызвать эти странные подозрения.

– Ты говорила, Джок изменился, пока был в Лондоне, – напомнил я. – Расскажи подробнее.

– Понимаешь, Джока всегда интересовали старые книги и генеалогия, но прежде он не углублялся в исследования чересчур, – поразмыслив, ответила Делия. – Пожалуй, все началось с несчастного случая, причем довольно тяжелого: на Джока упало окно и серьезно повредило пальцы. Кукольник не может работать с такими травмами, и Джоку пришлось на три недели отложить все дела. Чтобы скоротать время, он посещал Британский музей и местное книгохранилище. Он частенько заходил и в другие библиотеки, чтобы убить время, – Джок ужасно нервничает, когда что-то его отвлекает от работы. Из-за войны нам пришлось вернуться, и все спектакли в Лондоне были отменены. Он и здесь довольно долго не выступал, однако продолжал корпеть над книгами.

Когда Джок вновь был готов к представлениям, он сообщил, что решил в одиночку управлять куклами. Я возразила, что без помощника ему не справиться, потому что он сможет управлять одновременно только двумя артистами. На это Джок ответил, что будет ставить пьесы вроде «Панча и Джуди» – в таких представлениях почти никогда не появляется на сцене больше двух кукол.

Это было три месяца назад, и с тех пор он меня избегает. Джордж, – ее голос задрожал, – это сводит меня с ума… В голову лезут самые дикие предположения. Я даже вообразила, что из-за того несчастного случая он потерял обе руки и теперь скрывает это!

– Что?! – воскликнул я. – Хочешь сказать, ты не знаешь наверняка, что с его руками?

– Нет. Странно, не правда ли? Он не подпускает меня и всегда носит перчатки. Снимает только в полнейшей темноте.

– Но как же спектакли?..

– Вот именно! «Кто управляет куклами?» «Что там внутри?» – Я постоянно задаю себе эти вопросы, когда смотрю представление.

В этот момент я решил во что бы то ни стало разобраться с терзающими Делию страхами.

– Это не ты сошла с ума, а Джок! – резко сказал я.

Делия потерла лоб, словно испытывая зуд.

– Нет, – прошептала она, – это все куклы… Как я и говорила.

Поднимаясь по лестнице, я понял, что Делия с нетерпением ждет моей встречи с Джоком. И без того трудно собраться с духом для разговора, а тут еще эти задержки… Но, видимо, спокойно преодолеть ступени нам было не суждено.

На сей раз нас прервал стройный мужчина в синем деловом костюме. Он попытался тайком проскользнуть в полутьме, но Делия заметила его.

– О, привет, Дик! – поздоровалась она. – Ты что же, не узнаешь старых друзей?

Я различил строгие, правильные черты лица и редеющие, неопределенного цвета волосы.

– Дик, это Джордж Клейтон, – представила меня Делия. – Джордж, это Дик Уилкинсон, страховой агент моего мужа.

Неловкое ответное приветствие прозвучало вымученно. Уилкинсон явно желал улизнуть.

– Зачем Джок хотел тебя видеть? – спросила Делия, чем лишь усилила очевидное беспокойство Уилкинсона.

Он покашлял и наконец решился спросить:

– Джок в последнее время не в духе, да?

Делия медленно кивнула.

– Так я и думал, – сказал он. – Если честно, не понимаю, зачем ему понадобился. Мне показалось, это связано с тем происшествием с его руками: он ведь так и не получил положенной выплаты – пяти тысяч долларов, а страховку оформил еще два года назад… Я прождал без малого полчаса и, конечно, не мог не заметить сцены, которую устроил мистер Франетти. Возможно, он и огорчил Джока. В общем, возмущенный Франетти ушел, а спустя пять минут Джок высунулся из двери мастерской и кратко заявил, что он передумал – о чем, не сказал, – и велел мне убираться.

– Мне очень жаль, Дик, – пробормотала Делия. – Это грубо с его стороны. – Вдруг она странно оживилась. – Значит, он не запер дверь в мастерскую?

Дик Уилкинсон нахмурился:

– Ну да, вроде не запер. По крайней мере, мне так показалось. А что?

Но Делия уже рванула вверх по лестнице. Наспех попрощавшись с недоумевающим страховым агентом, я помчался за ней.

Поднявшись на третий этаж, я очутился в небольшом холле. Сквозь открытые двери виднелись тесные ряды зрительного зала. Делия скрылась в соседнем проходе. Я последовал за ней.

Только я вошел в маленькую прихожую, как раздался крик:

– Джордж, Джордж! Он бьет куклу!

Эти дикие слова еще звучали в голове, когда я ворвался в помещение, служившее, по-видимому, мастерской Джоку. Здесь тоже было темно, но не так, как в холле. Взгляд наткнулся на столы и верстаки всех видов и размеров и прочий инвентарь.

Делия съежилась у стены. Ее глаза были полны ужаса. Мое внимание приковал невысокий коренастый мужчина в центре комнаты – муж Делии. На левой руке (или в ней?) была кукла, которую он хлестал кошкой-девятихвосткой. Крошечный человечек извивался всем телом и, словно защищаясь, размахивал руками. Это выглядело настолько натуралистично, что у меня перехватило дух. Я с легкостью вообразил, что слышу писк сопротивляющейся куклы. Жуткая сцена казалась такой реальной, а оскал на лице Лэтропа таким злобным, что я неожиданно для себя приказал:

– Джок, хватит! Перестань!

Он поднял голову, увидел меня и раскатисто захохотал. Его землистое курносое лицо расплылось в язвительной гримасе. Я ждал чего угодно, но не этого.

– Значит, даже известный скептик Джордж Клейтон, прожженный сыскарь, попался на мой дешевый трюк! – наконец-то заговорил он.

Джок перестал хихикать и приосанился, будто иллюзионист, который вот-вот покажет ловкий фокус. Он кинул плетку на ближайший стол, правой рукой схватил куклу и, похоже, с трудом стянул ее с левой руки, а затем швырнул мне. Засунув руки в карманы, принялся насвистывать.

Делия издала глухой вопль и с рыданиями выбежала из комнаты. Если даже я с легкостью вообразил, как маленькое голое существо, брошенное левой рукой Джока, поспешно удирает в поисках укрытия, то каково было ей, измученной страхами и подозрениями?

– Посмотри хорошенько, Джордж, – холодно приказал Лэтроп. – Кукла это или нет?

Я перевел взгляд на комочек из ткани и папье-маше, который невольно схватил. Несомненно, передо мной была кукла, по технике изготовления аналогичная той, которую Делия принесла в мой офис. Однако у нее был пестрый шутовской наряд из разноцветных лоскутков. По длинному носу и наглой ухмыляющейся физиономии я узнал Панча.

Я завороженно рассматривал искусную работу мастера. На лице не было зверского оскала Джека Кетча. Тем не менее кукла производила впечатление изощренного коварства, от которого волосы вставали дыбом. Каким-то непостижимым образом она сочетала в себе изображения всех известных преступников и убийц, когда-либо виденных мной. Для главного душегуба пьесы «Панч и Джуди» она была просто великолепна.

Но я пришел сюда не куклами восхищаться.

– Послушай, Джок, – сказал я, – какого черта ты вытворяешь? Бедная девочка напугана до смерти.

Он насмешливо разглядывал меня:

– А ты, похоже, всему веришь, да? Понимаю, ей срочно требовалась дружеская поддержка, а не помощь в расследовании, но не кажется ли разумным выслушать обе стороны, прежде чем вынести вердикт? Представляю, какой чепухи нагородила Делия. Сказала, что я ее избегаю, да? Что куклы какие-то странные?.. Собственно, она думает, что они живые, верно?

Я услышал шуршание под верстаком и невольно вздрогнул. Джок Лэтроп ухмыльнулся, а затем пронзительно свистнул. Из кучи обрезков осторожно выползла белая крыса.

– Питомец, – с издевкой объяснил Джок. – Делия небось сказала, что у меня в актерах дрессированные крысы?

– Да забудь ты хоть на минуту про то, что говорит Делия! – потребовал я. – Во что бы она ни верила, чего бы ни боялась – причина этих страхов именно ты! У тебя нет никакого права обманывать и пугать ее.

– У меня нет права? – повторил он загадочным тоном.

– Господи, Джок, она твоя жена!

Он принял серьезный вид и с чувством произнес:

– Я знаю, что она моя жена, и нежно люблю ее. Но неужели, Джордж, тебе не приходило в голову логичное объяснение происходящему? Неприятно говорить, но проблема в том, что Делия страдает, скажем так, расстройством воображения. По непонятной причине, безо всякого основания, она обезумела от ревности и стала вымещать свои чувства на куклах. Не могу сказать, в чем причина, сам хотел бы знать.

– Допустим. Но почему ты упорно продолжаешь что-то скрывать? – быстро парировал я.

– Я не скрываю, – твердо ответил он. – Если я порой не пускаю жену в мастерскую, то это для ее же блага.

Его доводы звучали разумно. Я почувствовал себя нелепо, но тут кое-что вспомнил:

– А царапины на ее лице?

– Видел, – кивнул Джок. – Повторюсь, больно признать, но единственное разумное объяснение – Делия сделала это сама, чтобы подкрепить обвинения, или, может, расчесала во сне. В любом случае люди с бредовыми идеями иногда идут на решительные меры: ни перед чем не останавливаются и не отказываются от своих заблуждений… Вот моя версия.

Обдумывая услышанное, я осматривал мастерскую. Здесь были все инструменты и материалы первоклассного кукольного мастера: швейная машинка, разноцветные лоскуты, формы для лепки, краски, лаки, глиняные модели голов, бесформенные комочки папье-маше, обрезки бумаги и банки с клеем.

Над столом в беспорядке висели карандашные и цветные наброски персонажей. Две наполовину раскрашенные кукольные головы были водружены на специальные палочки, чтобы удобнее было наносить краску. Напротив виднелся целый сонм кукол: принцессы, золушки, ведьмы, волшебники, крестьяне, простофили, старцы, черти, священники, врачи, короли. Казалось, целый кукольный мир уставился на меня, давясь пронзительным смехом.

– Почему ты не показал Делию доктору? – неожиданно спросил я.

– Какое-то время я уговаривал ее обратиться к психоаналитику, но не уговорил.

Я не знал, что сказать. Краем глаза вновь заметил белую крысу. Внезапно пришло на ум, что Джоку очень удобно свалить все на питомца: на самом же деле шуршать могло нечто иное.

Тем не менее я выбросил странную мысль из головы. Чем больше размышлял, тем сильнее склонялся к тому, что Лэтроп прав. Подозрения Делии выглядели абсурдно.

– Послушай, – с неохотой продолжил я, – Делия рассказывала о том, что произошло в Лондоне. Ты изменился. Заинтересовался вдруг генеалогией.

– Боюсь, что изменилась как раз Делия, – с горечью промолвил он. – А начет генеалогии – это чистая правда. Мне удалось узнать нечто поразительное о предполагаемом предке.

Теперь он говорил с большой охотой: удивительным образом черты лица разгладились, утратив напряжение, а дерзость улетучилась без следа.

– Я действительно очень люблю Делию. – Его низкий голос дрогнул. – Если бы хоть часть обвинений оказалась правдой, что бы она подумала? Ну конечно, чушь. Сам видишь, Джордж, у нас проблемы, серьезные проблемы, с которыми частный сыщик справиться не в силах. Ты работаешь с фактами, хотя, наверное, уже убедился на опыте, что телом и разумом человека подчас овладевают темные силы. Не сверхъестественные, нет. Силы, о которых порой тяжело говорить. Джордж, можешь оказать мне услугу? Приходи сегодня на спектакль; потом все обсудим подробно. И еще, видишь старинную брошюру? У меня есть все основания полагать, что она посвящена одному из моих предков. Возьми с собой, прочти. Но ради всего святого, не показывай Делии. Знаешь, Джордж…

Внезапно Джок осекся. Казалось, он уже был готов довериться мне, но передумал. И снова принял суровый и неприступный вид.

– А теперь уходи, – грубо потребовал он. – Наш разговор да еще эта сцена со старым дураком Франетти утомили меня.

Я осторожно положил Панча на стол и взял пожелтевшую от времени брошюру.

– Увидимся после представления, – попрощался я.

3

Панч и Джуди

Уже затворяя дверь, я заметил во взгляде Лэтропа ужас, причем гораздо сильнее, чем у Делии. И только тогда сообразил, что Джок ни разу за время разговора не вынул рук из карманов.

Делия устремилась ко мне со всех ног. Лицо было заплаканное.

– Что же делать, Джордж?! Что же делать?! Он тебе рассказал, да?

Следовало признать: ее поведение вполне соответствовало предположению Джока о нервном расстройстве.

– Делия, он правда уговаривал тебя сходить к психоаналитику? – спросил я.

– Ну да… – напряглась она. – То есть Джок сказал, что всему виной мое воображение, а ты поверил, – заключила Делия обвиняющим тоном.

– Нет, это не так, – солгал я, – но мне нужно все обдумать. Сегодня вечером схожу на спектакль, а после мы с Джоком поговорим.

– Он убедил тебя! – заявила она, вцепившись в мой рукав. – Но, Джордж, ему нельзя верить! Он боится их! Джок в большей опасности, чем я…

– Соглашусь отчасти. – На сей раз я сам не знал, лгал или нет. – Обсудим после представления.

Делия резко отстранилась. Она больше не выглядела беспомощной.

– Если не поможешь, я знаю способ выяснить правду, – произнесла она, задыхаясь. – Верный способ.

– Ты о чем?

– Сам увидишь, – хрипло ответила она.

Как я ни допытывался, больше Делия ничего не сказала. Ее образ, с безумными серыми глазами, странно контрастирующими с пышной копной золотистых волос, долго не оставлял меня.

Я пересек холл и быстро спустился по лестнице. Равномерный гул Сорок второй улицы пришелся как нельзя кстати. Приятно было пробираться сквозь толпу и понемногу забывать о фантастических кошмарах семьи Лэтроп.

Тут я вспомнил, что держу брошюру. Шрифт был неровный, старинный; буквы плясали; бумага осыпалась по краям. Я прочел длиннющее название:

Поведанная достопочтенным лицом благонадежному господину

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

ДЖОКИ ЛОУТРОПА, англичанина,

дававшего КУКОЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ,

нашедшего свою ГИБЕЛЬ, как полагают многие,

от рук оных КУКОЛ

На Нью-Йорк надвигалась ночь. Офис утопал в сумраке. С рабочего места была видна громада Эмпайр-стейт-билдинг, возвышавшаяся над изломанным городским горизонтом.

Я устало потер глаза, что не отвлекло меня от мыслей, бесконечно крутившихся в голове. Кому верить? Делии или Джоку? Чей расстроенный разум породил такие чудовищные намеки? Все эти вопросы не входили в обычную сферу деятельности частного сыщика.

Я направил на брошюру свет настольной лампы и перечитал два абзаца, показавшихся особо интересными:

Говорили в то время, что Джоки Лоутроп спутался с дьяволом, дабы овладеть великим мастерством в своем деле. Свидетели утверждали, что куклы его вели себя столь хитро, что ни один христианин не управился бы с ними, коль скоро оный Джоки не брал сподручных и никому не объяснял, как его куклы управляются.

А еще говорили, будто бы Молл Сквайрз и доктор-француз всей правды о покойном не сказали. Доподлинно известно, что сердце Джоки пронзила тонкая игла, а обе руки были отхвачены по запястья. Супруга Лоутропа, Люси, была судима присяжными за убийство, и с той поры ее не видели. Молл Сквайрз утверждал, что дьявол, даровавший мастерство Джоки, оторвал оному его нечестивые руки. Однако ж иные полагали, что Лоутропа умертвили собственные куклы, выбравшие иглу оружием под стать своим размерам и сноровке. Многие вспомнили, как пастор Пенроуз поносил Джоки, вещая, что это не куклы, а сатанинские отродья и каждый, кто на них взглянет, осужден будет на вечные муки.

Я отложил брошюру. И какой вывод можно сделать из событий полуторавековой давности – слабых отголосков боязливого восемнадцатого века, предварявшего эпоху Просвещения? Особенно с учетом того, что текст явно писал охотник за сенсациями?

Правда, имена звучали странным образом похоже. Лоутроп и Лэтроп – это, без сомнения, всего лишь разные варианты написания. И Джок говорил, что имелись и другие доказательства кровного родства.

Статья разозлила: такое чувство, словно меня хотели запугать детскими страшилками о привидениях и гоблинах.

Я глянул на электрические часы и растерянно заморгал. Семь сорок пять…

* * *

Когда я пришел в театр, в холле уже столпились гомонящие зрители. В воздухе висел табачный дым. Едва я приобрел билет у печальной девушки возле двери, как меня окликнули. Я обернулся, узнал доктора Грендаля и сразу понял, что под блестящей лысой макушкой старого болтуна роятся мысли. После пары ничего не значащих фраз он наконец задал терзавший его вопрос:

– Виделся с Джоком по его возвращении из Лондона?

– Да, мы только поздоровались, – осторожно ответил я.

– И как он? – Внимательные глаза доктора поблескивали за стеклами очков в серебристой оправе.

– Слегка взволнован, – сказал я. – Малость не в себе.

– Предполагал услышать нечто подобное, – прокомментировал он, отведя меня в свободный угол. – Видишь ли, – продолжал доктор, – Джок окончательно свихнулся… Между нами, конечно. Он меня пригласил; я подумал, что нужен ему в профессиональном качестве. Но выяснилось, что он хотел поговорить о пигмеях.

Ничего поразительнее я не слышал.

– О пигмеях?

– Именно о пигмеях. Удивлен, да? Я тоже. В общем, Джока больше всего волновал вопрос, насколько маленьким может быть человек. Все спрашивал и спрашивал, встречались ли люди размером с куклу. Я ответил, что это в принципе невозможно: такими бывают разве что младенцы или эмбрионы. Затем он сменил тему. Хотел узнать о кровном родстве и наследовании определенных признаков. Его интересовало все об однояйцевых близнецах и тройняшках; видимо, считал меня кладезем информации, раз я накропал несколько монографий о редких случаях в медицине. Я старался отвечать как можно подробнее, но некоторые вопросы были уж совсем неадекватными. Управление материей силой мысли и все такое. Мне показалось, у него не все дома. Я так и сказал. На что Джок велел мне убираться. Забавно, да?

Ответить было нечего. Слова доктора Грендаля лишь усилили неприятные подозрения, которые я старательно выкидывал из головы. Я размышлял о том, что рассказать старому врачу, а что лучше оставить в тайне. Или разумнее и вовсе промолчать?

Люди двинулись из холла в зрительный зал. Мы перебросились с Грендалем парой незначительных фраз и последовали за толпой. Впереди проталкивался, что-то бормоча, толстяк – Луиджи Франетти. Очевидно, не совладал с искушением взглянуть на спектакль бывшего ученика. Он заплатил за билет, с презрением швырнув монеты, будто тридцать сребреников Иуде Искариоту, затем протопал в зал, сел и, сложив руки на груди, уставился на занавес.

В зале было человек двести – практически аншлаг. Тут и там взгляд натыкался на дам в вечерних платьях и мужчин во фраках. Делии не было видно, но я заметил Дика Уилкинсона, страхового агента.

За занавесом играла шарманка. Ее высокие звенящие звуки наводили на мысль о кукольном оркестре. Наши с доктором Грендалем места располагались с краю, но довольно близко к сцене.

В маленьком театре стемнело. Мягкий свет струился на красный шелк занавеса. Мелодия шарманки оборвалась на такой высокой ноте, как будто в механизме что-то сломалось. Тишина. Гулкий, мрачный удар гонга. Опять тишина. Затем раздался знакомый фальцет:

– Дамы и господа, для вашего увеселения куклы Лэтропа устроили представление. Итак, «Панч и Джуди»!

Сидящий позади меня Франетти фыркнул.

Половинки занавеса с шелестом разошлись, и на сцену, как чертик из табакерки, выскочил Панч. Он гортанно рассмеялся, принялся кривляться и осыпать зрителей злыми насмешками.

Это та же кукла, что я видел в мастерской Джока. Но есть ли в ней рука человека? Спустя несколько секунд я перестал волноваться. «Это всего лишь кукольный спектакль, – сказал я себе, – просто очень искусны действия кукловода. И это голос Лэтропа, неестественный кукольный фальцет».

Ирония в том, что «Панч и Джуди» часто ошибочно отождествляют с детскими сказками: некоторые эпизоды пьесы попросту омерзительны. Современные педагоги при ее упоминании в ужасе всплескивают руками. В пьесе «Панч и Джуди» нет ни капли волшебства и фантазии. Это рассказ о самом настоящем преступлении.

Панч – прототип изверга, такого ныне прозвали бы монстром с топором или душегубом с тяжелым оконным противовесом. Он убивает собственного ребенка, потому что тот постоянно вопит. Убивает без конца пилящую жену Джуди по той единственной причине, что она его бесит. Убивает врача, потому что не доверяет медицине. Убивает полицейского, который приходит его арестовать. Наконец, его бросают в тюрьму и приговаривают к смертной казни. Но и тогда ему удается обхитрить и, конечно, убить жуткого Джека Кетча – палача.

В конце концов за ним является сам дьявол, и в некоторых сценариях Панч убивает и его. И никогда творящего жуткие злодеяния Панча не покидает мрачное чувство юмора.

«Панч и Джуди» долго была одной из самых популярных кукольных пьес. Наверное, секрет ее успеха заключался в том, что маленькие зрители еще не настолько ограничены нормами морали, как взрослые, поэтому могли в открытую сочувствовать животному эгоизму Панча. Ведь легкомысленный, себялюбивый и жестокий Панч сам похож на избалованного ребенка.

Все эти мысли стремительно пронеслись в голове – обычные рассуждения на тему «Панча и Джуди». В этот раз ко всему прочему передо мной встал яркий образ Джока Лэтропа, наказывающего куклу.

Как я и сказал, начало пьесы обнадеживало. Но по мере развития сюжета все сомнения постепенно вернулись. Как по мне, движения кукол были слишком плавными и ловкими. Артисты вели себя чересчур естественно.

В «Панче и Джуди» постоянно кого-то лупят по голове. Куклы обычно держат дубинки обеими руками (кукловод зажимает предмет средним и большим пальцами). Но Джок Лэтроп придумал невероятное: его куклы управлялись с оружием почти как настоящие люди. Интересно, это какое-то особое приспособление или…

Я торопливо достал театральный бинокль. Не сразу получилось сфокусироваться на дергающихся во все стороны куклах. Удалось различить крошечные ручки, которые мастерски орудовали дубинкой, сжимая и разжимая пальцы до ужаса натуралистично.

Грендаль ошибочно принял мой сдавленный возглас за восхищение.

– И впрямь недурно, – кивнул он.

Дальше я сидел смирно. Наверняка миниатюрные ручки как-то крепятся к пальцам Лэтропа. И в этом кроется причина страхов Делии: она повелась на изумительное правдоподобие кукольных движений.

Но чем тогда объяснить поступки Джока и странные вопросы, которые он задавал доктору Грендалю? Только ли попыткой привлечь внимание?

Конечно, «прожженому сыскарю» было трудно признать, что куклы выглядят как живые. Я боролся с этим впечатлением изо всех сил и в какой-то момент перестал смотреть на сцену.

Тут я увидел Делию. Она сидела на ряд дальше и на два места ближе к краю. Сейчас в ее облике не было ничего от «викинга в юбке», кроме, пожалуй, платья из блестящей серебристой парчи, подчеркивающего изгибы тела. В призрачном свете сцены ее прелестное личико казалось вырезанным из камня и излучало такую ледяную решимость, что мне стало не по себе.

Я услышал знакомое бормотание и обернулся: по дальнему проходу к сцене пробирался Франетти, словно его тянуло туда магнитом. Он недобро смотрел на кукол и ворчал под нос.

Дважды он буркнул: «Невозможно!» Зрители оглядывались на него и раздраженно шептались. Франетти не обращал внимания. Он дошел до конца зала и исчез за черной портьерой, которая прикрывала вход за сцену.

4

Мрачное наследие

Пьеса стремительно подходила к кульминации. Панч хныкал и стенал от жалости к себе в кошмарной темнице. К нему приближался Джек Кетч. Лицо и темные волосы палача в тусклом свете прожекторов выглядели жутко. Он шел, ловко помахивая похожим на шпагу клинком длиной примерно в пять дюймов. В другой руке он держал удавку.

Невозможно было оставаться безучастным. Перед нами раскрылось окно в настоящее кукольное царство, населенное жестокими преступниками. Спектакль превратился в реальность, словно наблюдаемую через обратный конец подзорной трубы.

Услыхав зловещий шорох, я обернулся. За мной стояла Делия. В поднятой руке она сжимала что-то блестящее. Затем раздался резкий щелчок, будто от кнута. Прежде чем ей успели помешать, она разрядила барабан миниатюрного револьвера.

Четвертый выстрел проделал дыру в маске Панча.

Делия не сопротивлялась, когда ошарашенные зрители схватили ее за руки. Она, не моргая, смотрела на сцену. Как и я. Ведь я понимал, что она надеялась доказать этой пальбой.

Панч пропал из виду; Джек Кетч был еще здесь. Он таращился на Делию, словно счел выстрелы частью представления. Затем высокий, хорошо поставленный голос с ненавистью завизжал. Пронзительный звук не был похож на фальцет Джока Лэтропа.

И вдруг Джек Кетч вскинул свой тоненький меч и ринулся вниз со сцены.

Раздался вопль, полный мучительной боли, и суета прекратилась. Публика замолчала, замерла. На сей раз кричал Джок.

Я торопливо протиснулся к занавешенному проему. Старик Грендаль следовал за мной. Первое, что бросилось в глаза, когда я очутился за сценой, – трясущийся от страха Луиджи Франетти. С восковым лицом, на коленях, он бормотал бессвязные молитвы.

За кукольной сценой лежало распростертое тело Лэтропа.

Истерические вопросы сменялись потрясенным шепотом, сливающимся в гул, по мере того как вокруг собиралась толпа.

– Гляди, мертв!

– Это же кукольник!

– Метко она! Прямо сквозь ширму влепила!

– Я все видел! Дюжину пуль выпустила.

– Говорят, это его жена.

– Только последняя пуля попала. Он закричал, я слышал. Сумасшедшая!

Они ошибались, а я знал, что Делия стреляла выше. Я приблизился к Джоку и остолбенел. Из правой глазницы Лэтропа торчала рукоятка крошечного меча. Руки кукольника скрывались под одеждой Панча и Кетча.

Грендаль поспешно опустился на колени возле Лэтропа. Хор испуганных голосов то нарастал, то стихал в свойственном толпе ритме. Унылый страховой агент Уилкинсон подошел и глянул через плечо Грендаля. Он с присвистом втянул воздух сквозь зубы, медленно обернулся и ткнул пальцем во Франетти.

– Мистера Лэтропа не застрелили, а закололи, – произнес он удивительно спокойным тоном и тем самым привлек внимание толпы. – Я видел, как сюда пробрался тот мужчина. Это он убил мистера Лэтропа. Только он мог это сделать. Кто-нибудь, схватите его и уведите отсюда.

Франетти не сопротивлялся. Он выглядел совершенно растерянным и беспомощным.

– Остальным тоже лучше подождать в зрительном зале, – продолжил Уилкинсон. – Я вызову полицию. Следите, чтобы никто не потревожил миссис Лэтроп. У нее истерика, не пускайте ее сюда.

В толпе зашептались, раздались сдавленные возгласы, посыпались вопросы, но все же люди постепенно вернулись в зал. Мы с Уилкинсоном и Грендалем остались одни.

– Он умер, да? – выдавил я.

Грендаль покачал головой:

– Мертвее не бывает. Эта крошечная штуковина прошила глаз насквозь и вонзилась глубоко в мозг. Как раз под правильным углом вошла.

Я оглядел перекошенное тело Лэтропа. Даже сейчас я с трудом мог унять дрожь при виде кукол. Их лица, словно нарочно, приняли мстительное выражение. Из отверстия, проделанного выстрелом в маске Панча, вытекло немного крови. Видимо, пуля задела палец Лэтропа.

Внезапно я услышал беспорядочный топот и стремительно нарастающий гомон толпы, приглушенный портьерой.

– Смотри, уходит!

– Убегает, хватай!

– У нее револьвер!

– Кто-нибудь, задержите ее!..

Черная штора вздыбилась, как парус, когда за сцену в вихре золотых локонов и сверкающей серебристой парчи влетела Делия. Она стряхнула с себя чью-то руку и прорвалась к нам.

– Они его убили! Говорю тебе, убили! – вытаращив серые глаза, дико завопила она. – Не я, не Франетти – они!.. Я пристрелила… Джок? Джок, ты что, мертв?

Она подбежала к трупу, и тут воцарился сущий кошмар.

Руки синюшного Джека Кетча стали извиваться, а из-под маски вырвался пронзительный злорадный смех.

Делия, которая кинулась обнять мужа, ахнула от ужаса и осела на пол, разметав подол серебряного платья. А кукла все хихикала, визжала, дразнилась, будто торжествуя.

– Снимите эти чертовы штуки! – услышал я собственный крик. – Снимите!

Это сделал Уилкинсон, а не осторожно ощупывавший тело доктор Грендаль. Уилкинсон просто не понимал, что происходит.

Он все еще верил, что убийца Франетти, и подчинился чисто машинально. Дик грубо схватил кукол за головы из папье-маше и рванул.

Тогда я понял, как именно погиб Джок Лэтроп. Понял, почему он был таким скрытным, почему старинная брошюра так его взволновала. Делия оказалась права, пусть и подозревала другое. Я понял, почему Джок Лэтроп задавал Грендалю все эти странные вопросы, почему куклы вели себя как живые, почему Джоки Лоутропу отрубили руки, почему, наконец, Джок никогда не снимал на людях перчатки после того происшествия в Лондоне.

Его мизинцы и безымянные пальцы выглядели вполне нормально. Остальные – которые управляют куклой – нет. Вместо большого и среднего – миниатюрные цепкие ручки. Оба указательных превратились в крошечные, похожие на червяков, туловища. По форме они еще напоминали пальцы, но на каждом был узенький роток и малюсенькие уродливые черные глазки без белков. Одного застрелила Делия. Второй был еще жив. Я растоптал его…

* * *

В бумагах Джока Лэтропа обнаружилось написанное от руки письмо, составленное, очевидно, за несколько дней до трагического события.

Если погибну, то по их вине. Потому что знаю: они меня ненавидят.

Несколько раз пытался поведать тайну, но не мог. Кажется, я должен хранить все в секрете (возможно, они внушили эту мысль). С каждым днем их власть растет. Делия, если узнает, отвергнет меня. Она и так уже что-то подозревает.

Я думал, свихнусь, когда в Лондоне мои поврежденные пальцы исцелила чудовищная сила. То росли нерожденные братья, доселе мне неизвестные. Если бы они правильно сформировались и благополучно покинули утробу, нас было бы трое! Но во что они превратились сейчас…

Отвратительные уродства, терзающие человеческую плоть. Неужели мои мысли, мое творчество повинны в этих страшных метаморфозах? Неужели я воздействовал на разум братьев так, что они превратились в Панча и Джека Кетча?

А то, что я прочел в старой брошюре… Отрубленные кисти… Что, если мой предок обменял душу на дьявольский талант? И в итоге эти уродливые наросты погубили его? Способна ли такая особенность передаваться по наследству? Могла ли она не проявляться до тех пор, пока другой Лэтроп, тоже кукольник, из неуемного честолюбия не призвал ее?

У меня нет ответов на эти вопросы. Знаю лишь одно: пока жив, я лучший в мире кукольный мастер – но какова цена!.. Мы с куклами лютые враги. Я едва справляюсь с ними… Вчера ночью один оцарапал Делию, пока я спал. И вот только что я отвлекся лишь на миг, а он схватил ручку и попытался вонзить ее мне в запястье…

Когда-то я мог бы посмеяться над вопросами, которые Джок задавал в письме, но после того, как увидел своими глазами и тварей, и крошечный нож в глазу Лэтропа, мне стало не до шуток. Нет, я и минуты больше не потрачу на разгадку зловещей тайны удивительного мастерства Джока Лэтропа, ведь потребуется все мое время, чтобы помочь Делии забыть этот кошмар.

Пес[11]

Рассказ

Дэвид Лэшли, поплотней закутавшись в тощие одеяла, тупо смотрел, как холодный свет утра просачивается через окно и костенеет внутри комнаты. Точную природу кошмара, сквозь который он только что отчаянно пробился к яви, припомнить не удавалось, осталось лишь ощущение, что тот был просто-таки невероятным и будто вновь окунул его в переполненную всяческими страхами атмосферу детства. Словно что-то таилось поблизости всю ночь, а под конец склонилось над ним и метнулось прямо в лицо.

С первым толчком пара, поданного из подвала, уныло завыл радиатор, и Дэвид невольно поежился в ответ. Вполне естественная реакция, подумал он иронически, если учесть тот факт, что в комнате было тепло только тогда, когда его самого там не было. Но дело было и еще в чем-то. Протяжный вой что-то затронул и у него в голове, так и не сумев, правда, протолкнуть это «что-то» в область сознания. Растущий шум городского движения и одышливое пыхтение локомотива на сортировочной станции переплелись с этим более близким звуком, упорно вытаскивая наружу затаившийся где-то в самой глубине страх. Несколько мгновений он лежал неподвижно, прислушиваясь. Вдобавок ему показалось, что в комнате еще и чем-то неприятно пованивает, но как раз этому удивляться не приходилось. После выздоровления от гриппа ему уже не раз чудились всякие посторонние запахи, – видно, болезнь оставила осложнения. Потом он услышал, как мать хлопочет в кухне, и это его подстегнуло.

– Ну что, опять простудился? – спросила она, обеспокоенно глядя на него, когда он принялся торопливо вычерпывать из скорлупы вареное яйцо, пока его тепло окончательно не рассеялось в ледяной тарелке.

– Точно? – настаивала она. – Всю ночь слышала, как кто-то шмыргал.

– Может, отец… – начал было он.

Она помотала головой:

– Нет, он не мог. Вчера вечером у него сильно болел бок, но спал он хорошо. Вот я и решила, что, наверное, это ты, Дэвид. Я дважды вставала посмотреть, но… – в ее голосе появились скорбные нотки, – я знаю, ты ведь не любишь, когда я суюсь в твою комнату даже днем.

– Неправда! – возмутился он. Она казалась такой хрупкой, маленькой и изможденной, стоя у плиты в бесформенном отцовском халате, висевшем на ней, как на вешалке, такой похожей на больного воробышка, пытающегося держаться бодрячком, что на него вдруг нахлынуло раздражение – больше на самого себя, на свое собственное бессилие и тщетность попыток хоть как-то облегчить ей жизнь, из-за чего даже голос у него прервался. – Я просто не хочу, чтоб ты постоянно вставала и потом не могла заснуть! Тебе и так достается, пока ты с отцом целый день возишься. Я уже двадцать раз повторял, что нечего готовить мне завтрак. Сама знаешь, что доктор говорил – тебе нужно побольше отдыхать.

– Ой, уж со мной-то все в порядке, – быстро ответила она, – но я была просто уверена, что ты опять подхватил насморк. Всю ночь шмырг да шмырг…

Кофе выплеснулся в блюдце, когда Дэвид резко опустил чашку. Слова матери все-таки пробудили то неуловимое воспоминание, и теперь, когда оно вернулось, не хотелось заглядывать ему в лицо.

– Опаздываю, надо бежать, – буркнул он.

Она проводила его до двери, настолько привыкшая к его спешке, что и не увидела в ней ничего необычного. Ее усталый голос догнал его уже на темной лестнице:

– Очень надеюсь, что под полом не сдохла крыса. Заметил, как воняет?

Наконец он выбежал из дома и затерялся вместе со своими воспоминаниями в утренней городской горячке. На асфальте пели шины. Кашляли, потом заводились с ревом остывшие за ночь моторы. По тротуару постукивали каблуки, спешили, семенили рысцой, сходясь у трамвайных остановок и станций надземки. Низкие каблуки, высокие каблуки, каблуки стенографисток, едущих в центр, и рабочих, направляющихся на оборонные заводы у окраин. Вопли газетчиков и мелькание заголовков: «ПОБЕДОНОСНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ АВИАЦИИ… ПОТОПЛЕН ЛИНКОР… ПОДГОТОВКА К ОБЩЕМУ ЗАТЕМНЕНИЮ… НА ЗАРАНЕЕ ПОДГОТОВЛЕННЫЕ ПОЗИЦИИ».

Но в чопорной тесноте трамвая тревожные мысли опять настойчиво полезли в голову, и отделаться от них было просто невозможно. К тому же застарелый лекарственный запах желтых деревянных скамей немедленно напомнил про тот, другой запах. Стиснув в карманах пальто кулаки, Дэвид Лэшли спросил себя: возможно ли, чтобы взрослый человек так поддавался каким-то детским страхам? И в то же самое мгновение вдруг с острой уверенностью осознал, что никакие это не детские страхи – это все та же непонятная тварь, что преследовала его годами, становясь все сильней и опасней, пока, будто у демонического волка Фенрира с наступлением Рагнарёка, ее зияющая пасть не стала уже задевать челюстями небо и землю, стремясь распахнуться еще шире. Тварь, что неотвязно ходила за ним по пятам, иногда так далеко позади, что он забывал о ее существовании, но теперь так близко, что он чувствовал на затылке ее холодное тошнотворное дыхание. Оборотни? В библиотеке он прочитал про них почти все, в тревожном оцепенении перелистывая пыльные тома, но прочитанное делало их какими-то безобидными и безликими – лишенными всякой жизненной силы суевериями – в сравнении с тварью, что была плоть от плоти огромных расползшихся городов и хаотически переплетенных народов двадцатого века, настолько плоть от плоти, что он, Дэвид Лэшли, уже пугался рычания моторов и тоскливых завываний фабричных гудков – звуков одновременно животных и механистических; вздрагивал и торопливо отступал при виде фар в ночи – этих ослепительных немигающих глаз; невольно поеживался и убыстрял шаг, заслышав крысиную возню в переулке или ухватив взглядом темные очертания изможденной дворняги, роющейся в отбросах на пустыре. «Шмырг да шмырг», – сказала мать. Какими еще словами опишешь пытливое, назойливое любопытство зверя, всю ночь в его снах таившегося за дверью спальни, а потом вломившегося внутрь, чтоб поставить грязные лапы ему на грудь? На мгновение на желтом потолке и кричащих рекламных плакатах вагона проявилась его безобразная морда… красные глаза, словно подернутый грязной пеной расплавленный металл… челюсти, сочащиеся черной нефтяной слюной…

Дэвид дико оглянулся на соседей по вагону, пытаясь стряхнуть это видение, но оно словно перескользнуло на них вместе со взглядом, заразило собой, придав лицам уродливые собачьи черты – отвисшую скошенную челюсть довольно смазливой вроде бы блондинке, узкую башку и широко расставленные глаза небритому механику, возвращающемуся с ночной смены. Он попытался обрести спасение в открытой газете, которую читал сидящий впереди, и принялся напряженно водить глазами по строчкам, не обращая внимания на неприглядное впечатление, которое производит. Но на карикатуре внизу был нарисован волк, и он быстро отвернулся, чтобы уставиться сквозь пыльное стекло на проплывающие мимо магазины. Постепенно ощущение гнетущей опасности немного отпустило. Но карикатура все-таки что-то зацепила у него в памяти, напомнив о другом подобном рисунке, времен еще Первой мировой войны. Что изображал волк или пес на той более ранней карикатуре – войну, голод или жестокость врага, он сейчас бы уже не сказал, но тот не оставлял его сны неделями, таился в темных углах, поджидал на верхней площадке лестницы. Позднее он пытался объяснить эти страхи тем, что с присущей ребенку наивностью излишне конкретно воспринял символику карикатуры, но убедить себя до конца так и не сумел.

Кондуктор проворчал название одной из центральных улиц, и Дэвид опять затерялся в толпе, найдя облегчение в беспрерывном движении и мимолетных столкновениях с плечами прохожих. Но когда штамп-часы издали свое протяжное мелодичное «банг!» и он повернулся, чтобы сунуть свою карточку в компостер, девушка за стойкой подняла взгляд и улыбнулась:

– За собаку тоже будете пробивать?

– За собаку?!

– Ну да, только секунду назад здесь была. Прибежала прямо за вами, будто вы ее – в смысле, будто она ваша. – Она коротко фыркнула себе под нос. – Наверное, миссис Монморанси прислала кого-то из своих мастифов поразнюхать настроения среди рабочего класса.

Он продолжал туповато таращиться на нее.

– Шутка, – терпеливо пояснила она и вернулась к работе.

«Надо взять себя в руки», – услышал он собственное бормотание, пока лифт бесшумно опускал его в полуподвал.

Дэвид беспрестанно повторял эту банальную фразу, пока торопливо бежал в раздевалку, оставлял там пальто и пакет с бутербродами, быстро и тщательно причесывался, опять бежал по все еще пустынным проходам между прилавками и занимал свое место в отделе носовых платков и носков.

«Это просто нервы. Я не спятил. Но все равно надо обязательно взять себя в руки».

– Конечно спятил. Разве ты не знаешь, что, когда человек разговаривает сам с собой и никого вокруг не замечает, это первый симптом сумасшествия?

Рядом остановилась Гертруда Риз, направляющаяся в отдел галстуков. Светло-каштановые волосы, усердно завитые и уложенные, обрамляли серьезное, не слишком-то миловидное личико.

– Извини, – промямлил он. – Просто я что-то нервничаю.

А что еще скажешь? Даже Гертруде.

Она скорчила сочувственную гримаску. Рука ее скользнула через прилавок, чтоб на мгновение стиснуть его пальцы.

Но даже когда он смотрел ей вслед, машинально расставляя перед собой коробки с образцами, этот новый вопрос молотом бу́хал у него в мозгу. А что еще скажешь? Какими словами все это опишешь? А раз уж на то пошло, кому? В голове у него промелькнуло с десяток имен, которые столь же быстро исчезли.

Одно осталось. Том Гудселл. Он расскажет Тому. Сегодня же вечером, после занятий по оказанию первой помощи.

Покупатели уже понемногу просачивались в подвальчик. «У него одиннадцатый размер, мадам? Да, у нас есть совершенно новые фасоны. Вот, и шелковые, и нитяные». Но даже их неуклонно растущее число не придало ему чувства безопасности. Толпясь между прилавками, они образовывали преграду, за которой могло таиться что угодно. Он постоянно вытягивал шею, пытаясь заглянуть за их спины. Какой-то малыш, который случайно забрел за прилавок и наткнулся на его коленку, до смерти его перепугал.

Обеденный перерыв наступил для него раньше обычного. В раздевалку он подошел как раз вовремя, чтобы перехватить Гертруду Риз, которая нерешительно пятилась из темного коридорчика.

– Собака, – выдохнула она. – Огромная. Жутко меня напугала. Он еще про нервы говорит! Интересно, откуда она тут взялась? Осторожней. На вид она злая.

Но Дэвид, побуждаемый внезапной безрассудностью, порожденной страхом, уже оказался внутри и включил свет.

– Никакой собаки не вижу, – объявил он.

– Ты чокнулся. Она точно там. – Ее лицо, опасливо показавшееся из-за дверного косяка, удивленно вытянулось. – Но точно тебе говорю… Ой, наверное, она выскочила через вторую дверь.

Он не стал ей говорить, что вторая дверь была заперта на засов.

– Наверное, кто-то из покупателей привел, – нервозно затрещала она. – Некоторые, видать, не могут ходить по магазинам, если не прихватят с собой парочку русских волкодавов. Хотя такие обычно не забредают в подвальчики вроде нашего. По-моему, надо ее все-таки найти, пока мы не начали обедать. На вид она опасная.

Но он едва ли ее слышал. Он только что заметил, что его шкафчик открыт, а пальто вытащено из него на пол. Коричневый бумажный пакет со съестным был разорван, а его содержимое перерыто, словно туда залезло носом какое-то животное. Нагнувшись, он увидел на бутербродах черные маслянистые пятна, а ноздрей коснулась знакомая тошнотворная вонь.

Том Гудселл, которого он разыскал ближе к вечеру, пребывал в каком-то нервическом, неугомонно-болтливом настроении. Его призвали, и через неделю ему уже следовало прибыть в часть. Пока они потягивали кофе в пустой закусочной, из Тома потоком изливались воспоминания о старых временах. Дэвид слушал бы и с несколько большим интересом, если бы его внимание то и дело не отвлекали неясные тени, мелькавшие за окном. Постепенно ему удалось повернуть разговор на предмет, целиком завладевший его мыслями.

– Сверхъестественные создания в современном городе? – переспросил Том, которого, похоже, подобный поворот беседы ничуть не удивил. – Ну конечно же они должны отличаться от духов вчерашнего дня! Каждая культура создает своих собственных духов. Смотри: в Средние века строили соборы, и очень скоро вокруг них начали болтаться какие-то серые тени, беседующие с горгульями по ночам. Нечто подобное обязательно должно приключиться и с нами, со всеми нашими небоскребами и фабриками. – Он говорил горячо, с присущим ему поэтическим пылом, словно с самого начала намеревался обсуждать именно эту тему. Он мог целый вечер проговорить абсолютно о чем угодно. – Сейчас объясню, как это получается, Дэйв. Мы начинаем с отрицания всех устаревших взглядов и суеверий. Почему? Да потому, что они принадлежат эпохе деревушек и замков. Они просто не в состоянии укорениться в новой среде обитания. Наука становится все более материалистичной, доказывая, что во Вселенной ничего нет, кроме неуловимых пучков энергии. Как будто, раз уж на то пошло, неуловимый пучок энергии сам по себе ничего не значит.

Но погоди, это еще только начало. Мы все продолжаем изобретать, открывать и организовывать. Мы покрываем землю гигантскими строениями. Мы громоздим их в огромные груды, по сравнению с которыми древний Рим, Александрия и Вавилон показались бы игрушечными городишками. Понимаешь, формируется новая среда обитания.

Дэвид недоверчиво-завороженно уставился на него, абсолютно сбитый с толку. Это было вовсе не то, чего он ожидал или на что надеялся – такое чуть ли не телепатическое проникновение в его наиболее глубоко упрятанные опасения. Конечно, ему и хотелось поговорить именно про все эти вещи – но только в совсем другой, эдакой скептически-разубеждающей манере. Вместо этого Том претендовал чуть ли не на полную серьезность. Дэвид подал было голос, но Том поднял палец, призывая к молчанию, словно школьный учитель.

– А между тем что происходит внутри каждого из нас? Я отвечу. Накапливаются все виды сдерживаемых эмоций. Страх накапливается. Ужас накапливается. Новый вид опасливого благоговения перед тайнами Вселенной накапливается. Вместе с физической формируется и психологическая среда… Погоди, дай закончить! Наша культура становится предрасположенной к инфекции. Откуда-то извне. Почти как бактериальная культура – я вовсе не намеревался каламбурить, – когда она достигает нужной температуры и консистенции для развития колонии микробов. Так вот, точно так же и наша культура в определенный момент вдруг плодит орду демонов. И, подобно микробам, у них есть особая склонность к нашей культуре. Они именно такие, какие требуются. Они идеально ей соответствуют. Ты ни за что не найдешь подобный вид в какое-то иное время или в каком-то другом месте.

Как узнать, что зараза уже проникла повсюду? Слушай, ты ведь воспринимаешь все это довольно серьезно, а? Ну что ж, пожалуй, и я тоже. Да, не исключено, что они уже преследуют нас, пугают, пытаются править нами. Наши страхи для них – питательная среда. Нормальные отношения паразита и организма, его питающего. Эдакий сверхъестественный симбиоз. Некоторые из нас – наиболее восприимчивые и чувствительные – заметят их раньше остальных. Некоторые видят их, не зная, кто они такие. Другие знают, да не видят. Вроде меня, угу?

Так о чем ты там? Я не до конца уловил. А, оборотни. Вообще-то, это совсем особая статья, но я чувствую, что сегодня способен отыскать ответ на любой вопрос. Да, я считаю, что среди наших демонов встречаются и оборотни, но только совсем непохожие на тех, из старых времен. Никакого тебе чистого шелковистого меха, белых зубов и горящих глаз. Ну уж нет. Взамен приходится скорей ожидать какого-нибудь отвратительного пса, который ничуть тебя не удивит, если ты увидишь, как он роется в отбросах или вылезает из-под грузовика. Испугает, ужаснет – да. Но удивить ничуть не удивит. Он ведь будет идеально соответствовать окружающей среде. Являться неотъемлемой принадлежностью города, вобравшей в себя его образы, звуки и запахи. И дико закрученные эмоции, что служат ему пищей, твои эмоции и мои. Вопрос диеты, понимаешь ли.

Том Гудселл громко хихикнул и прикурил следующую сигарету. Но Дэвид только таращился на исцарапанную стойку. Он понял, что никогда не сможет рассказать Тому, что случилось нынешним утром… или днем. Том, конечно, тут же скептически усмехнется и начнет язвить. Но при этом никак было не обойти факта, что Том уже и так дал ответ – пусть и полушутя, но дал. Сам Том и подтвердил это, когда уже более серьезным и дружеским тоном закончил:

– Я знаю, что наговорил сегодня всякого вздора, но все же пойми – при том, как все вокруг складывается, в этом наверняка что-то есть. По крайней мере, я просто не в состоянии выразить свои ощущения как-то по-другому.

На углу они обменялись рукопожатием, и Дэвид покатил на бестолково громыхающем трамвае сквозь город, в каждом камне которого ощущалось неуловимое присутствие заразы, а каждый звук таил в себе надрывные истерические нотки. Мать дожидалась его, и после того, как он устало поспорил с ней на тему «побольше отдыха» и проследил, как она ложится спать, улегся сам и всю ночь напролет пролежал без сна, словно ребенок в незнакомом доме, прислушиваясь к каждому слабому шороху и пристально приглядываясь ко всякой переменчивой тени во тьме.

В эту ночь ничто не проталкивалось в дверь и не прижимало морду к оконному стеклу.

И все же он обнаружил, что утренняя поездка до работы стоила ему заметного усилия – так сознавал он присутствие твари в лицах и фигурах, строениях и машинах вокруг себя. Он словно заставлял себя проникнуть в самое сердце чудища. В нем начинало расти непреодолимое отвращение к городу. Как и вчера, переполненные проходы между прилавками представлялись только удобным местом для засады, и заходить в раздевалку он избегал. Гертруда Риз что-то сочувственно заметила относительно его вида, и он воспользовался возможностью пригласить ее на вечер. Конечно, горько твердил он себе, пока они сидели в кино, она не испытывала к нему особой близости. Да и вообще у девушек не было оснований испытывать особую близость к такому, как он – не слишком разворотливому молодому человеку, по рукам и ногам скованному немощными родителями, крошечные сбережения которого давно уже до последней капли иссякли. Он назначал им свидания, вел серьезные разговоры, поверял свои надежды и амбиции, а потом они одна за другой исчезали, чтобы выйти замуж за кого-нибудь другого. Но все это абсолютно ничего не меняло, в тот момент он нуждался просто в добром участии, которое могла дать ему Гертруда.

И, провожая ее домой сквозь зябкую ночь, он поймал себя на том, что непоследовательно чего-то рассказывает и хохочет над своими собственными шутками. Потом, когда они повернулись друг к другу в полутемном вестибюле и она протянула губы для поцелуя, ему показалось, что лицо ее как-то странно меняется, словно вытягивается. «Странное тут освещение», – смутно подумал он, заключая ее в объятия. Но тонкая полоска меха у нее на воротнике стала вдруг спутанной и маслянистой на ощупь, пальцы ее точно окаменели и впились ему в спину. Он остро ощутил нажим выпирающих из-под губ зубов, а потом пронзивший все тело холод, будто в него вонзились тысячи ледяных иголок.

Он слепо отпихнулся от нее, после чего увидел – и увиденное заставило его замереть на месте, – что никаких перемен в ней вообще не произошло или же если какие-то перемены и были, то они бесследно исчезли.

– Что такое, милый? – услышал он ее испуганный вопрос. – Что случилось? Чего это ты там бормочешь? Перемены, говоришь? Какие еще перемены? Какая зараза? О чем это ты? Ради бога, перестань. Что-то мне отдал, говоришь? Что отдал?

Он почувствовал на плече ее руку, снова мягкую, теплую руку.

– Нет, ты не сошел с ума. И думать забудь. Но нервы у тебя явно не в порядке. Просто чуток распустился. Ради бога, возьми себя в руки.

– Сам не знаю, что со мной такое, – выдавил он, опять своим нормальным голосом. И добавил, потому что надо было еще хоть что-то сказать: – Вдруг всего как подбросило, будто кнутом огрели.

Он ожидал, что она рассердится, но она лишь сочувственно удивилась, будто действительно испытывала к нему теплое чувство, но начинала его немного побаиваться, будто подозревала, что с ним творится нечто, чего она не в силах понять или исправить.

– Давай-ка последи за своим состоянием, – проговорила она с сомнением в голосе. – Мы все иногда вылетаем из колеи. У меня у самой нервы как струны. Спокойной ночи.

Он проследил, как она растворяется в темноте лестницы. Потом повернулся и побежал.

Дома мать опять поджидала его возвращения, пристроившись поближе к радиатору, чтобы уловить его угасающее тепло, и завернувшись все в тот же бесформенный халат. Поскольку некая новая мысль совершенно затмила все остальное у него в голове, он уклонился от ее объятий и, обменявшись с ней несколькими короткими словами, поспешил в свою комнату. Но она вышла вслед за ним в коридор.

– У тебя совсем больной вид, Дэвид, – обеспокоенно проговорила она шепотом, потому что отец мог уже спать. – Ты точно не подхватил грипп? Тебе не кажется, что завтра лучше показаться врачу? – Тут она быстро переключилась за другой предмет, используя тот нервно-извиняющийся тон, с которым он был так хорошо знаком: – Мне не хотелось бы этого говорить, Дэвид, но будь все же поаккуратней с постельным бельем. Ты положил что-то грязное на покрывало, и остались большие черные пятна.

Он уже толкал дверь спальни. Ее слова остановили его руку только на мгновение. Разве скроешься от твари, попросту переходя с место на место?

– И вот что еще, – добавила она, когда он включил свет. – Не раздобудешь ли завтра немного картона, чтоб затемнить окна? В соседних магазинах нету, а по радио говорили, чтоб все были наготове.

– Хорошо, раздобуду. Спокойной ночи, мама.

– Ой, и еще чуть не забыла, – не отставала она, неловко переминаясь на пороге. – Наверное, действительно где-то под полом дохлая крыса. Запах просто волнами накатывает. Я поговорила с агентом по недвижимости, но он так ничего и не сделал. Я хочу, чтоб ты сам с ним поговорил.

– Ладно. Спокойной ночи, мама.

Он выждал, пока не услышал, как она мягко прикрыла за собой дверь. Потом закурил сигарету и тяжело повалился в постель, чтобы как следует поразмыслить над тем, что не поддавалось обыденным объяснениям.

Вопрос первый (с легким уколом иронии он подумал, что это звучало вполне мелодраматически для десятицентового романа): являлась ли Гертруда Риз тем, что за неимением лучшего термина можно было бы назвать оборотнем? Ответ: почти наверняка нет, в любом привычном смысле этого слова. То, что на мгновение на нее нашло, он сам ей каким-то образом передал. Это случилось только по причине его присутствия. И то ли его собственный испуг прервал это превращение, то ли сама Гертруда оказалась не совсем подходящим объектом для воплощения твари.

Вопрос второй: мог ли он передать тварь какому-то другому человеку? Ответ: да. На мгновение его размышления прервались, и перед его мысленным взором промелькнула калейдоскопическая вереница лиц, которые могли безо всякого предупреждения вдруг начать меняться в его присутствии: матери, отца, Тома Гудселла, агента по недвижимости с вечно поджатыми губами, покупателя в магазине, какого-то бродяги, столкнувшегося с ним дождливым вечером.

Вопрос третий: имелся ли какой-то способ избавиться от твари? Ответ: нет. И все же… Это было только голое предположение. Скрыться из города. Город породил ее; может, она к нему крепко прикована? Хотя вряд ли это так уж обоснованно – разве сверхъестественное существо может быть привязано к какому-то определенному месту? И все же… Он торопливо подступил к окну и после секундного колебания дернул раму наверх. Звуки, до сей поры приглушенные его размышлениями, выплеснулись на него с учетверенной громкостью, вразнобой смешиваясь друг с другом, словно инструменты, настраиваемые для некой титанической симфонии: грохот и визг трамваев и надземки, кашель локомотива на путях, гудение шин на асфальте и рев двигателей, смутное бормотание радио, слабые траурные нотки далеких гудков. Но теперь это уже были не отдельные разрозненные звуки. Всех их издавала одна бездонная глотка – этот единый стон, безгранично пронзительный, безгранично угрожающий. Он захлопнул окно и заткнул уши. Выключив свет, бросился на кровать и зарылся головой в подушки. И все же звук продолжал упорно пробиваться и туда. Именно тогда он и осознал, что в конечном итоге, хочет он того или нет, тварь выдворит его из города. Такой момент наступит, когда звук начнет проникать слишком глубоко, греметь и раскатываться невыносимо для слуха.

При виде множества лиц, размыто мерцающих на самой грани страшного превращения, он в конце концов не выдержит. Бросит все, что бы в этот момент ни делал, и уйдет прочь.

Момент наступил на следующий день, сразу после четырех часов. Он не сумел бы сказать, что за ощущение добавило свой ничтожный вес ко всему прочему, вынудив его на этот шаг. Возможно, это было мимолетное движение у вешалки с платьями в двух прилавках от него; возможно, призрачный образ звериного рыла, на мгновение принятый скомканной тряпкой. Чем бы это ни было, он без единого слова выскользнул из-за прилавка, бросив возмущенно бормочущего покупателя на произвол судьбы, поднялся по ступенькам и вышел на улицу, двигаясь почти как лунатик, хоть и постоянно шарахался из стороны в сторону, чтобы избежать любого прямого соприкосновения с толпой, поглотившей его. Едва оказавшись на улице, он вскочил в первый же подошедший трамвай, даже не заметив его номера, и юркнул на свободное местечко в углу передней площадки.

Поначалу со зловещей медлительностью, а потом со все увеличивающейся быстротой сердцевина города покатилась из-под колес назад. Позади остался мрачный огромный мост, нависший над маслянистой рекой, и хмурые утесы зданий начали уменьшаться в размерах. Пакгаузы уступили место фабрикам, фабрики – доходным домам, доходные дома – особнячкам, которые были сперва крошечными и грязно-белыми, потом побольше и похожими чуть ли не на дворцы, но ветхими и неухоженными, и, наконец, новенькими и монотонно-единообразными. В вагоне, последовательно пересекающем различные городские пласты, сменяли друг друга люди самого разного экономического положения и расовой принадлежности. Но вот показались пустыри, поначалу разделенные плотно застроенными участками, а потом все более обширные, где в отдельных кварталах сиротливо стояло всего по два-три дома.

– Конечная! – пропел кондуктор, и безо всяких колебаний Дэвид спрыгнул с площадки и зашагал дальше в том же направлении, в котором ехал трамвай. Он не бежал и не плелся. Он двигался, как автомат, который завели и отпустили и который не остановится, пока не кончится завод.

Солнце окрасило западную сторону горизонта в грязновато-красный цвет. Самого солнца не было видно из-за поросшего деревьями холма впереди, но его последние лучи подмигивали ему из оконных стекол крошечных домиков, теснящихся справа и слева, точно пламенеющие огни горели у них внутри. На ходу они то вдруг вспыхивали, то потухали, будто сигналы. Через два квартала тротуар кончился, и он пошел прямо по середине грязной ухабистой улочки. За последним домом улочка тоже закончилась, превратившись в узкую пыльную тропку, вьющуюся среди буйных зарослей бурьяна. Тропка привела к подножию холма и лесной опушке. Продравшись сквозь подлесок, он невольно замедлил шаг и в конце концов даже остановился, настолько ошеломляюще фантастической оказалась представшая перед ним сцена. Солнце уже село, но высокие залежи облаков продолжали отражать его свет, расцвечивая ландшафт смутными бликами всех цветов радуги.

Непосредственно перед ним раскинулось пустое пространство, равное по площади двум-трем городским кварталам, но сразу за ним начиналось некое странное царство, будто перенесенное совсем из другого климата и иной геологической системы и невесть зачем брошенное здесь, у самых городских стен. Тут были диковинные деревья и кустарники, но что самое поразительное – огромные неровные глыбы какого-то красноватого камня, которые вырастали прямо из земли через неравные интервалы и сходились в массивную центральную возвышенность пятидесяти-шестидесяти футов высотой.

Пока он глазел на все это, свет потускнел, словно на землю набросили покрывало, и во внезапно наступивших сумерках откуда-то спереди донесся едва слышный вой, унылый и зловещий, но никоим образом не сродни тому, что преследовал его дни и ночи. Он опять зашагал вперед, теперь уже неосознанно в направлении источника нового звука.

Узенькая калитка в проволочной изгороди распахнулась, пропуская его в каменное царство. Он машинально двинулся по усыпанной гравием дорожке среди густого кустарника и деревьев. Поначалу показалось, что там очень темно по сравнению с открытым пространством у него за спиной. С каждым шагом вой становился все ближе. Наконец тропа резко завернула за скалистый уступ, и он оказался прямо у цели.

Ров из грубого камня футов восьми в ширину и примерно столько же в глубину отделял его от плоской площадки, поросшей низкой коричневатой растительностью и вплотную окруженной с остальных трех сторон отвесными каменными стенами, в которых темнели входы двух-трех пещер. В открытом центре площадки сбилось вместе с полдюжины призрачно-белых собачьих силуэтов с задранными к небесам мордами, издавая тот унылый, жалобный вой, который и привел его сюда.

Только натолкнувшись коленями на низкую железную оградку и разглядев маленькую аккуратную табличку с надписью «АРКТИЧЕСКИЕ ВОЛКИ», он понял, куда, скорее всего, попал – в знаменитый зоологический сад, который знал по рассказам знакомых, но сам еще не посещал, где животные содержатся в условиях, наиболее близких к естественным. Оглянувшись, он заметил очертания двух или трех низеньких неприметных зданий, а чуть дальше – фигуру охранника в форме, вырисовывающуюся на фоне светлой заплаты на темном небе. Очевидно, он попал в сад уже после закрытия через служебный вход, который позабыли запереть.

Повернувшись обратно, он с невольным любопытством уставился на волков. Неожиданный поворот событий привел его в полное замешательство и совершенно сбил с толку, и довольно долго он туповато размышлял, с чего это вдруг эти звери не вызывают у него никакой тревоги и даже кажутся в чем-то привлекательными.

Наверное, это происходило потому, что в них было так много от природы и так мало от города. Взять, к примеру, огромного хищника, самого крупного из всех остальных, который подступил вперед к краю рва, чтобы уставиться на него в ответ. Он казался истинным воплощением примитивной силы. У него был такой молочно-белый мех… ну, пожалуй, не такой уж и белый: мех оказался темнее, чем ему почудилось на первый взгляд, с какими-то черноватыми потеками – или это следовало отнести на счет слабеющего закатного освещения? Но, по крайней мере, глаза у него были чистые и прозрачные и мерцали в сгустившихся сумерках, словно драгоценные камни. Но нет, прозрачными они все же не были: их красноватое свечение сгущалось, мутнело, и вскоре они уже больше походили на два смотровых глазка в стенке притушенной топки. И почему он сразу не заметил, что это создание отличается совершенно очевидным уродством? И почему остальные волки жмутся подальше от него и испуганно рычат?

Потом зверь облизал черным языком вымазанную чем-то черным морду, из его глотки вырвался смутно знакомый вой, в котором не было абсолютно ничего от дикой природы, и Дэвид Лэшли понял, что перед ним притаилось чудище из его снов, обретшее наконец плоть и кровь.

С придушенным вскриком он развернулся и слепо кинулся бежать по усыпанной гравием дорожке, которая вела между зарослями густого кустарника к калитке, спотыкаясь на неровной земле и дважды свалившись. Добежав до опушки, он обернулся и увидел приземистый, сгорбленный силуэт, показавшийся в воротах. Даже на таком расстоянии он мог сказать, что глаза не могли принадлежать обыкновенному животному.

Среди деревьев было темно, и темно было на улочке за ними. Где-то впереди теплились уличные фонари, и в домах горел свет. Скованный беспомощным ужасом, он увидел, что трамвая на кольце нет, пока внезапно не осознал – и это осознание мелькнуло как призрак надвигающегося безумия, – что ничего в городе не обещает ему убежища. Все, что лежало впереди, было охотничьей территорией твари. Она загоняла его в свое логово, чтобы там убить.

Тогда он побежал, побежал с беспомощным ужасом жертвы на гладиаторской арене, кролика, выпущенного перед гончими псами, бежал до тех пор, пока бока не сковала боль и горло не перехватило пламенем, а потом все равно бежал не останавливаясь. Прямо по грязи, лужам и обломкам кирпича, потом по бесконечному тротуару. Мимо аккуратных пригородных особнячков, которые в своем единообразии казались монолитной кладкой какой-нибудь египетской гробницы. Улицы были практически пусты, и те немногие люди, мимо которых он мчался, таращились на него, как на сумасшедшего.

Показались более яркие огни – перекресток с двумя-тремя магазинами. Здесь он приостановился, чтобы обернуться назад. Мгновение он ничего не видел. Потом оно вынырнуло из тени в квартале от него, надвигаясь длинными неровными скачками, которые стремительно несли его вперед. Под фонарем маслянисто блеснул спутанный мех. Дэвид с хриплым рыданием отвернулся и побежал дальше.

Внезапно завывания твари тысячекратно усилились, превратились в жуткий пульсирующий вопль, привизгивающее улюлюканье, которое словно окутало собой весь город. И пока длился этот демонический визг, окна в домах стали одно за другим гаснуть. Потом вдруг разом потухли все уличные фонари, приближающийся трамвай провалился во тьму, и только тут до него дошло, что звук доносится совсем с другой стороны. Это было давно предсказываемое затемнение.

Он бежал, вытянув вперед руки, скорей чувствуя, чем видя перекрестки, сбивался с шага на поребриках, спотыкался и падал всем телом, тут же судорожно вскакивал и, шатаясь, оглушенный, бросался бежать дальше. Под ложечкой все туже и туже затягивался узел невыносимой боли. Дыхание ерзало в горле грубым напильником. Казалось, в целом мире не было ни крупицы света – с момента заката облака только сгущались и сгущались. Ни крупицы света, не считая двух грязновато-красных точек на черном фоне позади.

Твердый край тьмы вдруг резко налетел на него спереди, опрокинув навзничь. В плече и в боку отозвалось резкой болью. Он с трудом поднялся. И тут же второе твердое препятствие, возникшее у него на пути, опять сшибло его с ног. Он сильно ударился лицом и грудью. На сей раз он уже не поднялся. Ничего не соображающий, жестоко измученный усталостью, недвижимый, ожидал он приближения неизбежного.

Сначала стремительно налетающий мягкий топоток и шарканье когтей по бетону. Потом хриплое пофыркиванье. Потом тошнотворная вонь. Потом мелькнувшие наверху красные глаза. А потом тварь навалилась на него, прижав всем своим весом, прорываясь пастью к горлу. Он инстинктивно отдернул голову, и клыки впились в правую руку, с ледяной остротой ужалив сквозь несколько слоев ткани, а какая-то отвратительная маслянистая жидкость брызнула ему прямо в лицо.

В этот момент на них хлынул свет, и он осознал, что уродливая морда исчезла во тьме, а страшный вес больше не придавливает его к земле. Потом тишина и полное отсутствие движения. Ничего, вообще ничего – только свет, льющийся откуда-то сверху. Как только в голову вернулись сознание и рассудок, глаза его сами собой отыскали источник света – ослепительно-белый диск всего в нескольких футах в стороне. Электрический фонарик, но за ним – только темнота. Казалось, целую вечность ситуация никак не менялась – он все так же безвольно валялся на земле, цепко схваченный недвижимым кругом света.

Потом из темноты послышался голос, голос человека, парализованного сверхъестественным страхом:

– Боже, боже, боже! – все снова и снова. Каждое слово словно выдавливалось с чудовищным усилием.

Дэвида охватило незнакомое ощущение, чувство чуть ли не полной безопасности и облегчения.

– Так вы… вы его видели? – услышал он голос из собственной пересохшей глотки. – Пса… волка?

– Пса? Волка? – Голос за фонариком жутко дрожал. – Ничего подобного. Это был… – Тут голос прервался, вновь стал земным. – Подожди, парень, сейчас мы отнесем тебя в дом.

Наследство[12]

Рассказ

– Вот эта комната? – Я опустил картонный чемодан на пол.

Управляющий кивнул.

– С тех пор как умер ваш дядя, тут ничего не менялось.

Комната оказалась маленькой и темноватой, но довольно чистой. Я переступил через порог. Дубовый платяной шкаф. Буфет. Голый стол. Лампа с зеленым абажуром на подвесе. Кресло. Кухонный стульчик. Чугунная кровать.

– Только постельного белья не хватает, – добавил управляющий. – В стирке.

– Он ведь умер совершенно внезапно? – спросил я.

– Угу. Во сне. Сердце, знаете ли.

Я неопределенно кивнул, машинально прошелся по комнате и распахнул дверцы буфета. Две полки в нем были заставлены консервами и прочими припасами. Здесь же обнаружился старый кофейник и две кастрюли, а также несколько фарфоровых чашек с полустершимся рисунком в тонкой сеточке коричневатых трещин.

– Ваш дядя готовил сам, – сказал управляющий. – Вы, конечно, тоже можете, если хотите.

Я отошел от буфета и поглядел с высоты трех этажей на грязноватую улицу. Несколько мальчишек играли в расшибалочку. Я изучил названия магазинов. Когда я отвернулся от окна, то думал, что управляющий уже ушел, но он все еще наблюдал за мной. Белки его глаз казались совершенно бесцветными.

– За стирку, про которую я говорил, двадцать пять центов, – сказал он.

Я нащупал в кармане четвертак. В результате у меня осталось сорок семь центов. Он старательно выписал квитанцию.

– Ключ на столе, – сказал он. – От парадной двери тоже. На три месяца и две недели комната ваша.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Снизу волной накатилось бестолковое погромыхивание трамвая. Я рухнул в кресло.

Люди могут унаследовать довольно необычные вещи. Я унаследовал немного консервированных продуктов и квартплату – только потому, что мой дядя Дэвид, которого я не помню, чтоб когда-нибудь и видел, имел привычку за все платить вперед. На суде рассудили этот вопрос по-человечески, особенно когда я сообщил о своей полной нищете. Управляющий отказался произвести перерасчет, за что его вряд ли можно упрекнуть. Конечно, после долгого пути до города, проделанного исключительно на попутках, я был очень разочарован, узнав, что о наличных не может быть и речи. Пенсию с дядиной смертью выплачивать прекратили, а остальное поглотили похоронные расходы. Но я был благодарен и за то, что у меня есть крыша над головой.

Мне сказали, что дядя составил завещание почти сразу после моего рождения. Не думаю, что отец с матерью о нем знали, иначе давно бы хоть как-то проговорились – по крайней мере, перед смертью. Я и про него самого особо ничего не слышал, знал разве, что это старший брат моего отца.

Я смутно помнил, что вроде он был полицейским, вот и все. Сами знаете, как это бывает: семьи разделяются, и только старики поддерживают прежние отношения, но молодым ничего про них не рассказывают, и довольно скоро все семейные связи позабыты, разве что случится что-то совсем уж из ряда вон выходящее. По-моему, таким чередом все катится с самого Сотворения мира. Вступают в действие неведомые силы, что рассеивают людей и делают их одинокими. Сильней всего чувствуешь это в большом городе.

Говорят, нет закона против неудачников, но он все-таки есть, как я выяснил. После беззаботно проведенного детства жизнь стала прижимать все тяжелей и тяжелей. Великая депрессия. Смерть родителей. Разъезд друзей. Работа неопределенна и достается с трудом. Отсрочки государственной помощи и связанные с ними неловкости. Я пытался было бродяжить, но выяснил, что мне недостает должного характера. Даже на то, чтобы быть бродягой, попрошайкой или мусорщиком, нужны соответствующие способности. Поездка на попутках до города оставила меня дерганым и разбитым. Да и ноги я стер. Я не из тех, кто это особо хорошо переносит.

Сидя в потертом, старом кресле своего умершего дяди, на пороге надвигающейся ночи я чувствовал себя полностью замкнутым в собственном одиночестве. За стенами я слышал беспорядочные шаги и слабые отголоски разговоров людей, но это не были люди, которых я знал или даже когда-либо видел. Издали доносилось тяжелое пыхтение паровика; откуда-то ближе – монотонное зудение неисправной неоновой вывески. Мерно ухал какой-то механизм, который я не сумел опознать, и мне казалось, что я слышу постукивание швейной машины. Одинокие недружелюбные звуки, все до одного. Пыльный прямоугольник окна становился все темнее, но это больше походило на густую копоть, опускающуюся на стекла, чем на обычные сумерки.

Мне не давала покоя какая-то совершенно обыденная вещь. Нечто, совсем не связанное с остальной мрачной обстановкой. Я пытался разобраться, в чем дело, как вдруг до меня внезапно дошло. Это оказалось очень просто. Хоть обычно я заваливаюсь вбок, когда сажусь в кресло, на сей раз я сидел прямо, откинувшись на спинку, потому что обивка была глубоко вдавлена по центру. Что, как я немедленно осознал, произошло из-за того, что мой дядя тоже всегда сидел прямо, откинувшись на спинку. Ощущение было немного пугающим, но я удержался от побуждения немедленно вскочить. Взамен я поймал себя на том, что размышляю, что он был за человек и как жил, и принялся представлять, как он расхаживает по комнате, сидит в кресле и спит в кровати или время от времени принимает у себя какого-нибудь приятеля из полиции, заглянувшего к нему на огонек.

Книг не было видно. Я не заметил ни одной пепельницы, да и табаком не пахло. Должно быть, пожилому человеку, у которого ни семьи, ни чего-то другого, приходилось тут довольно одиноко. А теперь и я унаследовал его одиночество.

Потом я все-таки поднялся и принялся бесцельно расхаживать взад и вперед. Мне пришло в голову, что из-за мебели, расставленной по стенам, комната имеет нежилой вид, так что кое-что я выдвинул на середину. Я подошел к шкафу. Сверху на нем обнаружилась какая-то фотография в рамке, положенная лицом вниз. Я поднес ее к окну. Да, это был мой дядя, все верно, поскольку имелась надпись, сделанная мелким, аккуратным почерком: «Дэвид Род, лейтенант полиции, вышел в отставку 1 июля 1927 г.». Он был в полицейской фуражке, щеки у него были впалые, а глаза более умные и проницательные, чем я предполагал. Он не выглядел особо старым. Я положил фотографию обратно на шкаф, а потом передумал и поставил на крышку буфета. Меня все еще трясло и подташнивало, так что даже есть не хотелось. Я понимал, что должен лечь и попытаться как следует отдохнуть, но был еще на взводе после дня, проведенного в суде. Мне было одиноко, но все же ничуть не хотелось прогуляться или оказаться среди людей.

Так что некоторое время я решил посвятить более детальному знакомству с наследством. Это был вполне очевидный ход, но меня удерживало от него нечто вроде стеснения. Однако, приступив, я понемногу начал испытывать любопытство. Я вовсе не предполагал обнаружить что-либо действительно ценное. Большей частью мною двигало желание получше узнать своего дядю. Начал я с того, что еще раз заглянул в буфет. Консервов и кофе там оказалось чуть ли не на месяц. Это было очень кстати. Запасы провизии позволяли некоторое время не заботиться о хлебе насущном и спокойно подыскивать работу. В нижнем ящике валялось несколько старых инструментов, шурупы, проволока и прочий хлам.

Открыв дверь чулана, я на мгновение испытал шок. Вдоль стены висела полицейская форма, с надетой на крюк синей фуражкой сверху, парой выглядывающих из-под брюк тяжелых ботинок и длинной дубинкой сбоку, прицепленной на гвоздь. В сумерках эта форма казалась живым человеком. Тут я заметил, что уже почти стемнело, и зажег лампу под зеленым абажуром. В кладовке я нашел еще обычный костюм, пальто и кое-какую другую одежду – не очень много. На полке стояла коробка, в которой обнаружился служебный револьвер и ремень с заткнутыми за кожаные петельки патронами. Я поразмыслил, не следует ли все это куда-то сдать. Форма меня удивила, пока я не догадался, что, должно быть, у него их было две – одна летняя, вторая зимняя. Похоронили его в другой.

Больше тут искать было нечего, так что я перешел к шкафу. В двух верхних ящиках лежали рубашки, носовые платки, носки и нижнее белье – все выстиранное и аккуратно сложенное, но поношенное. Теперь все это было мое. Если размер совпадет, я имею полное право носить дядины вещи. Мысль была не очень приятная, зато практичная.

Третий ящик заполняли газетные вырезки, тщательно разложенные в отдельные стопки и связки. Я проглядел верхние. Все они, похоже, имели отношение к каким-то полицейским делам, две – к совсем недавним. Здесь, решил я, и скрывался ключ к тому, чем занимался мой дядя после отставки. Он сохранил интерес к своей старой работе.

В нижнем ящике обнаружился набор совершенно разнородного барахла. Пара очков, необычно короткая тросточка с серебряным набалдашником, пустой портфель, какая-то зеленая ленточка, игрушечная деревянная лошадка, на вид очень старая (я вскользь подумал, уж не мне ли он ее купил, когда я был маленьким, а потом забыл послать), и все такое прочее.

Я быстро задвинул ящик и отошел. Дело оказалось не настолько интересным, как я предполагал. Общее представление я получил, все верно, но это занятие наводило на мысли о смерти и вызывало чувство неприкаянности и потери. Меня закинуло в самую глубь огромного незнакомого города, и единственного человека, к которому я мог испытывать близость, три недели как похоронили.

И все же я решил, что лучше покончить с этим делом, так что выдвинул мелкий ящичек под крышкой стола. Там я нашел две не очень давние газеты, ножницы и карандаш, небольшую пачечку квитанций, заполненных старательным почерком управляющего, и детективный роман из библиотеки. Назывался он «Квартирант». Интересно, подумал я, потребуют ли от меня заплатить за пользование книгой? В конце концов остановился на том, что вряд ли.

Вот и все, что мне удалось обнаружить. И как мне подумалось после некоторых размышлений, обнаружил я очень мало. Неужели он не получал никаких писем? Всеобщий педантичный порядок наводил меня на уверенность в том, что где-нибудь обязательно должна стоять пара коробок с ними, аккуратно увязанными в пачки. И неужели не было никаких фотографий, прочих памятных вещей и сувениров? Журналов, записных книжек? Да что там, я не наткнулся даже на ту кипу рекламных листовок, брошюрок, карт и прочей бесполезной макулатуры, которую найдешь практически в каждом доме. Меня внезапно поразило, до чего жутко пустыми и тоскливыми должны были оказаться его последние годы, несмотря на вырезки и детективные романы.

Стука я не слышал, но дверь отворилась, и управляющий ступил внутрь, мягко двигаясь в больших стоптанных шлепанцах. Это меня напугало и вызвало легкую злость – злость, больше обусловленную нервным раздражением.

– Я только хотел вас предупредить, – сказал он, – что после одиннадцати у нас тут шуметь не принято. Да, ваш дядя обычно пользовался кухней в восемь тридцать и в пять.

– Хорошо, хорошо, – резко отозвался я и готов был уже добавить что-нибудь саркастическое, когда в голову мне вдруг пришла одна мысль. – А мой дядя не держал в подвале сундук, или коробку, или еще что-нибудь в этом роде? – спросил я.

Мгновение он туповато смотрел на меня, потом покачал головой:

– Нет. Все его вещи могут быть только здесь. – Он обвел комнату размашистым движением массивной ручищи с толстыми пальцами.

– У него часто бывали гости? – спросил я.

Мне показалось, что управляющий не расслышал этого вопроса, но через некоторое время он очнулся и покачал головой.

– Спасибо, – сказал я, отворачиваясь. – Спокойной ночи.

Когда я повернулся обратно, управляющий все еще стоял в дверях, сонно оглядывая комнату. Я опять обратил внимание, какие бесцветные белки у его глаз.

– Гляди-ка, – заметил он. – Я смотрю, вы расставили мебель, как было при вашем дяде.

– Да, она вся стояла по стенам, так я кое-что выдвинул.

– И портрет его опять на буфете.

– Он что, обычно там и стоял? – спросил я.

Он кивнул, еще раз огляделся, зевнул и повернулся уходить.

– Ну… – сказал он. – Спокойных снов.

Последние два слова прозвучали как-то неестественно, словно, чтоб их выговорить, понадобилось невероятное усилие. Он бесшумно прикрыл за собой дверь. Я тут же цапнул со стола ключ и запер ее. Мысль о том, что он еще раз способен сунуть сюда нос без стука, представлялась мне совершенно невыносимой. Одиночество навалилось на меня с прежней силой.

Так выходит, я расставил мебель по-старому и фотографии тоже нашел должное место? Эта мысль меня немного испугала. Я был бы очень рад, если бы мне не пришлось спать в этой уродливой чугунной кровати. Но куда я еще мог пойти с сорока семью центами в кармане и полным отсутствием смекалки и нахальства?

Внезапно я осознал, что веду себя по-дурацки. Не было абсолютно ничего противоестественного в том, что в тот момент я чувствовал себя не в своей тарелке. В подобных обстоятельствах любой бы так себя чувствовал. Но мне нельзя было этому поддаваться. Хотелось мне того или нет, но какое-то время мне предстояло жить в этой комнате. Надо было просто привыкнуть и освоиться. Так что я вытащил несколько газетных вырезок, хранившихся в шкафу, и принялся их просматривать. Они охватывали период в двадцать лет или около того. Самые старые пожелтели, высохли и легко трескались. В основном они были про убийства. Я переворачивал их одну за другой, пробегая взглядом заголовки, и тут и там прочитывая по несколько строчек. Через некоторое время я поймал себя на том, что с головой ушел в описания деяний Призрачного Душегуба, убийства которого отличали бессистемность и отсутствие видимых мотивов. Его преступления очень напоминали те, которыми так и не пойманный Джек-потрошитель терроризировал Лондон в 1888 году, за исключением того, что среди его жертв были не только женщины, но и мужчины, и дети. Я смутно припомнил, что около года назад мне уже приходилось слышать о двух подобных случаях – всего их было семь или восемь. Теперь мне довелось узнать подробности. Нельзя сказать, чтоб они наводили на приятные размышления. Имя дяди упоминалось в числе следователей в некоторых из самых первых дел.

Стопка вырезок на эту тему оказалась намного толще остальных. Все стопки лежали в строгом порядке, но я не сумел найти никаких сопроводительных записок, за исключением крошечного клочка бумаги с адресом: «2318, Роби-стрит». Это меня заинтриговало. Только один голый адрес и никаких объяснений. При случае я решил туда как-нибудь заглянуть.

За стенами дома была уже ночь, и в косых лучах света от уличного фонаря слой пыли на оконном стекле стал еще заметней. Из-за стен не доносилось никаких новых звуков, не считая неясного, жестяного бормотания радио. Я по-прежнему слышал зудение испорченной вывески, и очередной локомотив натужно пыхтел на далекой сортировке. К собственному облегчению, я почувствовал, что меня клонит в сон. Едва раздевшись и с непривычной аккуратностью разместив одежду на кухонном стульчике, я поймал себя на том, что гадаю, не укладывал ли ее и дядя точно так же: пиджак на спинку, брюки на сиденье, ботинки со вложенными носками – под него, рубашка с галстуком перекинуты поверх пиджака.

Окно я приоткрыл дюйма на три сверху и снизу, тут же вспомнил, что редко открываю окно в спальне сверху, и опять подумал про дядю. К счастью, меня по-прежнему клонило в сон. Я откинул покрывала, выключил лампу и рухнул в кровать.

Первой моей мыслью при этом было: «Тут лежала его голова». Я размышлял, действительно ли он умер во сне, как мне говорили, или же просто лежал тут парализованный – одинокий человек во тьме. Это совсем ни к чему, твердил я себе и старался думать о том, как измотаны и перенапряжены мои мускулы, как хорошо наконец дать отдых уставшим ногам, вытянуться во весь рост и расслабиться. Помогло это мало. Как только глаза у меня привыкли к полутьме, я стал различать смутные очертания предметов в комнате. Стул с одеждой. Стол. Призрачный отблеск стекла фотографии на буфете. Стены, казалось, сомкнулись еще тесней.

Постепенно мое воображение принялось рисовать огромный город, раскинувшийся за этими стенами, город, который я едва знал. Я словно наяву представлял себе квартал за кварталом погруженных во тьму домов, тут и там перемежающихся скоплениями более высоких зданий, под которыми пристроились темные витрины и пролегли трамвайные пути. Огромные размытые массивы пакгаузов и фабрик. Сортировочные станции с их унылыми пространствами рельсов и шлака, заставленные шеренгами и колоннами пустых вагонов. Путаница неосвещенных переулков и нервозное погромыхивание транспорта на редких бульварах. Бесконечные ряды уродливых двухэтажных каркасных домишек, налезающих друг на друга. Человеческие силуэты, которые, как я воображал, никогда не ходят прямо, а крадутся в тени вдоль стен. Преступники. Убийцы.

Я резко прервал эту вереницу образов, немного испуганный их ясностью. Это было почти так, будто мое сознание отделилось от тела, шпионя и подглядывая. Я попытался посмеяться над этой мыслью, столь очевидным результатом усталости и перенапряжения. Не важно, сколь чужим и враждебным ни представлялся мне город – я в полной безопасности в своей маленькой комнатке, надежно запертой на замок. В комнате полицейского. Дэвид Род, лейтенант полиции, вышел в отставку 1 июля 1927 г. Я обмяк и провалился в сон.

Сон был очень простой, ясный и исключительно реалистичный. Я вроде как стоял в мощенном булыжником переулке. Рядом возвышался некрашеный забор с выломанной доской, а за ним – темная кирпичная стена многоквартирного здания в серых от времени строительных лесах. Был тот рассветный час, когда всякая жизнь замирает и зябким ползучим туманом повсюду проникает сон. Небо упрятывали бесформенные облака. Я мог видеть хлопающую на ветру уцелевшую желтую занавеску в окне первого этажа, но самого хлопанья не слышал. Вот и все. Но чувство холодного страха, охватившее меня в тот момент, было просто невозможно описать. Я будто что-то искал и вместе с тем боялся даже пошевелиться.

Сцена переменилась, хотя все мои эмоции остались прежними. Была ночь и какой-то пустырь, почти целиком заслоненный от резкого света уличного фонаря огромным рекламным щитом. Я мог смутно различать отдельные предметы на пустыре: груду битых кирпичей и бутылок, несколько сломанных бочек и голые остовы двух автомобилей с заржавленными и помятыми крыльями. Между ними расползались буйные заросли сорной травы и бурьяна. Потом я заметил, что пустырь по диагонали пересекает узкая кочковатая тропка, а по ней нога за ногу бредет какой-то мальчуган, как будто вернувшийся поискать какую-то вещь, которую потерял вечером. Ужас, нависший над этим местом, каким-то образом был направлен прямо на него, и я почувствовал за него жуткий страх. Я пытался предостеречь его, прикрикнуть, чтоб немедля бежал домой. Но я не мог ни говорить, ни двигаться.

И снова сцена переменилась. Опять был час рассвета. Я стоял перед лепным фасадом какого-то двухэтажного особнячка, расположенного чуть в глубине и отделенного от улицы аккуратным газоном с двумя цветочными клумбами. В квартале от него виднелась фигура полицейского, совершающего обход. Потом вдруг некая сила властно увлекла меня в сторону дома. Я увидел бетонную дорожку, уложенный кольцами шланг, а потом, в чем-то вроде углубления или ниши, – скорчившуюся фигурку. Та же сила заставила меня склониться над ней, и я увидел, что это молодая женщина с разбитым черепом и заляпанным кровью лицом. Я дернулся, попытался крикнуть и, сделав гигантское усилие, проснулся.

Казалось, я целую вечность пролежал сжавшись и боялся пошевелиться, прислушиваясь к гулким ударам собственного сердца. Полутемная комната кружилась вокруг меня, мелькали какие-то фигуры, и временами окно оказывалось совсем не там, где ему следовало быть. Постепенно мне удалось справиться с паникой и заставить предметы вновь обрести нормальный облик, приглядевшись к ним повнимательней. Потом я сел на кровати, все еще не в силах одолеть дрожь. Это был один из худших ночных кошмаров, которые я только мог припомнить. Я потянулся за сигаретой, трясущейся рукой прикурил и подоткнул одеяла.

И тут я кое-что вспомнил. Тот двухэтажный особнячок – я ведь уже видел его раньше, причем совсем недавно, и вроде даже знал, где именно. Я слез с кровати, зажег свет и порылся в газетных вырезках. Вскоре я нашел нужные фотографии. Дом был тот же самый, что и во сне. Я прочитал подпись: «Здесь была обнаружена девушка, ставшая очередной жертвой Призрачного Душегуба». Вот, оказывается, что вызвало мой кошмар. Теперь я это установил точно.

Мне показалось, будто слышу какой-то шумок в коридоре, и я скакнул к двери, дабы убедиться, что она по-прежнему заперта. Вернувшись к столу, я осознал, что дрожу всем телом. Это было совсем ни к чему. Надо было поскорей справляться с этими дурацкими страхами, с этим непонятным ощущением, будто кто-то старается захватить меня врасплох. Я сел, затянулся сигаретой и поглядел на вырезки на столе. Имел ли мой дядя привычку так же раскладывать их, изучать, размышлять над ними? Просыпался ли он когда-нибудь посреди ночи и сидел вот так, как я, ожидая возвращения сна?

Я резко поднялся на ноги, быстро собрал вырезки в одну большую стопку и сунул ее обратно в шкаф. По ошибке я вытащил нижний ящик и вновь увидел ту диковинную мешанину предметов. Очки, тросточку с серебряным набалдашником, пустой портфель, зеленую ленточку, игрушечную лошадку, черепаховый гребень и все остальное. Убрав вырезки подальше, я опять решил, что слышу какой-то тихий шумок, и быстро крутанулся на месте. К двери я на сей раз подходить не стал, поскольку по-прежнему видел торчащий в замке ключ, и он не шевелился. Но я не сумел перебороть побуждение заглянуть в чулан. Там все так же висел синий мундир – фуражка сверху, ботинки снизу, дубинка сбоку. Дэвид Род, лейтенант полиции, вышел в отставку 1 июля 1927 г. Я захлопнул дверь.

Я прекрасно понимал, что должен взять себя в руки. Я беспрестанно перечислял в голове вполне очевидные и логичные причины своего настроения и этих нервирующих снов. Я устал и неважно себя чувствовал. Я двое суток не имел возможности как следует выспаться. Я находился в совершенно чужом городе. Я ночевал в комнате дяди, которого никогда не видел, или, по крайней мере, не помню, чтоб видел, и который три недели как умер. Меня окружали вещи этого человека, аура его привычек. Я начитался газетных заметок про довольно отвратительные убийства. Причин вполне достаточно, удивляться нечему!

Если бы я только мог избавиться от убеждения, будто кто-то пытается меня подловить! Да на что я кому-то сдался? Денег у меня не было. Я был приезжий. Если бы я только мог избавиться от ощущения, будто мой умерший дядя пытается сказать мне что-то, старается понудить на что-то!

Я прекратил расхаживать взад и вперед. Мой взгляд остановился на крышке стола, потертой и покрытой множеством царапин, но ярко блестевшей под лампой. Стол оказался не совсем голым. Вырезки я все до одной убрал, но у одного из углов лежал клочок бумаги, который уже попадался мне ранее вечером. Я опять взял его в руки и прочитал нацарапанный карандашом адрес: 2318, Роби-стрит.

Странное чувство, охватившее меня, могу описать лишь так, будто я вновь с головой окунулся в атмосферу своих снов. Во сне даже самые обыденные вещи могут вдруг обрести необъяснимо тревожный смысл. То же самое было и с тем клочком бумаги. Я не имел ни малейшего представления, что означает этот адрес, и все же он маячил передо мной, будто приговор судьбы, будто некая тайна, слишком ужасная, что ее можно было открыть. Единственным судорожным движением пальцев я смял его в комок, бросил на пол и тяжело опустился на краешек кровати. Боже упаси, если я и дальше буду реагировать на вещи схожим образом. Наверное, с чего-то подобного и начинают сходить с ума.

Постепенно сердце у меня стало биться пореже, а в голове слегка прояснилось. Необъяснимый ужас отступил, но я сознавал, что он в любой момент может вернуться. Единственным разумным решением было бы попытаться заснуть, пока это не случилось, и надеяться на лучшее.

И вновь, едва оказавшись в постели, я почувствовал на себе давление и присутствие комнаты. Вновь увидел вокруг себя весь город. Испытал замирающее ощущение полета над чуждыми пространствами погруженных во тьму зданий, будто разом рухнули стены.

А потом вернулся сон. Я как бы стоял на перекрестке двух улиц. Справа от меня громоздились высокие строения со множеством окон, ни в одном из которых не было света. Слева текла широкая безобразная река. В ее маслянистой, медленно ползущей поверхности тускло отражались уличные фонари на противоположном берегу. Я мог различить очертания пришвартованной к нему баржи. Одна из улиц шла вдоль реки и чуть дальше ныряла под пандус моста, сделанного из огромных стальных балок. Под мостом царила кромешная тьма. Другая улица отходила от нее под прямым углом. Тротуар был густо усеян старыми газетами, которые нанес туда порывистый ветер. Я не слышал, как они шуршат, кружась и перелетая с места на место, и точно так же не чувствовал химического зловония, которое, как я точно знал, должна была источать река. Тошнотворный ужас буквально нависал над всей этой сценой.

По боковой улице приближался невысокий старичок. Я знал, что должен окликнуть его, предупредить, но был совершенно бессилен. Он нерешительно оглядывался, но, по-моему, не замечал ни меня, ни кого-то другого. В руке он нес портфель и смахивал обрывки газет с тротуара перед собой тросточкой с серебряным набалдашником. Когда он дошел до перекрестка, откуда-то у меня из-за спины выступил еще чей-то силуэт. Силуэт был темный и неотчетливый. Лица я разглядеть не сумел. Оно было словно спрятано в тени. Испуганный, опасливый поначалу взгляд старичка сменился выражением неподдельного облегчения. Он вроде задавал какие-то вопросы, а другой, темный силуэт что-то ему отвечал, но голосов их я не слышал.

Темная фигура указала рукой в тот конец улицы, который уходил под мост. Ее собеседник улыбнулся и кивнул. Ужас и испуг сжали меня, будто тисками. Я напрягал всю свою силу воли, но не мог ни говорить, ни подойти ближе. Оба силуэта медленно двинулись бок о бок вдоль берега реки. Я словно застыл, не в силах двинуться. Наконец они скрылись в темноте под мостом.

Наступило долгое ожидание. Потом темная фигура показалась одна. Похоже, она увидела меня и двинулась в мою сторону. Ужас сковал меня, и я весь напрягся, неистово пытаясь освободиться от чар, что удерживали меня на месте.

И тут внезапно я оказался на свободе. Я словно взмыл ввысь с совершенно фантастической быстротой. В мгновение ока я вознесся так высоко над городом, что шахматные клетки кварталов казались картой, на которую смотришь сквозь закопченное стекло. Река отсюда гляделась лишь свинцово отблескивающей прожилкой. С одной стороны я видел тонкие трубы, изрыгающие призрачное пламя, – заводы, работающие в ночную смену. Мной овладело чувство ужасающего, отчаянного одиночества. Я уже позабыл сцену, свидетелем которой только что стал на берегу реки. Единственным моим желанием было вырваться из бесконечной пустоты, в которой я оказался. Вырваться и отыскать какое-нибудь безопасное место.

С этого момента сон стал одновременно и более и менее реалистичным. Менее – из-за совершенно невероятного парения и стремительных бросков в пространстве и ощущения бестелесности. Более реалистичным – потому что я прекрасно сознавал, где я, и хотел вернуться в комнату дяди, где лежало мое спящее тело.

Я камнем повалился вниз, пока не очутился всего в какой-то сотне футов над городом. Тут падение прекратилось, и я стремительно заскользил над протянувшимся на многие мили покрывалом городских крыш. Мелькали закопченные трубы и причудливой формы вентиляционные грибки, заляпанный варом рубероид и гофрированная жесть в ржавых дождевых потеках. Более крупные здания – конторы и фабрики – утесами громоздились впереди. Не встретив ни малейшего сопротивления, я пронесся прямо сквозь них, на мгновение выхватывая взглядом паутину стальных балок и громады станков, коридоры и перегородки. Один раз я вроде летел наперегонки с трамваем и перегнал его. В другой – стремительно пересек несколько ярко освещенных улиц, по которым двигалось множество людей и машин. Наконец быстрота полета начала уменьшаться, и я свернул в сторону. Впереди выросла темная стена, приблизилась, поглотила меня, и я оказался в дядиной комнате.

Самая жуткая часть ночного кошмара обычно та, в которой спящему представляется, будто он находится в той самой комнате, где он спит. Он узнает каждый предмет, но все они слегка искажены. Из темных углов выглядывают отвратительные тени. Если он в этот момент вдруг проснется, комната из сна еще некоторое время будет накладывать отпечаток на настоящую. Со мной тогда было то же самое, только вот сон вовсе не собирался кончаться. Я как бы завис под потолком, глядя вниз. Большинство предметов находилось на тех местах, где я их видел в последний раз. Стол, буфет, шкаф, кресло и стул. Но обе двери – чулана и входная – были приоткрыты. И моего тела в кровати не было. Я четко различал смятые простыни, вдавленную подушку, откинутые одеяла. И все же моего тела в кровати не было.

Ощущение ужаса и одиночества немедленно подскочило на новый уровень. Я сознавал, что происходит нечто жуткое. Сознавал, что должен как можно быстрее найти себя самого. Плавая в воздухе, я чувствовал какую-то настойчивую тягу, словно железа к магниту. Я инстинктивно уступил, и меня тут же вынесло сквозь стены обратно в ночь.

Я опять несся сквозь темнеющий город. И страннейшие мысли вихрем кружились у меня в голове. Это не были мысли спящего – это были мысли, несомненно, бодрствующего человека. Ужасные подозрения и предчувствия. Дикие цепочки логических умозаключений. Но мои эмоции оставались эмоциями спящего – беспомощная паника и неуклонно усиливающийся страх. Крыши домов, над которыми я проносился, становились все более темными, чумазыми и ветхими. Двухэтажные дома уступили место скоплениям покосившихся лачуг. Пучки чахлой травки густо покрывала угольная пыль. Земля была либо голой, либо усыпанной отбросами. Скорость замедлилась, и одновременно усилился страх.

Я заметил грязную табличку. «Роби-стрит» – гласила она. Я посмотрел на номер. Я находился в квартале под номером 2300.

«2318, Роби-стрит»!

Это был ветхий, на ладан дышащий коттеджик, но чуть опрятнее соседних. Я обогнул дом сзади, где пролегал грязный, весь в лужах, переулок и вырисовывались неясные очертания груды упаковочных ящиков.

С задней стороны дома теплился свет. Открылась дверь, и показалась маленькая девчушка с прикрытым крышкой жестяным ведерком в руках. Платьице у нее было коротенькое, ножки тоненькие, а волосы прямые и пепельно-желтые. Она на мгновение обернулась в дверях, и я услышал грубый женский голос: «Давай-ка поживей! Папа не любит есть остывшее. Нигде не останавливайся, и чтоб ни с кем по дороге не разговаривала, ясно?» Я вновь обрел способность слышать.

Девчушка послушно кивнула и направилась к темному переулку. И тут я заметил другую фигуру – фигуру, притаившуюся в тени в том самом месте, которое она должна была вот-вот миновать. Поначалу я видел только темный силуэт. Потом я приблизился. И увидел лицо.

Это было мое собственное лицо.

Я уповаю на Бога, что больше никто не видел меня таким, каким я выглядел тогда. Безвольный рот искривился в нечто среднее между ухмылкой и оскалом. Ноздри подтянулись вверх и раздулись. Обычно невыразительные глаза вылезли из орбит так, что вокруг зрачков проступили белки. Больше животное, чем человек.

А девчушка все приближалась. На меня накатывали волны какой-то черноты, противостояли мне, толкали назад, но последним отчаянным усилием я бросился прямо в искаженное лицо, в котором признал свое собственное. Промелькнул переломный момент боли и ужаса, и через мгновение я осознал, что смотрю сверху вниз на девчушку, а она смотрит на меня. Она говорила: «Ой, как вы меня напугали! Я сперва и не поняла, кто вы такой».

Я был в своем собственном теле и понимал, что не сплю. Узковатая для меня одежда жала в груди и плечах, впивалась в запястья. Я опустил взгляд на увесистую полицейскую дубинку, которую держал в руке. Подняв руку, я нащупал на голове жесткую фуражку с козырьком, потом скользнул рукой вниз, где в полумраке темнела густо-синяя ткань полицейского мундира.

Не знаю, какова была бы моя реакция в тот момент, если бы я не осознал, что девчушка по-прежнему таращится на меня, удивленная, робко улыбающаяся, но испуганная. Я натужно улыбнулся непослушными губами и проговорил: «Все в порядке, малышка. Извини, что напугал. А где твой папа работает? Я прослежу, чтоб ты добралась туда без происшествий, а потом провожу тебя домой».

Так я и поступил.

На протяжении последующих нескольких часов я не испытывал ровно никаких эмоций. Все эмоции выдохлись, их словно парализовало. Путем осторожных расспросов девчушки я вызнал дорогу в тот район, где находились дядины меблированные комнаты. Потом ухитрился вернуться туда незамеченным, сорвал с себя форму и повесил ее в чулан.

Утром я направился в полицию. Сны и свои сверхъестественные переживания я не упомянул и словом. Я просто сказал, что странный набор предметов в нижнем ящике шкафа, которые совпадали с вещами, упомянутыми в газетных вырезках, пробудил у меня определенные неприятные подозрения. В полиции это сообщение встретили явно скептически и без особого восторга, но в установленном порядке провели расследование, приведшее к весьма шокирующим и убедительным результатам. Большинство предметов из нижнего ящика – тросточка с серебряным набалдашником и все остальное – были опознаны как личные вещи жертв Призрачного Душегуба, пропавшие в момент их гибели. К примеру, тросточку и портфель нес старик, обнаруженный мертвым под виадуком возле реки; игрушечная лошадка принадлежала мальчугану, убитому на пустыре; черепаховый гребень очень походил на тот, что пропал с разбитой головы женщины, мертвое тело которой нашли в районе частных домов; зеленая ленточка была сорвана с еще одной разбитой головы. Тщательная проверка дядиных заданий и обходов послужила дополнительным свидетельством, поскольку выяснилось, что почти в каждом случае он либо патрулировал на улице, либо дежурил в участке поблизости от места преступления.

Было совершено по меньшей мере восемь подобных убийств. Начались они, когда мой дядя еще служил в полиции, и продолжались после его отставки.

Но, очевидно, он все равно надевал форму, чтоб усыпить подозрения своих жертв. Собрание газетных вырезок отнесли на счет его тщеславия. Изобличающие его предметы, которые он упорно продолжал хранить до самой смерти, получили объяснение как «символы» его преступлений – этакие ужасные сувениры. «Фетиши», как назвал их кто-то из следователей.

Нет нужды описывать степень, до которой взвинтило мои нервы это беспристрастное подтверждение моих снов и того лунатического кошмара, который я испытал. Больше всего меня ужасало смутное подозрение, что тяга к убийству у нашего рода в крови и что она передалась мне точно так же, как дяде.

Значительное время спустя я поведал обо всем случившемся, в строго конфиденциальной обстановке, одному врачу, которому я доверяю. У него не вызвало сомнений мое психическое состояние, чего я очень опасался. Мою историю он воспринял с надлежащей серьезностью, но отнес ее к деятельности моего подсознания. Он сказал, что еще в ходе изучения вырезок я уже подсознательно понял, что мой дядя убийца, но сознание отказалось воспринять эту идею. Это вызвало у меня в голове определенную неразбериху, еще более усиленную моим рассеянным и восприимчивым, легковнушаемым состоянием. И вот уже в моей собственной голове пробудилась «тяга к убийству». Клочок бумаги с адресом каким-то образом сфокусировал эту направленность. Во сне я встал, надел дядину форму и направился по этому адресу. Пока я шагал во сне, мне воображались все эти дикие полеты сквозь пространство и в прошлое.

Этот врач рассказал мне о весьма заметных деяниях, совершенных лунатиками во сне. И по его словам, мне никак не доказать, что мой дядя действительно планировал совершить то последнее убийство.

Надеюсь, что это верное объяснение.

Гора и яма[13]

Рассказ

Том Дигби вытер лицо о закатанный рукав тиковой рубахи и от души выбранил общепринятую практику измерения высот при помощи барометрических приборов. Вернувшись к реперной отметке[14], которая находилась в пятистах одиннадцати футах над уровнем моря, он понял, что снятая только что высота холма никак не может соответствовать действительности. Получалось что-то в районе четырехсот сорока семи футов, в то время как холм, находившийся в прямой видимости, от силы в четверти мили от знака, тянул как минимум на пятьсот семьдесят, а то и на все пятьсот восемьдесят. Расхождение в показаниях превращало холм в яму. Очевидно, либо у альтиметра, либо у самого Тома в голове чего-то заклинило, когда он снимал показания на вершине холма. И раз уж альтиметр был вроде в порядке, похоже, заклинило все-таки в голове.

Ему хотелось развязаться с этим делом пораньше, чтоб успеть пообедать с Беном Шелли в Белтонвиле, но без этого показания никак нельзя было закончить съемку нефтяного месторождения. Засечь границу песчанико-известнякового контакта, которую он искал, не удавалось ниоткуда, кроме как почти с самой вершины этого самого холма. Так что он подхватил альтиметр, выступил из прохладной тени амбара, возле которого располагался реперный знак, и устало потащился туда. Он решил, что сумеет завершить это дельце должным образом и все-таки поспеет на встречу с Беном. На его крупной, квадратной, моложавой физиономии сама собой возникла ухмылка, когда он представил, как они с Беном примутся трепаться о всяких пустяках и беззлобно подкалывать друг друга. Бен, как и он сам, работал в геолого-топографическом управлении штата.

Поля вымахавшей по плечо кукурузы, ярко-зеленые под жарящим на всю катушку южным солнцем, тянулись от холма до самого плоского горизонта. Начиналось полуденное затишье. Пока он огибал навозную кучу и, нагнувшись, пролезал между серыми от непогоды жердями старой изгороди, вокруг головы надоедливо гудели жирные синие мухи. Все замерло, только легкий ветерок волнами пробегал по кукурузе в паре полей от него, а далеко в противоположной стороне фермерский автомобиль лениво тащил за собой густой пыльный хвост. Коренастая, внушительная фигура Тома Дигби казалась единственной активной деталью всего окружающего пейзажа.

Продравшись сквозь густые заросли высокого, с высохшими стеблями бурьяна у подножия холма, он оглянулся назад на убогую, с единственной лошадью ферму, где располагалась реперная отметка. Ферма казалась совершенно пустынной. Потом он заметил маленькую светловолосую девчушку, поглядывающую на него из-за угла амбара, и вспомнил, что видел ее и раньше. Том помахал ей рукой и хихикнул, когда она поспешно спряталась за угол. Иногда фермерские дети отличаются просто-таки невероятной застенчивостью. После этого он проворно двинулся вверх по склону – туда, где столь маняще маячил открывшийся край пласта.

На вершине его не ожидал ветерок, на что он очень рассчитывал. Почему-то казалось, будто здесь еще более удушающе жарко, чем внизу, и куда больше пыли – она словно висела тут в воздухе. Он опять утер лицо, установил альтиметр на заранее подготовленную ровную площадку и снял показания – известную высоту реперной точки он, как и полагается, предварительно выставил на циферблате прямо возле знака, осторожно подкручивая кремальеру.

Тут его лицо омрачилось. Он почувствовал непреодолимое желание треснуть по прибору кулаком, хотя прекрасно понимал, что это ничего не даст. Заставляя себя действовать медленно и методично, он во второй раз снял показания. Результат вышел абсолютно тот же самый. Тогда Том встал и облегчил душу длинным замысловатым ругательством – более энергично, но столь же беззлобно, что и тогда у амбара.

Даже с учетом любых возможных перемен атмосферного давления за то короткое время, пока он поднимался от исходной точки, альтиметр все равно выдавал результат не выше четырехсот пятидесяти. Настолько изменить давление не удалось бы и урагану самой фантастической силы.

Все это было бы вполне понятно, сказал он себе с возмущением, если бы он использовал старый добрый анероид. Но от пятисотдолларового альтиметра новейшей модели никак не приходилось ждать подобных капризов. Однако делать было нечего. Альтиметр, видать, выдал точный результат на реперной отметке, как говорится, на последнем издыхании, после чего благополучно вырубился. Придется теперь отправлять его обратно на завод, чтоб исправили. И придется уходить отсюда, так и не сняв эту самую высоту.

Том плюхнулся на землю, чтобы чуток передохнуть перед спуском обратно. Пока он оглядывал шахматные клетки полей и клетки побольше, ограниченные пыльными проселками, ему пришло в голову, сколь малое представление в большинстве своем имеют люди о реальных размерах и границах мира, в котором живут. Они смотрят на прямые линии на карте и наивно полагают, что те прямые и в действительности. Они могут всю жизнь прожить в твердой уверенности, что их дома находятся в одном округе, в то время как точная съемка покажет, что те совсем в другом. Они искренне обалдевают, когда объясняешь, что на линии Мейсона–Диксона[15] больше дыр, чем в садовой изгороди, или говоришь, что практически невозможно найти абсолютно точную и полностью соответствующую истине подробную карту какого-то отдельно взятого района. Им неведомо, как реки перескакивают туда-сюда, откусывая кусок земли то в одном штате, то в другом. Они никогда не ходили по великолепным, вроде бы совершенно надежным дорогам, исчезающим в поросшее бурьяном никуда. Они пребывают в твердой уверенности, что живут в мире столь же аккуратном и четком, как схема в учебнике геометрии, пока ребята вроде них с Беном из кожи вон лезут, сводя тут концы с концами и исходя из установки, что одна миля плюс одна миля равняются по крайней мере чему-то около двух миль. Или доказывая, что холмы действительно холмы, а не ямы.

Внезапно стало дьявольски жарко и душно, а голая земля показалась жутко пыльной и шершавой. Он дернул за воротник, расстегивая его еще на одну пуговицу. Пора уже отправляться в Белтонвиль. Стаканчик-другой кофе со льдом сейчас очень не помешают. Он тяжело поднялся и заметил, что девчушка опять показалась из-за амбара. Она вроде бы махала ему – какими-то странными, дергаными, умоляющими жестами, – но, очевидно, это объяснялось просто искажениями, вызванными восходящими потоками теплого воздуха. Он тоже помахал, и это движение вызвало у него внезапный приступ головокружения. Почудилось, будто на поля волной накатила какая-то черная тень, и стало трудно дышать. Тут он устремился вниз и довольно скоро почувствовал себя значительно лучше.

– Надо быть полным ослом, чтоб потащиться в такую даль без шляпы, – пробормотал он. – Солнце тебя достанет, имей ты хоть лошадиное здоровье!

Однако что-то с раздражающей настойчивостью продолжало крутиться у него в голове, и, только уже спустившись обратно в заросли кукурузы, он понял, в чем дело. Ему не давала покоя мысль, что холм так и остался непобежденным. Он подумал, что, может, получится уговорить Бена сегодня же приехать сюда, если ему больше нечем заняться, и провести точные измерения при помощи алидады и мензулы.

Когда Том приблизился к ферме, то увидел, что девчушка опять отступила за угол амбара.

– Привет! – дружелюбно бросил он ей.

Она не ответила, но и не убежала.

Он начал замечать, что она изучает его пристальным, оценивающим взглядом.

– Ты что, тут живешь? – спросил он.

Она не ответила. Но через некоторое время проговорила:

– А зачем вы туда ходили?

– Государство платит мне деньги, чтоб я мерил землю, – отозвался Том. Он уже подошел к реперной отметке и машинально принялся вновь калибровать альтиметр, когда вспомнил, что тот уже бесполезен. – Это ферма твоего отца? – спросил он.

Она опять не ответила. Она была босиком, в застиранном синем платьице. Волосы и брови у нее так выгорели на солнце, что стали во много раз светлее кожи, и это производило эффект фотографического негатива. Рот был слегка приоткрыт. На лице застыло отсутствующее, хотя и не то чтобы особо тупое выражение.

Наконец она важно вздернула головку и объявила:

– Вам нельзя туда больше ходить. Вы можете не вернуться.

– Слушай, это ты про что? – поинтересовался он насмешливо, но стараясь говорить помягче, чтоб ее не спугнуть.

– Про яму, – ответила она.

Том Дигби почувствовал, как по спине у него побежали мурашки.

«Солнце, видать, достало меня покрепче, чем мне ощущалось», – подумал он.

– Это ты в смысле, что по пути можно куда-то провалиться? – торопливо уточнил он. – Там в траве, наверное, старый колодец или выгребная яма? Мне лично ничего такого не попадалось. Это с нашей стороны холма?

Он все еще стоял на коленях перед реперным знаком.

На ее лице появилось понимающее выражение, смешанное с легким разочарованием. Она важно кивнула и заметила:

– Вы точно как папа. Он тоже вечно твердит, что там гора, чтоб я не боялась ямы. Но он это зря. Я все знаю и ни за что даже близко туда не подойду!

– Послушай-ка, чего это ты там мелешь? – Он слегка потерял контроль над голосом, отчего прямо-таки гаркнул на нее. Но она не убежала – просто продолжала задумчиво на него смотреть.

– Может, я и ошибаюсь, – проговорила она наконец. – Может, и папа, и вы, и остальные люди действительно видят там гору. Может, это Они заставляют вас видеть там гору, чтоб вы не знали, что Они там. Они не любят, чтоб их беспокоили. Я знаю. Два года назад тут уже был один дядечка, все пытался что-то вызнать про Них. У него было что-то вроде подзорной трубы на ножках. Они его погубили. Потому я и не хочу, чтоб вы туда ходили. Я боюсь, что Они и с вами то же самое сделают.

Он старался не обращать внимания на настойчиво ползущий по спине холодок, точно так же как уже с самого начала с машинальным отвращением ученого к сверхъестественным чудесам старался не обращать внимания на поразительное совпадение фантазий девчушки и показаний расстроившегося альтиметра.

– А кто это такие Они? – весело поинтересовался он.

Пустые, водянистые глаза девчушки смотрели куда-то мимо него, будто она не видела ничего – или видела все.

– Они – мертвые. Кости. Просто кости. Но Они двигаются. Они живут на дне ямы, и Они там что-то делают.

– Ну и?.. – улыбнулся он поощряюще, чувствуя себя немного виноватым в том, что потворствует ее выдумкам. Краем глаза он заметил старый «Форд-Т», который тарахтел по глубокой колее подъездной дорожки, поднимая клубы пыли.

– Когда я была маленькой, – продолжала она так тихо, что ему приходилось вслушиваться, чтобы разобрать слова, – я иногда подходила к самому краю и смотрела вниз на Них. Можно было и вниз слезть, но я никогда не слезала. А потом однажды Они поглядели наверх и заметили, что я подглядываю. Просто белые костяные лица; все остальное черное. Я поняла, что Они задумали меня погубить. Так что я убежала и никогда больше не возвращалась.

Пыхтящий автомобиль остановился возле амбара. Из него выпрыгнул высокий мужчина в стареньком голубом комбинезоне и торопливой походкой направился к ним.

– Вас отдел народного образования прислал? – обвиняюще напустился он на Тома. – Вы из окружной больницы?

Здоровенной лапищей он притянул к себе девчушку. У него были такие же выцветшие волосы и брови – только лицо загорело до кирпично-красного цвета. Портретное сходство было просто поразительным.

– А теперь послушайте-ка меня, – продолжал он с заметно сдерживаемым гневом в голосе. – С головой у моей девочки все в порядке. Это уж мне решать, а? Ну и что с того, если она не всегда отвечает то, что хотят учителя? Просто у нее ум не как у всех, понятно? И я прекрасно могу сам о ней позаботиться. Мне совсем не нравится, что вы тут рыскаете и задаете кучу всяких вопросов, покуда меня нету дома.

Потом его взгляд упал на альтиметр. Он пристально оглядел Тома, в первую очередь бриджи для верховой езды и высокие сапоги.

– По-моему, я здорово обмишурился, – проговорил он торопливо. – Вы ведь нефтяник?

Том поднялся на ноги.

– Я из геолого-топографического управления, – ответил он.

Манера поведения фермера совершенно переменилась. Он подступил ближе, доверительно понизив голос:

– Но признаки нефти-то вы тут нашли, точно?

Том пожал плечами и любезно улыбнулся. Он уже тысячи раз слышал, как фермеры задают этот вопрос тем же самым доверительным тоном.

– Ничего не могу вам сказать. Я должен закончить съемку, прежде чем делать хоть какие-то предположения.

Фермер улыбнулся в ответ понимающе, но не слишком-то дружелюбно.

– Я знаю, о чем это вы, – проговорил он. – Я знаю, что вам, ребята, просто дали команду не распускать языки. Бывайте, мистер.

– Бывайте, – откликнулся Том, кивнул на прощание девчушке, которая по-прежнему не сводила с него глаз, и пошел за амбар к своей машине. Швырнув альтиметр на правое сиденье, он не удержался и посмотрел на его показания. И опять выругался, на сей раз про себя.

Альтиметр, похоже, опять заработал как следует.

– Ну уж нет, – проговорил он вслух, – с меня хватит! Потом вернусь и все нормально сниму алидадой, если не с Беном, так с кем-нибудь еще. А сейчас я этот холм лучше в землю вобью, чем стану его мерить!

* * *

Бен Шелли стряхнул в рот последние капли кофе, отодвинулся от стола и набил табаком обшарпанную трубку. Тем временем Том объяснял ему ситуацию.

Вентилятор с деревянными лопастями тяжко гудел у них над головами, заставляя трепетать и раскачиваться полоски липучки с приклеившимися к ним мухами.

– Погоди-ка минутку, – перебил его Бен под конец. – Совсем забыл – я тебе кое-что принес. Может, это сразу решит все твои проблемы.

И он порылся в портфеле.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это некая карта этого района, про которую я не знаю? – Трагические нотки в голосе Тома были шутливыми лишь наполовину. – В конторе мне клялись и божились, что такой нету!

– Угу, боюсь, что именно она, – подтвердил Бен. – Держи. Спецвыпуск. Только вчера вышла.

Том схватил сложенный в несколько раз лист.

– Ты прав, – объявил он несколько мгновений спустя. – Пожалуй, она мне действительно поможет. – В голосе у него прозвучал сарказм. – Интересно, с чего это вдруг из нее решили сделать такую великую тайну?

– Ой, да сам знаешь, как это бывает, – беззаботно отмахнулся Бен. – По сто лет карты печатают. Съемку для этой уже года два как сделали – ты тогда еще не работал в управлении. Карта довольно необычная, и тот тип, с которым ты объяснялся в конторе, наверное, просто не связал ее с твоей работой по разрезам. Про нее есть одна байка, которая, наверное, и объясняет все эти нестыковки.

Том тем временем отодвинул тарелки подальше и внимательно изучал карту. Вдруг он издал приглушенное восклицание, которое заставило Бена поднять взгляд. Потом он еще раз торопливо просмотрел карту и напечатанный в углу текст. И так долго всматривался в какую-то одну точку, что Бен хихикнул и поинтересовался:

– Чего это ты там нашел? Золотую жилу?

Том повернул к нему озабоченное лицо.

– Знаешь ли, Бен, – медленно проговорил он, – это неправильная карта. Здесь допущена очень серьезная ошибка. – И добавил: – Похоже, что кое-какие высоты тут снимали, глядя на нивелир через свернутую газету.

– Так и знал, что ты не успокоишься, пока не найдешь тут какой-нибудь промах, – сказал Бен. – Не могу сказать, что особо тебя порицаю. Где?

Том подвинул к нему карту, отметив какую-то точку ногтем.

– Прочитай-ка вслух, – распорядился он. – Что ты там видишь?

Бен примолк, раскуривая трубку и обводя взглядом карту. Потом нарочито четко произнес:

– Четыреста сорок один фут над уровнем моря. И название напечатано – «Яма». Поэтично, а? Ну так что там? Каменоломня?

– Бен, в этой точке я был не далее как сегодня утром, – проговорил Том, – и никакого понижения рельефа там нет вообще. Там холм. Промашка всего на каких-то сто сорок футов. Каково?

– Давай-давай, – оскорбился Бен. – Ты, наверное, где-то в другом месте был. Просто перепутал. Я ее сам готовил.

Том покачал головой:

– Оттуда до реперной отметки просто рукой подать. А она на пятистах одиннадцати.

– Тогда отметка старая, – хихикнув, не сдавался Бен. – Знаешь, еще доколумбовских времен.

– Да иди ты! Слушай, Бен, может, скатаемся туда вместе прямо сегодня и снимем высоту твоей алидадой? Мне все равно это когда-то придется делать, раз уж альтиметр накрылся. И я докажу, что твоя карта просто кладезь всяких неточностей. Ну так как?

Бен поднес к трубке очередную спичку. Потом кивнул.

– Ладно, заметано. Но не сердись, если вдруг выяснится, что ты по ошибке зарулил не на ту ферму.

Едва они выкатились на автостраду, погрузив снаряжение Бена на заднее сиденье, как Том вдруг что-то вспомнил.

– Слушай, Бен, ты вроде начал рассказывать про какую-то байку, связанную с этой картой.

– Вообще-то, и рассказывать особо нечего. Просто топограф, который делал съемку – один старикашка по фамилии Волькрафтсон, – умер от сердечного приступа прямо в поле. Поначалу в конторе решили, что кому-то придется делать все заново, но потом разобрали его бумаги и поняли, что он уже практически все закончил. Наверное, потому-то кое-кто и сомневается, существует ли эта карта вообще.

Том сосредоточил внимание на дороге впереди. Поворот был уже где-то совсем рядом.

– Это случилось, должно быть, года два назад? – уточнил он. – В смысле, когда он умер?

– Угу. Или два с половиной. Это произошло как раз где-то в этих краях и породило массу всяких пересудов. Помнится, идиот окружной коронер – эдакий местный Шерлок Холмс – твердил, будто имеются признаки удушения, или удушья, или еще чего-то в этом роде, и собирался арестовать помощника Волькрафтсона. Ясное дело, мы быстренько вмешались.

Том не ответил. Определенные слова, которые он слышал два часа назад, вдруг вновь зазвучали у него в голове, будто включился фонограф: «Два года назад тут уже был один дядечка, все пытался вызнать про Них. У него было что-то вроде подзорной трубы на ножках. Они его погубили. Потому я и не хочу, чтоб вы туда ходили. Я боюсь, что Они и с вами то же самое сделают».

Он сердито выбросил эти слова из головы. Если уж он что и ненавидел от всей души, так это веру в возможность существования каких-то потусторонних сил. Да потом, мало ли что она еще болтала? В конце концов, тот человек действительно умер, и вполне естественно, что ее воображение тут же состряпало какую-то совершенно дикую фантазию.

Конечно, он не мог не признать, что ошибка на карте оказалась еще одним совпадением. Но только таким ли уж совпадением? Не исключено, что просто Волькрафтсон послушал болтовню девчонки и сделал надпись «Яма» в порядке розыгрыша, намереваясь потом ее стереть. Да и какая разница, если это было действительно совпадение? Вселенная полным-полна ими. Каждое столкновение молекул – это совпадение. Можете нагромоздить хоть целую кучу совпадений, горячился он, но не заставите Тома Дигби даже на шаг приблизиться к вере в сверхъестественное! О, он знает вполне интеллигентных людей, что ни говори, которые прямо-таки помешаны на подобных верованиях. Некоторые из его лучших друзей просто обожают пересказывать всякие байки и рассуждать о вероятности потусторонних сил острых ощущений ради. Но единственным чувством, которое Том когда-либо испытывал к подобной чепухе, было самое настоящее отвращение, вплоть до тошноты. Все это слишком глубоко задевало, чтоб ограничиваться шуточками. Это означало возврат к тому примитивному, покоящемуся исключительно на страхе невежеству, из которого наука постепенно, дюйм за дюймом, подняла человека, несмотря на самое ожесточенное сопротивление. Взять это идиотство с холмом. Стоит только признать, что его размеры хоть на сотую долю дюйма отличаются от действительных, как выбьешь основы из-под всего мира в целом.

Будь он проклят, твердил он себе, если хоть кому-нибудь расскажет про всю эту историю с показаниями альтиметра. Это вышла бы как раз та самая байка, на которые так охоч тот же Бен. Придется обойтись без подробностей.

С чувством облегчения он свернул к ферме. Все эти размышления уже порядком его разозлили, причем большей частью он злился на самого себя – за то, что вообще потратил на них время. Сейчас они точно и аккуратно расставят все по местам, как и положено ученым, не оставив никаких болтающихся концов, которые могло бы попытаться увязать чье-нибудь больное воображение.

Он отвел Бена за амбар, показал ему реперную отметку и холм. Бен сориентировался, изучил карту, пристально изучил знак и опять заглянул в карту.

Наконец он с виноватой ухмылкой повернулся.

– Ты абсолютно прав. В этой карте не больше жизненной правды, чем в абстрактной картине – по крайней мере, что касается этого холма. Сейчас схожу к машине и притащу барахло. Вычислим высоту прямо отсюда, с отметки.

Он примолк и нахмурился.

– Правда, никак не возьму в толк, как это Волькрафтсон ухитрился дать такого маху.

– Наверное, просто с рукописного варианта что-то не так перенесли.

– Наверное.

После того как они установили мензулу и похожую на телескоп алидаду точно на уровне сигнальной отметки, Том вскинул на плечо длинную нивелирную рейку со встроенным уровнем и яркой маркировкой.

– Ну я пошел, – объявил он. – Буду за помощника. Я хочу, чтоб ты сам сделал замер. Им будет просто некуда деваться, когда ты войдешь в контору и швырнешь эту карту им в рожи.

– Давай-давай, – отозвался Бен, ухмыляясь. – Жду не дождусь этого момента.

Том заметил, что фермер движется к ним со стороны поля, и с облегчением обнаружил, что девчушки с ним нет. Когда они сошлись, фермер торжествующе подмигнул:

– Ну что, нашли что-то ценное, раз уж вернулись, а?

Том не ответил. Но поведение фермера его рассмешило, и к подножию холма он подошел уже в замечательном настроении. Раздражения как не бывало.

Фермер представился Бену со словами:

– Нашли признаки приличного фонтана, ага?

Попытка придать этим словам оттенок само собой разумеющегося вышла не совсем убедительной.

– Понятия не имею, – весело отозвался Бен. – Он меня сюда вытащил в качестве помощника, замер один сделать.

Фермер склонил крупную голову набок и искоса поглядел на Бена.

– М-да, вы, геологи, ребята не из разговорчивых. Ну ладно, можете не переживать, я все равно знаю, что тут нефти хоть залейся. Лет пять назад один парень взял лицензию на бурение на моей земле, на год, денежку заплатил. Но с тех пор его ни слуху ни духу. Ясно дело, я знаю, что получилось. Его большие компании подкупили. Там знают, что здесь нефти полно, только бурить не хотят. Выжидают, пока цены на бензин поднимутся.

Бен уклончиво хмыкнул и принялся старательно набивать трубку. Потом посмотрел в окуляр алидады на спину Тома, безо всякой особенной причины. Фермер тоже нацелился взглядом в ту же сторону.

– Ха, сейчас-то смешно вспомнить, – заметил он. – В аккурат там, куда он сейчас идет, и свалился тот старикан два года назад.

У Бена неожиданно пробудился интерес.

– Топограф по фамилии Волькрафтсон?

– Что-то в этом духе. Это случилось аккурат на верху этого самого холма. Они тут целый день кувыркались – чего-то стряслось с приборами, как вкручивал евонный помощник. Я-то, конечно, знал, что они нашли признаки нефти, да только не хотели, чтоб это выплыло наружу. Уже под вечер тот старикан – точно, Волькрафтсон его звали – сам потащил туда линейку, ведь второй парень уже дважды туда лазил – и встал на самом верху. Только встал – бряк, и свалился. Мы туда побежали, да не успели. Сердце отказало. Он, видать, еще долго бился, потому что был ну просто весь в пыли.

Бен заинтересованно гмыкнул:

– Были потом какие-то вопросы?

– О-о, наш коронер, как всегда, строил из себя великого умника. А я вошел и сказал все как было, и на этом все и кончилось. Слушайте, мистер, а почему бы вам все-таки не расколоться и не выложить, чего вы знаете про нефть?

Протесты Бена относительного своего полного невежества в данном вопросе разом прервало внезапное появление со стороны дороги маленькой светловолосой девчушки. Она бежала изо всех сил.

– Папа! – выдохнула она, хватая фермера за руку.

Бен отошел к алидаде. Он видел, как внушительная фигура Тома вынырнула из зарослей бурьяна и принялась мерно подниматься вверх по склону.

– Останови его, папа! – Она настойчиво тянула отца за рукав. – Не пускай его в яму! На сей раз Они его точно погубят, чтоб не мешался!

– Сейчас же умолкни, Сюзи! – гаркнул на нее фермер, голосом более обеспокоенным, чем сердитым. – Опять ты меня втягиваешь в неприятности с отделом образования, мелешь всякую чушь! Этот дядя просто хочет узнать, какой вышины холм.

– Ну папа, разве ты не видишь? – Она вывернулась и ткнула рукой в медленно поднимающуюся спину Тома. – Он уже спускается! Они же его вот-вот схватят! Притаились там в темноте, чтоб не слыхал, как скрипят ихние кости, – останови его, папа!

Бросив испуганный взгляд на Бена, фермер опустился на колени перед девчушкой и обнял ее за плечи.

– Ну послушай, Сюзи, ты ведь уже совсем большая, – принялся уговаривать он. – Ну зачем же говорить всякие страсти? Я знаю, что ты просто играешь, но другие-то не знают тебя так хорошо! Они ведь бог знает чего могут подумать. Ты ведь не хочешь, чтоб нас с тобой разлучили, правда?

Она вертелась у него в руках, стараясь обернуться и поймать взглядом Тома. Внезапно, резко отпрянув назад, она вырвалась и бросилась бежать в сторону холма. Фермер вскочил и неуклюже поскакал вслед за ней, выкликая:

– Стой, Сюзи! Стой!

Психи, решил Бен, глядя им вслед. Оба вбили себе в голову, будто под землей что-то есть. Один твердит нефть, другая – привидения. На вкус и на цвет товарищей нет.

Потом он заметил, что в ходе всей этой перепалки Том успел добраться до вершины и поставил рейку вертикально. Бен поспешно приник глазом к алидаде, направленной на холм. По какой-то непонятной причине через нее ничего не было видно – только чернота. Он протянул руку проверить, не забыл ли снять крышечку с объектива. Повел трубой по сторонам, надеясь, что какая-то деталь внутри просто не стала на место. Потом вдруг совершенно неожиданно поймал взглядом Тома, невольно издал короткий испуганный вскрик и отпрыгнул от прибора.

Тома на вершине больше не было видно. Бен на мгновение застыл на месте. Потом со всей мочи бросился бежать в сторону холма.

На фермера он наткнулся возле изгороди. Тот растерянно оглядывался по сторонам.

– Давай за мной. Беда, – выдохнул Бен, перемахивая через жерди.

Как только они добежали до вершины, Бен склонился над распростертым телом и тут же судорожно отпрянул, придушенно вскрикнув. Ибо каждый квадратный дюйм кожи и одежды мертвеца густо покрывала мелкая темно-серая пыль. И совсем рядом с одной из серых рук лежала тонкая белая косточка.

Поскольку то отвратительное видение все еще стояло у него перед глазами, Бену не надо было говорить, что это была кость человеческого пальца. Он закрыл лицо руками, пытаясь отогнать это видение.

Ибо тем, что он увидел – или считал, что увидел, – в окуляре алидады, была размытая фигурка вырывающегося Тома, окутанная тьмой, и смутные, скелетоподобные очертания, вцепившиеся в него со всех сторон и волокущие в более густую черноту.

Фермер опустился рядом с телом на колени.

– Мертвей не бывает, – пробормотал он едва слышным голосом. – Прямо как тот, другой. Пыль-то прямо как втертая. Даже во рту и в носу. Будто его зарыли в золе, а потом выкопали.

Девчушка смотрела на них из-за жердей ограды испуганным, но жадно-любопытным взглядом.

Алиса и аллергия[16]

Рассказ

В дверь постучали. Врач отложил было ручку, но услышал шаги жены на лестнице и вернулся к заполнению карты миссис Истон – у старушки снова обострился тромбоз.

Стук повторился. Врач мысленно чертыхнулся: надо заставить Энгстранда починить наконец звонок.

После длительной паузы – он успел написать полтора предложения – стук прозвучал в третий раз, громче и раздраженнее. Врач нахмурился и встал из-за стола.

В передней было темно. Алиса стояла на лестнице, на третьей снизу ступеньке, и даже не пыталась подойти к двери. Проходя мимо, врач вопросительно покосился на жену. Отметил, что веки у нее слегка припухли, как от приступа. И это впечатление незамедлительно подтвердил хриплый шепот.

– Он так стучал в прошлый раз, – прошептала она, и голос звучал испуганно.

Врач обернулся к жене, и недоумение на его лице почти мгновенно сменилось пониманием. Он коротко, с профессиональным сочувствием кивнул, словно хотел сказать: «Все ясно, дорогая. Спасибо за откровенность. Поговорим об этом позднее, ладно?»

И открыл дверь.

На пороге стоял Реншо из аллергической лаборатории.

– Вот вам новый наборчик, Говард, – произнес он дружелюбно, по-южному растягивая слова. – Закончил к вечеру и решил, что стоит занести.

– Премного благодарен. Заходите.

Алиса поднялась на несколько ступенек по лестнице. Реншо, похоже, не заметил ее в сумраке передней; он продолжал болтать, направляясь следом за Говардом в кабинет.

– Кое-что странное обнаружилось, кстати. Очень необычное. Доктор, которого мы снабжаем, потерял пациента – спазм бронхов. Медсестра по ошибке сделала укол в вену. Через десять секунд возник отек голосовой щели, бедняга начал задыхаться. Спешно дали аммофилин и эпмефон – не помогло. Попробовали пропихнуть бронхоскоп в горло, чтобы облегчить дыхание, и опять ничего не вышло. Тогда приступили к трахеотомии, но оказалось слишком поздно.

– Во всем должен быть порядок, – наставительно изрек Говард.

– Верно, – весело поддакнул Реншо, после чего поставил коробку на стол и шагнул в сторону. – Знаете, если мы и в этот раз не отыщем гадость, что досаждает вашей жене, то всяко не из-за того, что нам не хватило фантазии. Я пораскинул мозгами и добавил кое-что от себя к препаратам, которые вы просили.

– Спасибо.

– Сдается мне, ее случай грозит стать самым тяжелым в моей практике. Мы ведь уже проверили все обычные источники аллергии и большинство необычных.

Говард кивнул и рассеяно прошелся взглядом по деревянным стенным панелям.

– Скажите-ка, дружище, сколько вам встречалось аллергиков, склонных впадать в глубочайшую депрессию во время приступа? Такую, что будила бы малоприятные воспоминания, в особенности старые страхи?

– Ну, депрессия вроде бы считается распространенным симптомом, – настороженно ответил Реншо. – Давно это у нее?

– Около двух лет, началось через полгода после того, как мы поженились. – Говард усмехнулся. – Конечно, это обстоятельство не могло не возбудить подозрений, но вы-то знаете, как тщательно мы все обследовали – самих себя, мою одежду и оборудование…

– Еще бы мне не знать! – Реншо тоже ухмыльнулся.

Мужчины помолчали, а затем сотрудник лаборатории уточнил:

– Она страдает от депрессии и страхов?

Говард кивнул.

– Боится чего-то конкретного?

На этот вопрос Говард не ответил.

* * *

Минут через десять, когда входная дверь закрылась за спиной сотрудника лаборатории, Алиса медленно спустилась по ступенькам.

Теперь припухлость век была еще более заметна, она как бы подчеркивала бледность лица. Головы Алиса по-прежнему не поднимала.

– Ты же знакома с Реншо, – мягко укорил ее муж.

– Ты прав, милый, – согласилась она со сдавленным смешком. – Все дело в стуке. Я сразу вспомнила его.

– Вот как? – Говард натянуто улыбнулся. – Вроде раньше ты мне не рассказывала. Я всегда думал, что…

– Нет, – перебила она. – В тот день сломался звонок на тетушкиной двери. Поэтому в дверь стучали, и я вышла в темный коридор и открыла дверь. Увидела его бледное, хищное лицо и сильные руки… У меня за спиной был старый пыльный диван, одной рукой я схватилась за штору, а он…

– Не изводи себя. – Говард осторожно взял холодную руку жены в свои ладони. – Этот тип мертв уже два года. Он больше никого не задушит.

– Ты уверен? – тихо спросила Алиса.

– Ну конечно! Между прочим, милая, Реншо принес новый набор. Давай-ка возьмем образцы.

Алиса послушно проследовала за мужем в смотровую, находившуюся напротив кабинета. Закатала рукав платья, но Говард мотнул головой: на руке жены еще виднелся след соскоба. Тогда она подставила другую руку, и он кивнул.

– Потерпи немного, милая. Сейчас эфедрином протру, чтобы не болело.

– Совсем не больно, – сказала Алиса. – Знаешь, я бы не переживала, если бы не эта смена настроений…

– Знаю, – ответил Говард, убирая образец.

– Никак не могу отделаться от глупой фантазии, что он рано или поздно придет за мной.

Будто не услышав этого робкого замечания, Говард взял шприц. Алиса молчала, пока муж быстро и уверенно выполнял привычную процедуру. Потом он сел на стул и произнес с уверенностью, которой на самом деле не испытывал:

– Ну вот, теперь-то мы уж точно отыщем этого мерзкого демона, который не дает тебе покоя.

Его взгляд на мгновение задержался на лице привлекательной, но порой до безумия иррациональной женщины. Говард улыбнулся:

– А ты никогда не пыталась посмотреть на происходящее моими глазами? Да, я знаю, тебе тогда было страшно, и это едва ли не худшее испытание из тех, что могут выпасть на женскую долю. Но, не случись того происшествия, меня бы вряд ли вызвали к тебе домой, а значит, мы бы не поженились.

– И это правда. – Алиса накрыла его ладонь своей.

– Вполне объяснимо, что тебя преследуют кошмары, – продолжал Говард. – Они бы любого донимали. Но мне кажется, тут важны и условия, в которых ты тогда жила. Твоя тетя так старательно прятала тебя от людей вообще и от мужчин в частности. Твердила, что все кругом садисты и злодеи… Честно, когда я вспоминаю, как упорно она внушала тебе все эти нелепые страхи, в голову лезет мысль, что она отвечала за свои действия ничуть не больше всякой другой необразованной невротички.

Алиса одарила мужа признательной улыбкой.

– В общем, – гнул свое Говард, – нисколько не удивительно, что ты всего боялась. А уж стоило узнать, что этот тип – серийный убийца, задушивший нескольких женщин и дважды, когда ему помешали сделать свое черное дело, возвращавшийся на место преступления, чтобы расправиться с жертвой… Конечно, ты была в полном праве опасаться за себя и принимать меры предосторожности, пока он оставался на свободе. Даже когда мы поженились. Но потом поступило неопровержимое доказательство. – Он порылся в кармане пиджака. – Жаль, разумеется, что он избежал заслуженной по закону кары, но это не отменяет факта его смерти. – Говард разгладил мятую вырезку из газеты. – Разве ты забыла, милая? Я снова тебе прочитаю:

Таинственный душитель разоблачен посмертно!

Лэнсинг, 22 декабря. Агентство «Юниверсал пресс» сообщает: загадочного постояльца, скончавшегося два дня назад в мотеле на Кинси-стрит, достоверно опознали как серийного насильника и душителя, который в последние годы терроризировал сразу три окрестных города. Лейтенант полиции Джим Галето сообщил корреспондентам в мотеле по адресу Кинси-стрит, 1555, что…

Алиса выхватила бумагу из руки мужа:

– Пожалуйста, прекрати.

– Прости, – извинился Говард. – Мне тут пришло в голову одно объяснение твоих навязчивых страхов. Не то чтобы ты об этом со мною заговаривала, но… Может, какая-то часть тебя до сих пор сомневается, что это тот самый человек? Может, где-то в глубине души ты допускаешь, что полиция могла ошибиться, что преступник на свободе? Знаю, ты опознала его по фотографиям, но, как по мне, ты зря отказалась съездить в Лэнсинг и увидеть тело…

– Не желаю приближаться к этому городу. – Алиса поджала губы.

– Когда на кону твое душевное здоровье…

– Нет, Говард. Кроме того, ты все совершенно неправильно понял. С самого начала я ни капельки не сомневалась в том, что это труп того самого мужчины.

– Но если так…

– Вдобавок я стала бояться, только когда у меня вдруг проявилась аллергия.

– Алиса, милая… – Говард прятал раздражение за показным спокойствием. – Я же знаю, ты не веришь ни единому словечку из той оккультной чуши, которой пичкала тебя тетя.

– Не верю, разумеется, – согласилась она. – Тут все иначе.

– Как это понимать?

Вопрос остался без ответа. Алиса устремила взгляд на свою руку – на тыльную сторону локтевого сгиба. Говард присмотрелся и увидел там белесое пятно.

– Что это? – нервно спросила Алиса.

– Это?! – Говард чуть не сорвался на крик. – Глупышка, мы наконец-то нашли, где сидит зараза! Мы выяснили, что провоцирует твою аллергию! Пойду позвоню Реншо, велю приготовить вытяжку.

* * *

Врач взял пробирку, нахмурился, поднял повыше и посмотрел на свет.

– Странно. Написано «Домашняя пыль». Но мы проверяли раньше, с полдесятка раз. Впрочем, каждый анализ особенный…

– Говард, мне это не нравится, – проговорила Алиса. – Мне страшно.

– Глупышка, – ласково укорил ее муж. – Вот-вот вылечится, а ей, видите ли, страшно.

Он обнял жену – и ощутил, как холодна ее кожа.

К тому времени, когда они сели ужинать, положение немного исправилось: веки Алисы больше не выглядели припухшими.

– Я связался с Реншо. Он сильно заинтересовался. Вообще-то, это он предложил снова проверить домашнюю пыль. Сказал, что просидит в лаборатории всю ночь и что вытяжка будет готова к утру. Чем раньше начнем, тем лучше. Заодно я позвонил Энгстранду. Он придет чинить звонок. Да, мне звонила сиделка миссис Истон – там, к сожалению, ничего хорошего. Боюсь, самое позднее к утру мы получим дурные вести. Меня могут вызвать в любую минуту, но надеюсь, что сегодня вечером обойдется.

Надежды оправдались: они провели тихий вечер вдвоем – даже Энгстранд не явился, хоть и обещал. Вот только Алиса все равно оставалась поглощенной мрачными мыслями.

Около трех ночи Говард проснулся. Алиса крепко прижималась к нему – и дрожала всем телом.

– Он идет. – Ее сиплый шепот был едва различим.

– Что? – Говард сел в кровати, невольно приподняв жену. – Дам-ка я тебе табле…

– Тсс! Что это? Слышишь?

Он потер лоб.

– Алиса, милая, я спущусь вниз, если хочешь, но там точно никого нет.

– Не уходи! – Жена прильнула к нему.

Минуту или две они просидели обнявшись. Постепенно слух Говарда вычленял ночные звуки – глухой городской шум, поскрипывание и кряхтенье дома… Уличный фонарь почему-то не горел, зато на изножье кровати падал сквозь окно серебристый лунный свет.

Говард хотел что-то сказать, но внезапно Алиса разомкнула руки и произнесла уже обычным голосом:

– Все, он ушел.

Она выскользнула из постели, встала у окна, распахнула створки и глубоко вдохнула ночной воздух.

– Ты простудишься. Иди сюда, милая.

– Сейчас.

Лунный свет был того же оттенка, что ее почти невесомая ночнушка. Говард тоже встал, ощупью нашел стеганый халат, накинул жене на плечи и попытался ее обнять. Она никак не отреагировала.

Тогда он вернулся в постель и стал наблюдать. Алиса все стояла у окна и смотрела на улицу. Халат сползал с ее плеч. Сон пропал бесследно, и Говард вдруг ощутил прилив бодрости.

– Знаешь, Алиса, – сказал он задумчиво, – а ведь с твоими страхами, пожалуй, следовало бы пойти к психоаналитику.

– Неужели? – спросила она, не оборачиваясь.

– Ну да. Быть может, твое либидо каким-то образом застряло в прошлом. Подсознательно ты цепляешься за то искаженное, уродливое представление о сексе, которое внушала тебе тетка, – мол, это что-то неприличное, грязное, смертельное… Быть может, это твое подсознание провоцирует аллергию. Сама же говорила, что там стоял пыльный диван. Догадываешься, к чему я клоню?

Она продолжала смотреть в распахнутое окно.

– В общем, картина жуткая, и твое сознание, что вполне понятно, старается ее вытеснить. Тетушка изрядно постаралась, и потом, как ни крути, тот тип был для тебя первым встреченным мужчиной. Может, твое либидо как-то связано с ним…

Алиса промолчала.

* * *

Утром, довольно поздно, он проснулся разбитым и злым на весь белый свет. Осторожно поднялся и вышел в коридор, оставив жену мирно спать. Когда готовил себе вторую чашку кофе, настойчивый стук в дверь заставил его спуститься в переднюю. Это оказался посыльный из аллергической лаборатории. Говард направился в смотровую, задержавшись, чтобы позвонить Энгстранду; тот обещал явиться через полчаса, а путаное объяснение причин, помешавших электрику прийти накануне вечером, врач выслушивать не стал.

Он хотел было позвонить сиделке миссис Истон, но раздумал.

С кухни донеслись шаги Алисы.

В смотровой он поставил кипятиться воду в стерилизаторе и достал инструменты. Потом повернулся к посылке из лаборатории, хмуро изучил надпись «Домашняя пыль» на контейнере, прошелся по комнате… После чего, не переставая хмуриться, вернулся в кабинет и позвонил в лабораторию.

– Реншо?

– Ага, он самый. Получили вытяжку?

– Да, большое спасибо. Я вот что подумал… Как-то странно, что все в итоге свелось к домашней пыли, после стольких-то попыток…

– Ну почему же странно? Если учесть…

– Вы можете сказать, откуда точно был взят образец?

– Секундочку.

Дожидаясь ответа, Говард покрутился на стуле. В кухне Алиса негромко напевала.

– Э-э… Тут такая история… Джонсон ушел и, похоже, унес все записи. Боюсь, раньше полудня мы ничего не выясним.

– Ладно, не страшно. Мне просто интересно, не берите в голову.

– Нет, я, как узнаю, сразу сообщу. Полагаю, вы сделаете первый укол утром, не откладывая?

– Разумеется. Мы с Алисой крайне признательны за то, что вы выявили источник проблемы.

– Ерунда. – Реншо хихикнул. – Как говорится, я палил наугад.

Минут через двадцать, когда Алиса вошла в смотровую, Говарда буквально потрясло – он такого от себя не ожидал, – насколько красивой и желанной она стала выглядеть. Жена надела белое платье, а в ее искренней улыбке не было и намека на ночные страхи. На миг захотелось заключить ее в объятия, но он вспомнил минувшую ночь – и воздержался.

Пока он переливал вытяжку, Алиса рассматривала шприцы, бронхоскоп и скальпели, выложенные на простерилизованном полотенце.

– Для чего это все? – спросила она весело.

– Так положено, хотя я никогда ими не пользуюсь.

Она засмеялась:

– Знаешь, мне кажется, ночью я вела себя скверно. Может, ты прав насчет моего либидо. Так или иначе, я выкинула этого человека из моей жизни навсегда. Он больше ко мне не приблизится. Отныне у меня есть только ты.

Говард счастливо улыбнулся, но посерьезнел и сделал укол, предварительно выпустив тоненькую струйку вытяжки в воздух, чтобы убедиться в отсутствии пузыря в игле.

Он пристально посмотрел на жену, и тут зазвонил телефон.

– Черт! – воскликнул Говард. – Наверняка сиделка миссис Истон. Идем со мной.

Он стремглав выскочил за дверь. Алиса шла следом.

Звонила не сиделка. На проводе оказался Реншо, отыскавший записи об образцах. Джонсон их не забирал, просто переложил в другое место. Нашлось кое-что любопытное. Пыль была не из их дома, а из…

В дверь постучали. Говард не расслышал последних слов Реншо.

– Что? – Он схватил карандаш. – Будьте добры, повторите, а то электрик все-таки пришел звонок чинить. Так откуда пыль?..

Стук прозвучал снова.

– Хорошо, понял, город наш. А точный адрес?

Третий, громовой стук в дверь словно перерос в барабанную дробь.

Закончив записывать, врач с коротким спасибо положил трубку и метнулся к двери. Стук оборвался.

Снаружи никого не было.

Говарда будто осенило. Он опрометью бросился в смотровую и отважился приоткрыть дверь.

Сотрясаемое судорогами тело Алисы выгнулось дугой на коврике. Вот ее ноги выпрямились, дотянулись до голой половицы, слабо стукнули по ней пятками и замерли. Горло было раздуто, как у лягушки.

Прежде чем сделать хотя бы шаг, Говард осмотрел помещение от пола до потолка, от двери до окна, выискивая коварного злодея.

Потом кинулся к столику с инструментами, потянулся за скальпелем, отчетливо сознавая, что уже слишком поздно… и внезапно из рукава его пиджака выпал листок бумаги.

На бумаге значилось: «Лэнсинг, Кинси-стрит, 1555».

Девчонка с голодными глазами[17]

Рассказ

Ну ладно, расскажу, почему от Девчонки у меня мороз по коже. Почему я стараюсь поменьше бывать в центре, чтоб лишний раз не видеть, как толпа роняет слюни при виде щита над улицей, где она в обнимку с пивной банкой, или пачкой сигарет, или еще какой-нибудь хреновиной. Почему давно терпеть не могу журналы, поскольку знаю, что она обязательно проявится на какой-нибудь странице в кружевном бюстгальтере или пузырящейся ванне. Почему с ужасом думаю о миллионах американцев, жадно впитывающих эту отравленную полуулыбочку. Это целая история – история посильней, чем вам кажется.

Нет, вы только не подумайте, что я ни с того ни с сего вдруг проникся благородным негодованием к социальному злу под названием «реклама», способному вызвать общенациональный психоз в отношении какой-нибудь шикарной красотки. При том, чем я сам зарабатываю на жизнь, это было бы просто смешно, точно? Хотя вы, наверное, вполне вправе считать, что в таком способе постановки секса на деловые рельсы все-таки есть что-то извращенное. Но я-то такими глупостями голову не забиваю. И я прекрасно знаю, что если у нас есть Лицо, и Тело, и Взгляд, и все такое прочее, то почему бы вдруг когда-нибудь не объявиться одной такой разъединственной, в которой все это добро сочетается так качественно, что нам просто ничего не останется, как окрестить ее Девчонкой с большой буквы и насобачить на все рекламные щиты от Таймс-сквер до Телеграфного Холма?

Но та Девчонка совсем не как остальные. Она ненастоящая. Она как болезнь. Она нечистая.

Ну конечно, год у нас сейчас одна тысяча девятьсот сорок восьмой, а на что я намекаю, попахивает чертовщиной. Но понимаете, и я сам до конца не просеку, на что намекаю, не считая кое-каких совершенно определенных вещей. Хотя бы на то, что вампиры и в самом деле есть, только далеко не все они кровь сосут.

И на то, что были убийства, если то и вправду были убийства.

А потом, позвольте мне вот что спросить. Почему, коли вся Америка уже целиком и полностью обуяна Девчонкой, мы про нее почти ничего не знаем? Почему она не украшает обложку «Тайм» с залихватской биографией внутри? Почему не было ни единой большой статьи в «Лайф» или «Пост»? Очерка в «Нью-Йоркере»? Почему «Шарм» или «Мадемуазель» еще не воспели ее карьеру на своих страницах? Пора не настала? Чушь собачья!

Почему ее до сих пор не зацапали киношники? Где ее «пара слов для наших радиослушателей»? Почему мы не видим, как она целует кандидатов на предвыборных гонках? Почему ее ни разу не выбирали королевой той или иной фигни, как это у нас полагается?

Почему мы не можем прочитать о ее вкусах и увлечениях, взглядах на положение в России? Почему репортеры не возьмут у нее, наряженной в кимоно, интервью на последнем этаже самого развысоченного отеля в Манхэттене и не расскажут нам, что у нее за приятели?

И наконец – а это уже посерьезней всего будет, – почему ее никогда не рисовали и не писали маслом?

Нет-нет, точно не рисовали. Если бы вы хоть чуток разбирались в коммерческой живописи, то сразу бы это просекли. Любой такой, пусть даже и самый распрекрасный рисунок сделан с фотографии. Ни за что не подумаешь? А то! На этом деле самые спецы сидят. Но факт есть факт.

А теперь я вам отвечу на все эти «почему». Да потому, что хоть сверху донизу перерой весь мир рекламы, новостей и бизнеса, все равно не сыщешь ни единой живой души, которая знает, откуда эта Девчонка взялась, где живет, чем занимается и даже как ее звать.

Вы дальше слушайте. Больше того – ни единая-разъединая душа даже никогда ее просто не видела и не видит, не считая одного несчастного бедолаги-фотографа, который заколачивает на ней такую монету, какую за всю жизнь не надеялся заработать, и который до смерти перепуган и зашуган каждую минуту на дню.

Нет, и малейшего представления не имею, кто он такой и где у него студия. Но я точно знаю, что такой человек должен быть, и даю голову на отсечение, что чувствует он себя именно так, как я только что сказал.

Да, вообще-то, я смог бы ее найти, если бы постарался. Хотя точно не уверен, – наверное, сейчас она стала поосторожней. Да и потом, у меня нет на это ровно никакого желания.

А, крыша у меня поехала, говорите? Таких вещей в наш атомный век просто не бывает? Люди не могут так надежно спрятаться от всех, даже Гарбо?[18]

Ну что ж, мне довелось убедиться, что все-таки могут, потому что в прошлом году я и был тем самым несчастным бедолагой-фотографом, про которого вам тут толкую. Да-да, в прошлом году, в сорок седьмом, когда Девчонка и выплеснула первую порцию своей отравы на наш славненький городок, который хоть и вырос давно, да ума не нажил.

Да-да, я в курсе, что вас тут в прошлом году не было и вы ничего про это не слыхали. Даже Девчонке пришлось начинать с малого. Но если вы пороетесь в подшивках местных газет, то найдете кое-какую рекламу, а я потом могу показать вам несколько сохранившихся витрин – по-моему, в «Грации» так свою и не сменили. У меня у самого была целая гора фотографий, только я их все пожег к чертовой матери.

Да, свое я получил и обрезал концы. Получил, конечно, не столько, сколько любой другой фотограф на моем месте, но на жизнь до сих пор хватает и на виски, как видите, тоже. К деньгам она относилась довольно забавно. Я еще про это расскажу.

Но сперва представьте меня в сорок седьмом. У меня была студия на четвертом этаже в Хаузер-билдинг, прямо через перекресток от парка Ардли.

В свое время я работал на студию Марша-Мейсона, пока не наелся от пуза и не решил попытать счастья в одиночку. Домишко был, чего греха таить, настоящая крысиная дыра – вовек не забуду, как там ступеньки скрипели, – но там было дешево, а свет естественный.

Дела шли паршиво. Я днями напролет шатался по заказчикам и рекламным агентствам, и, хоть против меня лично никто ничего не имел, снимки почти никогда не подходили. Я был на грани самой настоящей нищеты. Я задолжал за студию. Черт, у меня даже не было денег, чтоб завести девчонку!

Все это произошло одним темным пасмурным вечером. В доме стояла жуткая тишина – эти гады даже притом, что жильцов кот наплакал, жмотились плату урезать! Я только что закончил печатать несколько фоток, которые рассчитывал на свой страх и риск толкнуть в «Грацию» (они дамские пояса делают), бассейну Баффорда и «Спортплощадке» – для тех эдакая насквозь дутая пляжная сценка. Моя модель только что ушла. Мисс Леон такая. Вообще-то, она преподавала гражданское право в старших классах, а мне позировала на стороне, тоже исключительно на свой страх и риск. Едва поглядев на отпечатки, я понял, что мисс Леон вряд ли то, что прокатит в «Грации», – или мои фотографии в принципе. День пошел коту под хвост, и я решил сворачиваться.

И тут четырьмя этажами ниже хлопает дверь, на лестнице слышатся шаги, и входит она.

Она была в дешевом, таком сверкающем платье. В черных туфельках. Без чулков. И если не считать серого драпового пальтишка, которое она перекинула через локоть, ее худосочные ручонки были совершенно голые. Ручки у нее довольно худенькие, сами видели, или теперь вы такого просто не замечаете?

Тонкая шейка, исхудалое, чуть ли не изможденное личико, беспорядочная копна темных волос, а из-под нее глядят голоднейшие глаза во всем мире.

В том-то и причина, что сегодня она всю страну положила на лопатки, – в этих глазах. Вульгарности ни капли, но во взгляде такой голод, в котором и секс тебе, и еще что-то побольше, чем секс. Это как раз то, что каждый ищет еще с ноль тысяч ноль первого года – чего-то чуток побольше, чем секс.

И вот, парни, я наедине с Девчонкой, в своей полутемной конторе и практически безлюдном доме. Ситуация, которую миллионы американцев мужского пола наверняка не раз рисовали себе в голове с теми или иными сочными подробностями. И что же я чувствую? Жуткий испуг.

Я знаю, что секс может быть пугающим. Этакий холодок в животе и бу́ханье сердца, когда вы остаетесь наедине с девушкой и чувствуете, что пора бы ее и потрогать. Но если в тот раз и присутствовал секс, то на него накладывалось и что-то другое.

По крайней мере, о сексе я тогда не думал.

Помню, что резко отпрянул, а рука у меня так дернулась, что фотографии, которые я смотрел, разлетелись по полу.

И вроде голова слегка закружилась, будто из меня что-то вытянули. Только самую малость.

Вот и все. Потом она открыла рот, и на некоторое время все вошло в норму.

– Гляжу, вы фотограф, мистер, – говорит она. – Не нужна ли вам, часом, модель?

Голосок у нее был не сильно культурный.

– Сомневаюсь, – отвечаю я, подбирая снимки. Понимаете, с ходу она меня не особо-то вдохновила. Коммерческие перспективы, которые сулили ее голодные глазки, засечь я еще не успел. – А раньше-то вы чем занимались?

В общем, выдает она мне какую-то довольно туманную историю, я начинаю проверять ее знание посреднических агентств, студий, расценок и всего такого прочего, и довольно скоро ей говорю:

– Послушай-ка, да ты ведь в жизни не позировала фотографу. Ты просто замерзла и зашла погреться.

Ну она соглашается, что это более-менее так.

На протяжении всего нашего разговора у меня было чувство, что она как бы нащупывает дорогу, словно человек в незнакомом месте. Не то чтобы она не была уверена в себе или во мне – просто во всей ситуации в целом.

– И ты думаешь, кто угодно может позировать? – спрашиваю я жалостливо.

– А то! – говорит она.

– Послушай, – говорю, – фотограф может отправить в корзину дюжину негативов, чтоб вышло более-менее человеческое изображение обычной женщины. И сколько же, по-твоему, придется выбросить, чтоб получить действительно живую, эффектную фотку?

– По-моему, я справлюсь, – говорит она.

В общем, надо было мне сразу дать ей хорошего пинка. Может, меня восхитила невозмутимость, с которой она продолжала упорно стоять на своем. Может, тронул ее полуголодный вид. Но более вероятно, я просто испытывал злорадство от возможности дать ей прочувствовать то же самое, что чувствовал я, когда мне швыряли назад мои фотки. Решил, что называется, в очередной раз найти виноватого.

– Ладно, придется преподать тебе небольшой урок, – говорю я ей. – Так и быть, попробую пару раз тебя щелкнуть. Но имей в виду – исключительно на твой страх и риск. Если кто-то вдруг пожелает купить твое фото, на что один шанс из миллиона, я заплачу тебе за время по обычным расценкам. Только так, и не иначе.

Она одарила меня улыбкой. Первой.

– Шикарно, – говорит.

В общем, сделал я три-четыре снимка – только лицо крупным планом, поскольку не пришел в восторг от ее дешевого платьишка, и, по крайней мере, весь мой сарказм она встретила достойно. Потом вспомнил, что у меня до сих пор еще валяется выданное в «Грации» дамское барахло, и, наверное, злорадство все играло во мне, поскольку я вручил ей пояс, велел зайти за ширму и его надеть, что она, вопреки моим ожиданиям, сделала просто-таки без тени смущения, и коли уж мы так далеко зашли, я решил отщелкать заодно и пляжную сценку, чтоб окончательно отстреляться.

Все это время я не ощущал ровно ничего необычного, не считая легких приступов головокружения, которые на меня то и дело находили, и гадал, то ли желудок у меня расстроился, то ли я неосторожно обращался с реактивами.

Хотя все-таки знаете, наверное, тревога и смутное беспокойство во мне уже и тогда присутствовали.

Я бросил ей визитку и карандаш.

– Напиши тут, как тебя звать, адрес и телефон, – сказал я и заперся в лаборатории.

Немного погодя она ушла. Я с ней даже не попрощался. Я злился, что она не стала ломаться и нисколько не смутилась по поводу поз, в которые я ее ставил, и даже меня не поблагодарила, не считая той единственной улыбки.

Я закончил проявлять негативы, сделал несколько отпечатков, проглядел и пришел к заключению, что товар, по крайней мере, не намного хуже, чем с мисс Леон. И как-то вдруг решил подсунуть эти фотки в ту пачку, с которой завтра с утра собирался пройтись по клиентам.

К тому моменту уработался я в дым, так что меня трясло и подташнивало, но пожалел тратить последние деньги на спиртное, чтоб слегка прийти в себя. Есть мне не очень хотелось. По-моему, я сходил в какую-то дешевую киношку.

О Девчонке я и думать забыл – может, разве рассеянно подивился, как это я на своем безбабье даже не попытался к ней подклеиться. Она вроде бы принадлежала к несколько… э-э… более доступной социальной прослойке, чем мисс Леон. Но тогда, конечно, нашлась тысяча весьма веских причин, почему я этого не сделал.

С утра я пошел по заказчикам. Первым номером в моем списке стояла пивоварня Мунша. Там требовалась «Девчонка Мунша». Папаша Мунш испытывал ко мне нечто вроде отеческой привязанности, хотя снимки мои и в грош не ставил. Правда, если по-честному, вкус и чутье в фотографии у него имелись, этого не отнимешь. Лет пятьдесят тому назад он вполне мог быть среди тех шустрых ребят, что закладывали Голливуд.

Он как раз только что вернулся с производства и занимался своим самым излюбленным делом. Отставив запотевшую банку, облизал губы, отпустил кому-то несколько сугубо технических замечаний насчет хмеля, вытер свои толстые лапы о передник, прикрывающий пузо, и сграбастал пачку фотографий.

Он просмотрел уже где-то около половины, задумчиво пощелкивая языком, когда дошел до нее. Я мысленно дал себе по шее за то, что вообще ее туда засунул.

– Ага, – оживился он. – Фотография, конечно, не шедевр, но девчонка что надо.

Это все и решило. Я никак не мог взять в толк, почему Папаша Мунш сразу за нее зацепился, а я нет. Думаю, это было потому, что сперва я увидел ее во плоти, если это подходящее слово.

Но в тот момент я чуть в обморок не хлопнулся.

– Кто это такая? – спрашивает он.

– Да так, новая модель. – Я изо всех сил постарался, чтоб это прозвучало понебрежней.

– Приходи с ней завтра с утра, – говорит он мне. – И все свое барахло прихвати. Прямо тут ее пощелкаем. Покажу тебе, как это делается. Ну ладно, не кисни, – добавил он. – Выпей-ка лучше пивка.

Ну-с, я ушел, повторяя себе, что все это только случайность, что завтра при своей полной неопытности она наверняка опростоволосится и все такое прочее.

И все-таки, когда я почтительно положил следующую пачку на розовую конторскую книгу мистера Фитча из «Грации», ее фотографию я уже вытащил наверх.

Мистер Фитч всегда строил из себя великого знатока в искусстве. Он откинулся в кресле, прищурился, пошевелил в воздухе своими длинными артистическими пальцами и проговорил:

– Хм. Что скажете, мисс Виллоу? Я вот про эту. Конечно, сама фотография не отличается большой убедительностью. Наверное, в данной ситуации нам лучше обратиться к образу Бесенка, нежели Ангелочка. Но все-таки девушка… Подите-ка сюда, Бинс. – Опять шевеление пальцами. – Мне нужна реакция женатого человека.

Он не мог скрыть факта, что надежно попался на крючок.

Абсолютно то же самое случилось и в бассейне Баффорда, и в «Спортплощадке», не считая того, что Да Косте не потребовалось мнение женатого человека.

– Сила, – крякнул он, облизываясь. – Ну, парень, вроде как снимать научился?

Не чуя под собой ног, я полетел в контору и цапнул карточку, которую дал ей для имени и адреса.

Ничего на ней не было.

Могу вам признаться, что следующие пять дней довели меня чуть ли не до белой горячки. На следующее утро, поскольку я так и не сумел ее отловить, мне пришлось выкручиваться, как угрю на сковородке.

– Она заболела, – втолковывал я Папаше Муншу по телефону.

– Она что, в больнице? – интересовался он.

– Да так, ничего серьезного, – говорил я.

– Так тащи ее сюда. Голова, небось, разболелась?

– Простите, никак не могу.

У Папаши Мунша проснулись какие-то подозрения.

– Она действительно на тебя работает?

– Да конечно на меня!

– Ну уж не знаю, как там конечно. Я бы подумал, что она не здешняя, если б не узнал твой дубовый стиль.

Я хихикнул.

– Ну ладно, приводи ее завтра, слышишь?

– Попробую.

– Нечего пробовать. Бери и приводи.

Он и половины не представлял, чего я только не перепробовал. Я обошел все агентства, работающие с фотомоделями и хористками. Я, как заправский детектив, совал нос в студии фотографов и художников. Я грохнул последние медяки на объявления во всех трех газетах. Я просмотрел все выпускные фотографии школы и личные дела безработных на бирже. Я шатался по ресторанам и забегаловкам, приглядываясь к официанткам, по большим и маленьким магазинам, высматривая молоденьких продавщиц. Я обшаривал взглядом толпы, выходящие из кинотеатров. Просто бродил по улицам.

По вечерам я делал приличный кружок по известным улочкам, где собираются проститутки. Почему-то казалось, что это самое верное место.

На пятый день я понял, что окончательно сел в лужу. Крайний срок, данный мне Папашей Муншем – их было уже несколько, но этот был действительно крайний, – окончательно истекал в шесть часов вечера. Мистер Фитч уже успел плюнуть на все это дело и отвалить.

Я стоял у окна студии, глядя на парк.

И тут входит она.

Я уже столько раз мысленно представлял себе этот момент, что даже не задумался, как себя вести. Даже легкий приступ головокружения мне ничуть не помешал.

– Привет, – говорю я ей холодно.

– Привет, – говорит.

– Ну что, еще не отказалась от своей затеи?

– Нет.

Это не прозвучало ни робко, ни вызывающе. Это была голая констатация факта.

Я бросил взгляд на часы, поднялся и отрывисто бросил:

– Ну ладно, опять даю тебе шанс. Тут у меня один клиент ищет девчонку как раз твоего типа. Если справишься, может, и пойдет у тебя дело. Если поспешим, еще его застанем, – говорю, подхватывая кофр с аппаратурой. – Пошли. И в следующий раз, если на что-то рассчитываешь, не забывай оставить телефон.

– Вот еще, – говорит она, не двигаясь с места.

– Это ты о чем? – говорю.

– Да не собираюсь я встречаться с какими-то там твоими клиентами!

– Ах не собираешься? – говорю. – Ты что, не понимаешь, чего мне это стоило?

Она медленно покачала головой:

– Только не делай из меня дурочку, малыш, не надо. Они сами меня хотят.

И тут она одарила меня второй улыбочкой.

В тот момент я подумал, что она просто прочитала мои объявления. Теперь я далеко в этом не уверен.

– А теперь я тебе скажу, как мы будем работать, – продолжает она. – Ни имени, ни адреса, ни телефона ты не получишь. Их никто не получит. Все снимки мы будем делать только тут. Только я и ты.

Можете представить, как я тогда взвился. Чего я только тогда не делал – злился, язвил, терпеливо уговаривал, бесился, грозил, умолял.

Я надавал бы ей по физиономии, если б это не был мой фотографический капитал.

Под конец единственное, на что я был способен, это позвонить Папаше Муншу и передать ему все ее условия. Понимаю, что это было глупо, но мне просто ничего другого не оставалось.

Он на меня жутко наорал, несколько раз подряд повторил «нет» и брякнул трубку.

Это не произвело на нее ровно никакого впечатления.

– Начнем съемку завтра ровно в десять, – сказала она.

Это ей очень пошло – эдакая графиня из кино.

Около полуночи позвонил Папаша Мунш.

– Понятия не имею, в каком сумасшедшем доме ты откопал эту девицу, – сказал он, – но я согласен. Приходи завтра с утречка, и я попробую вбить в твою дурную башку, какие мне нужны снимки. Очень рад, что вытащил тебя из постели!

После этого все наладилось. Даже мистер Фитч передумал и, убив два дня на втолковывание мне, что все это совершенно исключено, тоже принял все условия.

Конечно, вы уже все под чарами Девчонки, так что не способны понять, каким великим самопожертвованием со стороны мистера Фитча был добровольный отказ от личного присмотра за формированием образа Бесенка, или Мегеры, или на чем мы там в конечном счете сошлись.

На следующее утро она явилась точно к назначенному времени, и мы принялись за работу. В ее пользу могу сказать одно: она никогда не уставала и не капризничала, когда я вертел ее и так и эдак. Все шло как по маслу, не считая того, что у меня по-прежнему было чувство, будто что-то помаленьку от меня ускользает. Может, и вы что-то подобное чувствуете, глядя на ее фотографии.

Когда мы закончили, я выяснил, что имеются и другие правила. Это было где-то под вечер. Я вышел за ней, чтоб выпить кофейку и съесть бутерброд в закусочной.

– Ну вот еще, – говорит она. – Я пойду одна. И имей в виду, малыш: если ты только попробуешь пойти за мной, если ты только высунешь башку из окна, когда я выйду, можешь искать себе другую модель.

Можете представить, как вся эта фигня подействовала мне на психику – да и на воображение тоже. Помню, что открыл окно, когда она вышла – прежде несколько минут выждал, – и стоял там, дыша свежим воздухом и пытаясь понять, что за всем этим кроется: то ли она от полиции прячется, то ли она чья-то падшая дочь, то ли ей просто кажется шикарным так выпендриваться, то ли Папаша Мунш был прав и она действительно малость того.

Но надо было еще проявить пленку.

Оглядываясь назад, просто поражаешься, с какой быстротой ее колдовские чары опутали после этого весь город. Вспоминая, что наступило потом, я опасаюсь, что это случилось уже и со всей страной – а может, и со всем миром. Вчера в «Тайм» я прочел что-то насчет того, что плакаты с Девчонкой уже чуть ли не в Египте появились.

Из остатка моей истории вам станет ясно, почему я настолько серьезно всего этого опасаюсь. Есть у меня и теория, которая все это объясняет, но это уже из тех вещей, которые выходят за рамки тех самых «совершенно определенных моментов». Это насчет Девчонки. Попробую растолковать буквально в нескольких словах.

Вы знаете, как современная реклама способна направлять человеческие умы в одном и том же направлении, заставляя желать одного и того же, думать об одном и том же. И вы знаете, наверное, что психологи не так уж скептически относятся к телепатии, как они обычно уверяют.

А теперь добавим сюда два предположения. Представим, что одинаковые желания миллионов людей сфокусировались в одну телепатическую личность. Скажем, девушку. Создали ее из ничего, из воображения.

Только представьте себе ее знание потаеннейших желаний миллионов мужчин. Представьте ее способность заглянуть в эти желания глубже самих людей, которые их испытывают, увидеть ненависть и стремление к смерти, кроющиеся за похотью. Представьте тот все более полный зрительный образ, который она принимает, оставаясь при этом холодной, как камень. И представьте при этом тот голод желаний, который она должна испытывать в ответ на их голод.

Но я уже здорово уклонился от фактов, про которые рассказываю. А против некоторых фактов никак не попрешь. Как против денег. Мы ведь деньги делали.

Это как раз тот забавный момент, о котором я уже обещал рассказать. Я опасался, что Девчонка просто задумала меня малость потрясти в плане денег. Я ведь уже говорил, как она меня взяла в ежовые рукавицы – не пикнешь.

Но она никогда не запрашивала свыше самых обычных расценок. Позже я уже сам решил платить ей побольше, причем здорово побольше. Но она всегда брала деньги с таким презрительным видом, будто собиралась выбросить их в первую же мусорную урну, как только выйдет на улицу.

Может, так она и делала.

Как бы то ни было, деньги у меня завелись. Впервые за многие месяцы я мог позволить себе заложить за галстук, прилично приодеться и раскатывать в такси. Теперь я мог подъехать к любой девчонке, на которую бы глаз положил. Надо было только выбрать.

Так что я, понятное дело, не мог не воспользоваться возможностью и не выбрать…

Но сперва давайте я вам про Папашу Мунша расскажу.

Не один Папаша Мунш искал встречи с моей моделью, но, по-моему, он один втрескался в нее по-настоящему. Я видел, какие у него становились глаза, когда он рассматривал фотографии. В них появлялось этакое сентиментальное, мечтательное выражение. Мамаша Мунш уже два года как лежала в могиле.

Спланировал он все очень ловко. Какими-то совершенно незначащими фразами он заставил меня проболтаться, когда она приходит на съемку, и одним прекрасным утром притопал по лестнице за несколько минут до нее.

– Я пришел на нее посмотреть, Дейв, – объявил он.

Я и спорил с ним, и врал, и втолковывал, что он не знает, насколько серьезно она относится к своим идиотским требованиям. Предупреждал, что он нам обоим все испортит навсегда. Я даже, к собственному удивлению, пытался его вытолкать.

Он даже не возмутился, как поступил бы в любой другой ситуации. Только повторял:

– Но, Дэйв, мне обязательно нужно ее увидеть.

Хлопнула дверь парадной.

– Это она, – сказал я, понизив голос. – Скорей уходите.

Он не ушел, так что пришлось затолкать его в лабораторию.

– И чтоб ни звука, – прошептал я. – Я ей скажу, что не могу сегодня работать.

Я знал, что он все равно попытается посмотреть на нее и наверняка вылезет оттуда, но на что-то большее был не способен.

Шаги слышались уже на четвертом этаже. Но в дверях она так и не показалась. Я почувствовал тревогу.

– А ну-ка убери оттуда этого засранца! – тявкнула она из-за двери. Не очень громко, самым своим обычнейшим голосом.

– Поднимаюсь еще на этаж, – объявила она. – И если этот толстопузый засранец немедленно не выкатится прямиком на улицу, то больше не получит ни единой моей фотки под свое вонючее пиво!

Папаша Мунш вышел из лаборатории. Он был весь белый. Выходя, он на меня даже не посмотрел. И больше никогда не рассматривал ее фотографии при мне.

Это про Папашу Мунша. Теперь про меня. Я уже не раз к ней подкатывался, делал прозрачные намеки, а со временем решился перейти и к более активным действиям.

Она стряхнула мою руку, точно сырую тряпку.

– Цыц, малыш, – сказала она. – Время-то рабочее.

– Но потом… – нажимал я.

– Разве мы не договаривались?

И я получил то, что, по-моему, было пятой улыбкой.

Трудно поверить, но с этой своей идиотской линии поведения она ни разу и на дюйм не свернула. В конторе трогать ее было нельзя, потому что работа была важней всего, и она ее любила, и ничто не должно было отвлекать внимание. В другом месте я тоже не мог с ней встретиться, потому что, если бы попытался, больше бы уже ни одного снимка не получил, – и это все притом, что деньги текли рекой, а у меня хватало ума не воображать, будто к этому имели какое-то отношение мой художественный вкус и способности.

Конечно, я не был бы живым человеком, если бы и потом не пытался к ней подъехать. Но это всякий раз кончалось все тем же обращением, будто с мокрой тряпкой, и улыбок уже больше не было.

Я жутко изменился. Начал вести себя как сумасшедший, как дурень с пустой головой – только иногда мне казалось, будто она вот-вот лопнет. И все время ей что-то рассказывал. В основном про себя.

Это было все равно что находиться в постоянном бреду, который, правда, нисколько не мешал делу. На головокружение я внимания не обращал. Это уже казалось вполне естественным.

Я метался по студии, и яркий рефлектор мог на мгновение обратиться листом раскаленной добела стали, сумерки за окном – густой тучей мошкары, а фотоаппарат – большой черной вагонеткой. Но еще мгновение, и все опять становилось на место.

Мне кажется, что временами я ее до смерти боялся. Она представлялась страннейшей, ужаснейшей личностью во всем мире. Но в другие моменты…

И я говорил. Не важно, чем я тогда был занят – ставил свет, подбирал позу, возился с треногой, наводил фокус, или где она сама была – на подиуме, за ширмой, в кресле с журнальчиком, – я трепал языком, не прерываясь ни на секунду.

Я рассказал ей буквально все, что сам про себя знал. Я рассказал ей про свою первую девушку. Рассказал про велосипед своего брата Боба. Рассказал про то, как однажды удрал из дома и уехал на товарняке, и про взбучку, которую мне устроил папаня, когда я вернулся. Рассказал про плавание в Южную Америку и синее небо в ночи. Рассказал про Бетти. Рассказал, что моя мать умирает от рака. Рассказал, как меня однажды побили в темном переулке за баром. Рассказал про Милдред. Рассказал, как продал первый в своей жизни снимок. Рассказал, как Чикаго выглядит с борта яхты. Рассказал про самый длинный в моей жизни запой. Рассказал про студию Марша-Мейсона. Рассказал про Гвен. Рассказал, как познакомился с Папашей Муншем. Рассказал о том, как за ней охотился. Рассказал, что сейчас чувствую.

Тому, что я говорил, она не уделяла ни малейшего внимания. Не возьмусь даже утверждать, что она меня вообще слышала.

В тот день, когда впервые клюнул действительно серьезный заказчик и нам предложили работать в масштабах страны, я решил пойти за ней, когда она отправится домой.

Хотя погодите, лучше я в другом порядке буду рассказывать. Кое-что вы наверняка припомните из иногородних газет – те предположительные убийства, о которых я уже упоминал. По-моему, их было шесть.

Я сказал «предположительные», потому что полиция ни в одном из этих случаев не была окончательно убеждена, не был ли причиной смерти попросту сердечный приступ. Но весьма подозрительно, когда сердечные приступы случаются с людьми, у которых с сердцем все в порядке, когда они одни, вдали от дома, и совершенно непонятно, чем там занимались.

Эти шесть смертей породили очередные страхи перед каким-то «мистическим отравителем». К тому же складывалось ощущение, что они и потом на самом-то деле не прекратились, просто продолжались в менее подозрительной форме.

Это как раз из того, что меня до сих пор пугает.

Но в тот момент моим единственным чувством было облегчение, когда в конце концов я решил ее выследить.

В тот день я заставил ее поработать дотемна. Объяснений никаких не требовалось – нас просто завалили заказами. Я выждал, пока не хлопнула дверь парадной, потом сбежал вниз. Ботинки у меня были на резиновой подметке. Я напялил темное пальто, в котором она никогда меня не видела, и темную шляпу.

Я постоял в дверях, пока ее не увидел. Она шла мимо ограды парка в сторону центра. Был один из этих теплых осенних вечеров. Я пошел за ней по другой стороне улицы. Мой замысел на этот вечер заключался только в том, чтобы выяснить, где она живет. Это позволило бы мне покрепче зацапать ее в лапы.

Остановилась она перед большой витриной магазина Эверли, держась подальше от ее огоньков. Там она постояла, заглядывая внутрь.

Я вспомнил, что для Эверли мы делали ее большую фотографию под плоский манекен в витрину дамского белья. Этот манекен, очевидно, она и разглядывала.

В этот момент я был просто-таки уверен, что она самовлюбленно наслаждается собственным изображением.

Когда мимо шли люди, она слегка отворачивалась или поглубже отступала в тень.

Потом показался какой-то мужчина, один. Лица его я как следует не разглядел, но на вид он был средних лет. Он остановился и стал разглядывать витрину.

Тут она вышла из тени и встала рядом с ним.

Что бы вы, парни, почувствовали, если бы смотрели на плакат с Девчонкой и внезапно она оказалась бы рядом и взяла вас за руку?

Реакция парня была ясна как день. В нем зародились безумные мечты.

Они о чем-то коротко переговорили. Потом он остановил такси. Они влезли внутрь и укатили.

Ух и назюзюкался же я тем вечером! Выглядело это все почти так, как будто она знала, что я слежу за ней, и выбрала именно такой способ, чтоб побольней меня ужалить. Может, и так. Может, то был конец.

Но на следующее утро она явилась в обычное время, и я опять впал в обычный бред, только теперь под несколько другим углом.

Вечером, когда я опять пошел за ней, она выбрала место под уличным фонарем, аккурат напротив одного из рекламных щитов Мунша.

Теперь мне страшно подумать, как хитро она действовала.

Минут через двадцать проезжающий мимо спортивный автомобиль притормозил, сдал назад и подрулил к поребрику.

На сей раз я был ближе. Я достаточно хорошо разглядел лицо того малого. Он был чуток помладше, где-то моего возраста.

На следующее утро то же самое лицо глянуло на меня с первой страницы газеты. Спортивный автомобиль нашли у тротуара на боковой улочке. Парень был внутри. Как и в остальных подобных случаях, причину смерти установить не удалось.

Какие только мысли ни крутились в тот день у меня в голове, но только две вещи я знал с полной определенностью. Что я получил первое настоящее предложение от крупного рекламодателя и что я собираюсь взять Девчонку за руку и спуститься по лестнице вместе с ней, когда мы покончим со съемкой.

Она, похоже, ничуть не удивилась.

– А ты знаешь, на что идешь? – спросила она.

– Знаю.

Она улыбнулась:

– А я-то гадала, когда ты наконец дозреешь!

Я начал чувствовать себя получше. Мысленно я уже прощался со всем, но крепко держал ее за руку, и это было главное.

Был такой же теплый осенний вечер. Мы пошли напрямик через парк. Там было темно, но небо над нами было розовым от неоновых вывесок.

Мы долго шли по парку. Она ничего не сказала и на меня не смотрела, но мне было видно, что губы ее кривит улыбка, и через некоторое время ее рука крепко стиснула мои пальцы.

Мы остановились. Мы как раз шли прямо по газону. Она повалилась на траву и потянула меня за собой, обнимая за плечи. Я смотрел вниз, ей в лицо. На нем играл бледноватый розовый отсвет от зарева на небе. Голодные глаза казались черными дырами.

Я неловко завозился с пуговицами блузки. Она отвела мою руку, но не так, как тогда в студии.

– Я не этого хочу, – проговорила она.

Сперва я вам скажу, что я сделал потом. Затем объясню, почему я это сделал. А уже после скажу, что она тогда сказала.

А сделал я вот что: убежал без оглядки. До конца я всего не помню, потому что голова жутко кружилась, а розоватое небо раскачивалось над темными деревьями. Но через некоторое время, завидев уличные фонари, я остановился отдышаться. На следующий день я закрыл студию. Пока я запирал дверь, за ней надрывался телефон, а на полу валялись неоткрытые письма. Я больше никогда не видел Девчонку во плоти, если это подходящее слово.

Я сделал это, потому что не хотел умирать. Я не хотел, чтобы из меня вытянули жизнь. Вампиры бывают всякие, и те, что сосут кровь, еще далеко не худшая разновидность. Если бы меня не насторожили это постоянные приступы головокружения, и Папаша Мунш, и лицо в утренней газете, я отправился бы той же дорогой, что и остальные. Но я осознал, что мне грозит, когда было еще время вырваться. Я осознал, что, откуда бы она ни явилась, что бы ее ни создало, она – квинтэссенция ужаса за ярким рекламным щитом. Она – это улыбка, что вынуждает вас швыряться деньгами и самой жизнью. Она – это глаза, которые заводят вас все дальше и дальше, а потом показывают смерть. Она тварь, которой вы отдаете все, но на самом деле не получаете ничего. Она – создание, которое забирает все, что у вас есть, ничего не давая взамен. Когда пожираете взглядом ее лицо на плакатах, помните это. Она – приманка. Она – наживка. Она – Девчонка.

А сказала она вот что:

– Я хочу тебя. Я хочу все, что случалось с тобой в жизни. Я хочу все, что делает тебя счастливым, и все, что ранит тебя до слез. Я хочу твою первую девушку. Я хочу тот блестящий велосипед. Я хочу ту взбучку. Я хочу ту камеру-обскуру. Я хочу ноги Бетти. Я хочу синее небо, усыпанное звездами. Я хочу смерти твоей матери. Я хочу твою кровь на булыжниках. Я хочу рот Милдред. Я хочу первый снимок, который ты продал. Я хочу огни Чикаго. Я хочу джина. Я хочу руки Гвен. Я хочу, чтоб ты хотел меня. Я хочу всю твою жизнь. Ну давай же, малыш, давай!

В рентгеновских лучах[19]

Рассказ

– Возвращаются ли покойники? – озадаченно переспросил доктор Баллард. – Какое отношение это имеет к вашей ноге?

– Я такого не говорила! – вскинулась Нэнси. – Я сказала: «Обеспечила покой ноге». Вы, должно быть, ослышались.

– Но… – начал было доктор Баллард и тут же поправился: – Да, скорее всего, я ослышался. Продолжайте, мисс Сойер.

Нэнси смущенно замолчала. Ее взгляд рассеянно скользнул к широкому светлому окну, за которым начинало сереть небо. Это была молодая женщина с большими глазами чуть навыкате, узким подбородком, крепкими белыми зубами, рыжеватыми волосами, точеной фигурой лани и такими же, как у лани, изящными и стройными ногами – за исключением одной щиколотки, которую Нэнси держала перед собой на стуле, сняв чулок. Щиколотку кольцом охватывала жесткая белая, слегка неровной формы припухлость.

Доктор Баллард, человек средних лет и среднего роста, с сильными мягкими руками, выглядел респектабельным и ухоженным, как его добротно обставленный кабинет.

– Да в общем-то, и все, – заговорила наконец Нэнси. – Я старалась ее не беспокоить, прикладывала лед, но опухоль не спадала. Поэтому Мардж заставила меня позвонить вам.

– Понятно. Мисс Сойер, скажите, пожалуйста, а до вчерашнего вечера нога была здорова?

– Да. Мне приснился дурной сон, будто что-то стиснуло ногу. Я в испуге проснулась, дотронулась до щиколотки – и обнаружила эту штуку.

– Накануне нога выглядела как обычно и никаких странных ощущений не было?

– Нет.

– А когда вы проснулись, припухлость уже появилась?

– Вот как сейчас.

– Вы не могли подвернуть ногу во сне?

– Нет.

– А боль чувствуете?

– Нет, только ощущение, будто лодыжку что-то плотно обхватило и время от времени сжимает чуть сильнее.

– Вам не случалось ходить во сне?

– Нет.

– Аллергией страдаете?

– Нет.

– У вас есть какие-нибудь предположения, отчего могло появиться это новообразование?

Нэнси снова глянула в окно.

– У меня есть сестра-близнец, – помолчав, сказала она изменившимся голосом. – Вернее, была. Она умерла больше года назад. – Взгляд Нэнси перескочил на доктора Балларда. – Даже не знаю, к чему я это говорю, – поспешно добавила она. – Какое это может иметь значение?.. Она умерла от кровоизлияния в мозг.

Они помолчали.

– На рентгене будет видно, что случилось? – спросила Нэнси.

Доктор кивнул:

– Мы скоро получим снимок, мисс Снайдер готовит его.

Нэнси начала было вставать, но решила сперва уточнить:

– Ходить-то мне можно?

Доктор Баллард кивнул. Она, едва заметно прихрамывая, подошла к окну и посмотрела вниз.

– Красивый вид, полгорода как на ладони, – сказала Нэнси. – А рядом с нашим домом течет река. Но у нас, мне кажется, этаж повыше.

– Это двадцатый, – сказал доктор Баллард.

– А мы на двадцать третьем. Люблю высотные здания. Как будто на самолете летишь. А когда я смотрю на реку, которая у нас прямо под окном, можно воображать, что летишь над водой.

В дверь негромко постучали.

– Это рентген? – обернулась Нэнси.

Доктор отрицательно покачал головой и открыл дверь:

– Пришла ваша подруга мисс Хадсон.

– Мардж, привет! – воскликнула Нэнси. – Заходи!

* * *

Коренастая светловолосая девушка остановилась в дверях.

– Я тут рядом побуду, – сказала она. – Можем вместе пойти домой.

– Солнце, спасибо тебе огромное! Но я, наверное, еще задержусь.

– Ничего страшного. Нэнси, как ты себя чувствуешь?

– Чудесно, моя дорогая! Доктор сделал снимок, увидит на нем, что внутри моей шишки.

– Ну ладно, я здесь, если что, – сказала Мардж и вернулась в приемную.

Выходя, она столкнулась с женщиной в белом. Та вошла, затворила за собой дверь и протянула доктору большой коричневый конверт.

Доктор повернулся к Нэнси:

– Я взгляну и сразу вернусь.

– Доктор Майерс звонит, – сказала ему медсестра, когда они пошли к двери. – Спрашивает насчет вечера. Он может заглянуть сюда и поехать с вами вместе?

– Как скоро он сможет быть здесь?

– Говорит, через полчаса.

– Скажите, пускай приезжает.

Дверь за ними закрылась. Минуты две Нэнси просидела тихо. И вдруг она содрогнулась, как от резкого приступа боли, и посмотрела на ногу. Потом сжала рукой здоровую лодыжку и вздрогнула.

Дверь резко распахнулась. В кабинет поспешно вошел доктор Баллард и сразу принялся изучать опухоль, быстро пробегая осторожными пальцами по всем ее изгибам и засыпая мисс Сойер вопросами:

– Вы точно уверены, что до вчерашнего вечера припухлости не замечали? Может быть, какое-то легкое изменение формы или ощущений, стремление щадить эту ногу или просто нежелание на нее смотреть? Попробуйте вспомнить, как было несколько дней назад.

Нэнси замялась, но потом твердо произнесла:

– Нет, я абсолютно уверена.

Доктор покачал головой:

– Ну хорошо. Теперь, мисс Сойер, расскажите о сестре. Вы были однояйцевыми близнецами?

– Доктор, почему вас это интересует? – удивилась Нэнси. – Что показал рентген?

– У меня есть очень веская причина, о которой я вам скажу чуть позже. И о рентгене тоже подробно расскажу. Но насчет одного можете успокоиться, если это вас тревожит. Опухоль совершенно определенно не злокачественная.

– Слава богу!

– Но теперь о вашей сестре.

– Вам правда нужно знать?

– Правда.

В движениях и голосе Нэнси возникла легкая тревога.

– Ну что ж… – сказала девушка. – Да, мы были однояйцевыми близнецами. Нас вечно путали. Внешне мы выглядели совершенно одинаково, но внутри…

Она умолкла. Какая-то неуловимая перемена произошла в ней.

– Доктор Баллард, – решилась Нэнси, – я расскажу вам о сестре, расскажу то, чего, кажется, еще никому не рассказывала. Дело в том, что это ее я вчера ночью видела во сне. И если на то пошло, мне кажется, в моем кошмаре это она схватила меня… Что такое, доктор Баллард?

У врача словно поменялся цвет лица, хотя в тускнеющем свете разглядеть было трудно. Вслух он, слегка запинаясь, произнес:

– Все в порядке, мисс Сойер. Продолжайте, пожалуйста.

Он придвинулся поближе, положил руки на стол и пристально посмотрел на Нэнси.

– Видите ли, доктор Баллард, – медленно начала она, – люди, как правило, считают, что близнецы испытывают друг к другу самые нежные чувства. И что истории о близнецах, ненавидящих друг друга, сочиняют писатели, охочие до зловещих сюжетов. Но в моем случае зловещий сюжет оказался правдой жизни. Бет меня ненавидела и… не гнушалась выражать свою ненависть физически. – Нэнси тяжело вздохнула. – Все началось, когда мы были еще маленькие. Сколько себя помню, я всегда была рабыней, а она – госпожой. А если я недостаточно прилежно исполняла ее приказания – а иногда даже если хорошо исполняла, – она отвешивала мне оплеуху или щипала. Не так, как щиплются маленькие девочки. У Бет были необыкновенно сильные пальцы. Я боялась их.

Это ужасно, доктор Баллард, как один человек может запугать другого, сломить его силу воли, лишить способности постоять за себя. Вы скажете, что жертве нетрудно спастись: повсюду люди, есть учителя и друзья, которым можно довериться, есть папа и мама. Но нет, ты будто скован невидимыми цепями, и рот тебе заткнули невидимым кляпом. И все это нарастает, нарастает, как в аду концлагеря. Все твое существо заполнено болью и страхом. А на поверхности вроде бы ничего такого.

Никто даже не подозревал, что между нами происходит. Все считали, что мы искренне друг друга любим. Бет всегда хвалили за веселость и жизнерадостность. Меня же считали унылой рохлей. Как она носилась со мной на людях, как нежничала! Хотя даже тогда мне украдкой прилетали щипки – сильные, но я от них даже не морщилась. И мало того… Нэнси вдруг замолчала на несколько секунд. – Доктор Баллард, наверное, мне не стоит занимать ваше время жалобами на тяжелое детство. Да и встреча у вас на вечер назначена.

– Это всего лишь дружеский ужин со старыми друзьями. У меня масса времени. Продолжайте, мне очень интересно!

Нэнси вспоминала, нахмурившись.

– Что забавно, – продолжила она, – я так и не поняла, почему Бет меня ненавидела. Ее как будто терзала жгучая ревность. У нее все получалось, она завоевывала призы, играла в школьных представлениях главные роли, ей доставались лучшие подарки и любые мальчики. Но как-то так получалось, что каждый шаг к успеху портил ее еще больше. Мне, доктор Баллард, порой кажется, что успеха добиваются только бессердечные люди, что успех – это награда за жестокость… не важно к кому.

Доктор Баллард свел брови и неопределенно кивнул.

– Из всего, что я прочитала, разобраться помог только психоанализ, – продолжила она. – Идея, что в каждом из нас присутствуют любовь и ненависть и что наша задача – уравновесить их, поступать так, чтобы давать выход им обеим, но следить, чтобы ненависть всегда оставалась под контролем любви.

Может быть, когда два человека очень близки, это работает по-другому. Может быть, вся нежность и любовь постепенно скапливаются в одном человеке, а вся жесткость и ненависть – в другом. И тогда тон задает ненависть, поскольку это эмоция насилия, власти и действия – энергичная эмоция, не сентиментальная, в отличие от любви. И она никуда не исчезает, лишь растет, пока не окрепнет настолько, что ей не уняться вовек, даже после смерти.

Вот и эта ненависть не исчезала, доктор Баллард, и только крепла. – Нэнси бросила на врача острый взгляд. – Да, знаю, в том, что я вам сейчас рассказывала, нет ничего необычного, такое у детей происходит часто. Взрослые говорят «маленькие дикари», искренне веря, что с возрастом все пройдет. Веря, что выкручивание рук и щипки – это мелочи, которые сами собой прекратятся, когда дети начнут взрослеть… Что я могу сказать, доктор Баллард? – горько улыбнулась Нэнси. – Не прекращаются. Знаете, людям трудно представить жестокой девушку-подростка, может быть, потому, что реклама так превозносит юных девушек. А я могла бы на эту тему написать целую книгу. Правда, многое из того, что испытала я, называется психологической жестокостью. Я была застенчива, и Бет находила сотню способов поставить меня в неловкое положение. А если мной начинал интересоваться мальчик, сестра всегда его у меня уводила.

– С трудом верю, что ей это удавалось, – проговорил доктор Баллард.

– Вы имеете в виду, что у меня хорошая внешность? Но эта внешность довольно специфическая, и в том возрасте она не слишком ценилась. Правда, дважды действительно попадались парни, которые не откликнулись на ее призывы. И оба раза сестра сыграла шутку, которую могла придумать только она, потому что мы были похожи как две капли воды. Она притворилась мной – она всегда ловко копировала мою манеру поведения и голос, даже реакции, один в один, а я ей подражать не умела – и она… вела себя так, что парень меня бросал.

– Как именно?

Нэнси опустила глаза:

– Ну, скажем, грубо его оскорбляла, притворяясь мною. Или хвасталась чем-то непристойным, выставляя все так, будто хвастаюсь я. Знали бы вы, как потом эти парни меня презирали!

Но, как я уже говорила, одной психологической жестокостью и бесстыдными розыгрышами дело не ограничивалось. Бывали дни, когда я чем-то вызывала ее недовольство и отправлялась спать первой. Она входила в спальню, я притворялась, что сплю, а она ложилась и через некоторое время говорила… Да, я знаю, доктор Баллард, вы скажете: обычные для глупой девчонки слова. Но тогда-то они звучали совсем иначе! Я прятала голову под одеяло, вжималась в подушку, а Бет медленно шагала вдоль кровати… и говорила: «Думаю, как тебя наказать». Потом долгое ожидание, а я продолжала притворяться, будто сплю, а она прикасалась ко мне… Ох, доктор Баллард, что за руки! Как я боялась этих рук!.. Вы что-то хотели сказать, доктор Баллард?

– Нет, ничего. Продолжайте.

– Больше не о чем рассказывать. Может, еще о том, что издевательства Бет и мой страх продолжались до прошлого года, когда она внезапно умерла – наверное, надо говорить, трагически скончалась – от тромба в мозгу. Я с тех пор часто думаю, не была ли виной ненависть ко мне, так долго и искусно от всех скрываемая. Люди, которых переполняет ненависть, умирают от апоплексии, так ведь, доктор?

Помню, в день ее смерти я склонилась над ней, разбитой параличом. Ее прекрасное лицо было бледным и неподвижным, как у рыбы, а один глаз больше другого. Мне стало ее жалко – надеюсь, доктор, вы понимаете, что я всегда ее любила? – но в этот момент лежавшая поверх одеяла рука дернулась и потянулась к моей, хотя говорили, что сестра полностью обездвижена. Ее увеличившийся глаз оглядел все вокруг и наконец уставился на меня. Губы задвигались, и показалось, я слышу слова: «Вернусь и накажу тебя за это!» – а потом я почувствовала, как ее пальцы шевельнулись, едва заметно, коснулись моей руки, словно пытались сомкнуться на запястье. Я вскрикнула и отпрянула.

Мама сильно рассердилась на меня. Назвала меня маленькой беспечной эгоисткой, которая боится смерти и не в состоянии скрыть страх даже ради умирающей сестры. Конечно, настоящую причину я ей не открыла. Да и никому не говорила, только вам теперь все рассказала – даже не знаю зачем. – Она нервно и совсем невесело усмехнулась.

– Вы что-то говорили о сне, который видели вчера ночью? – тихо спросил доктор Баллард.

– Ах да! – С Нэнси разом слетела задумчивость. – Мне снилось, что я иду по старому кладбищу с кривыми серыми деревьями, и небо надо головой серое, низкое, зловещее, и все вокруг странное и пугающее. Но я почему-то безмерно счастлива. А потом ощутила под ногами слабое движение и опустила взгляд на ближайшую могилу. И увидела, что в нее проваливается земля. Сперва появилось небольшое конусообразное углубление, по стенкам скользила вниз темная супесь, а на дне виднелось маленькое черное отверстие. Я знала, что надо бежать со всех ног, но не могла сдвинуться ни на дюйм. Углубление росло, земля валилась вниз кусками, и черная дыра увеличивалась. А я все стояла как вкопанная. Гляжу на надгробие, а там написано: «Элизабет Сойер, 1926–1948». Потом из ямки показалась рука – вернее, кость с ошметками потемневшей плоти – и начала шарить вокруг, пугающе проворно и хватко. Вдруг земля вздулась и раскрылась, и из дыры стремительно полезла какая-то фигура. И хотя плоть позеленела, ссохлась и была изъедена червями, а вместо глаз остались одни отверстия, я узнала Бет – все те же роскошные рыжие волосы. А потом рука с лохмотьями мяса схватила меня за щиколотку, а вторая рука поползла на ощупь вверх, все выше и выше, я закричала… и проснулась.

Подавшись вперед, Нэнси неотрывно глядела на доктора. Вдруг показалось, что волосы у нее стали пышнее. Может быть, это и называется «встали дыбом». Во всяком случае, она произнесла:

– Доктор Баллард, мне страшно!

– Простите, что заставил вас разволноваться! – попытался подбодрить ее доктор, но прозвучало это совсем не бодро.

Доктор решил взять Нэнси за руку, и несколько секунд они сидели молча. Потом Нэнси шевельнулась и сказала с улыбкой:

– Прошло. Глупая я. Не знаю, зачем рассказала о Бет. Это же не поможет вам выяснить, что у меня с ногой.

– Да, конечно, не поможет, – произнес врач после небольшой заминки.

– Зачем вы спросили, близнецы ли мы?

Доктор выпрямился. Его голос снова стал деловитым.

– Сейчас объясню, а заодно расскажу и о том, что дал рентген. Мне кажется, связь тут есть. Как вам, наверное, известно, мисс Сойер, идентичные близнецы выглядят практически одинаковыми потому, что происходят из одной яйцеклетки. Прежде чем начать развиваться, она делится надвое. Вместо одного организма образуется два. Именно так произошло у вас с сестрой… Но иногда, особенно если в роду часто рождались близнецы, деление на этом не прекращается. Одна из двух клеток делится еще раз. В результате – тройня. Полагаю, у вас так и случилось.

– Но что же стало с третьим ребенком? – озадаченно посмотрела на доктора Нэнси.

– С третьей сестрой, – уточнил он. – Не бывает однояйцевых близнецов – не важно, двойни или тройни – разного пола, поскольку пол предопределен исходной яйцеклеткой. И тут, мисс Сойер, мы с вами подходим ко второму моменту. Не все близнецы формируются и рождаются на свет. Некоторые начинают расти, а потом останавливаются в развитии.

– Что с ними происходит?

– Иногда их составляющие заключены в ребенке, который развивается полностью: отдельные мелкие фрагменты организма содержатся в теле того ребенка, который появляется на свет. Думаю, в вашем случае оказалось именно так.

– Вы хотите сказать, во мне части еще одной сестры-близнеца, третьей, которая до конца не выросла? – оторопело произнесла Нэнси.

– Именно так.

– И это связано с моей ногой?

– Да.

– Но как же…

– Иногда с включенными фрагментами ничего не происходит. Но иногда, быть может много лет спустя, они начинают расти – скорее естественным образом, чем как злокачественная опухоль. Существуют задокументированные случаи, когда подобное происходило, – так, сравнительно недавно, в тысяча восемьсот девяностом году один мексиканский мальчик «родил» своего брата-близнеца, полностью сформировавшегося, но, разумеется, мертвого. В вашем случае развитие далеко не такое полное, но я уверен, что вокруг вашей ноги образовался карман с включенными тканями и недавно он начал расти, настолько медленно, что вы этого не замечали, пока новообразование не приобрело масштабы, вызывающие дискомфорт.

Нэнси смотрела на врача не отрываясь:

– Какие именно ткани? Я имею в виду, включенные фрагменты?

Доктор замялся.

– Я не вполне уверен, – сказал он. – На рентгене… Вообще, там обычно бывают странные, но безвредные включения: зубы, волосы, ногти – трудно сказать, что именно. Позже будет яснее.

– Можно мне взглянуть на снимок?

Доктор снова замялся:

– Боюсь, вам он ничего не скажет. Там просто нагромождение теней.

– А может такое быть, что… есть и другие карманы с фрагментами?

– Маловероятно. Но даже если они имеются, вряд ли когда-нибудь вас потревожат.

Повисла пауза.

– Не нравится мне это, – сказала наконец Нэнси. – Не нравится. Словно Бет вернулась. И теперь внутри меня.

– Фрагменты не связаны с вашей покойной сестрой, – заверил ее доктор Баллард. – Это не часть Бет, но третья сестра, если можно назвать подобные фрагменты человеком.

– Но эти фрагменты начали расти только после смерти Бет. Словно бы душа Бет… А какая клетка разделилась вторично: моя? Или ее? То есть, предположим, я вобрала в себя фрагменты ее половины клетки, и тогда… – Нэнси не договорила. – Кажется, я опять несу чепуху.

Молча глядевший на нее врач быстро кивнул, словно солдат, подтверждающий получение команды.

– Но, доктор, – сказала она с видом человека, вдруг вернувшегося к реальности, – что теперь будет?

– Избавиться от этого дефекта, – ответил он, – поможет сравнительно несложная операция. Видите ли, такого рода инородное тело невозможно уничтожить посредством нагревания, облучения или инъекций. Потребуется хирургическое вмешательство, хотя, скорее всего, достаточно будет местной анестезии. Вы сможете лечь в больницу завтра? Тогда на следующее утро я вас прооперирую. Пролежать придется дня четыре.

– Да, думаю, смогу, – подумав секунду-другую, ответила Нэнси и с отвращением посмотрела на свою щиколотку. – Вообще-то, мне бы чем скорее, тем лучше.

– Хорошо. Попросим мисс Снайдер все подготовить.

Войдя, медсестра сказала:

– Доктор Майерс пришел.

– Скажите ему, я сейчас буду, – ответил доктор Баллард. – А потом позвоните в центральную больницу. Мисс Сойер пойдет на место миссис Фиппс, от которого мы хотели отказаться.

Пока Нэнси надевала чулок и туфлю, обговорили детали.

Нэнси попрощалась и двинулась к выходу, стараясь не нагружать больную ногу. Доктор Баллард наблюдал за ней. Медсестра открыла дверь. Сидевшая в приемном покое подруга улыбнулась и встала. Рядом с ней сидел темноволосый немолодой мужчина.

Медсестра уже закрывала дверь, как доктор Баллард окликнул:

– Мисс Сойер!

Она обернулась:

– Да?

– Если нога… Если что бы то ни было сегодня начнет вас беспокоить, пожалуйста, позвоните мне!

– Спасибо, доктор, позвоню.

Доктор Баллард кивнул и крикнул приятелю:

– Уже иду!

Темноволосый немолодой мужчина махнул ему рукой.

Дверь закрылась. Доктор Баллард подошел к своему столу, достал из коричневого конверта рентгеновский снимок, включил свет и с сомнением вгляделся в изображение. Потом вернул снимок в конверт и положил на стол. Взял из шкафа шляпу и плащ. Выключил свет. Но внезапно вернулся, забрал конверт, сунул в карман и вышел.

Ужин с доктором Майерсом и еще тремя коллегами оказался, пожалуй, даже приятнее, чем предвкушал доктор Баллард. Расслабились, посплетничали, вышли на неспешную вечернюю прогулку, пропустили по бокальчику, напоследок описали разные случаи из своей практики. В какой-то момент доктора Балларда подмывало достать из кармана плаща рентгеновский снимок и рассказать о Нэнси и ее проблеме, но что-то удержало его, и вскоре он позабыл о своем намерении. Около полуночи он возвращался домой, и на душе у него было легко. Он даже напевал. Его безмятежность ничем не омрачалась, пока он не увидел лицо мисс Уиллис, своего домашнего секретаря.

– Что случилось? – встревожился он.

– Мисс Нэнси Сойер. Она…

Обычно невозмутимая седеющая блондинка в кои-то веки с трудом подбирала слова.

– Что с ней?

– Первый раз она позвонила часа полтора назад.

– Нога стала беспокоить?

– Про ногу она ничего не говорила. У нее прихватило горло.

– Как вы сказали?!

– Мне это тоже показалось не заслуживающим внимания, хотя, конечно, я пообещала сообщить вам, когда вы вернетесь. Но у нее был испуганный голос, она все жаловалась, что давит в горле…

– Так, и что дальше?..

– Поэтому я пообещала связаться с вами немедленно. Она положила трубку. Я позвонила в ресторан, но вы уже ушли. Тогда я позвонила домой доктору Майерсу, но никто не ответил. Я велела оператору дозваниваться. С полчаса назад позвонила подруга мисс Сойер, некая Мардж Хадсон. Она сказала, что мисс Сойер пошла спать и, судя по всему, заснула, но мисс Хадсон не понравилось, что мисс Сойер мечется во сне, как будто ее мучает очень тяжелый кошмар, а особенно ей не понравились шумы в горле, как будто мисс Сойер трудно дышать. Мисс Хадсон сказала, что внимательно осмотрела шею спящей мисс Сойер и ей показалось, что шея распухла. Я уверила ее, что как могу стараюсь связаться с вами, и на этом разговор закончился.

– Это еще не все?

– Да, доктор. Минуты за две до вашего возвращения телефон снова зазвонил. Сначала казалось, что нет соединения. Я уже хотела положить трубку. Потом послышались короткие булькающие звуки. Сначала тихо, но все громче. Вдруг прорвался голос – мне показалось, это кричала мисс Сойер. Вроде всего два слова, но мне не удалось их разобрать – крик был такой громкий, что даже не выдержал и отключился телефон. И больше ничего не было слышно, хотя я ждала и повторяла: «Алло, алло». Доктор Баллард, это бульканье… Будто на том конце провода кого-то душат, медленно-медленно…

Доктор Баллард схватил медицинскую сумку и помчался к машине. Для врача он водил довольно неплохо, а сегодня еще и очень быстро. До реки оставалось квартала три, когда впереди зазвучала сирена.

Дом, где снимала квартиру Нэнси Сойер, стоял в конце короткой улицы, завершающейся высоким бетонным парапетом с металлическим забором, сразу за которым текла река. Сейчас у забора стояла пожарная машина и сквозь легкую дымку воздуха шарила по обрыву поисковым прожектором. Рядом с прожектором маячила пара фигур в блестящих черных куртках. Выскочив из машины, доктор Баллард услышал крики и звук мотора, похоже лодочного. Секунду поколебавшись, он побежал в дом.

Вестибюль был пуст, отсутствовал даже консьерж. Баллард побежал к открытым дверям лифта. Лифт оказался автоматическим. Баллард нажал кнопку с цифрой двадцать три.

В коротком коридоре на двадцать третьем этаже отворена была только одна дверь. У порога его встретила Мардж Хадсон.

– Она выпрыгнула?

Девушка кивнула:

– Ищут тело. Я тут присматриваю за ними. Заходите.

Мардж провела врача в темную спальню. Диван-кровать, разметанное постельное белье, телефон на тумбочке. Через большое створчатое окно, распахнутое настежь, в комнату вливался речной воздух. Они подошли к окну и посмотрели вниз. Описывающая круги лодка казалась игрушечной. Прожектор лодки и прожектор пожарной машины рыскали по темной воде. Снизу едва слышно доносились голоса и пыхтение мотора.

– Как это случилось? – спросил Баллард девушку, стоявшую у окна.

– Она лежала в постели, а я наблюдала за ней, – ответила Мардж Хадсон, не оглядываясь. – Минут через двадцать после того, как я позвонила вам домой, ей стало хуже. Дышала она все труднее. Я попыталась ее разбудить, но не смогла. Пошла на кухню, чтобы наполнить льдом пакет. Задержалась дольше, чем рассчитывала. Потом услышала шум, который поначалу не связала с Нэнси. А когда поняла, что она задыхается, кинулась обратно. Как раз в этот момент она страшно закричала. Я услышала, как что-то упало – наверное, телефон, – потом шаги и звук открываемого окна. Когда я вбежала, она стояла на подоконнике в ночной рубашке, схватившись руками за горло. Не успела я к ней приблизиться, как она прыгнула.

– Вечером она жаловалась на боль в горле?

– Да. Шутила, что болезнь с ноги перекинулась на шею. Нэнси пыталась дозвониться вам домой, но неудачно. Тогда она приняла аспирин и легла спать.

Доктор Баллард включил стоявшую у кровати лампу, достал из кармана коричневый конверт, вынул снимок и направил его на свет.

– Вы сказали, перед самым концом она кричала, – дрогнувшим голосом произнес он. – Какие-то конкретные слова?

Девушка ответила не сразу.

– Точно не скажу, – медленно проговорила она. – Фраза резко оборвалась, как будто кто-то стиснул Нэнси горло. Но мне кажется, было два слова: «Рука» и «Бет».

Взгляд доктора Балларда перескочил на стоящую на комоде фотографию с насмешливым лицом, потом вернулся к призрачным черно-белым разводам на снимке, который он держал. У него дрожали руки.

– Все никак не найдут, – произнесла Мардж, продолжая смотреть на воду и кружащую по ней лодку.

Доктор Баллард с недоверием всматривался в рентгеновский снимок, словно силился пристальным взглядом заставить исчезнуть то, что он видел. Но это было невозможно. Изображение оставалось вполне разборчивым и недвусмысленным.

Там среди черных и серых пятен просматривались кости ноги Нэнси Сойер, а глубоко под кожей и мышцами их крепко сжимали тонкие кости человеческих пальцев.

Мертвец[20]

Рассказ

Профессор Макс Редфорд открыл матовую стеклянную дверь приемной и позвал меня. Я с нетерпением последовал за ним. Когда ведущий врач одного из крупнейших медицинских институтов Америки приглашает корреспондента научно-популярного журнала, не объясняя причины, есть из-за чего войти в азарт. Особенно если этого врача прославили невероятные, хоть и подкрепленные фактами, открытия. Я помнил кроликов с такой сильной аллергией на свет, что их кожа, с которой удалили мех, покрывалась волдырями даже от слабых солнечных лучей. И кардиологического больного, у которого под гипнозом нормализовалось давление. И грибок, поедавший тромбы в сосудах мозга живых животных. Добрая половина моих статей о медицине была посвящена Максу. Мы уже несколько лет близко дружили.

Пока мы торопливо шли по коридору, он неожиданно спросил:

– Что есть смерть?

Такого вопроса я не ожидал и удивленно покосился на него. Макс шел, склонив свою вытянутую голову с коротко стриженными седеющими волосами. Глаза за толстыми стеклами очков лучились. Он улыбался.

Я пожал плечами.

– Сейчас покажу, – сказал Макс.

– Что?

– Сам увидишь.

– Сюжет из этого выйдет?

Он помотал головой:

– Прямо сейчас я не хочу огласки. Ни широкой, ни даже среди коллег.

– Но когда-нибудь…

– Это будет сенсация.

Мы вошли в кабинет. На диагностическом столе дремал мужчина, от пояса до пят накрытый простыней.

Я сразу обомлел. Я понятия не имел, кто он такой, но узнал его. Однажды, около месяца назад, я видел этого симпатичного мужчину в окне гостиной Макса. Он страстно обнимался с Вельдой, привлекательной женой моего друга, и целовал ее лицо. Мы с Максом приехали к нему домой после долгой вечерней смены. Я взглянул в окно, пока Макс запирал машину. Когда мы вошли, незнакомца внутри не оказалось. Макс с привычной нежностью поприветствовал жену. Этот случай меня смутил, но поделать я ничего не мог.

Желая скрыть удивление, я отвернулся от стола. Макс сел и принялся постукивать по столу карандашом – должно быть, волновался.

– Взгляни на этого человека, – обратился ко мне Макс, – и скажи, чем он болен.

– Но я же не врач, – заметил я.

– Знаю. Но есть симптомы, очевидные даже неспециалисту.

– На первый взгляд он кажется мне здоровым, – сказал я.

Макс удивленно посмотрел на меня:

– Шутишь?

Пожимая плечами, я повернулся к пациенту. Как я мог не заметить?! Наверное, я слишком удивился, узнав его, и видел образ из памяти, а не реального человека. Макс был прав. Диагноз этому мужчине мог поставить кто угодно. Бледность, красные пятна на лице, худые запястья, выступающие ребра, впадины вокруг ключиц, а главное – постоянный сильный кашель, во время которого мужчина отхаркивал комочки кровавой слизи. Все это указывало на запущенный туберкулез. Так я и сказал Максу.

Макс задумчиво посмотрел на меня, не переставая стучать карандашом. Неужели понял, что я от него что-то скрываю? Мне стало не по себе. Присутствие в кабинете предполагаемого любовника Вельды, смертельно больного, без сознания, вкупе с саркастичным настроением и плохо скрытым возбуждением Макса заставляло меня строить малоприятные догадки. Еще и этот вопрос о смерти…

Последовал вопрос, который совсем не успокоил меня:

– Уверен, что это туберкулез?

– Безусловно, я могу ошибаться, – неловко признался я. – Это может быть другая болезнь со схожими симптомами, или… – Я едва не сказал «последствия отравления», но сдержался. – Симптомы туберкулеза налицо, – закончил я.

– Уверен? – Казалось, ему нравится меня допрашивать.

– Абсолютно!

Он улыбнулся:

– Взгляни еще раз.

– Зачем?

Впервые за годы нашего знакомства в Максе проглянуло что-то очень неприятное.

– Ну взгляни!

Я повернулся, без особого желания, и на несколько секунд был повергнут в шок.

– Что за фокусы? – спросил я наконец дрожащим голосом.

Человек на столе изменился. Это был все тот же мужчина, но на мгновение я усомнился в этом, ведь на смену мертвенной туберкулезной бледности пришла совершенно иная картина. Запястье, минуту назад бывшее тонким, теперь распухло. Грудь нездорово раздулась, ребра и ключицы скрылись глубоко под плотью. Кожа приобрела синюшный оттенок, а с обвисших губ срывалось тяжелое, с присвистом, дыхание.

Мой ужас уступил место еще более сильному чувству, способному заслонить собой любые моральные устои и убеждения: возбуждению, вызванному научным открытием. Кем бы ни был этот мужчина, какими бы ни были мотивы Макса, какое бы зло ни таилось в его характере, он открыл нечто доселе невиданное. Я пока не понимал, что именно, однако мое сердце забилось сильнее, а по коже забегали мурашки.

Макс не стал отвечать ни на один вопрос – лишь улыбался, откинувшись в кресле, и повторял:

– Ну и что с ним не так?

Наконец я поддался:

– Очевидно, тут какой-то подвох. Но раз ты настаиваешь, я предположу: заболевание сердца, возможно вызванное почечной недостаточностью. Короче говоря, мотор барахлит.

Ироничная ухмылка Макса взбесила меня. Он снова застучал карандашом, как надменный учитель.

– Уверен? – не унимался он.

– Ровно настолько, насколько был уверен в первый раз, когда предположил туберкулез.

– Тогда взгляни снова… и познакомься с Джоном Фирингом.

Я обернулся. Не успел я и глазом моргнуть, как мою руку схватил и крепко пожал один из самых выдающихся атлетов, которых я видел в своей жизни. Я отрешенно задумался: «Да, он и вправду невероятно красив и прекрасно сложен, как показалось мне в тот день, когда он целовал Вельду. При этом удивительно лощеный вид, как у Рудольфа Валентино. Ни одна женщина не устоит».

– Я давно хотел познакомить тебя с Джоном, – сказал Макс. – Они с матерью живут совсем неподалеку. Джон частенько заходит в гости. Но, – Макс усмехнулся, – я немного ревную и поэтому не представлял его никому, мало-мальски связанному с медициной. Не хотел делиться, пока не продвинусь дальше в своих экспериментах.

После этого он обратился к мужчине:

– Джон, это Фред Александер, журналист. Истинный популяризатор науки, не гоняющийся за дешевыми сенсациями и прикладывающий неимоверные усилия, чтобы его статьи были достоверными. Будь уверен, он не проболтается о наших опытах, пока я не разрешу. Я уже некоторое время думаю о том, чтобы посвятить в наши эксперименты кого-то еще, но не хочу, чтобы это был другой врач или неспециалист. Фред – человек, обладающий достаточными познаниями и дружественно настроенный ко мне. Поэтому я остановил выбор на нем – и, кажется, нам удалось немало его удивить.

– Это точно, – подтвердил я.

Джон Фиринг отпустил мою руку и отошел. Я все еще глазел на его идеальное, атлетичное тело, но не замечал ни малейших признаков двух ужасных болезней, терзавших его, казалось, считаные минуты назад. Он выглядел абсолютно здоровым. Расслабленная поза, простыня, обернутая вокруг талии и ниспадавшая волнами, придавали ему облик античной греческой статуи. Взгляд был умиротворенным, как у запряженного в телегу вола.

Когда я повернулся к Максу, меня ожидало очередное потрясение. Он никогда не казался мне некрасивым. Если бы мне пришлось охарактеризовать его внешность, я бы назвал его моложавым для своих лет и весьма приятным на вид, несмотря на морщины.

Теперь же, в сравнении с Фирингом, Макс выглядел смурным горбатым карликом.

Однако это чувство тут же растворилось в любопытстве.

Фиринг взглянул на Макса.

– Какие болезни я изображал в этот раз? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Туберкулез и нефрит, – ответил Макс.

Оба, казалось, были удовлетворены. Взаимное доверие и симпатия между ними были видны невооруженным глазом, и я отмел любые подозрения насчет скрытой вражды.

В конце концов, объятия, свидетелем которых я стал, могли быть всего лишь мимолетным порывом двух молодых, красивых людей. А внезапное исчезновение Фиринга тем вечером могло объясняться нежеланием Макса знакомить его с друзьями и коллегами. В то же время, если протеже Макса и его красавица-жена и питали друг к другу более глубокие чувства, Макс мог знать о них и закрывать на них глаза. Я знал его достаточно хорошо; в некоторых отношениях он был удивительно терпим. В любом случае я, вероятно, преувеличил серьезность ситуации.

Мне вовсе не хотелось отвлекаться на подобные размышления, ведь я только что стал свидетелем невероятного эксперимента.

Меня вдруг осенило.

– Гипноз? – спросил я Макса.

Тот радостно кивнул.

– Стук карандаша был условным сигналом? Сигналом к выполнению указаний, данных при введении в транс?

– Верно.

– Теперь я припоминаю, что стук всякий раз был другим. Каждая комбинация ударов соответствовала конкретным указаниям?

– Вот именно. Джон реагировал, когда слышал нужный сигнал. На первый взгляд это кажется сложным, но на самом деле все довольно просто. Представь сержанта, который дает солдатам приказы, а потом командует «Марш!». Постукивание карандашом для Джона – та же команда «Марш!». Это надежнее, чем давать инструкции непосредственно перед выполнением. К тому же, – мой друг с хитринкой посмотрел на меня, – так эффектнее.

– Эффектнее некуда! – согласился я. – Макс, давай к делу. Как у Джона получилось изобразить все эти симптомы?

Макс успокаивающе поднял руки:

– Я все объясню. Не для того тебя позвал, чтобы дурачить. Садись.

Меня не пришлось лишний раз уговаривать. Фиринг легко вскочил на край стола и уселся там, свесив руки и внимательно слушая.

– Ты наверняка знаешь, – начал Макс, – что наше сознание способно порождать разнообразные симптомы болезней, даже когда человек полностью здоров. Согласно статистике, почти половина людей обращается к врачам с воображаемыми симптомами.

– Да, но эти симптомы никогда не бывают так ярко выражены, и их невозможно воспроизвести мгновенно. Я ведь видел даже кровавую слизь. А распухшие запястья…

Макс жестом остановил меня:

– Это лишь одно из многих отличий. Дослушай до конца. Наш Джон – здоровый и дисциплинированный человек, но еще несколько лет назад он был другим. – Макс взглянул на Фиринга, который утвердительно кивнул. – Не вылезал из больниц. Виной тому было его подсознание; об инсценировке заболеваний речи не шло, ведь пациент искренне верил, что он болен. Так вот, Джон все время, казалось, подхватывал самые невероятные и опасные заболевания, пугая свою мать и сбивая с толку врачей, пока не выяснилось, что все недуги имели эмоциональную природу. Установить это было трудно по причине, которую ты назвал, – чрезмерно выраженная симптоматика. Но именно невероятная сила подсознания Джона, позволявшая ему воображать симптомы, и помогла докопаться до истины. Клиническая картина становилась все более разнообразной и переменчивой, приступы и выздоровления – слишком частыми. В конце концов подсознание Джона принялось имитировать болезни, вызываемые паразитами, которых не находили в анализах. Когда правда всплыла, Джона направили к компетентному психиатру: тот смог вылечить расстройство личности, из-за которого Джон искал убежище в болезнях. Причины были банальными: чересчур заботливая, эмоционально требовательная мать и холодный, ревнивый отец, после смерти которого Джона одолело чувство вины. Тогда, после успеха психиатрического лечения, я и услышал о Джоне. Мне рассказала Вельда. Она подружилась с Фирингами, когда те переехали в соседний дом, и с тех пор часто их навещает.

Когда он произнес это, я не удержался и бросил короткий косой взгляд на Фиринга, но не заметил, чтобы тот смутился или, наоборот, принял надменный вид. Это привело меня в замешательство.

– Как-то раз, – продолжил Макс, – Джон, будучи у нас в гостях, упомянул о своих воображаемых болезнях, и я выпытал у него всю историю. Я сразу же заметил одну особенность, которую упустили другие врачи. А если не упустили, то не поняли, к каким осложнениям – или открытиям – она может привести. Перед ними был человек, всецело покорный своему подсознанию. Всем людям свойственны психосоматические расстройства, выражаясь научным языком. Как ты знаешь, это слово происходит от двух греческих, «псюхе» – дух и «сома» – тело. Но у Джона такие расстройства проявляются невероятно сильно. Таких случаев – один на миллион. Возможно, он вообще уникум. Вероятно, причины следует искать в наследственности. Думаю, Джон не обидится, если я скажу, что его мать, также изменившаяся благодаря помощи психиатра, была истеричной, даже буйной женщиной и сама страдала от ряда воображаемых заболеваний, пусть и не так сильно. Его отец тоже был таким.

– Вы правы, доктор Редфорд, – честно признался Фиринг.

Макс кивнул:

– Видимо, Джон унаследовал особенности родителей в двойном объеме. Как хамелеон приобрел неприсущую другим животным способность менять цвет, так и наш Джон унаследовал умение управлять психосоматикой, несвойственное другим людям – по крайней мере, не имеющим должной психологической подготовки. Даже у меня оно присутствует лишь в зачаточном состоянии. Я слушал Джона, впитывая каждое слово, и понял все это. Думаю, Джона и Вельду немного напугало мое любопытство. – Макс усмехнулся. – Но они не догадывались, что́ пришло мне в голову. Я заполучил человека, в котором, говоря по-простому, граница между психическими и материальными атомами предельно тонка. Ты ведь наверняка знаешь, что и разум, и материя управляются электрическими импульсами. Подсознание Джона контролирует сердечно-сосудистую систему. Оно может наполнить ткани организма жидкостью, спровоцировав опухание, или выкачать ее, создав эффект истощения. Может играть на его внутренних органах и же́лезах, как на музыкальных инструментах, изображая любой процесс, свойственный живому существу. Может создавать ужасные диссонансы, сделать Джона идиотом или инвалидом, как уже пыталось, или даже акромегалическим чудовищем, гигантом с огромной головой и руками, вызвав рост костной ткани после взросления. Либо поддерживать гармонию между всеми органами, превращая его в здорового человека, которого ты сейчас видишь перед собой.

Я посмотрел на Джона Фиринга и понял, что мое первоначальное впечатление о совершенстве его тела было далеко от истины. Нет, он был не просто ясноглазым, атлетичным молодым человеком без изъянов. В нем чувствовалось что-то неуловимое. Иногда говорят, что человек пышет здоровьем. Джон Фиринг лучился здоровьем в прямом смысле слова. Я понимал, что это лишь игра воображения, но все же мне казалось, что я вижу вокруг него слабый золотистый ореол.

Его разум, казалось, был столь же уравновешенным. Он держался удивительно спокойно для человека, облаченного лишь в простыню. Совсем не нервничал. Был чутким и внимательным, но в то же время совершенно безмятежным.

Легко было представить себе, что и в любви этот мужчина успешен, уверен в себе, действует самым естественным образом, не знает заминок, срывов ритма и прочих ловушек, в которые могут заманить невротика, то есть среднестатистического человека, его собственные тело и разум. Меня как обухом по голове ударило: Вельда наверняка влюблена в Джона. Любая женщина потеряет голову при виде такого мужчины. Он был не звездой футбола или культуристом, а куда более утонченным созданием.

Но в Фиринге имелось и кое-что отталкивающее. Он казался слишком уравновешенным, слишком безупречным, как яркая неоновая вывеска или красивая картина без единого неровного мазка или контраста, придающего индивидуальность. В большинстве людей заметен конфликт слабого, нерешительного тирана-разума и упрямого, мятежного раба-тела. В Фиринге этого конфликта я не наблюдал, что мне не нравилось. Была в нем какая-то глубинная мощь, намекавшая на неуязвимость. Можно было сказать, что из него выйдет довольно гадкий призрак.

Конечно, я мог попросту завидовать внешности и осанке Фиринга или сочувствовать Максу.

Но не важно, что было причиной моего отвращения: я начал понимать, что Макс испытывает такое же. Его добродушное, теплое, почти отцовское обращение с Джоном никуда не делось, но я заметил, что оно стоит ему больших усилий. Взять хотя бы это гротескное «наш Джон». Я сомневался, что Макс ревнует или ненавидит Джона, но видел, что он борется с необъяснимой для него самого антипатией.

Фиринг же, казалось, вовсе не замечал враждебности Макса, оставаясь открытым и дружелюбным.

Я подозревал, что Макс и сам не осознает своих чувств. Но в пространные размышления не вдавался: слишком хотелось дослушать рассказ Макса.

* * *

Мой друг облокотился на стол. Он взволнованно моргал, так что глаза за стеклами будто вспыхивали.

– Мое воображение завелось, – продолжил он. – Наличие пациента с такой активной психосоматикой открывало безграничные возможности. Воспроизводя симптомы заболеваний у здорового человека, можно создать идеальные условия для их изучения. Получить ответы на все загадки психологии. Определить, как протекают неизвестные науке нервные процессы. Возможно, даже передать способности Джона другим людям, но я забегаю вперед. Я побеседовал с Джоном. Он понял, что может сослужить человечеству неоценимую службу, и согласился на эксперименты. Первая попытка не увенчалась успехом. Как мы ни старались, Джон не смог воспроизвести по своей воле никаких симптомов. Как я уже говорил, психосоматическое расстройство нельзя симулировать сознательно, а я пытался добиться от Джона именно этого. К тому же он прошел психиатрическое лечение, его подсознание успокоилось и не поддавалось на обычные уловки. Мы почти отказались от нашей затеи. Но я придумал способ обойти препятствие: использовать гипноз, чтобы влиять прямиком на подсознание. Оказалось, что Джон отлично поддается гипнозу. Мы попробовали, и у нас сразу получилось!

Глаза Макса сияли как звезды.

– Пока мы продвинулись не слишком далеко, – закончил он, откидываясь в кресле. – Начали с экспериментов над артериальным давлением, лимфатическими узлами и их иннервацией, еще кое-чем. Но в основном отрабатывали процедуру, привыкали к гипнотическому контакту. Самое важное еще впереди.

Я восхищенно выдохнул, однако меня сразу же посетила неприятная мысль. Озвучивать ее я не стал, но Макс спросил:

– Фред, в чем дело?

Я не придумал отговорки. Да и опасения мои были вполне логичными.

– Вы воспроизводите весьма серьезные симптомы, – начал я. – Разве это не…

– Опасно? – закончил за меня Макс и помотал головой. – Мы предельно осторожны.

– Даже если так, – раздался звонкий голос Фиринга, – цель вполне оправдывает любые риски.

И он весело улыбнулся.

В его словах мне почудился двойной смысл. Я импульсивно продолжил:

– Но кое-кто наверняка не захочет, чтобы вы подвергали себя такой опасности. Например, ваша мать или Вельда.

Макс сурово посмотрел на меня.

– Моя мать и миссис Редфорд ничего не знают о наших опытах, – уверил меня Фиринг.

Повисла тишина. Внезапно Макс улыбнулся мне, потянулся и спросил Фиринга:

– Как самочувствие?

– Отличное.

– Готовы к еще одному эксперименту?

– Конечно.

– Кстати, Макс, – перебил я, – в коридоре ты спрашивал о…

Он метнул в меня предупреждающий взгляд:

– Поговорим потом.

– Какое заболевание изобразим на этот раз? – спросил Фиринг.

Макс погрозил ему пальцем:

– Забыли, что заранее мы это не обсуждаем? Нельзя, чтобы ваше сознание все испортило. Мы используем несколько новых сигналов. Фред, подожди снаружи, я загипнотизирую Джона и дам ему указания. Познакомлю с новыми сигналами. Боюсь, мы еще недостаточно продвинулись, чтобы проводить опыты в присутствии третьего. Возможно, через пару сеансов. Фред, это лишь первый эксперимент, который я тебе показываю. Будет множество других. Я знаю, что требую от тебя многого, предлагая взамен лишь эксклюзивное право рассказать о наших достижениях широкой публике, когда придет время.

– Поверь, для меня это честь, – искренне заверил его я и вышел.

В коридоре я закурил, сделал несколько затяжек, и тут до меня дошло, насколько серьезными могут быть последствия экспериментов Макса.

Что, если, как предполагает Макс, эти способности можно развить у других людей?

Люди получат неисчислимые преимущества. Смогут успешнее бороться с болезнями и старением. Замедлять или даже останавливать кровотечение при ранениях. Направлять все ресурсы тела на борьбу с инфекциями и паразитами, как только те попадут в организм. И даже, возможно, излечивать больные органы, восстанавливать привычный цикл их деятельности, прочищать тромбы, предотвращать возникновение раковых опухолей.

Мы сумеем уклоняться от любых болезней и даже от старости.

Мы сможем стать бессмертными, и ни время, ни тлен не будут властны над нами.

Свободная от противоборств тела и духа, инстинктов и сознания, высасывающих из людей все соки и являющихся корнем всех разногласий и войн, наша цивилизация станет поистине счастливой.

Возможности человечества станут безграничными.

Кажется, я не провел в размышлениях и минуты, когда Макс тихо открыл дверь и позвал меня.

Фиринг снова лежал на столе. Глаза его были закрыты, он по-прежнему лучился здоровьем. Грудь ритмично вздымалась и опускалась. Кажется, я даже видел, как под светлой кожей течет по жилам кровь.

Макс еле скрывал нетерпение.

– Мы можем говорить – сказал он, – но лучше шепотом.

– Он в трансе? – спросил я.

– Да.

– Ты дал ему указания?

– Да. Смотри.

– Какие?

Губы Макса непривычно искривились.

– Просто смотри.

Он постучал карандашом.

Я наблюдал. Прошло пять, десять секунд, но ничего не изменилось.

Вдруг грудь Фиринга прекратила вздыматься.

Кожа побледнела еще сильнее.

Тело вздрогнуло. Веки распахнулись, открыв белки закатившихся глаз. Больше Фиринг не двигался.

– Подойди, – скомандовал Макс, – и пощупай пульс.

Едва не дрожа от волнения, я подчинился.

Запястье Фиринга оказалось холодным на ощупь. Пульса не было.

– Возьми зеркало, – Макс указал на ближайший шкаф, – и поднеси к его рту и носу.

Зеркальная поверхность не запотела.

Я отшатнулся. Любопытство сменилось страхом. Мои худшие опасения усилились. Я вновь почувствовал в своем друге глубинное зло.

– Я обещал проиллюстрировать свой вопрос: «Что есть смерть?» – хрипло произнес Макс. – Перед тобой поддельная смерть, смерть в жизни. Ни один врач в мире не докажет, что этот человек жив, – торжествующе закончил он.

Я с ужасом спросил:

– Ты приказал ему умереть?

– Да.

– И он не знал об этом заранее?

– Конечно нет.

Некоторое время – секунды три-четыре – я таращился на бледное тело Фиринга. Затем повернулся к Максу:

– Не хочу это видеть. Разбуди его.

Ответом мне была презрительная ухмылка.

– Смотри! – воскликнул Макс и застучал карандашом.

Я пытался убедить себя, что зеленоватый оттенок на коже Фиринга лишь игра света.

Затем я увидел, как обмякшие руки и ноги деревенеют, а лицо превращается в сардоническую маску.

– Дотронься!

Против своей воли, лишь чтобы поскорее закончить этот спектакль, я повиновался. Рука Фиринга была тверда как дерево и холодна как лед.

Трупное окоченение.

Мне даже почудился запах разложения.

– Макс, ради бога, – воззвал я, – разбуди его! – Затем, забыв об осмотрительности, добавил: – Не знаю, чего ты добиваешься, но остановись. Вельда…

Услышав имя жены, Макс вздрогнул. С него как будто упало облачение злодея. Одного слова оказалось достаточно, чтобы вернуть его к реальности.

– Конечно, – сказал он привычным голосом, ободряюще улыбнулся и застучал карандашом.

Я уставился на Фиринга.

Макс постучал снова. Три удара и один.

Нужно время, подумал я. Кажется, мышцы начали расслабляться.

Но Макс продолжал стучать. Я буду помнить условный сигнал всю жизнь. Три – один.

И снова. Три – один. Три – один. ТРИ – ОДИН.

Я взглянул на Макса. На его измученном лице читалась пугающая уверенность.

Следующие несколько часов я вспоминаю как страшный сон. Макс явно перепробовал все известные способы реанимации, включая самые современные методы – уколы в сердце, электростимуляция, новейший пластмассовый аппарат искусственного дыхания и даже прямой массаж сердца при вскрытой грудной клетке.

Все мои подозрения насчет намерений Макса улетучились. Искреннее отчаяние и одержимость, с которой он пытался оживить Фиринга, были неподдельными. И горе, которое он всячески стремился скрыть, – тоже. В эти несколько часов все эмоции Макса вышли наружу, и о них нельзя было сказать ничего плохого.

Первым делом он обзвонил других врачей института. Те откликнулись на призыв о помощи, хотя случай, по всем признакам, сразу показался им безнадежным и весьма подозрительным. Они готовы были горой встать за Макса, и не только из профессиональной солидарности. Их отношение, как ничто иное, подчеркивало вес Макса в мире медицины.

Макс был предельно откровенен со всеми. Не скрыл ни одного события из тех, что привели к трагедии. Неистово корил себя, утверждая, что провал эксперимента – следствие его необдуманных решений. Если бы не коллеги, он зашел бы и дальше. Им стоило большого труда отговорить его от увольнения и чрезмерно несправедливого очернения собственных опытов. Макс будто хотел, чтобы его отправили под суд.

С матерью Фиринга он также держался достойно. Та ворвалась в операционную, когда над ее сыном еще трудились врачи. Все перемены, которые претерпел ее характер после работы с психиатром, как волной смыло. Даже сейчас я могу с закрытыми глазами представить эту гневную расфуфыренную женщину, размахивающую руками, словно сердитая попугаиха, выкрикивающую грязные оскорбления в адрес Макса и описывающую себя и сына в самых отвратительных красках. Даже будучи на грани нервного срыва, Макс выражал ей искреннее сочувствие и смиренно принимал все обвинения, которыми она его осыпала.

Чуть позже появилась Вельда. Если у меня и оставались подозрения насчет ее отношений с Фирингом, они тут же развеялись. Она держалась сдержанно, хладнокровно, в ее скорби по случаю смерти Фиринга не было ничего личного. Пожалуй, она была даже слишком равнодушна. Но именно это и требовалось Максу.

Последующие дни выдались ожидаемо тяжелыми. Большинство газет, стоит отдать им должное, воздержались от поспешных обвинений, но одно бульварное изданьице дало на первой полосе заголовок «Врач, приказавший пациенту умереть» и поместило эксклюзивное интервью с матерью Фиринга.

Сторонники антинаучных теорий блеяли на все голоса. На задних полосах печатных изданий появлялись малоприятные, но нелепые заметки. Один автор, явно впечатленный рассказом Эдгара По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром», требовал установить над телом Фиринга постоянный надзор, а в день похорон намекнул, что погребен был еще живой человек.

За Макса заступались далеко не все медики. Некоторые местные врачи, не работавшие в институте, яро критиковали его, утверждая, что опыты Макса были сомнительными и бросали тень на профессию. Впрочем, их мнение не доводилось до широкой публики.

Похороны состоялись на третий день. Макс счел своим долгом присутствовать, а я пришел в знак дружбы с ним. На матери Фиринга было черное платье, выглядевшее одновременно неброским и крикливым. После того интервью мы держались от нее подальше, поэтому заунывные причитания и тошнотворное сюсюканье женщины были обращены исключительно к пустому небу и инкрустированному бронзой гробу.

Макс выглядел постаревшим. Вельда держала его под руку и была так же невозмутима, как в день смерти Фиринга.

Одно казалось странным в ее поведении: она настояла, чтобы мы оставались на кладбище, пока гроб не опустят в яму и могилу не закроют мраморной плитой. Вельда наблюдала за процессом бесстрастно, но очень внимательно.

Как я решил, она поступила так ради Макса, желая показать ему, что вся эта грустная история окончена. А может, боялась провокаций со стороны антинаучных сект. Присутствие вменяемых свидетелей могло предотвратить появление в прессе новой порции горячих новостей.

Опасения были небезосновательными. Несмотря на усилия кладбищенских работников, у свежевыкопанной ямы собралась группа зевак. А когда мы с Максом и Вельдой возвращались к ним домой, на тихих, неухоженных улочках малонаселенного района было чересчур много народу. Вне всякого сомнения, за нами следили. Когда же мы с облегчением вошли в дом, раздался громкий стук в дверь – не стук, а сильный удар.

Кто-то швырнул в нее камень.

Следующие полгода я не виделся с Максом: отчасти из-за работы, которой меня завалили, отчасти из-за нашей дружбы. Я сознавал, что Максу не стоит напоминать о трагической случайности, навсегда изменившей его жизнь, даже если напоминанием будет присутствие друга.

Думаю, кроме меня и наиболее догадливых коллег Макса, никто не понимал, как сильно по нему ударил тот случай и тем более почему он так по нему ударил. Дело было не в том, что он довел человека до смерти в ходе необдуманного эксперимента. Это мелочь. Главная причина – то, что теперь Макс не мог довести до конца исследование, обещавшее принести человечеству невероятную пользу. Фиринг, как вы понимаете, был незаменим. Уникален, по словам Макса. Эксперимент, по сути, едва начался. Макс еще не успел получить весомых научных подтверждений своей теории и не догадывался, как добиться главного – передать способности Фиринга другим людям, если это вообще было возможно. Макс был реалистом. Для его здравого, свободного от предрассудков разума гибель одного человека не шла в сравнение с упущенной возможностью сделать что-то на благо миллионов. Сильнее всего его ранило то, что он поспешно и неосторожно распорядился будущим человечества. Да, он наверняка думал именно так. Не знаю, сколько времени должно было пройти, чтобы к нему вернулся былой энтузиазм.

Однажды я прочитал в газете, что мать Фиринга продала дом и отправилась путешествовать по Европе.

О Вельде я ничего не слышал.

Вполне естественно, что время от времени я вспоминал об этом случае, прокручивал его в голове, переосмыслял свои подозрения, искал новые подсказки, но каждый раз приходил к выводу, что искренность Макса и спокойствие Вельды после происшествия были достаточно сильными аргументами против моих первоначальных предположений.

Я вспоминал странные, удивительные метаморфозы, свидетелем которых стал в кабинете Макса. С каждым днем они казались все менее реальными. В то утро я был чересчур взволнован, и мой разум преувеличил масштабы увиденного. Недоверие к собственной памяти нагоняло на меня тоску: возможно, нечто подобное чувствовал Макс, когда его исследования пошли прахом, когда из мира словно исчезла некая удивительная фантазия.

Иногда я представлял себе Фиринга точно таким, как в то утро: пышущий здоровьем мужчина, чьи тело и дух находились в потрясающем единении. Трудно было поверить, что такой человек мертв.

Спустя полгода я получил короткое письмо от Макса: «Заходи вечером в гости, если не занят». И больше ничего.

Я очень обрадовался. Неужели этот блестящий ум перестал скорбеть по прошлому и вновь готов трудиться? Разумеется, я пошел, хоть для этого пришлось отменить ранее назначенную встречу.

Шел дождь, но, когда я вышел из автобуса, он прекратился. Редкие солнечные лучи освещали мокрые деревья, поросшие сорняками тротуары и мрачные дома. Макс построил дом не в самом оживленном районе. Пригородная жизнь била ключом вдали от этого места.

Я миновал кладбище, где был погребен Фиринг. Окружавшую его стену скребли ветвями неухоженные деревья, превращая тротуар в подобие зеленого туннеля. Я порадовался, что захватил с собой фонарик, но огорчился, подумав, что Максу сильно не повезло: напоминание о трагедии было у него под боком.

Я быстро шагал мимо домов, перемежавшихся с пустыми участками. Тротуар становился все более заросшим и растрескавшимся. В памяти всплыл разговор двухлетней давности: я спросил у Макса, не одиноко ли Вельде в этом районе, и тот со смехом уверил меня, что оба они любят уединение и предпочитают жить как можно дальше от любопытных соседей.

Интересно, какой из домов принадлежал Фирингам?

Наконец я добрался до аккуратного двухэтажного домика Макса. За ним стояло лишь несколько строений, вокруг которых буйствовали сорняки; тротуары полностью заросли, а фонарные столбы проржавели. До чего же унылы все эти неблагополучные кварталы.

Всю дорогу я чуял запах сырой земли и камней.

В гостиной горел свет, но через панорамное окно, в котором я однажды заметил Вельду и Фиринга, никого не было видно. В прихожей стояла темнота. Я постучал. Мне тут же открыла Вельда.

Я забыл ее описать: одна из тех красивых, степенных, почти неприступных, но соблазнительных девушек, на которых склонны жениться мужчины средних лет. Высокая. Стройная. С маленькой головой и аккуратно причесанными светлыми волосами. Голубоглазая. С благородными чертами лица. С покатыми плечами и фигурой, которую циник назвал бы ее главным достоинством – и ошибся бы, ведь к прекрасному телу прилагались острый ум, эрудиция и отвага. Манеры у Вельды тоже были превосходными, не хватало лишь теплоты.

Такой я запомнил Вельду.

Но теперь она выглядела совсем по-другому. На ней был серый домашний халат. В тусклом свете уличного фонаря волосы казались если не седыми, то выцветшими. Высокое, красивое тело потеряло былую живость, как иссохшая травинка. Вельда по-старушечьи сутулилась. Щеки впали. Голубые зрачки посреди белков пронзительно таращились на меня.

Она приложила палец к губам и робко потянула меня за лацкан пальто, словно намекая, что хочет поговорить наедине.

Из темноты появился Макс и положил руку ей на плечо. Вельда не напряглась и вообще никак не отреагировала, лишь отпустила мое пальто. Может быть, она подмигнула мне, будто говоря: «Позже», но я в этом не уверен.

– Дорогая, иди наверх, – нежно сказал Макс. – Тебе пора отдохнуть.

Он включил свет. Вельда медленно поднялась по лестнице, держась за перила. Мы проводили ее глазами.

Когда она скрылась, Макс покачал головой и произнес:

– Жаль ее. Боюсь, что скоро… Впрочем, я позвал тебя не для того, чтобы говорить об этом.

Его внезапная черствость поразила меня, однако из следующих слов все стало ясно.

– Фред, почему мы такие хрупкие? Легкое нарушение в работе желез, небольшое пятно на нервном узле – и пшик! Ничего с этим не поделать, потому что мы не знаем, что делать. Фред, мы просто не знаем. Если бы мы могли направлять наши мысли, распространять через мозг их целительную магию… Но этого еще долго не случится. Пока мы бессильны и можем только с улыбкой принимать все происходящее. А это тяжело, особенно если человек, теряющий рассудок, испытывает к тебе лютую ненависть. Но, как я уже сказал, мы должны поговорить о другом. Ты окажешь мне любезность, если не будешь об этом вспоминать.

Мы по-прежнему стояли в коридоре у лестницы. Макс резко переменился, хлопнул меня по плечу и отвел в гостиную. Предложил выпить, развел огонь в камине, без умолку болтая о делах в институте и расспрашивая о моих последних статьях.

Затем, не дав мне опомниться, он уселся в кресло напротив и принялся в подробностях расписывать свой новый исследовательский проект. Предметом изучения были энзимы и механизмы температурного контроля у насекомых, а успешный результат мог привести к прорыву в таких далеких друг от друга областях, как производство инсектицидов и человеческая эндокринология.

Иногда он так увлекался, что казалось, будто передо мной прежний Макс, а все неприятные события прошедшего года – просто дурной сон.

Он прервался лишь однажды, положив руку на внушительную рукопись, что лежала рядом на столе.

– Вот этим я занимался последние месяцы, – сказал он. – Подробное описание экспериментов с Фирингом, включая неподтвержденные теории и сопутствующие материалы из других областей науки. Я с этим завязал, но, надеюсь, кто-нибудь однажды продолжит мое дело, и я хочу, чтобы он учился на моих ошибках. Если рукопись не согласятся опубликовать газеты – скорее всего, так и будет, – я издам ее на собственные средства.

Я почувствовал, каких страданий ему стоило методично выстукивать этот труд, отчет о врачебной ошибке и личной трагедии, зная, что его не примут в медицинских кругах. Макс считал своим долгом передать знания, благодаря которым, быть может, другой блестящий ум принесет человечеству неоценимую пользу.

Затем я подумал о несчастной Вельде, чье состояние пока не мог верно оценить, и предположил, что Макс, если бы закончил начатое с Фирингом, мог бы получить достаточно знаний и очистить ее затуманенный разум.

Я до сих пор считаю, что поведение Макса тем вечером, особенно его энтузиазм относительно нового проекта, в который он погрузился с головой, было вдохновляющим, но и душераздирающим примером беззаветной отваги, присущей самым блестящим ученым.

В то же время, как мне казалось, он позвал меня вовсе не для того, чтобы обсуждать этот новый проект. На уме у Макса было нечто иное. Он по-прежнему страдал и потому ходил вокруг да около. Наконец он собрался с духом.

Огонь в камине угасал. Мы досконально обсудили новый проект Макса. Я старался не курить слишком много. Задал невпопад вопрос о новых открытиях в области авиационной медицины.

Он хмуро посмотрел на тлеющие дрова, как будто обдумывал ответ. Потом резко повернулся ко мне и произнес:

– Фред, я давно хотел кое-что сказать тебе. Чувствовал, что должен, но никак не мог решиться. Я ненавидел Джона Фиринга. У него был роман с моей женой.

Я потупил взгляд. Спустя мгновение Макс продолжил – негромко, но эмоционально:

– Фред, только не притворяйся, что ты не знал. Ты видел их в окне. Знал бы ты, чего мне стоило не избегать тебя и не ругаться с тобой после этого. От одной мысли о том, что тебе все известно…

– Это все, что я видел, – уверил его я. – Только тот миг. – Я поднял голову и посмотрел на Макса. Его глаза были полны слез.

– Но ты все знал, Фред, – не унимался он. – Именно поэтому я пригласил тебя присутствовать при эксперименте. Я понимал, что ты лучше других сможешь судить о моих взаимоотношениях с Джоном.

Мне оставалось сказать лишь одно:

– Макс, ты абсолютно уверен, что твои подозрения в отношении Вельды и Фиринга оправданны?

Выражение его лица ясно дало понять, что мне не стоит развивать эту тему. Макс некоторое время сидел, опустив голову. В доме стояла тишина. Ветер, который еще недавно кидал в окна капли с ближайших деревьев, стих.

Наконец Макс ответил:

– Знаешь, Фред, утраченные эмоции, будь то ревность или научный азарт, весьма сложно воскресить. В разыгравшейся драме именно они были главными. Я не знал об отношениях Фиринга и Вельды, пока не начал с ним работать. – Он взял паузу, после чего с заметным усилием продолжил: – Боюсь, я весьма консервативен, когда речь идет о сексе и обладании. Будь Джон обыкновенным человеком, я отреагировал бы иначе. Может быть, агрессивно. Не знаю. Но наши эксперименты уже начались и были столь многообещающими, что все сложилось иначе. Фред, я занимаюсь наукой всерьез, – он говорил с горестной улыбкой, призрачной, почти мертвенной, – и как настоящий ученый, как рациональный человек, я смирился с тем, что потенциальная польза от наших опытов значительно перевешивала ущерб моему мужскому самолюбию и достоинству. Звучит нелепо, знаю, но я предполагал, что эта интрижка необходима: мой подопытный будет оставаться сговорчивым и покладистым. Я даже подумывал о том, чтобы, вопреки собственному желанию, поощрять их связь. Мне не пришлось менять свой график, чтобы давать им больше шансов побыть наедине, но я был на это готов.

Он сжал кулаки.

– От наших опытов зависело так много, – продолжил он, – но сейчас я с трудом о них вспоминаю. То чувство ушло… Те колоссальные планы… Эта рукопись – мертвая стопка бумаги. Отписка. Теперь я на многое смотрю по-другому. На Вельду и Джона. Вельда оказалась не такой девушкой, какой я представлял ее до свадьбы. Я слишком поздно понял, что она испытывает непреодолимую нужду в почитании и, словно языческая жрица, выше всего ставит красоту и наслаждения. А я, как часто бывает, запер ее в четырех стенах и пытался кормить своим энтузиазмом. Плохой рацион. Фред, ты не поверишь, но на все мои труды меня подвигла Вельда. Она – точнее, ожидание встречи с такой, как она, – мотивировало меня еще до нашего знакомства. Что касается Джона… вряд ли мы когда-нибудь узнаем о нем всю правду. Я только начал его понимать и не мог касаться некоторых сторон его характера. Он был удивительным созданием: с одной стороны – настоящим сверхчеловеком, с другой – неразумным животным. У него были поразительные слабости, белые пятна. Например, подчинение матери. Его инстинкты и сознание шли рука об руку. Я чувствую, что Джон хотел помочь человечеству так же искренне, как желал Вельду. Но ему было невдомек, что эти два желания плохо сочетаются. Возможно, он считал, что просто оказывает нам обоим любезность. Если бы их роман случился сейчас, я отреагировал бы на него иначе. Но тогда… Господи, Фред, мне так тяжело справедливо судить о них! Тогда во мне денно и нощно горели сильнейший научный азарт и глубочайшая ревность, которую я всячески подавлял! – В голосе Макса прозвучали гневные нотки. – Фред, не считай меня слабаком. Я никогда не отклонялся даже на волосок от пути, правильного с точки зрения науки и гуманизма. И ничем не выражал свою неприязнь к Джону. Честное слово. Я не дурак, Фред. Мне известно, что чувства, как их ни подавляй, способны внезапно вырваться наружу благодаря игре подсознания. Я за этим следил. Принимал все доступные меры предосторожности. Был предельно внимателен в ходе каждого эксперимента. Понимаю, ты можешь не согласиться, но даже в последний раз… Господи, мы проводили куда более опасные опыты, проверяя каждый наш шаг. Советские ученые возвращали к жизни людей через пять минут после клинической смерти. В случае с Джоном и минуты не прошло! Однако… Это не давало мне покоя, когда я не смог оживить Джона. Я думал, что мое бессознательное обмануло меня и открыло лазейку для ненависти, чересчур сознательной, нашло незаделанную щель в стене, приоткрытую на мгновение дверцу. Когда он лежал передо мной мертвый, меня мучило опасение, что я забыл какую-то мелочь, благодаря которой мог мгновенно его оживить. Совершил мелкую ошибку, о которой достаточно было вспомнить, чтобы исправить ее, но мое подсознание не позволяло сделать этого. Я чувствовал, что должен просто расслабиться, – но по понятным причинам не мог. Я испробовал все способы реанимации, заново просчитал каждое действие, не найдя упущений, но до сих пор чувствую вину. Изо дня в день она лишь усиливается. Ледяное, самоубийственное спокойствие Вельды действовало на меня хуже самых жестоких обвинений. Меня задевали даже глупости вроде предложения того оккультиста установить надзор за телом. Я повторял: «Как же Джон меня теперь ненавидит». Он получил приказ умереть, сам того не зная. А Вельда… Она ни разу меня не упрекнула. Лишь все больше отстранялась, пока не тронулась умом. Удивительное тело Джона теперь гниет в могиле. Его чудесные мышцы и нервы разлагаются.

Макс поник. В камине мелькнул последний язычок пламени; задымились угли. Наступила гробовая тишина.

Тогда заговорил я. Тихо, без искры. Попросту пересказал все, что знал сам и о чем услышал от Макса. Отметил, что он, будучи ученым, сделал все, что было в его силах. Напомнил, как он проверял и перепроверял каждое свое действие. Объяснил, что у него нет причин винить себя.

Мои слова оказались не пустыми. Макс произнес:

– Не думаю, что на меня подействовало сказанное тобой. Я и сам все понимаю. Но я наконец открылся другому, и от этого мне легче.

Я не сомневался. Впервые за долгое время передо мной был прежний Макс. Усталый, измученный жизнью, истерзанный новым знанием, но все же похожий на себя.

– Наверное, – сказал он, откидываясь в кресле, – теперь я впервые за полгода вздохну с облегчением.

Снова наступила тишина. Я вспомнил, что абсолютная тишина всегда меня пугала.

Камин перестал дымить. Запах горелых дров сменился новым, уличным – запахом сырой земли и камней.

Вдруг Макс дернулся; его кресло громко скрипнуло, царапнув по полу. Мои напряженные мышцы свело судорогой. Лицо Макса мертвенно побледнело. Он пытался что-то сказать, но из глотки вырывался лишь сдавленный хрип. Наконец он овладел своим голосом.

– Условный сигнал! Сигнал к оживлению! Я забыл, что поменял его. Думал, что он по-прежнему…

Он выхватил из кармана карандаш и постучал по подлокотнику: три – один.

– А должно было быть… – Он снова постучал: три – два.

Не могу описать, что я почувствовал, когда он постучал во второй раз.

Наверное, дело в тишине. Я отчаянно желал, чтобы ее нарушил хоть какой-нибудь звук – шум дождя, скрип балки, глухой гул автобуса.

Но раздались пять коротких ударов – неровных, но исполненных смысла, силы и ритма, присущих только Максу, и никому больше, – уникальных, как отпечатки пальцев, неповторимых, как его подпись.

Пять коротких ударов – обреченные вмиг раствориться в стенах, как вы могли бы подумать. Но говорят, что ни один звук, даже самый слабый, не умирает. Он слабеет, рассеиваясь, и все меньше колеблет молекулы, но до скончания дней ходит к краю Вселенной и обратно.

Я вообразил, как этот звук с трудом проникает сквозь стены, размашисто вырывается на ночную улицу, черным жуком летит сквозь мокрую листву, взмывает к всклокоченным, наполненным влагой облакам, затем ныряет вниз, с любопытством огибая ржавый фонарь, летит к ведомой ему цели вдоль темной улицы, перемахивает через деревья, через стену и пикирует к мокрой, холодной земле и камням.

Я подумал о Фиринге, еще не разложившемся в своей могиле.

Мы с Максом переглянулись.

Сверху раздался пронзительный, душераздирающий вопль.

Нас словно охватил столбняк. Затем по лестнице застучали шаги. Мы вскочили в тот момент, когда распахнулась входная дверь.

Мы не сказали друг другу ни слова. Оказавшись в коридоре, я схватил свой фонарик.

Когда мы вышли на улицу, Вельды не было видно. Но мы легко догадались, куда она направилась.

Мы побежали, и наконец я заметил Вельду впереди нас, в одном квартале.

Я держу неплохую физическую форму. Вскоре я оторвался от Макса, но к Вельде не приблизился. Я отчетливо видел ее в свете уличных фонарей. Серый халат колыхался позади Вельды, делая ее похожей на летучую мышь.

Я повторял про себя: «Она не могла слышать нашего разговора и условного стука».

Или могла?

Добравшись до кладбища, я посветил фонариком в темный туннель из листьев и никого не увидел, но заметил, что вдалеке, у стены, колыхнулись ветви.

Я побежал туда. Стена была невысокой. Положив на нее руку, я понял, что наверху – битое стекло. Постелив свое пальто, я подтянулся.

Фонарик выхватил зацепившийся за осколок стекла клочок серого шелка.

Меня нагнал запыхавшийся Макс. Я помог ему взобраться, и мы спрыгнули вниз. Трава была скользкой. Я водил фонариком по мокрым бледным камням, вспоминая, где похоронили Фиринга, но так и не нашел могилы.

Мы начали поиски. Макс кричал:

– Вельда! Вельда!

Вдруг мне показалось, что я вспомнил, куда надо бежать. Макс отстал. Он не переставал звать жену.

Вдалеке раздался глухой удар. Я не понял, откуда он пришел, и принялся неуверенно озираться.

Я заметил, как Макс развернулся и побежал, скрывшись за надгробием.

Я поспешил за ним, но, должно быть, свернул не туда и упустил его из виду.

Я бесцельно бегал туда-сюда между могильными плитами и памятниками, светил фонариком вблизи себя и чуть дальше, но видел лишь бледные надгробия, сумрачные деревья, мокрую траву и гравийные дорожки.

Я услышал жуткий захлебывающийся крик – это был Макс.

Помчался со всех ног, споткнулся и растянулся вниз лицом.

Раздался еще один крик – его испустила Вельда, – который долго не прекращался.

Я побежал по следующей дорожке.

Мне казалось, что я так и буду бегать, слыша этот крик, который не затихал даже на вдохах.

Но за ближайшей группой деревьев я увидел их.

Я дважды провел фонариком вверх-вниз и выронил его.

Там были трое.

Знаю, что полицейские придумали весьма логичное объяснение увиденному мной, и не сомневаюсь, что они правы – если, конечно, правдиво все, что нам известно о человеческом разуме, теле и смерти. Разумеется, некоторые сомневаются в этом и выдвигают другие теории. Вроде Макса с его опытами.

Полиция не смогла установить одного: разрыла ли могилу Вельда, которая затем в одиночку открыла гроб (рядом нашли ржавую отвертку), или же гробница была взломана ранее – сектантами либо хулиганами, следовавшими примеру сектантов. Судя по всему, могила и гроб были вскрыты изнутри, но даже это полиции удалось обосновать.

Вельда ничего им не расскажет. Ее разум теперь где-то далеко.

В полиции не сомневались, что Вельда могла задушить Макса. В конце концов, понадобилось трое крепких мужчин, чтобы вывести ее с кладбища. А из моих показаний следовало, что Вельда всем сердцем ненавидела своего мужа.

Странное расположение останков Фиринга тоже списали на Вельду.

Как я уже сказал, полицейские наверняка правы. Вот только условные сигналы не укладываются в их версию. А я не могу убедительно объяснить, почему удары карандашом, эти дьявольские «три – два», настолько важны.

Я могу лишь рассказать о том, что увидел в дрожащем луче фонарика.

Мраморная плита, стоявшая над местом захоронения Фиринга, упала. Гробница была открыта.

Вельда прижималась к надгробному камню. Ее серый халат был изорван и насквозь промок. Из раны на бедре текла кровь. Светлые волосы растрепались, лицо перекосилось. Вельда таращилась на гробницу Фиринга и кричала.

Перед ней, в мокрой траве, растянулся навзничь Макс со свернутой головой.

А сверху на нем лежало, вцепившись в горло полусгнившими пальцами, черное скукоженное тело в саване – все, что осталось от Фиринга.

Черная овца[21]

Рассказ

Так и быть, я расскажу вам, что побудило меня разорвать помолвку с Лавинией Саймс, хоть я и не из тех, кто во всеуслышание обсуждает подробности своей личной жизни. Как по мне, в наше время и без того хватает ненужных подробностей: они льются на нас из радио, сыплются со страниц газет, украдкой пробираются в наши головы через прочие лазейки, не столь очевидные.

Все уместится в одном-единственном слове: ужас. Но вряд ли вы поймете меня правильно. Вы наверняка скажете, что я перегибаю палку и виной тому мои расшатанные нервы, которые в сорок шестом – я как раз бросил кабинетную службу в Управлении стратегических служб – были совсем ни к черту. А я скажу, что мне совершенно непонятно, как можно не тронуться рассудком, когда на твоих глазах весь мир, словно под гипнозом, бодро шагает прямиком в пасть апокалиптического зверя.

Как бы то ни было, «расшатанные нервы» – любимое объяснение большинства тех, кто дружит с семейством Саймс. Да, Саймс, всего один слог, рифмуется с «Таймс». Они обожают рассказывать друг другу, как я ни с того ни с сего бросил Лавинию посреди экскурсии по Чикаго и наотрез отказался встречаться с ней вновь. Кстати, это сущая правда.

Все они свято убеждены, что я мерзавец, каких свет не видел.

Ну то есть все, кроме миссис Гроций. Когда мы с ней встретились, она сказала:

– Что ж, Кен, зато вам не грозит печальная участь Коннерса Мэйтала, Фрица Норденфельта, Клайва Мэйбрика, Рене Куле и прочих милых юношей, которые были помолвлены с Лавинией.

У меня не было желания обсуждать эту тему с миссис Гроций, поэтому я лишь отмахнулся:

– Это же несчастные случаи. Неудивительно, ведь Лавинию с отцом вечно заносит в самые опасные уголки планеты.

– Верно, Лавиния – настоящий магнит для несчастных случаев, – заметила своим сухим голосом миссис Гроций. – Как думаете, Кен, она из-за этого всегда ходит в черном?

Действительно, Лавиния носит только черное. Однажды она объяснила свою тягу к этому цвету по-фрейдистски: подсознательное чувство вины перед матерью, которая умерла, произведя ее на свет.

Не исключено. Матери чудовищ чаще всего умирают при родах, поэтому пожизненный траур вполне уместен.

В другой раз Лавиния со свойственным ей среднезападным идеализмом задумчиво предположила: наверное, она одевается в черное потому, что слишком хорошо осведомлена о плачевном состоянии, в котором пребывает наш мир. Очень может быть.

Правда, теперь у меня есть еще одна теория, куда более убедительная. Она-то и объясняет, почему я не мог не бросить Лавинию во время той экскурсии.

Думаю, миссис Гроций кое-что знала о Лавинии. Несмотря на свое чудаческое пристрастие ко всему потустороннему, миссис Гроций – дама весьма проницательная. Кстати, это она указала мне на еще одну странность в гардеробе Лавинии. Помню, мы болтали о том о сем, и миссис Гроций спросила:

– А вы заметили: в платьях Лавинии есть еще кое-что необычное?

Она выбрала слегка поддразнивающий тон, поскольку я тогда был по уши влюблен в Лавинию.

– Не знаю, – ответил я. – Разве что они слегка старомодны.

– Вы имеете в виду, сейчас такое не носят?

– Ну да.

Миссис Гроций покачала головой:

– Все мужчины и почти все женщины сказали бы то же самое. И были бы не правы. Не Лавиния отстает от моды – это мода отстает от Лавинии как минимум на год. Но поскольку одежда, которую мы носим в этом году, похожа на прошлогоднюю – не считая незначительных мелочей, – большинство людей ответили бы так же, как и вы. Вот только я сразу замечаю эти мелочи и потому говорю вам: Лавиния всегда на шаг впереди.

– Да вы что? – рассеянно спросил я.

– Уж поверьте. Понимаете, в ее платьях нет ни изысканности, ни дерзости – да еще этот гадкий черный, брр! Их можно даже назвать консервативными. И тем не менее все эти модели будут носить через полгода-год, не раньше.

– И как вы это объясняете? – из чистой вежливости поинтересовался я.

Миссис Гроций чуть заметно пожала плечами.

– Можно было бы подумать, что идеи для нарядов она черпает во время заграничных поездок с отцом. Но с каких это пор тон высокой моде задают Касабланка и Тегеран? Или же, – она таинственно улыбнулась, – Лавиния умеет заглядывать в будущее.

Вполне вероятно, что миссис Гроций не шутила, намекая на событие, случившееся несколько лет назад. Поэтому мы перенесемся в тысяча девятьсот тридцать седьмой год – год, в который и началась наша с Лавинией история. Лавинии было семнадцать, и она собиралась замуж за моего друга Коннерса Мэйтала.

В то время я не испытывал к ней ни малейшего интереса. Для меня она была обыкновенной девчушкой со Среднего Запада: не по годам развитая, однако скромная, с младых ногтей выслушивавшая пламенные речи о свободе и равенстве, но сохранившая налет протестантской холодности и неуклюжести, столь характерный для обитателей Библейского пояса. Неискушенная провинциалка, говорят про таких. Тонкая, высокая, темноволосая, с задумчивыми глазами – совершенно не сексуальная, во всяком случае не возбуждающая. В те дни я еще не знал, как порой возбуждает холодность.

Мы собрались у миссис Гроций в ее уютной квартире, отделанной в жемчужно-серых тонах и слегка смахивавшей на музей. Коннерс Мэйтал, кудрявый энергичный юноша, выполнявший для правительства какую-то сверхсекретную и вроде бы даже опасную работу. Юная Лавиния. Теодор, отец Лавинии: худолицый, с лучезарной улыбкой, душа компании, весельчак, обладатель безупречных манер – одним словом, дипломат.

Он только что вернулся из Испании, а через несколько дней собирался вновь отправиться куда-то. Вместе с Лавинией, конечно же, которую он, невзирая на частые отлучки, воспитывал с колыбели. Думаю, из-за нее он проводил свободное время в Чикаго – хотя, по утверждению миссис Гроций, делал это исключительно для того, чтобы подпитаться здоровым среднезападным изоляционизмом, который из него безжалостно высасывали все эти иностранцы.

Помимо них, были, разумеется, мы с миссис Гроций и еще четверо или пятеро человек. Миссис Гроций недавно услышала об экспериментах профессора Рейна в Дьюкском университете и пребывала в убеждении, что мы непременно должны проверить свои телепатические способности.

Необходимый инвентарь у нее имелся – колода карт с различными символами: квадрат, круг, звезда и все в этом духе. Мы делали так: один человек вытягивал карту и сосредоточенно вглядывался в изображение, а другой должен был угадать и нарисовать то, что видел первый.

Скука смертная. Ни одному не удалось показать впечатляющих результатов, пока не подошла очередь Лавинии. Вот уж кто продемонстрировал настоящие чудеса телепатии. Обычный человек попросту не может угадывать так часто, как это делала Лавиния, пусть она пару раз и нарисовала символы, которых не было ни на одной карте.

Одним из них был круг с зигзагообразной линией по диаметру – как будто ребенок изобразил треснувшую пополам землю. Второй выглядел куда сложнее: два пересекающихся крест-накрест эллипса, а в центре фигуры – точка.

Мы долго размышляли над тем, что это значило, но так и не догадались: ни физиков, ни химиков среди нас не было. Теперь все знают, что это такое. Два эллипса смотрят на нас со всех журнальных обложек и рекламных транспарантов: простейшее изображение атома.

Допустим, ничего странного здесь нет. Ну, нарисовала какая-то девчушка в далеком тридцать седьмом штуку, которая через восемь лет изменила ход истории, – чего только не бывает. Вот только сегодня, глядя, как мир, словно сомнамбула, подчиненная воле злого колдуна, движется навстречу атомной катастрофе, я в этом уже не уверен.

А что до второго рисунка – круга, рассеченного неровной линией, – то о нем я и вовсе думать не хочу. Его значение нам еще предстоит разгадать, если, конечно, он вообще что-то значит. Ну да ладно, довольно о нем.

Когда Лавиния обнаружила, что нарисовала несуществующие символы, она ужасно расстроилась и, как мы ее ни отговаривали, решительно разорвала все листки. Думаю, большинство из нас подумали, что дело в девичьей стеснительности и нежелании привлекать к себе излишнее внимание – как я уже говорил, Лавиния выглядела очень скромной и застенчивой.

На следующий день ко мне пришел Коннерс и повел себя более чем загадочно: расхаживал по комнате, время от времени выглядывал в окно и бормотал что-то о нависшей над ним «величайшей опасности».

– Я кое-что откопал, Кен, – с жаром произнес он наконец. – Кое-какую информацию. Это нечто колоссальное, Кен, настолько колоссальное, что я вне себя от страха. И ума не приложу, что мне с этим делать. Но хуже всего другое. Мне кажется, кое-кто знает, что эта информация попала в мои руки.

Естественно, мне стало любопытно и одновременно тревожно за Коннерса, ведь в моих глазах он был настоящим героем. Я пытался вытянуть из него хоть что-нибудь, но он лишь твердил:

– Тебе такое и во сне не привидится, Кен. Невероятно, просто невероятно.

О Лавинии я даже не подумал, хоть у меня и было ощущение, что информацией с Коннерсом поделился кто-то из гостей миссис Гроций. Почти все мои догадки вертелись вокруг иностранных шпионов и американских фашистов – такая уж тогда была обстановка. А вдруг, размышлял я, Коннерс раздобыл доказательства того, что в высших эшелонах власти завелись предатели?

Он ушел от меня, ничего толком не объяснив.

А на следующий день его сбила машина. Водитель тут же удрал с места преступления, забрызганного мозгами моего друга.

Само собой, я не успокоился, пока не добился аудиенции у руководителя Коннерса. По его виду было понятно, что он не очень-то мне верит. Но главное, когда я выложил все, что знал, до меня вдруг дошло, какую чушь я несу: у меня ведь нет никаких доказательств, даже намека на них. А еще я понял, что работа Коннерса не была и вполовину такой секретной и опасной, как считали все вокруг, кроме самого Коннерса.

В итоге этот человек пообещал провести самое тщательное расследование, однако недвусмысленно намекнул, что толку от этого все равно не будет. По его мнению, у бедняги Коннерса попросту сдали нервы.

Со временем я начал склоняться к тому, что начальник Коннерса прав, тем более что у меня самого нервы нередко сдавали. Когда, понимая, что вокруг творится чистое безумие, ты невольно задаешься вопросом: могу ли я хоть что-то сделать?

Могу ли я хоть как-то повлиять на человечество, которое собственными руками готовит для себя страшнейшие беды, не в силах остановиться, подобно тому как одурманенный зельем туземец беснуется у костра, подчиняясь ритму тамтамов? Нет, не могу, хотя бы потому, что никто не станет меня слушать. Как тут не превратиться в невротика?

Тогда, за несколько лет до войны, почти все испытывали те же самые чувства. Годы закалили нас, сделали более толстокожими, но вряд ли это спасет, когда с неба полетят атомные бомбы.

А Саймсы тем временем отбыли в Австрию. Поговаривали, что Теодор поспешил с отъездом из-за Лавинии: мол, какая трагедия, бедняжка так его любила, и все в этом духе.

Их увлекательнейшее путешествие длилось более пяти лет. За короткое время Теодор сменил много постов – в Чехословакии, Польше, Франции, Лондоне, Ленинграде, снова в Лондоне. Пока они разъезжали по миру, война закончилась.

Я слышал, что Теодор – прекрасный оратор и дипломат и в правительстве его высоко ценят за это. Должно быть, они с Лавинией посетили сотни мероприятий, увеселительных и не только, пусть война и преследовала их буквально по пятам.

Сейчас, когда я об этом думаю, меня охватывает ужас: сколько же человек – включая самых влиятельных людей в мире – встретились с этой невзрачной на вид девушкой со Среднего Запада и слушали вполуха ее болтовню! А чуть позже… Однако я забегаю вперед.

Несомненно, вы заметили кое-что странное в назначениях Теодора, словно предвосхищавших последовательность событий Второй мировой. Кстати, у него в связи с этим даже сложилась определенная репутация.

В Барселоне он побывал в тридцать пятом, перед тем как в Испании вспыхнула гражданская война, и в тридцать шестом. В Неаполе – в тридцать третьем, а потом в тридцать четвертом – за год до вторжения Муссолини в Эфиопию. Вы, наверное, помните, что Гитлер пришел к власти еще в тридцать втором?

Так вот, примерно за год до этого Теодора назначили в Нюрнберг. Казалось, он всегда опережал историю на шаг, как Лавиния опережала моду. А в некоторых случаях, как это было с Касабланкой, Тегераном и Шанхаем – на несколько шагов.

Коллеги в шутку называли Теодора «черным вестником несчастья». Стоило ему появиться в каком-нибудь консульстве, как самые суеверные начинали шептаться: через год-два жди беды. Глупо, конечно. И все же впечатление складывалось именно такое: по стопам Теодора Саймса следует сама судьба.

Безусловно, можно было сказать иначе – «по стопам Лавинии Саймс следует сама судьба», но подобное никому не пришло бы в голову. Для всех Лавиния была всего лишь «дочкой вон того приятного человека».

Однако в конце тридцать седьмого, после их приезда в Вену, Лавиния стала привлекать к себе все больше внимания. Причина была самой печальной: мужчины, с которыми она встречалась, неизменно повторяли трагическую судьбу Коннерса Мэйтала.

Помнится, первым в череде этих несчастных стал австрийский чиновник по имени Фриц Норденфельт. Он не был помолвлен с Лавинией, однако при взгляде на юношу не оставалось никаких сомнений в том, что прекрасная сирена из Кукурузного пояса навеки пленила его сердце. А вскоре после аншлюса Фриц Норденфельт таинственно исчез.

Следующим был Эллиот Дэвис, американский атташе в Праге. Этот умер от заражения крови. Никакой романтики.

Потом Клайв Мэйбрик, Лондон. После отключения света во всем городе свалился в воронку от бомбы. Упал горлом на колючую проволоку и истек кровью до смерти.

Еще был Рене Куле, Виши. Погиб при крушении поезда. А одного, служившего тогда в Италии, задавил грузовик, что примечательно – в нескольких милях от линии фронта.

Сплошь несчастные случаи. Ни намека на «таинственную опасность», о которой говорил Коннерс Мэйтал, – по крайней мере, я ничего такого не слышал.

Единственным исключением можно считать разве что Дэвиса. Я беседовал с человеком, навещавшим его в пражском госпитале незадолго до смерти. Дэвис метался на койке и беспрестанно бормотал о «немыслимом ужасе», который ворвался в его жизнь. Весь мир, твердил он, это «сумасшедший дом, которым заведует безумец». Однако, если вспомнить, что в то время Гитлер, рявкая и размахивая руками, вышагивал вдоль границ Судетской области, эти слова вовсе не покажутся бредом умирающего.

Все это я узнал от миссис Гроций и других словоохотливых знакомых. Наконец Саймсы вернулись, и в октябре сорок седьмого мы с Лавинией случайно встретились в центре Чикаго. А через пять дней объявили о помолвке.

Слишком стремительно? Согласен. Но на то были причины. Я только что бросил государственную службу и смертельно тосковал по старым добрым временам, когда мы вдохновенно мечтали о будущем и еще не были испорчены жизнью – или, по крайней мере, считали себя таковыми.

Мне казалось, на земле нет ни одного человека, который усвоил беспощадные уроки войны и не зачерствел душой. Да, мы стали честнее и даже, пожалуй, участливее – хоть и ведем себя при это грубо и неуклюже, – но кое-что навсегда утратили.

А Лавиния казалась чем-то вроде освежающего ветерка из старых добрых времен. Но дело было не только в этом. Когда о ком-нибудь говорят: «Он ничуть не изменился», мы усмехаемся: «Что за чушь, все меняются!» Но в случае с Лавинией это не было чушью.

Мы встретились на Мичиган-авеню: я продирался сквозь толпу пихающихся, идущих на красный людей, когда к моему локтю прижался чей-то черный рукав и звонкий голос произнес: «Ну надо же. Здравствуй, Кен». Я обернулся и увидел знакомую застенчивую улыбку, подернутые загадочной дымкой глаза.

Я опомниться не успел, как мы уже болтали о музыке елизаветинской эпохи – тема нашего последнего разговора у миссис Гроций в тридцать седьмом, – а еще спустя минуту шли куда-то рука об руку. Лавиния шагала широко, почти по-мужски, но все равно грациозно… вы понимаете, о чем я?

Безусловно, те десять лет, когда Лавиния колесила по миру, оставили на ней отпечаток. Чувствовалось, что она помудрела, в ней появилась таинственная глубина. Может, всему виной печальные истории о женихах, но мне казалось, что ее окружает почти осязаемый ореол романтической тоски. А еще в ней появилось что-то неуловимо-мрачное, даже зловещее.

Но что интересно, сущность ее не изменилась. Вся эта приобретенная мудрость напоминала роскошный черный плащ, украшенный изысканной вышивкой и бриллиантами, который придавал Лавинии еще больше очарования. Она могла запахнуться в плащ или скинуть его, но не переставала быть все той же невинной, неиспорченной, нетронутой девушкой.

Нетронутой в буквальном смысле: мне кажется, она была – и думаю, до сих пор остается – девственницей, хотя, вопреки расхожему мнению о девственницах, и не превратилась в дерганую даму со злым лицом и целым букетом непонятных болезней.

Я говорю это не только из-за ее легкого среднезападного пуританства и не только потому, что наши ласки всегда прерывались, едва начавшись. Нет, здесь было что-то еще. Думаю, она оставалась девственницей не только для того, чтобы оградить себя от нежелательных последствий, – девственность была ей необходима.

Помните, языческие жрицы отказывались подпускать к себе мужчин не потому, что считали физическую близость грехом, – они верили, что секс ослабляет их духовные способности, без которых невозможна связь с пугающими сверхъестественными силами, чья природа непостижима для простых смертных.

Но и это не все. Если честно, я думаю, что в глубине души Лавиния любила дразнить мужчин. Думаю, она питалась их неудовлетворенной страстью. Может быть, она разожгла безумное желание в Коннерсе Мэйтале и Фрице Норденфельте, а насытившись, просто… Но нет, мне следует держать себя в руках.

Как я уже сказал, через пять дней после нашей встречи мы объявили о помолвке. И тут же началась череда случайностей – точнее, оговорок, – итогом которой стала жуткая история с отравленным пуншем у миссис Гроций, имевшая ужасающие последствия.

Поначалу оговорок было немного. Помню, первую я услышал через пару дней после помолвки.

Мы с Лавинией сидели вдвоем в гостиной Саймсов и болтали о нашем совместном будущем, а потом незаметно перешли на политику. Лавиния, ярая либералка, вдохновенно вещала о правах и свободах, меня же, черт возьми, занимала сама Лавиния, а не всякие там политические теории. Поэтому в какой-то момент я попросту перестал вслушиваться в слова, слетавшие с желанных губ.

И вдруг мой слух резанула фраза: «…в марте пятьдесят второго».

Видимо, я тут же изменился в лице, потому что Лавиния резко замолчала и испуганно посмотрела на меня:

– О Кен, зря я это сказала.

– А что ты сказала?

– Разве ты не слышал?

– Я услышал только: «…в марте пятьдесят второго». Что ты имела в виду?

– А то, что было до этого, ты запомнил?

– Боюсь, что нет, – сознался я, чуть ли не краснея от смущения. – Я пожирал тебя глазами, думал о том, как было бы сладко тебя поцеловать и… Так о чем ты говорила?

– О, я так рада, – ответила она и, положив руки мне на плечи, исполнила мое заветное желание.

И март пятьдесят второго года тут же вылетел из моей головы.

Но теперь я о нем помню. И когда придет время, ни один заголовок, ни одно услышанное слово не ускользнет от моего внимания. Не знаю, как я пойму, что это ее происки, но, возможно, мне будет явлен знак.

Были и другие оговорки, подобные этой, но я пропускал их мимо ушей и, естественно, никак не связывал с давнишним экспериментом в гостиной миссис Гроций и рисунками Лавинии. Однако все эти неосторожно брошенные фразы накапливались в моем подсознании, вызывая смутное, нараставшее с каждым днем беспокойство. И вот наступил тот достопамятный вечер.

Важно и то, чем мы с Лавинией увлекались в те дни. Уже долгое время я вынашивал в голове один план, но никак не мог воплотить его в жизнь. Дело в том, что я хотел посмотреть настоящий Чикаго. Не ночные клубы и театры и уж точно не парки и музеи, а нечто гораздо более серьезное.

Внутренняя кухня – вот что действительно привлекает меня в больших городах. Я люблю собственными глазами наблюдать, какими путями попадают в город гигантские контейнеры с едой и топливом; я хочу знать, кто отдает приказы, кто их выполняет, каковы тонкости процесса. Сортировочные станции, склады, оптовые рынки, длинные, цепкие щупальца транспортной системы, суды и тюрьмы – вот что мне интересно.

Мне нравится думать, что город – это исполинское существо из камня и стали, а люди – кровь, бегущая по его венам. Существо дышит, питается, переваривая нужное и выплевывая ненужное, ставит хитроумные ловушки для нежеланных гостей.

Лавиния с восторгом восприняла мой план и вызвалась составить мне компанию, что обещало сделать путешествие еще более восхитительным.

В тот вечер мы изучили Максвелл-стрит, где на парковках вместо автомобилей стоят лотки, а утром собирались отправиться чуть южнее – на экскурсию иного рода. А между делом заглянули на вечеринку к миссис Гроций.

Скажу сразу: мы так и не выяснили, кто подмешал в пунш всякую дрянь, да это и не важно. Отмечу лишь, что дело свое он знал прекрасно: видимо, добавил водки, апельсинового кюрасао и дополнительную порцию фруктового сока. Важно другое: на той вечеринке Лавиния впервые в жизни напилась.

А вечеринка, к слову, была грандиозной.

Здесь собрались все влиятельные знакомые миссис Гроций, разве что отца Лавинии не хватало. Особенно хорошо были представлены такие сферы, как искусство, журналистика и государственная служба. Что до политических взглядов собравшихся, то они поражали своим разнообразием – радушие миссис Гроций не ведало идейных границ.

К примеру, здесь были знаменитый путешественник Гарри Паркс, Говард Фитч, писавший для известной изоляционистской газеты, Белла Маккласки, скульптор, призывавшая всех «жить инстинктами», и Лесли Вейл Паккард, автор мастерски написанных романов о капиталистическом обществе.

Начиналось все чудесно. Мебель и стены все того же жемчужно-серого оттенка – правда, обои и обивка регулярно обновлялись, – навевали воспоминания о более спокойных временах. Без споров о политике, само собой, не обошлось, но благодаря действию коварного пунша они стали куда интереснее обычного и поначалу велись весьма добродушно. Так, Фитч с Парксом начали откровенную и трогательную беседу, приведя в восторг всех присутствующих.

Лавиния, как всегда, держалась спокойно и неприметно – полагаю, дети дипломатов учатся этому сызмальства. На ней были черное вечернее платье из атласа, красивое, но, как обычно, слегка «неуместное», и черные чулки – большая редкость по тем временам.

Вскоре я начал замечать перемены в ее поведении. Лавиния больше говорила, вовлекала в беседу все новых людей, причем в ее манерах появилась какая-то непривычная уверенность. Она цеплялась к кому-нибудь и уводила его в сторону.

И пока она втолковывала что-то собеседнику, тот слушал ее с напряженным выражением лица и энергично кивал.

Я отдал бы многое, чтобы узнать, о чем она тогда говорила. Раз я обратился с этим вопросом к Лесли Паккарду. Почти все остальные либо были мне плохо знакомы, либо прекратили со мной общаться, узнав, как гнусно я обошелся с Лавинией.

Сначала Лесли озадаченно молчал, а потом признался: «Бог мой, а ведь ты прав, Кен. Кажется, она и правда что-то мне объясняла – помню, от ее слов у меня в голове прогремел взрыв, земля ушла из-под ног и на душе стало мерзко. Но я ничего не могу вспомнить. Ровным счетом ничего, хоть убей». На его лице промелькнул настоящий, неподдельный ужас.

Если бы ему удалось воскресить в памяти хоть что-то, я бы, глядишь, тоже вспомнил, о чем мне рассказывала Лавиния в тот вечер – ведь я, как и Лесли, позабыл все напрочь. Но кто знает – может, оно и к лучшему?

Как бы то ни было, слова Лавинии возымели действие. Ни с того ни с сего настроение в гостиной вдруг переменилось: собеседники горячились все больше и, сами того не замечая, начали переходить на личности. Но главное, подобные споры просто не могли иметь место в тысяча девятьсот сорок девятом.

Читали о путешествиях во времени? Так вот, ощущение было как от временно́го прыжка: преодолев в одно мгновение путь длиною в десять лет, мы пропустили через себя все грядущие распри, беспорядки и страдания мира. За считаные секунды мы прониклись новой идеологией, на что в обычное время требуется несколько месяцев, и принялись яростно ее защищать.

Представьте, что есть такая штука, как «вино жизни», предназначенное для всего человечества: медленно, капля за каплей, оно вытекает из сосуда. А мы дорвались до погреба, расколотили бочки и принялись упиваться им, больше того, обливаться с ног до головы.

Мы вели себя так, будто в обществе вот-вот случится грандиозный раскол и нам во что бы то ни стало нужно решить, к какой стороне примкнуть. Для обозначения этих сторон мне придется использовать слова «реакционеры» и «радикалы», что, строго говоря, неверно: ведь мы заявляли о своей позиции в отношении событий, которые еще не произошли. Мы защищали идеи, которых пока не существовало.

Зрелище было пугающим. Мы выстроились друг напротив друга, причем состав каждого лагеря оказался весьма неожиданным. Я, например, почему-то встал рядом с «реакционерами». К нам присоединилась растерянная и напуганная Белла Маккласки.

Лесли Паккард, чье кроткое лицо было искажено язвительной усмешкой, стоял напротив нас. Бок о бок с миссис Гроций, как ни странно. Побагровев от злости, та что-то кричала, складки серого платья хлопали, словно крылья, так что она напоминала разъяренного попугая.

Мы едва понимали, что происходит, а происходило нечто совершенно невероятное: в тот момент, находясь в уютной гостиной, мы готовились. Готовились к войне, или революции, или контрреволюции – в общем, к тому, что должно было случиться в… Черт, если бы я только помнил, в каком году!

Не хочу думать о том, что нас ждет, но это будет катастрофа. И пусть я ровным счетом ничего не знаю о ее причинах, мне кажется, они связаны с нарисованным земным шаром, треснувшим пополам.

Да, мы все больше пьянели, не сознавая того, но если бы дело было только в этом!

Прошла пара минут, и вот мы уже не просто спорим – мы выплевываем в лицо друг другу оскорбления, обвинения, угрозы. Гарри Паркс угрюмо взирает на всех остекленевшими глазами. У Говарда Фитча нижняя губа дрожит от злости. Мы нарочно толкаемся, огрызаемся, украдкой прикладываемся к спиртному. Воздух густеет, вот-вот разразится гроза…

Свет вдруг потускнел, и по комнате разлилось красноватое сияние, но возможно, мне показалось. А Лавиния просто повсюду: быстро скользит от одного к другому, что-то шепчет каждому на ухо – подзадоривает еще больше, не иначе.

И тут началась драка – да-да, самая обычная, вульгарная драка, о которой впоследствии все поспешили забыть. Чаша с пуншем полетела на пол и разбилась вдребезги; канделябр, свечи на котором почему-то едва горели, неистово раскачивался под потолком, – видимо, кто-то его зацепил. Вот Паркс стоит, вцепившись в горло Фитчу, тот слабо машет руками, пытаясь дотянуться до его лица, но безуспешно. А минуту спустя…

Все закончилось. Гнев попросту улетучился. Облако будущего растворилось в воздухе, словно его и не было, а мы, оглушенные, застыли на месте.

И тут, до того как тишину нарушил неуклюжий смешок Фитча, я услышал шум, словно кто-то задыхался, издавая при этом бульканье. Я поспешил в холл и увидел Лавинию: она стояла на коленях в ванной, согнувшись в приступе рвоты, а миссис Гроций трясла ее за плечи, яростно шипя:

– Ах ты, маленькая ведьма! Ах ты, ведьма!

Думаю, миссис Гроций подразумевала нечто иное, однако правила приличия, о которых она всегда помнила, помешали ей употребить более выразительное слово. И возможно, сама того не ведая, она выбрала самое подходящее.

Я оттащил миссис Гроций в сторону и приподнял голову своей невесты. Как только Лавиния поняла, что это я, она принялась умолять: «О Кен, увези меня отсюда, увези меня домой!»

Не дожидаясь, пока все окончательно придут в себя, мы выбежали на улицу. У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина: растерянные люди, сбившись в маленькие группки, потрясенно глядят друг на друга, не зная, что сказать.

Всю дорогу домой Лавиния бормотала, уткнувшись мне в плечо: «О Кен, что произошло? Кен, я напилась. Что я несла, Кен? Что я наделала? О, мне так страшно. Я больше не буду, Кен, никогда не буду. Я позволила себе лишнего, и теперь мне так страшно. Я сказала то, чего не должна была говорить. Что я наговорила, Кен? Что? С кем я говорила? Что я им сказала? Они сказали, о чем я им говорила? Что я говорила, Кен, что я сказала?»

Тогда я и подумал, что, должно быть, в пунш что-то подмешали. Я привез Лавинию домой и выложил все Теодору, добавив, что любой из гостей может подтвердить правдивость моих слов. На секунду мне показалось, что Теодор испугался, но даже если так, он быстро овладел собой и сказал, что сам отведет Лавинию в ее спальню.

Утром я скрепя сердце снова поехал к Саймсам. Я думал, что после вчерашнего ни о какой экскурсии – тем более той, на которую мы собрались, – не может быть и речи. Однако, к моему удивлению, Лавиния встретила меня как ни в чем не бывало. Об отмене поездки она и слышать не хотела, и я подчинился, хоть и чувствовал себя прескверно.

Естественно, и вы сами это понимаете, дело было вовсе не в похмелье. Факты, что накапливались в моем подсознании, под влиянием событий предыдущего вечера наконец сложились в отчетливую картину. Во мне с каждой минутой росли отвращение и страх, и я почти отдавал себе отчет в том, что отвращение и страх вызывает у меня именно Лавиния.

Мои расшатанные войной нервы снова дали о себе знать, а вместе с ними – и страшные мысли о судьбе человечества, которое сломя голову несется навстречу собственной гибели. Прошлый вечер стал чудовищной аллегорией, разбивающей в прах все надежды на спасение, и в моем подсознании зародилась мрачная теория, а точнее, целая философия, уничтожавшая в зародыше любую мысль о добре, радости и свободе.

Погода же, словно назло моему пессимизму, была восхитительной. Стоял один из тех превосходных деньков, что случаются в Чикаго раз или два в году, когда воздух напоен благоуханием. Лавиния, хоть и надела, по своему обыкновению, черное платье, выглядела свежей и пребывала в отличном расположении духа. Сливочная кожа, гладко зачесанные волосы, сияющие глаза – вот какой была она в тот день.

Мы прибыли к месту назначения. Я припарковал машину, и мы присоединились к небольшой группке людей. Меня мутило, я с трудом держался на ногах, и вездесущий сладковатый аромат лишь усугублял мою тошноту. Мне страшно хотелось прыгнуть в машину и уехать домой.

Но не Лавинии. Настроение у нее было прекрасное, чуть ли не восторженное, точно ее ожидало самое желанное зрелище. Я еще никогда не видел Лавинию такой: она, как школьница, с жадностью впитывала все, что видела и слышала, а восторженный вид «неискушенной провинциалки» заметно – и в каком-то смысле выгодно – выделял ее на фоне остальной публики.

Наконец мы взобрались на платформу, и экскурсовод начал рассказ. На меня накатила новая волна тошноты, я схватился за перила, и мой взгляд скользнул вниз. Мы стояли над длинным, узким коридором с высокими деревянными стенами, в конце которого темнела дверь. Голос экскурсовода монотонно гудел у меня в ушах. Вдруг послышался низкий топочущий звук, словно толпа людей шла по деревянному мосту.

Экскурсовод тем временем объяснял: «…после чего получают удар по голове. Это не больно. Потом они падают в люк, прямо на конвейерную ленту, и пока они лежат без сознания, им протыкают позвоночник. По ленте туши…»

Меня повело, я покачнулся и еще крепче вцепился в перила. Но на этот раз дурно стало не телу – приступ тошноты случился у моей души. Я не мог отвести взгляда от того, что было внизу. Мне казалось, что этот коридор с деревянными стенами – сама жизнь, существа, которых насильно в него загоняют, – люди, а черная дверь в конце коридора – разрушение и смерть. Все эти существа были белого цвета, но сквозь слезы, застилавшие глаза, мне казалось, что они следуют за какой-то черной тенью.

Я ничего не понимал. Я то и дело смотрел на Лавинию, которая с интересом наблюдала за тем, что творилось внизу, – на ее черное платье, прохладно-сливочную кожу, крошечные капельки пота, проступившие сквозь пудру над верхней губой.

И каждый раз на меня накатывал невыносимый ужас. Я опускал глаза – и ужас другого рода сковывал меня, не давая пошевелиться. Мой помутненный разум говорил мне, что я являюсь свидетелем чего-то вопиюще неправильного: как же так – люди, словно покорное стадо, движутся к черной двери, и среди них нет ни единого человека в здравом уме, который бы крикнул: «Стойте!»

Тогда-то я и задал экскурсоводу свой вопрос. А услышав ответ, развернулся и ушел, не сказав Лавинии ни слова и отказавшись видеться с ней впредь.

Говорят, они с отцом снова куда-то уехали. Саймсы не засиживаются долго на одном месте. Куда именно – в Буэнос-Айрес, Москву, Калькутту, Тель-Авив или более экзотическое место – я не имею ни малейшего понятия, о чем ничуть не жалею. Мне и без того хватает причин для беспокойства.

Я больше не чувствую себя в безопасности, понимаете?

Да, я разорвал помолвку с Лавинией, но до того успел слишком многое узнать. А если знаешь столько, сколько знаю я…

Я часто спрашиваю себя: что меня убьет? Стремительно приближающаяся сквозь туман облаков земля – я часто путешествую самолетом – или скользкая лестница? И успею ли я увидеть то, что уготовано человечеству?

Итак, я промямлил свой вопрос. Словно издалека, до меня донесся ответ экскурсовода:

– Ну что вы, сэр, если бы мы просто попытались загнать их туда, пришлось бы здорово помучиться. Задача не из легких. Вопреки распространенному мнению, овцы не так уж глупы, и многие из них сразу бы догадались, что к чему.

Поэтому мы пошли на маленькую хитрость, и теперь животные делают то, что нам нужно. У нас есть специально обученная овечка, которая идет впереди всех. В последний момент ее убирают с полосы и угощают чем-нибудь, чтобы в следующий раз она снова пошла первой. А остальные, разумеется, шагают за ней.

Вон она, сэр, как раз идет через ворота.

Она другого цвета, чтобы мы, не дай бог, по ошибке не убили ее. Так делают почти на каждой скотобойне: сначала выпускают черную овцу.

Я ищу Джеффа[22]

Рассказ

Тем вечером, примерно в половине седьмого, Мартин Беллоуз сидел у барной стойки в «Томтомз». Перед ним стоял высокий стакан с пивом, а по ту сторону стойки о чем-то беседовали двое мужчин в белых фартуках, один из них очень старый, уже перешедший грань, за которой человека больше не заботит его возраст. И хотя Мартин не прислушивался, разговор, похоже, предназначался для его ушей.

– Если эта девчонка заявится снова, не буду ее обслуживать. А начнет дурить – уж я ей мордашку-то разукрашу!

– Что это ты развоевался, Попс?

– Всю эту неделю, с того момента, как она в первый раз тут появилась, у нас какие-то заварухи.

– Вы его только послушайте! Да ладно, Попс, в барах вечно что-то случается. Или кто-нибудь с чужой девчонкой заигрывает, или парочка старинных приятелей…

– Я говорю про серьезные заварухи. Помнишь тех двух девчонок в понедельник? Или здоровяка, который отметелил Джека? А как Джейк и Джанис вдруг решили вусмерть разругаться именно в нашем баре, что они тут устроили? За всем этим стояла именно она. Помнишь осколки стекла в колотом льду?

– Да уймись ты! Что за фантазии у тебя, Попс! Просто бредовые.

Мартин Беллоуз перевел взгляд со своего пивного стакана на Сола, молодого владельца и по совместительству бармена «Томтомз», потом на старика рядом с ним. Окинул взглядом пустую стойку из полированного красного дерева и молчаливые ряды кабинок, где исходящий от барной стойки тусклый свет едва выхватывал пятна серебра и позолоты. Мартин состроил едва заметную гримасу:

– Что угодно, лишь бы жилось повеселее.

– Лишь бы жилось! – фыркнул Попс. – Как раз этого, мистер, она вам и не позволит.

Нет в мире более тоскливого места, чем ночной бар ранним вечером. Он наводит на мысли обо всех одиноких парнях – без девушки или друга, – пребывающих в неусыпных поисках. Его молчаливый сумрак усиливает даже самые неотчетливые страхи и сердечную боль. Его атмосфера, не разгоняемая веселыми криками подгулявших посетителей, становится затхлой. В темных углах, где должен звучать смех и пульсировать страсть, витают призраки. Пустые, оставленные музыкантами стулья на эстраде кажутся живыми существами.

Все эти мысли и эмоции нахлынули на Мартина разом, и он придвинул свой табурет поближе к старику под встревоженным взглядом Сола.

– Расскажи о ней, Попс, – попросил он. – Нет, Сол, не мешай ему.

– Ладно-ладно. Но предупреждаю: это наркоманский бред.

Попс проигнорировал реплику хозяина. Он протирал стакан, медленно и ритмично вращая его в руках. Лицо старого бармена, опухшее от пива, изборожденное причудливыми оврагами и холмами, оставленными преходящим, но поучительным жизненным опытом, стало задумчивым. Снаружи с шумом проносились машины, загудел далекий поезд. Попс сжал губы, отчего на щеках образовались новые бугры и ложбины.

– Зовут ее Бобби, – начал он отрывисто. – Блондинка. Около двадцати. Всегда заказывает бренди. Детская мордашка, гладкая, если не считать едва заметного шрама через все лицо. Черное платье с вырезом до пупа.

Снаружи резко затормозила машина. Троица беседующих уставилась на дверь. Но через мгновение они услышали, как машина двинулась дальше.

– В первый раз появилась тут в субботу, раньше я ее не видел, – продолжал Попс. – Говорит, она из Мичиган-Сити. Всегда спрашивает какого-то парня по имени Джефф. И всегда норовит устроить какую-нибудь адскую заваруху.

– Кто такой этот Джефф? – спросил Мартин.

Попс пожал плечами.

– И какие такие адские заварухи она устраивает?

Попс снова пожал плечами, глянув на Сола.

– Шеф в нее не верит, – проговорил он угрюмо.

– Я не прочь с ней познакомиться, – сказал Мартин с улыбкой. – Не прочь немного повеселиться. У меня такое чувство, что вечер удастся. А эта Бобби, похоже, в моем вкусе.

– Да я бы ее с прошлогодним снегом не познакомил.

Сол рассмеялся над шуткой – весело, но резко, словно ставя точку в разговоре. Склонился над стойкой, с тайной иронией скосил глаза на старика и доверительно тронул Мартина за рукав:

– Ну вот, ты услышал эту супер-пуперскую историю от Попса. А теперь послушай меня: я никогда не видел эту девушку, а я здесь постоянно, до самого закрытия. Насколько мне известно, ее не видел никто, кроме Попса. Сдается, это один из его наркоманских глюков. У деда с башкой непорядок, знаешь ли. – Он наклонился еще ближе к Мартину и произнес издевательски громким театральным шепотом: – С детства на травке.

Физиономия Попса побагровела, на ней выступили новые бугры.

– Ладно, мистер умник, – бросил он. – У меня есть для вас кое-что.

Он поставил стакан в сверкающую шеренгу, повесил полотенце и извлек из-под стойки сигарную коробку.

– Вчера она забыла зажигалку, – объяснил старик. – Покрыта какой-то матовой блестящей дрянью под цвет ее платья. Смотрите!

Двое его собеседников наклонились вперед, но, когда Попс поднял крышку, под ней не оказалось ничего, кроме белой подкладки.

Сол повернулся к Мартину с ухмылкой:

– Вот видишь.

Попс выругался и рванул подкладку.

– Кто-то из музыкантов стащил, не иначе!

Сол мягко положил ладонь на плечо старика:

– Попс, наши музыканты – хорошие, честные парни.

– Но я сам положил ее сюда. Это последнее, что я сделал вчера ночью.

– Нет, Попс, ты только подумал, что сделал. – Сол повернулся к Мартину. – Конечно, в барах случается всякое-разное. Вот в последние дни…

Хлопнула дверь. Трое мужчин оглянулись. Но, видимо, это была дверца машины снаружи, потому что в бар никто не вошел.

– Вот в последние дни, – повторил Сол, – я примечаю тут всякую чертовщину.

– Какую? – спросил Мартин.

Сол снова выстрелил насмешливым взглядом в Попса.

– Я бы тебе рассказал, – объяснил он посетителю, – но не при Попсе. А то у него фантазия разыграется.

Мартин, ухмыляясь, слез с табурета:

– Все равно мне пора. Увидимся.

Не прошло и пяти минут, как Попс почувствовал знакомый аромат. Тошнотворный запах гниения. Его уши уловили тишайший скрип табурета в середине ряда и слабый, призрачный вздох. Жуткое чувство проникло в глубины его существа, проскрежетав по самым костям, словно гвоздь по стеклу. Он задрожал.

В сумраке снова раздались скрип и вздох. Теперь в них звучала легкая нотка нетерпения, и хотя это было последнее, что Попсу хотелось бы сделать, ему пришлось обернуться и взглянуть в пустоту бара. И там, на среднем табурете, он увидел это.

Оно было неразличимым – всего лишь туманный образ, наложенный на серебро, золото и полночную синеву противоположной стены, но Попс узнавал в нем каждую деталь. Мерцающая чернота платья, словно кто-то подвесил в полумраке тончайший черный шелк. Светлое золото волос как плотный рой пылинок в луче янтарного света. Бледные лицо и руки, точно облачка рассыпавшейся пудры. Глаза – два парящих темных мотылька.

– В чем дело, Попс? – резко спросил Сол.

Тот не услышал вопроса. Хотя Старик готов был отдать что угодно, лишь бы этого не делать, он уже двинулся вдоль стойки, хватаясь трясущимися руками за внутренний край, пока не поравнялся со средним табуретом.

Потом он услышал ясный голос, тихий, но пронзительный, как писк летучей мыши. Голос, который врезался, как нож, глубоко в мозг.

– Треплешься обо мне налево-направо, Попс?

У старика будто язык прирос.

– Видел сегодня Джеффа, Попс?

Он помотал головой.

– В чем дело, Попс? Ну и что, если я умерла и гнию? Не дрожи ты так, Попс. Ты должен быть благодарен, что я тебе явилась. Знаешь, Попс, каждая женщина в глубине души стриптизерша. Но большинство из нас показывают себя только парню, который им нравится или нужен. Я из таких. Я не демонстрирую себя кому попало. А теперь дай мне выпить.

Он задрожал еще сильнее.

Мотыльки-близнецы поплыли к нему.

– Тебя что, парализовало, Попс?

Он обернулся с судорожной торопливостью, запнулся. Вслепую нашарил бутылку бренди, плеснул дрожащей рукой в стакан, поставил его на стойку и сделал шаг назад.

– Какого черта ты там вытворяешь?!

Попс не услышал сердитого вопроса и не заметил, что Сол движется к нему. Он просто стоял, прижимаясь к стене изо всех сил и наблюдая, как сотканные из пудры пальцы обхватывают стакан, будто дымные щупальца, и слушая резкий горестный смех летучей мыши.

– Не получается, силы пока не хватает.

Мотыльки и что-то белое, обрамленное красным, прямо под ними опускалось по направлению к бренди.

Внезапно что-то едва осязаемое дотянулось до Сола. Хотя над стойкой не было видно руки, стакан дрогнул, тонкий ручеек бренди пролился на столешницу.

– Какого черта? – выругался Сол и сам же объяснил: – Чертовы грузовики, от них тут все трясется.

А Попс тем временем слышал пронзительный голос летучей мыши.

– Так-то лучше, Попс. – А потом вкрадчиво, но с нажимом: – Что у нас на сегодня, Попс? Где тут девушка может поразвлечься? Кто этот высокий, темный и симпатичный, что ушел недавно? Вы называли его Мартин.

У Сола лопнуло терпение, и он решительно шагнул к Попсу:

– А теперь, будь так добр, объясни…

– Подожди! – Попс выбросил руку и с такой силой сжал запястье Сола, что тот поморщился. – Она встает, – прошептал старик. – Сейчас пойдет за ним. Мы должны его предупредить.

Сол метнул острый взгляд в ту сторону, куда смотрел Попс. Потом с тихим рычанием стряхнул с запястья пальцы старого бармена и сам схватил его за руку:

– Слушай, Попс, ты что, и правда балуешься травкой?

Старик попытался освободиться:

– Говорю тебе, мы должны его предупредить. Сейчас она выпьет побольше, наберет достаточно силы, чтобы он ее заметил, и начнет пихать ему в голову свой бред насчет разбитой бутылки.

– Попс!

Крик в самое ухо парализовал старика. Он стоял молча, но неколебимо, пока Сол говорил:

– Может, на Вест-Мэдисон-стрит и есть чокнутые владельцы баров, которые ничего не имеют против чокнутых барменов. Может, и есть, я не знаю. Но тебе придется их поискать, если не прекратишь выкидывать эти придурочные фортели и болтать про Бобби и разбитое стекло. – Его пальцы стиснули бицепс старика. – Понятно?

В глазах Попса по-прежнему плескался ужас. Но старик скованно кивнул дважды.

* * *

Для Мартина Беллоуза вечер начался с тягостного предчувствия, но через некоторое время стал легким, как облака бриллиантовой пыли в свете уличных фонарей. Беседа с Солом и Попсом странным образом его напрягла, но он постепенно вырулил из этого настроения, дрейфуя из кабака в кабак, периодически угощая какого-нибудь прилично выглядевшего парня и позволяя угостить себя в ответ, заигрывая с девушками, стоящими позади барных стоек, и исподтишка разглядывая тех, кто находился по его сторону. В пятом кабаке после восьмого стакана он обнаружил, что выбрал одну.

Она была невысокая и гибкая, с волосами как зимний рассвет, в блестящем облегающем платье, закрытом по самую шею, но кое-где открывавшем взору полоску сладкой плоти. В темных дружелюбных глазах сквозило озорство, а гладкая кожа лица напоминала бледную замшу. Мартин улавливал слабый аромат гардении. Он обнял девушку, легко поцеловал под уличным фонарем, не закрывая глаз. И в этот миг увидел на ее лице изъян. Тончайшая бледная линия, словно нить паутины, начиналась у левого виска, пролегала по левому веку, задевала переносицу и пересекала правую щеку. Шрам только подчеркивает ее красоту, подумалось Мартину.

– Ну, куда пойдем? – спросил он.

– Может, в «Томтомз»?

– Туда пока рановато. – А потом: – Стой! Тебя зовут Бобби. Я это имя слышал от Попса… Держу пари, ты…

Она пожала плечами:

– Попс болтун.

– Ну конечно! Попс разливался о тебе соловьем. – Мартин нежно улыбнулся ей. – Заявил, что ты ходячее зло.

– Правда?

– Но пусть это тебя не беспокоит. Попс вконец чокнутый. Ну и ну, только сегодня вечером…

– Ладно, пойдем куда-нибудь еще, – перебила она. – Мне нужно выпить, котик.

И они пошли. Сердце Мартина пело – с ним случилось то, что ищет каждый и не может найти. Он встретил девушку, которая воспламенила его воображение и страсть. Чем дальше, тем сильнее он желал ее и гордился ею. «Бобби совершенна», – решил он. Она не криклива и не сварлива, без этих капризов, как бы кокетливых, но нарочито раздражающих; не ноет и не лезет в душу. Нет, она беспечна, легка и прекрасна, она идеальна для него – как перчатка облегает руку. И в то же время есть в ней какое-то дикарство, есть и намек на опасность, неотделимые от алкогольного дурмана и темноты городских улиц. Мартин поймал себя на том, что шалеет от нее все больше и больше. Его приводил в глупый восторг даже шрам-паутинка – словно напоминание об опытном мастере, починившем дорогую французскую куклу.

Они посетили три или четыре отличных заведения. В одном седовласая женщина пела что-то трогательное, в другом крутили немые комедии на небольшом полотне вместо телевизора, третий был увешан карандашными портретами никому не известных, незначительных людей. Мартин прошел все ранние стадии интоксикации: нетерпение, беспокойство, сонное блаженство – и вырвался в тот хрустальный мир, где время почти останавливается, где нет ничего более бесспорного, чем твои собственные движения, и ничего более реального, чем твои чувства, где тесная раковина твоей личности разбивается вдребезги, где даже темные стены, дымное небо и серый бетон под ногами становятся восприимчивыми частями твоего существа.

Некоторое время спустя он поцеловал Бобби снова, на улице – на сей раз дольше. Крепче прижимая ее к себе, скользнул губами по ее шее, утопая в сладком аромате гардении, напоминавшем об осеннем саде, и заплетающимся языком проговорил:

– Ты живешь где-то неподалеку?

– Да.

– Может…

– Не сейчас, котик, – выдохнула она. – Сначала в «Томтомз».

Он кивнул, слегка отстранился без злости и спросил:

– Кто такой Джефф?

Она подняла на него взгляд:

– Хочешь знать?

– Да.

– Слушай, котик, – произнесла она мягко, – не думаю, что ты когда-нибудь встретишься с Джеффом. Но если встретишься… Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, и больше никогда ни о чем не попрошу. – Она сделала паузу, и все доселе скрытое дикарство осветило бледную маску ее лица. – Пообещай, что разобьешь пивную бутылку и воткнешь ее в его жирную морду.

– Что он тебе сделал?

Бледная маска осталась непроницаемой.

– Кое-что похуже, чем ты думаешь.

Глядя в спокойное лицо Бобби, Мартин ощутил всплеск убийственного возбуждения.

– Обещаешь? – спросила она.

– Обещаю, – ответил он хрипло.

* * *

Сол чувствовал себя довольным только в те часы, когда жизнь в «Томтомз» била ключом. Парочки, влюбленные на вечер или навсегда, соприкасавшиеся коленками под столами, означали звонкую монету в кассе.

Последние два часа были для барменов хлопотными, но сейчас наступило короткое затишье между двумя джем-сейшенами, и у Сола появилось время, чтобы потрепаться с общительным грузным незнакомцем.

– Вот что я тебе занятное скажу, дружище, – начал он, наклоняясь над стойкой и доверительно улыбаясь. – Видишь этот табурет, второй слева от тебя? Всю неделю после часа ночи на нем никто не сидел.

– Он и сейчас пустой, – заметил здоровяк.

– Ну да, и тот, что рядом с тобой, тоже. Но я говорю про время после часа ночи, то есть через пару минут, когда бизнес на пике. Не важно, сколько набивается народу, местами сидят впритык, но никто не занимает этот табурет. Почему? Я не знаю. Может, просто случайность. Может, там какая-то ерунда – я еще не разобрался, – из-за которой люди не хотят на него садиться.

– Просто случайность, – припечатал здоровяк.

У него была челюсть борца и полусощуренные глаза.

Сол улыбнулся. В противоположном конце зала музыканты поднимались на сцену и неторопливо рассаживались.

– Не исключено, дружище. Может, попросту ножка расшаталась, так, знаешь, совсем чуть-чуть. Но у меня такое чувство, что тут дело в другом. Держу пари, он и сегодня останется пустым. Ты наблюдай. Шесть вечеров подряд – это слишком много для простой случайности. А я готов поклясться на стопке Библий: он пустовал шесть вечеров подряд.

– А вот и нет, Сол.

Хозяин бара обернулся. За его спиной стоял Попс, едва заметно шевеля губами; в глазах опять плескались страх и злость.

– Что ты имеешь в виду, Попс? – спросил Сол, стараясь не закипеть перед новым клиентом.

Старик удалился, бормоча под нос:

– Надо проверить, как там девочки обслуживают столы.

Сол извинился перед здоровяком и двинулся за Попсом. Догнав, произнес полушепотом, не глядя на старика:

– Черт возьми, Попс, ты решил вконец меня разозлить?

На сцене руководитель группы встал и улыбнулся своим музыкантам.

– Совсем спятил, если возомнил, что я буду терпеть твои заскоки.

– Сол, – дрожащим голосом произнес Попс, словно прося пощады, – но ведь после часа ночи всю неделю в баре не было пустого места. А табурет…

Его оборвал шутливый рык трубы, распыливший на каждый квадратный дюйм бара веселую насмешку над всяческой напыщенностью и официальщиной. Временное затишье закончилось.

– Ну? – подстегнул старика Сол.

Но Попс его уже не воспринимал. Наступил час ночи, и в чаду бара появилась она, материализовавшись из сумрака у входа, больше не похожая на облачко дыма, но напитавшаяся ночью и вобравшая в себя ее тайную мощь. Когда она проходила мимо ближайших к выходу кабинок и столиков для игры в кости, те сквозь нее больше не просвечивали.

Он отметил без удивления или сожаления, что она таки настигла симпатичного парня, которого преследовала, – как настигала всех, кого преследовала. И теперь она приближалась (из пальцев Попса выпало полотенце); прошла мимо сцены, короткой части стойки с хромированной оградкой, где официантки брали напитки для столов; устроилась на среднем табурете и безжалостно улыбнулась старому бармену.

– Привет, Попс.

Симпатичный парень сел рядом с ней и сказал:

– Два бренди, Попс. Содовая отдельно.

Затем достал пачку сигарет и зашарил по карманам в поисках спичек.

Она коснулась его руки и произнесла:

– Дай мою зажигалку, Попс.

Тот вздрогнул.

Она наклонилась вперед. Улыбка исчезла с ее лица.

– Я сказала, дай мою зажигалку, Попс.

Он нырнул, словно уклоняясь от выстрела. Непослушными пальцами нащупал сигарную коробку под барной стойкой. Внутри оказалось что-то маленькое и черное. Он схватил предмет, бросил его на стойку и отдернул руку, как будто это был паук. Симпатичный парень ласково улыбнулся спутнице и спросил:

– Эй, Попс, что там с нашим пойлом?

Для Мартина хрустальный мир превращался в нечто вроде магазина фарфора. Медленно и с наслаждением продвигаясь к кульминации, как джазовая композиция, он ощутил толчок, побуждение к дикому и веселому действию. К мужественному действию, острому как нож, драматичному – к разрушению или любви до самой смерти. В ожидании неизбежного – что бы это ни было – он ликовал.

Старик расплескал напитки, так торопился поставить их на стойку. Сол был прав, Попс действительно производил впечатление тронутого, и Мартин с трудом удержал вертевшуюся на языке реплику о том, что он все-таки разыскал девчонку. Вместо этого он взглянул на Бобби.

– Пей, мой котик, – сказала она, наклоняясь ближе, чтобы Мартин расслышал ее за музыкой, и он снова увидел шрам. – Мне хватит.

Мартин не возражал. Двойной бренди морозным ожогом прошелся по нервам, распалил холодное варварское пламя, раздуваемое ансамблем, который исторгал оглушительное презрение к сильным мира сего и высоким башням цивилизации.

Крупный мужчина рядом с Мартином, занимавший слишком много места, поймал взгляд Сола, когда тот вернулся за стойку, и сказал:

– Пока ты выигрываешь – табурет пуст.

Сол кивнул, улыбнулся и прошептал какую-то шутку. Здоровяк рассмеялся и в благодарность отпустил грязное словцо.

Мартин похлопал его по плечу:

– Потрудись не употреблять такие слова при моей девушке.

Здоровяк взглянул на него, за него и бросил:

– Ты пьян, Джо.

И отвернулся.

Мартин снова похлопал его по плечу:

– Я сказал, потрудись.

– Уж я потружусь, если не заткнешься, – ответил здоровяк с непроницаемым выражением лица. – Где эта девушка, о которой ты толкуешь? В туалете? Говорю тебе, Джо, ты пьян.

– Она сидит рядом со мной, – произнес Мартин, старательно подчеркивая каждое слово и мрачно глядя в непроницаемые глаза.

Здоровяк улыбнулся, внезапно развеселившись:

– Ладно, Джо. Давай разберемся с этой твоей девчонкой. Как она выглядит? Опиши ее.

– Ах ты… – начал Мартин, занося руку.

Но ее перехватила Бобби.

– Нет, котик, – сказала она со странным напряжением в голосе. – Сделай, как он говорит.

– Какого дьявола…

– Пожалуйста, котик. – Она с усилием улыбнулась, глаза сверкали. – Просто сделай, как он говорит.

Мартин пожал плечами. Его улыбка была такой же напряженной, когда он повернулся к здоровяку.

– Ей примерно двадцать. Волосы как бледное золото. Немного похожа на Веронику Лейк. Одета в черное, и у нее черная зажигалка.

Мартин сделал паузу. В непроницаемом лице здоровяка что-то изменилось. Кажется, слегка спал румянец. Бобби потянула спутника за рукав.

– Ты не сказал про шрам, – заметила она возбужденно.

Мартин посмотрел на нее и нахмурился.

– Скажи ему про шрам.

– Ах да, – продолжил он. – У нее тончайший шрам, начинается на левом виске, идет по левому веку и переносице, по правой щеке к мочке…

И резко остановился. Непроницаемое лицо здоровяка посерело, губы задрожали. Потом по нему прокатилась волна багрянца, в глазах появилась смерть.

Мартин ощутил теплое дыхание Бобби у своего уха, прикосновение ее влажного языка.

– Вперед, котик! Разберись с ним. Это Джефф.

Стремительно, но совершенно расчетливо Мартин разбил край своего стакана с содовой о стакан из-под бренди и впечатал его в пылающее лицо здоровяка.

Кларнет издал пронзительный взвизг мимо нот. В кабинках истерически заверещали. Кто-то отпрянул, уронив барный табурет. Завопил Попс. И все пошло кувырком: крики, хватающие руки и сталкивающиеся плечи, звуки падения и ударов, распластавшиеся тела, вспышки света и провалы темноты, горячее дыхание и порыв холодного ветра… пока Мартин не осознал, что они с Бобби бегут сквозь серые омуты уличного освещения, поворачивают за угол на более темную улицу и снова за угол…

Мартин остановился, схватив спутницу за запястье. Ее платье расстегнулось, и он поймал взглядом маленькую грудь. Он обнял Бобби, прижался лицом к теплой шее, втягивая в себя тяжелый, сладкий смрад гардении.

Она конвульсивно отстранилась.

– Пойдем, котик, – выдохнула она в нетерпении. – Быстрее, котик, быстрее.

И они снова побежали. Миновали еще один квартал, и она повела Мартина по истертым ступеням, через стеклянную дверь, мимо потемневших латунных почтовых ящиков, вверх по лестнице, покрытой изношенным ковром. Она повозилась с замком в исступленной спешке, распахнула дверь. Мартин последовал за ней в темноту.

– Быстрее же, котик, – бросила она.

Он захлопнул дверь.

И тут оно накатило на него и остановило. Жуткое зловоние. В нем была нотка гардении, но всего лишь слабая нотка. Оно было воплощением всего, что протухло, разложилось, осклизло в омерзительном распаде плоти.

– Иди ко мне, котик, – услышал он зов. – Быстрее, котик, быстрее, быстрее… В чем дело?

Загорелся свет. Маленькая тусклая комната, в центре стол и стулья, темная мягкая мебель у стен. Бобби упала на продавленный диван. На ее побелевшем, застывшем лице читалась настороженность.

– Ты что-то сказал? – спросила она.

– Какой мерзкий запах, – ответил он, непроизвольно морщась от отвращения. – Как будто здесь кто-то умер.

Внезапно ее лицо перекосилось от ненависти.

– Вали отсюда!

– Бобби, – умоляюще проговорил он, потрясенный, – не злись. Ты в этом не виновата.

– Вали отсюда!

– Бобби, в чем дело? Тебя тошнит? Ты как-то позеленела.

– Вали!!! Отсюда!!!

– Бобби, что ты делаешь со своим лицом? Что с тобой случилось? Бобби? Бобби?!!

* * *

Попс в отработанном ритме протирал стакан полотенцем и взирал на двух девушек по ту сторону стойки, как старый курносый сатир. Он старался растянуть мгновение как можно дольше.

– Вот так-то, – сказал он наконец. – Вкрутил он, значит, тому парню стакан в физиономию. Не прошло и получаса, как полиция подобрала его на улице возле ее дома. Он то вопил, то бормотал что-то невнятное, как бабуин. Сначала копы были уверены, что ее прикончил именно он, и наверняка перетрясли все его прошлое. Но у него оказалось железное алиби на момент убийства.

– Правда? – заинтересовалась рыжая.

Попс кивнул:

– Точно. И знаете, кто на самом деле это сделал? Они выяснили.

– И кто же? – подстегнула пикантная брюнеточка.

– Тот самый парень, что получил стаканом в рожу, – триумфально возвестил Попс. – Джефф Купер. Кажется, он был кем-то вроде рэкетира. Познакомился с Бобби в Мичиган-Сити. Там они поссорились, не знаю из-за чего, может, она ему изменяла. В общем, Бобби решила, что он больше не злится, а он позволил ей так думать. Привез ее в Чикаго, завел в свою квартиру и там забил до смерти. Все так и было, – подчеркнул старик, когда пикантная брюнеточка вздрогнула. – Забил ее до смерти бутылкой из-под пива.

Рыжая осведомилась с любопытством:

– Она приходила сюда, Попс? Ты ее видел?

На мгновение стакан в руках старика замер.

– Нет, – с нажимом заявил Попс. – Когда бы мне ее видеть? Джефф убил ее в тот же день, когда они приехали в Чикаго. А труп обнаружили только через неделю. – Он усмехнулся. – Еще пару деньков, и тело нашли бы санитарные инспекторы. Или мусорщик.

Он наклонился вперед; улыбаясь, подождал, пока брюнеточка с неохотой поднимет зачарованный взгляд.

– Кстати, именно поэтому они не смогли привлечь к суду Мартина Беллоуза. Неделю назад, в момент убийства, он был в сотнях миль отсюда.

Старик крутанул блестящий стакан и заметил, что брюнеточка сосредоточенно за ним наблюдает.

– Да уж, – протянул он задумчиво. – Круто тот парень над ней поработал. Пока лупил, раскокал бутылку. Одним из последних ударов распорол ей лицо от левого виска до правого уха.

Рукопись, найденная в Мальстрёме[23]

Рассказ

Четвертого июня в офис на Манхэттене, принадлежащий Американскому психологическому конгрессу, были доставлены две большие коробки без обратного адреса. В них обнаружились листы и клочки бумаги, связанные в стопки и заполненные тем, что исследователи предварительно определили как автоматическое письмо, – настоящий словесный Мальстрём, иногда рифмованный, иногда включающий осмысленные фразы, но в целом бессвязный, насколько это видно из представленного ниже образца.

Коробки были переданы в Исследовательский центр психопатологии творчества имени Крейтона Ваграма, где их содержимым воспользовалась студентка магистратуры Хелен Крамли Барнс как материалом для статистического исследования ритма и паттернов при подборе слов шизофрениками. На третьей неделе обработки мисс Барнс обнаружила в словесном сумбуре следующее повествование. Оно возникло перед исследовательницей внезапно, как смертельно опасная скала в неспокойном море. Все это время мисс Барнс получала оплату 93 цента в час из гранта, предоставленного фондом «Дженерал моторс».

* * *

Злобно злобно злобно дробно дробно добро добро добро я пишу я вершу голошу я пишу сочинение сочинение сочинение с омерзением без зрения без свечения в ночном заблуждении сочинение из могилы со всей рабской силой но бравое как громила из могилы без спроса встаю прозой пою полагаю воображаю воображаю вообразите себе, что некий человек, вам близкий, человек, которому у вас есть все основания доверять и даже любить, – жена, муж, мать, брат, друг детства – на самом деле безумно вас ненавидит и всегда ненавидел слишком люто, чтобы дать вам благословение быстрой смерти.

Вообразите, что этот человек – на первый взгляд вполне нормальный, не имеющий очевидных причин желать вам зла, примерно такой же умный, как вы, но бесконечно более терпеливый, обладающий средневековой тягой к длительному мщению и непревзойденным талантом в создании алиби и отведении подозрений, – вообразите, что этот человек каждое мгновение своей жизни, как паук, посвящает плетению заговоров против вас и подвергает вас изощренным пыткам в стремлении разрушить вас окончательно.

Кошмарные фантазии? Соглашусь.

Но не будьте так уверены, что рядом с вами нет подобного человека. Я такой человек для Ричарда Слейда.

Я убежден, что семена моей ненависти к Слейду были посеяны до того момента, с которого я себя сознательно помню. Иногда я думаю, что отвращение к этому типу людей родилось вместе со мной. Однако, когда я восстанавливаю в памяти свою травлю Ричарда Слейда длинною в жизнь, первый инцидент, приходящий на ум, относится к нашему отрочеству. Стояло лето, мы бесцельно слонялись по городку в сумерках, вдыхая дивные ароматы прелых листьев и сырого дерева.

В то утро Дикки Слейд получил заказанный по почте маленький телескоп, на который он несколько месяцев копил из карманных денег. Он похвалялся передо мной весь день напролет, вытаскивая новую игрушку при каждом удобном случае и размахивая ею, как королевским скипетром.

Я делал вид, что восхищен, но на самом деле испытывал отвращение к слепой одержимости Дикки этой дешевой безделушкой и его готовности использовать ее в равной мере для наблюдения и за звездами, и за белками на деревьях, и за окном спальни молодой миссис Клаудсли на противоположной стороне улицы. И в целом мне были омерзительны его трусость, глупость, подлость, легковерие и нестерпимая вялость духа.

Но мое время придет. Вернее, пришло. Мы как раз приблизились к обросшей сорняками тропинке (сейчас, поздним вечером, она превратилась в темную канаву), которая вела к дому Дикки через пустырь мимо большой бетонной глыбы и мертвого карликового дерева, в сумраке выглядевшего зловеще.

Внезапно я произнес встревоженным голосом:

– Поторопись, Дикки, а то опоздаешь на ужин.

Это простое замечание (и я знал, что так и произойдет) мгновенно переключило настроение Дикки с мечтательного экстаза на невыразимый ужас. Он припустил по тропинке как охваченный паникой кролик. И точно в тот момент, который я предвидел, этот дурачок заметил скорченное злобное деревце. Моментально на его ступнях выросли крылья, а на глазах – шоры. Впрочем, учитывая темноту, шоры были все-таки делом моих артистичных рук.

Он споткнулся о сухую ветку, которую я этим утром будто бы ненароком, но с исключительной точностью толкнул так, что она отломилась и упала поперек тропинки всего в паре ярдов от бетонного блока.

Это был удар прямо под дых. И что значительно более важно, телескоп стукнулся о бетон, отчего объектив разбился, а узкий конец трубы ударил в щеку моего дружка прямо под глазом. Скоро там загорится фонарь. Конечно, мне было бы приятно увидеть, что Дикки потерял глаз глаз глаз враз враз враз он угас он угас и не спас нет не спас я вздыхаю умираю и рыдаю вот весь сказ безо лжи нету лжи лишь лежи ты во ржи и мой глаз видит глаз в небесах напоказ как алмаз как алмаз этот глаз этот глаз но я и глаз – мы можем подождать. Для глаза, безусловно, подвернется второй шанс.

Слушая, как позывы к рвоте постепенно превращаются во всхлипы, я наслаждался страданиями Дикки из-за потери телескопа. До него начало доходить, что он так и не увидит увеличенные звезды, а миссис Клаудсли останется сокрыта расстоянием, даже если забудет задернуть шторы. И в тот момент я впервые с абсолютной ясностью осознал, чем хочу заниматься всю жизнь. Я нашел свое призвание.

А еще я понимал: я подстроил все так умно, что Дикки нипочем не придет в голову обвинить меня. Он всегда будет думать, что произошел несчастный случай.

Тем не менее даже тогда я не совершил ошибку, недооценив врага. Когда Дикки наконец очухался и похромал домой, припоминаю, что я принял решение впредь избегать лобовых атак. Меня посетила изумительная идея.

Карсуэлл.

Так звали старого учителя, ядовитого, как змея, до безобразия несправедливого к нам, мальчишкам. После одного особенно мерзкого его выступления я подбил Дика уговорить одноклассников не делать домашку и не отвечать, если их вызовут на уроке. И я знал, что Дик это домашнее задание уже сделал.

Итак, собравшись в дальнем углу школьного двора, мы со всей церемониальной торжественностью, свойственной мальчишескому племени, договорились устроить мятеж. После этого все разошлись, и мы с Диком двинулись домой. Дорога вела нас мимо полицейского участка и кирпичного желтого здания суда. Небрежно, словно это не имело никакого значения для моей молодой жизни, я сообщил Дику, что, вообще-то, задуманный нами бунт – штука довольно серьезная. Ведь за учителем стоит директор школы, а за директором – полицейский. Дик вжал голову в плечи, когда с ним поздоровался добродушный офицер Мейсон. До дома мой дружок дошел уже совсем несчастным.

Я предусмотрительно подождал, пока он поговорит со своей матерью – я ей никогда не нравился, и это было взаимно. Мучимая мигренью, она лежала в сумрачной гостиной. Она произнесла что-то вроде:

– …И всегда будь хорошим мальчиком.

Когда Дик на цыпочках вышел из гостиной, я сказал ему словно под влиянием момента:

– Фу-ты, Дик, а я не знал, что твоя мать так больна. Спорим, если ты попадешь в переделку, она страшно разволнуется и с ней может что-нибудь случиться.

Стоя в темной прихожей, он скорчился, будто у него разболелся живот.

На следующее утро Карсуэлл вызвал Дика в начале урока. Возможно, он нутром почуял бунт и был достаточно умен, чтобы потянуть за самое слабое звено. Дик, сидящий за задней партой и надежно прикрытый толстым пареньком перед ним, машинально и очень быстро черкал в тетрадке – такая у него была привычка. Я заметил, что в этот раз он выводил слова, а не узоры и что карандаш метался с мнимой бесцельностью. Я с одобрением разглядел слова «полиция», «тюрьма» и «мама».

Карсуэлл сморщил мясистую физиономию и повторил вопрос, уже раздраженно. Карандаш Дика вздрогнул и остановился, а потом мой дружок, словно во сне, выдал правильный ответ.

Мятеж закончился пшиком. Никто из учеников не решился восстать против Карсуэлла в одиночку, хотя все и были рады оправданию за несделанную домашку. Естественно, Дика обозвали предателем, несколько ребят затеяли с ним драки, которые он проиграл, зная, что провинился. Этот удар по своей гордости он так и не забыл.

К тому времени, когда мы поступили в колледж, я отточил мои пыточные методы до совершенства. Первым делом отправился к преподавателям Дика и каждому сообщил примерно следующее: «Ричарда Слейда чрезвычайно интересует ваш предмет. Возможно, он станет делом его жизни. Дикки очень многообещающий студент, заслуживающий особого внимания».

Естественно, они почувствовали себя польщенными, и это отразилось на их отношении к Слейду. Через несколько месяцев я нанес преподавателям второй визит. Я сказал: «Теперь я понимаю, что ошибался. На самом деле ваш предмет Ричарду Слейду неинтересен. Он принял временное увлечение за неодолимую интеллектуальную одержимость. Трудно сказать, в какой сфере лежат его истинные интересы. Возможно, у него нет способностей вообще ни к чему».

Бедолага Дик не мог понять причин внезапного охлаждения к нему преподавателей, хотя, к моей радости, это его глубоко ранило.

В итоге (какая изумительная ирония!) он посвятил себя психологии, из курса которой у него не осталось никаких реальных знаний, кроме обрывков информации вроде такого: «автоматическое письмо в некоторых отношениях эквивалентно бессознательному выписыванию слов».

Его привычка рассеянно черкать на бумаге с годами усилилась. Это навязчивое состояние вызвало краткий всплеск интереса в классе по экспериментальной психологии и подверглось поверхностному изучению. Ничего нового Дик не узнал, но взял за правило сохранять образчики своего автоматического письма, обычно даже на них не глядя, поскольку в дальнейшем он возненавидел свой «дикий талант», периодически включавшийся, даже когда он спал.

В тот период я не особо издевался над Слейдом – это было частью моего плана по усыплению его бдительности. «Следует избегать преждевременных встрясок и поспешных шагов, – повторял я себе. – Он должен жить в иллюзии, что плывет в сонном, спокойном потоке, пока я не поймаю свою рыбку на крючок на жучок под каток разорву кровоток вырву нитку кишок а потом в котелок и налью кипяток бедный мой дурачок ты не видишь снасть и не чуешь власть как пошла мне масть тут тебе пропасть покуражусь всласть нагнетая страсть нагнетая ненависть к девушкам с девушками с девушками».

Я воспользовался тактикой, доказавшей свою эффективность в ситуации с преподавателями. Разыгрывал партию в два хода: «Слейд тебя любит» и «На самом деле Слейд тебя не любит, возможно, он вообще не способен любить», пока не довел некоторых его пассий до прискорбно невротического состояния, когда они были готовы зарезаться сами или зарезать Слейда. В обоих случаях страдал Дик – в первом даже больше. И это доставляло мне удовольствие.

На последнем курсе колледжа Слейд сильно увлекся девушкой, несколько более искушенной, чем он сам. Он ей тоже нравился, и на какое-то время я позволил делу идти своим чередом.

Затем я отправился к блестящему молодому преподавателю, который был приятелем Слейда в силу близких интеллектуальных запросов, а также прославился в узких кругах тем, что развлекался с девушками достаточно взрослыми, чтобы подобные забавы не грозили осложнениями.

Я сказал ему примерно следующее: «Вот что, Саттерли, почему бы вам не прогуляться время от времени со Слейдом и Беатрис? Вы нравитесь обоим. У вас много общего, и я уверен, вы неплохо проведете время. Кроме того, есть и особая причина. Слейд подозревает, что Беатрис с ним скучно. Остроумный собеседник мог бы украсить и разнообразить общение. И Слейду было бы лестно похвастаться перед Беатрис дружбой с вами».

Саттерли отклонил это довольно нереалистичное предположение. Тогда, крайне осторожно, я выложил другой аргумент, который неизбежно должен был подействовать. А именно: Беатрис не так уж сильно любит Слейда, а тот, как бы его поведение ни демонстрировало обратное, на самом деле любит ее еще меньше и был бы рад возможности сорваться с крючка. Нет необходимости пояснять, что последнее утверждение было чистой воды ложью.

Через несколько дней они начали появляться на публике втроем. Последовали удивленные, даже саркастические комментарии, впрочем на тот момент не имевшие под собой никаких оснований. Интересный получился треугольник. Беатрис была польщена, но чувствовала себя немного не в своей тарелке. Саттерли, обнаружив, что в реальности ситуация немного отличается от описанной мной, занял выжидательную позицию, но не самоустранился. Слейд не давал мне заснуть по вечерам своими занудными песнями о том, как он счастлив.

А потом, в день, на который они договорились вместе поужинать и сходить на концерт, я заманил Слейда на партию в шахматы. Я специально подобрал противника подходящего уровня – так, чтобы, играя с ним, Слейд мог полностью испытать свои силы.

Борьба была напряженной и захватывающей, но слегка затянулась. За пыльными окнами кафе стемнело. Включили свет. Маленькая стрелка на уродливых стенных часах поползла вверх. Слейд, как я с одобрением отметил, начал нервно черкать в блокноте, где записывал ходы, заполняя страницу за страницей словами, которые его глаза так никогда и не увидели бы.

Его подмывало остановить партию, предложив ничью, хотя он находился в выигрышной позиции. Но я сказал, что он может пропустить ужин и успеть на концерт (все три билета были у него). Он дважды пытался позвонить Беатрис или Саттерли, но их телефоны оказывались заняты, и он спешил вернуться к доске.

В конце концов, проиграв партию из-за собственной оплошности, он убежал, едва успевая на концерт. Сильно нервничая, он всю дорогу простоял на передней площадке раскачивающегося трамвая, хотя в вагоне было полно свободных мест. Ему повезло с пересадками, и он прибыл в зрительный зал, имея десять минут в запасе. Но ни Беатрис, ни Саттерли там не оказалось.

Он мерил шагами фойе, пока не начался концерт, потом рискнул сбегать в ресторан в слабой надежде, что спутники ждут его там. Конечно же, никто его не ждал. Он помчался обратно, но снова не нашел в зале Беатрис и Саттерли, хотя кассир смутно припомнил, что пара, подходящая под описание, заглянула в фойе и удалилась.

Слейд снова попытался им позвонить. Девушка, взявшая трубку в общежитии, ответила, что Беатрис ушла еще до ужина. Телефон в квартире Саттерли не отвечал. В конце концов Слейд вошел в зрительный зал, оставив два билета у кассира. Весь вечер бедняга метался между фойе и тремя пустыми креслами.

На следующий день у Беатрис и Саттерли нашлись оправдания. Безусловно, сначала Слейд винил во всем себя. Но я проследил, чтобы его проинформировали, что Беатрис видели ранним воскресным утром выходящей из квартиры Саттерли и вот он рогат стократ бесноват зажат и помят стой смотри слушай слушай смотри стой стой стой боже боже боже ложе ложе ложе кожа кожа кожа усталая алая палая запоздалая боль боль боль боль, которую Слейду причинило это открытие, доставляла мне неизъяснимое наслаждение все следующие два месяца, вплоть до окончания колледжа.

Далее я обратился к теме женитьбы Слейда. Среди его подруг я выбрал девушку – довольно идеалистичную, застенчивую и жалостливую и при этом начисто лишенную предрассудков. Я отправился прямо к ней и сообщил:

– Слейд нуждается в тебе. В потенциале он творческий гений, но он как ребенок. Готова ли ты посвятить ему свою жизнь, лелеять его мечты, облегчать его боль, защищать его от ударов реальности, насколько это в твоих силах?

Воспоминание об этом моменте навсегда врезалось в мою память. Была зима, я вовлек эту девушку в разговор наедине (обычный трюк «мы с тобой лучшие друзья Слейда»). Мы сидели у камина. Всполохи пламени порождали загадочные отблески в ее темных глазах и вызывали обманчивый румянец на щеках. Она ответила шепотом, почти благоговейно:

– Да.

Выйдя на улицу, я удовлетворенно улыбнулся. Это был финальный триумф. Я на всю жизнь обеспечил Слейда спутницей, которая будет, как зеркало, отражать все его настроения, доводя их до почти невыносимой концентрации. Мне оставалось лишь ждать неизбежных последствий.

Худшие печали еще впереди. Мне ли не знать – человеку, заложившему взрывчатку и поджегшему бикфордов шнур.

Сейчас Слейд работает в страховой конторе. С виду он неплохо справляется последний десяток лет, но два ящика его письменного стола и большая картонная коробка заполнены ненавистными ему словесными почеркушками. Он хранит все это в офисе, с тех пор как жена обнаружила собранные им образчики его автоматического письма, пришла в молитвенный восторг, сочла их творческим материалом – «Тут ведь целые рассказы, Дик!» – погрузилась в них и настояла на том, чтобы все прочитать.

Слейд в большом замешательстве. Его бесплодный идеализм болит, словно тяжелая рана, а жена холит и лелеет его изо всех сил. Я развлекаю себя идеей вскружить Дикки голову чувственными наслаждениями. Слейд с любовницей – восхитительная вышла бы комедия. А еще я мог бы – через любовницу? – заразить его желанием сделать большие деньги. Естественно, у него ничего не выйдет, но в попытках он проведет несколько мучительных лет. О, перспективы беспредельны.

Рано или поздно все перспективы, какими бы многообещающими они сейчас ни казались, могут исчерпать себя. В этом случае я убью Слейда. Но возможно, это случится через много лет. Мои способности изобретать все новые и все более причудливые пытки для Слейда кажутся безграничными.

Я спрашиваю себя, почему так? Почему из всех людей в мире я ненавижу и презираю именно Ричарда Слейда?

Может, Слейд первым сделал мне какую-то гадость, но воспоминание об этом не сохранилось в моей памяти? Или я просто страдаю мономанией? Может, мир – это мой ад, а Слейд – моя кара?

Или… Да, наверное, так и есть… Все прошедшие годы я упускал эту мысль из-за ее очевидности. Возможно, я ненавижу Слейда просто потому, что он ненавидит меня, потому, что он преследует, подставляет и терзает меня, сколько я помню, потому, что он сделал все, что в его силах, чтобы разрушить мою жизнь, и потому, что он подбросил сухую ветку, чтобы я споткнулся в темноте и разбил мой телескоп.

Ибо, конечно, я также и Ричард Слейд след бед бедней мертвей серей но я бравый как громила из могилы с рабской силой все пишу сочинение без зрения без зазрения без свечения я вершу я пишу я пишу добро дробно злобно.

* * *

Несмотря на весьма тщательные поиски мисс Барнс, в коробках не обнаружилось никаких других повествований, связанных с вышеприведенным, и ничего, что пролило бы свет на происхождение записей. Позже они перешли в собственность Конференции по искусству Кротеринг-Кингсли.

Шизик Джимми[24]

Рассказ

В наши дни охотой на ведьм почти никто не занимается. Охотников не клеймят в прессе разве лишь тогда, когда ведьмы или колдуны оказываются коммунистами. Однако сегодня, как и в Средние века, приличному человеку при встрече с ведьмой – точнее, ее современным аналогом с научной точки зрения – положено немедленно уничтожить тварь ради всеобщего блага, не заботясь о собственной репутации.

Поэтому я и убил своего друга Джейми Бингема Уолша, художника-портретиста и дизайнера интерьеров. Он не совершал самоубийства, его падение с живописного утеса каньона Латиго в горах Санта-Моника не было несчастным случаем. Я столкнул его своей маленькой «Эм-Джи».

На самом деле машина даже не коснулась его, хотя и могла – я готов был перестраховаться. Но он отреагировал так, как я ожидал: в панике отскочил, избегая ближайшей угрозы.

Я припарковался в дюжине футов от обрыва. Он вышел, обогнул машину, подошел к самому краю, чтобы привычно, словно божество с небес, взглянуть вниз, и заметил:

– Здесь старый скульптор глубоко запустил пальцы в камень.

Пока он разглядывал извилистые, похожие на чудищ в балахонах скалы, я тихо включил пониженную передачу. Потом позвал его; он обернулся, и я с улыбкой направил машину вперед, проехав двенадцать футов, не сводя глаз с его чертова зеленого галстука и думая о своей сестре Элис. Я был предельно расчетлив. Еще пара дюймов, и передние колеса соскользнули бы с обрыва.

Если бы Джейми замер от испуга, я ударил бы его, и на теле потом нашлись бы лишние повреждения, которые было бы трудно – а может, и легко – объяснить. Если бы он среагировал мгновенно, то мог бы отскочить в сторону, а то и прыгнуть прямо на капот. Настоящий сорвиголова – Джейми только выглядел таким – наверняка сделал бы это, разумно предположив, что я не собираюсь падать с обрыва вместе с ним.

Но Джейми отреагировал иначе. Он просто отскочил назад, в огромную, безмятежную бездну над игрушечной долиной, подальше от ближайшей опасности. Когда он сделал это, когда его нервы не выдержали этого испытания, я почувствовал, как освобождаюсь от влияния его черной магии. Он казался мне картонным человечком, призраком, удивленно таращившимся на меня из-за бежевого капота «Эм-Джи», пока притяжение не утащило его вниз.

Разум – забавная штука, он способен сам создавать в себе белые пятна. Мой был всецело поглощен мыслью о том, что я раз и навсегда уничтожил Джейми, и даже не отметил удар от падения тела, хотя я отчетливо слышал, как звякает по камням осыпающаяся галька.

Я был спокоен и хладнокровен. Думал о двух женах Джейми, об Элис, о пяти других женщинах, полудюжине друживших с Джейми мужчин и множестве других его жертв, с которыми не был знаком. Гадал, устроили бы они мне овацию в психбольницах и частных клиниках, если бы я сказал, что несколько секунд назад отомстил человеку, отправившему их туда. Ответа я не знал. Некоторые люди любят тех, кто сломал им жизнь. Однако я точно знал, что число этих людей не вырастет, а тем, кто уже пострадал, не придется больше терпеть бессмысленные визиты Джейми, разглядывать его аляповатые галстуки и выслушивать тирады о цвете человека. Джейми привлек мое внимание как раз из-за этой кутерьмы с галстуками. Помню, он втирал Элис, что ее цвет – зеленый, и потом всегда надевал зеленый галстук, когда навещал ее в психушке. С другими его жертвами была та же история, только цвет всегда оказывался разным. По словам Джейми, у каждого был свой цвет. Это зависело от «настроения разума» или чего-то такого. Моим был голубой. Как безоблачное небо над Латиго.

Вздрогнув, я улыбнулся, стер холодный пот со лба, дал задний ход и уехал из каньона. Как нечего делать. Меня даже в полицию не вызвали. Я ни в чем не был замешан.

Джейми Уолш без всякого сопротивления покинул этот мир. Как человек, выполняющий любые команды хозяина, достаточно лишь постучать по плечу.

Возможно, Джейми не ожидал нападения. Возможно, не сознавал, каким злодеем он был. Не знал даже, что был колдуном. Такую вероятность нельзя отбрасывать.

На мой взгляд, колдуны и ведьмы – современные, настоящие – это переносчики безумия, заражающие окружающих смертельными психическими заболеваниями, но сами не имеющие симптомов. По заключению психиатра, они абсолютно здоровы, но тем не менее несут в голове вирус безумия.

Если хорошенько подумать, с этим не поспоришь. Наукой доказано, что существуют переносчики физиологических заболеваний, например туберкулеза или брюшного тифа. Сами они устойчивы к этим болезням, но заражают тех, с кем контактируют. Вспомните хоть Тифозную Мэри, повариху, заразившую сотни людей.

Джейми Бингема Уолша по аналогии можно было назвать Шизиком Джимми. Все, кто близко с ним общался, теряли рассудок и начинали жить в воображаемом мире. Я уже несколько лет звал его про себя Шизиком Джимми, пока не набрался смелости и не избавился от него. Иммунный переносчик безумия – столь же реальная угроза, как иммунный переносчик туберкулеза.

Большинство людей опознают такого переносчика, только если он известен на весь мир или хотя бы на всю страну. Никто не станет отрицать, что одним из них был Гитлер. Он заражал безумием своих последователей, пока не стал слишком могущественным, чтобы попасть в психушку. Ленин – не столь очевидный и поэтому еще более убедительный пример. В отличие от Гитлера, он казался совершенно нормальным человеком, чье безумие сполна проявилось лишь в его последователях. Во время нашей Гражданской войны наверняка существовал подобный же переносчик, учитывая, какое сумасшествие тогда творилось в верхах, – но довольно, вы и так понимаете, о чем я.

В отношении исторических деятелей легко прийти к согласию, однако многие отрицают, что Шизики Джимми, Маньячки Мэри и Параноики Питы есть во всех слоях общества. Но подумайте о своих родных, друзьях и знакомых. Нет ли среди них человека, который притягивает неприятности, хоть и не ищет их? Парня или девушки, чьи близкие друзья, будто проклятые, сходят с ума, кончают жизнь самоубийством, не стремятся обращаться к психиатрам и надолго – а то и навсегда – отправляются отдыхать в дурдом? Чаще всего этот человек – душа компании, он обаятелен и дружелюбен (как Джейми Уолш), но окружающим несет только вред.

Сперва вам кажется, что ему просто не повезло с друзьями. Вам его жалко, но потом вы задумываетесь: откуда такой талант – выбирать психически неуравновешенных друзей? Наконец, если обстоятельства вынуждают вас, как меня, копнуть глубже, вы начинаете подозревать, что тут кроется нечто большее.

Мы с Элис познакомились с Джейми Уолшем, когда отец нанял его декорировать наш новый семейный дом в Малибу и заодно, как они договорились два дня спустя, написать портрет матери с ее афганскими борзыми. Тогда Джейми было около сорока; он был энергичным, свободным от предрассудков, беспардонным и очаровательным. Наш строгий быт он перевернул вверх тормашками. Он умел продавать свою работу, и все окружающие получали от него бесплатные лекции о современной культуре – Модильяни, шведском модерне и тому подобном.

За те деньги, что мы ему платили, нам, безусловно, полагалась лекция, и не одна, но мы об этом не особенно задумывались. Он приносил маски чертей, сари, старинные кованые изделия, цветастые ночные горшки и начинал свои представления. На три месяца он стал членом нашей семьи. Вроде бесшабашного молодого дядюшки, которого ты никогда прежде не видел, потому что тот постоянно скитается по экзотическим странам, а в придачу оказывается еще и гением.

За две недели Джейми написал два портрета, мой и Элис, и даже отлил из алюминия – уж не знаю зачем – голову отца. Я готов был побиться об заклад, что такого не произойдет, но в конце концов даже отец заразился искусством и почти на месяц отодвинул на второй план все дела на своем старом авиационном заводе – не сомневаюсь, впервые в жизни.

В нашем увлечении искусством и Джейми было нечто нездоровое и противоестественное. Подобно волшебнику или гипнотизеру, он колдовал, создавая удивительные, сказочные вещи.

Я перестал притворяться, что меня интересует отцовский бизнес, оставил мечты заняться психиатрией и твердо решил стать художником-маринистом. У меня с детства был талант к живописи, но я делал вид, что это лишь мимолетное увлечение. Так было проще, особенно в общении с отцом.

С виду Элис проявляла к искусству куда меньше интереса, чем остальные, ведь художественных талантов у нее не было, но на самом деле это затронуло ее сильнее всех. Она влюбилась в Джейми, а он, в своей особой манере, потворствовал этому.

Это сложно было заметить. Уверен, кроме меня, никто не понимал, что происходило, а я тогда не считал необходимым заострять на этом внимание. Напротив, мне казалось естественным свести мою красавицу-сестру с Джейми. С тех пор я неоднократно замечал, как мужчины, зачастую бессознательно, предлагают друзьям своих жен, сестер и дочерей. Такие мужчины встречаются не реже женщин, готовых убить своего мужа за один только взгляд на другую женщину. И та и другая манера поведения, должно быть, первобытны по своей природе.

Возможно, мать догадывалась об увлечении Элис, но я уверен, что догадки так и остались догадками. Она сама была так очарована Джейми, что не могла подумать о нем дурного. Видите ли, к тому времени нам стало известно о его неудачном браке – как бы он этого ни скрывал, правда все равно всплыла, – о том, что его жена Джейн, алкоголичка, проводила почти все время в клиниках и Джейми приходилось работать как одержимому, чтобы оплачивать лечение. Даже мне тогда не приходило в голову, что Джейн была лишь одной из его жертв, а причиной ее алкоголизма было его двусмысленное к ней отношение: Джейми одновременно хотел и не хотел быть с ней, заботился о ней и пытался избавиться от нее, заточив в психушку. Она заразилась от него безумием, и алкоголь способствовал развитию болезни.

Тогда я ничего этого не знал, и все мы, живя в ярком, сказочном мире Джейми, испытывали к нему искреннее сочувствие. Элис буквально жила ради того дня, когда Джейми увезет ее с собой – не важно, в качестве жены или тайной любовницы. Мне тоже было не важно, стану ли я знаменитым маринистом или простым ассистентом Джейми. Мы с Элис ожидали какого-то прорыва.

Но его не случилось. Джейми закончил работу, для которой его нанял отец, и умчался в Мексику. Мать снова увлеклась игрой в бридж. Я выкинул краски и кисти в океан, который так мечтал запечатлеть на холсте. А Элис тронулась умом и отметила это, застрелив двух наших борзых.

Мать с отцом, разумеется, были убиты горем, но не связали трагедию с Джейми. Признаюсь, на поверхности лежало достаточно причин, по которым Элис могла свихнуться, – она с детства была застенчивой и проблемной, отчаянно боролась с лишним весом, дважды вылетала из колледжа, никак не могла определиться с дальнейшей карьерой, дружила с наркоманами и так далее.

Только я заметил в произошедшем руку Джимми. Мать с отцом считали, что он положительно влиял на Элис, и если бы не его присутствие, активность и та суматоха, что он принес в наш консервативный дом, крыша Элис съехала бы гораздо раньше. Они настолько уверовали в это, что полгода спустя, когда Джейми вдруг прилетел из Венесуэлы – и выразил, искренне потрясенный, сочувствие к Элис, но не упустил возможности похвастаться своими приключениями и даже притащил матери шкуру ягуара, – настояли на том, чтобы он навестил Элис в лечебнице. Это ей поможет, приведет в чувство и тому подобное.

Везти Джейми в лечебницу выпало мне. Чувствуя, что он распространяет – именно так это ощущалось – невидимые споры безумия, я сторонился его. Я вспомнил, как он назвал зеленый цветом Элис, и понял наконец, что означал его зеленый галстук.

Не знаю, понимал ли это он сам. Я до сих пор думаю: вряд ли Джейми отдавал себе отчет в том, что все несчастья вокруг него – последствия сидевшего в нем вируса.

Дорога была долгой, небо – безоблачным. Эта поездка стала предвестием нашей с Джейми последней поездки. Не успели мы сесть в машину, как он взглянул на небо и заявил, что мой цвет – голубой. Меня передернуло, но я не стал забивать этим голову. Только подумал, что художники способны подмечать удивительные вещи. Джон Сарджент однажды написал портрет женщины, и врач, никогда не встречавшийся с ней, диагностировал по нему психическое расстройство. Вскоре диагноз подтвердился.

Затем Джейми, ударившись в тоскливое и отчасти ироничное самосожаление, рассказал о трагической кончине своей жены в нью-йоркской больнице и множестве друзей, которые сошли с ума либо покончили с собой.

Он наверняка не сознавал, что дает мне пищу для размышлений и исследований на многие годы вперед.

В то же время я начал смутно понимать принцип, по которому распространялся переносимый Джейми вирус. Теперь я прекрасно понимаю его.

Не будь этого принципа, распространение безумия, о котором я рассуждаю, объяснялось бы простым колдовством – как некогда объясняли колдовством привычные заболевания.

Но стоило изобрести микроскоп, как ученые открыли микробов, которые и были причиной заражения.

Причиной же умопомешательства, по крайней мере у шизоидов, являются фантазии. Мечты, иллюзии, сны наяву – последние особенно сильны и опасны.

Джейми пробуждал и поощрял романтические фантазии во всех женщинах, которых встречал. Те любовались им, внимательно слушали его и теряли себя в грезах о любви, сцене, семье, карьере, жертвуя при этом своей безопасностью и положением в обществе. А Джейми в ответ не делал ничего. Ничего отважного, ничего безрассудного, жестокого или похотливого. Не сомневаюсь, что у них с Элис не дошло до постели. Джейми просто бросил ее в подвешенном состоянии.

В мужчинах он пробуждал мечты о славе, о приключениях и достижениях в области искусства, не сопоставимых с их возможностями. Они бросали работу, учебу, теряли всякое благоразумие. Так случилось и со мной, но я вовремя заметил ловушку и выбросил краски.

Однако в некотором смысле я запутался в сетях Джимми сильнее других, ведь я один почувствовал исходящую от него угрозу и осознал, что обязан изучить ее и во что бы то ни стало обезвредить.

Да, все это я стал осознавать по дороге из Малибу в психиатрическую лечебницу. В тот день я получил весьма конкретную улику, обличавшую Джимми, но полностью осмыслил это лишь через несколько лет.

Когда Джейми устал от болтовни, он закрыл глаза и задремал в кресле рядом со мной. Через некоторое время он заерзал и принялся ритмично, в такт колесам и двигателю, бормотать стишки. Не знаю, что творилось у него в голове, – творческий процесс порой выражается в удивительной форме. Я прислушался и вскоре разобрал слова. Он повторял одно и то же. Вот что я услышал:

Бет была серой, коричневым – Джек,

Лиловая Дотти уснула навек.

Ганс был алым, черной – Венди,

Синий Кит давно уж сбрендил.

Ну и чушь! Но тут я вспомнил, что мой цвет – голубой.

Проснувшись, Джейми захотел узнать, что делал во сне.

– Ничего, – сказал я.

Кажется, ответ его удовлетворил. До лечебницы было уже рукой подать.

Визит Джейми не пошел Элис на пользу. Когда ее в следующий раз отпустили домой, она была все так же оторвана от реальности и до безобразия растолстела. С тех пор я стал следить за каждым шагом Джейми, узнавал, где он был и с кем встречался, фиксировал все, что он говорил и делал. Я регулярно общался с ним и еще чаще – с его друзьями. Я буквально следовал за ним по пятам. Отец злился и печалился из-за того, что я «бесцельно трачу свою жизнь». Он остановил бы меня, но после случая с Элис боялся вмешиваться в жизнь детей. Мы могли, как яйца, разбиться и протухнуть от неосторожного обращения. Разумеется, он не знал, чем я занимаюсь. Джейми тоже вряд ли догадывался. Мое любопытство он считал приемлемым и отчасти забавным, однако время от времени я ловил его подозрительные взгляды.

За пять лет я собрал достаточно доказательств, чтобы выдвинуть Джеймсу Бингему Уолшу добрый десяток обвинений в распространении безумия. Я узнал, что у Джейми был младший брат, который идеализировал его, во всем подражал ему и свихнулся еще до двадцатилетия… Узнал о его первой жене, уже через год после свадьбы угодившей в психушку. О Гансе Годбольде, который оставил семью и должность директора крупной химической фирмы, чтобы стать поэтом, но уже через полгода вышиб себе мозги в Панаме. О Джеке Уиллисе, Ките Элландере, Элизабет Хантер, Бренде Силверстайн, Дороти Уильямсон… о «цветных людях» – алых, черных, синих, коричневых, серых, лиловых… Я хорошо запомнил тот стишок, что Джейми повторял в машине.

Отдельными людьми дело не ограничивалось. В пользу моих выводов говорила и статистика. В тех местах, где бывал Джейми и где мне удавалось раздобыть необходимые данные, наблюдался небольшой, но очевидный рост психических заболеваний. Не сомневайтесь, Джейми Бингем Уолш сполна заслужил прозвище Шизик Джимми.

И вот, когда мне удалось собрать неопровержимые, полностью удовлетворявшие меня доказательства, я взял на себя роль прокурора, судьи, присяжных и палача в одном лице. Я доставил заключенного – по случайности надевшего зеленый, цвета Элис, галстук, что весьма меня обрадовало, – в каньон Латиго, где тот бросился с обрыва.

Во всей этой истории меня смущает лишь моя непоколебимая убежденность в том, что Джейми был гением. Он мастерски повелевал цветами и, осознанно или нет, людьми. Жаль, что он оказался слишком опасным, нельзя было оставлять его в живых. Порой я думаю, что все «великие люди» таковы – они создают фантазии, заражающие и разрушающие умы окружающих. Даже самые благородные и сострадательные из них разносят заразу. В годы Гражданской войны главным переносчиком был тот пожилой меланхолик, терзаемый тоской человек, от которого однажды пришлось прятать ножи, – Авраам Линкольн. Почему такие, как он, не оставят простых людей в покое, не дадут нам самим заботиться о своем счастье и благополучии, строить планы, радоваться успехам и чувствовать себя в безопасности, зная, что мы никому не интересны? Зачем внушать нам убийственные великие мечты?

Пусть у меня и не возникло проблем с полицией и законом, я все же не вышел из этой передряги целым и невредимым. Мой замысел оказался трудным для одиночки; слишком велика была ответственность, которую я на себя взвалил. Это не прошло бесследно. За минувшие годы мои нервы вконец расшатались. Поэтому я теперь в этом… ну, в доме отдыха. Наверное, останусь здесь надолго. Я так зациклился на своей задаче, что теперь не в состоянии толком заботиться о себе.

Я не прошу о сострадании. Я сделал то, что должен был сделать. На моем месте любой достойный человек поступил бы так же, и я счастлив, что мне хватило смелости. Я не жалуюсь на последствия – с моими нервами этого следовало ожидать. Пускай я проведу здесь остаток дней – я не жалуюсь на сны… на душевную боль… на беспорядочные мысли, которые не успеваю обдумать… на голоса, которые слышу… на галлюцинации…

Однако меня, безусловно, тревожат галлюцинации, в которых ко мне приходит Джейми. Они настолько реальны, что мне иногда кажется, будто это настоящий Джейми, а тогда, в каньоне Латиго, я спихнул с обрыва галлюцинацию. В конце концов, он не кричал и завис в воздухе, будто призрак. Звука падения тела я не слышал.

Бывают дни, когда мне хочется, чтобы полицейские пришли и допросили меня о его смерти. Задали бы вопросы, отдали под суд, приговорили, отправили в газовую камеру, а оттуда – на тот свет, прочь из этой жизни, ставшей для меня водоворотом болезненных воспоминаний. Это дни, когда меня навещает Джейми – с ласковой улыбкой на губах и в голубом галстуке.

Черный катафалк[25]

Рассказ

Дорогой Джо.

Как тебе там, в солнечной Калифорнии? А мы тут, в снежном Чикаго. Ты над нами насмехаешься, наверное. Твой новый дом в каньоне, как это сейчас называют, смотрится шикарно на фотке в «Спортс газетт». Мое почтение всем этим лохам-игроманам, которые за него заплатили. Небось на твоих новых подружек он произведет большое впечатление, и ты всласть там с ними покувыркаешься.

«Ягуар» на фотке тоже шикарный. Только не гоняй слишком быстро по серпантинам. Ты никогда не был таким уж лихим водилой, каким себя считал, а мы все не молодеем. Твоя покорная слуга бросила гонки на серийных автомобилях. Жестковато стало для старушки.

Ты и сам выглядишь шикарно, Джо. Похудел, вот только и постарел, как же без этого. Ты береги нервы, Джо. Тебе ли не знать, что у некоторых людей нервы и мозги слабее, чем у других, но даже самые сильный может сломаться, если не побережется. Эй, Джо, а ты сильно почернел – неудивительно для такого старикана, как ты. Шучу, Джо, я знаю, что это загар. И ты не старый, просто зрелый.

Ладно, что-то я разболталась. Пишу, чтобы ты знал: Элеанор вчера умерла. Похороны завтра в психиатрической лечебнице. Нора ничего не имела против, ведь она провела в этом заведении четыре года. И просила, чтобы ее похоронили в белой кожаной куртке, которую ты ей подарил. А больше ты ни цента на нее не потратил, верно, Джо? Даже за аборт она заплатила сама.

У нее был нефрит. Моя младшая сестра ушла из мира, мучаясь страшными болями, но до самого конца говорила о тебе на свой чокнутый манер. Она сказала: «Мардж, не впускай Джо, я не накрашена». Ага, как же, можно подумать, ты бы к ней пришел. Она и правда стала неряхой, бедняжка Нора. Когда психи пытаются принарядиться, у них выходит плохо, но Норе было, в общем-то, наплевать, вот только одно для нее всегда было важно: носить не снимая твою белую куртку, даже за едой и в постели, если ей позволяли. Помнишь, сколько времени она тратила на свои прекрасные светлые волосы? Так вот, они превратились в здоровенное крысиное гнездо. И в последние месяцы она жутко растолстела, а тут еще и нефрит. Кто бы мог такое представить, правда?

Я была с ней до самого конца. Ведь раньше она всегда обо мне заботилась. Жалко, что сама я вовсю гоняла по трассе, пока ты окучивал мою сестренку, но так уж вышло.

Однажды она протянула руку и сказала: «Отдай этот алмаз Джо на память обо мне». Это был всего лишь кусок угля, так я ей и сказала. Не знаю, где она его подобрала. А она говорит: «Это алмаз, только его недостаточно сдавило». Логично, если подумать. Смешно. Тем вечером я взяла его с собой, когда поехала в мотель в Карго, и выбросила в канаву. Я же тебя знаю, Джо, ты не сентиментальный.

Перед самым концом она сказала: «Вот попаду на небеса, доберусь до первого попавшегося салона красоты и зависну там до прихода Джо. Ради него пусть мне вернут красоту».

Не знаю насчет небес, но сомневаюсь, что гример в Карго сможет для нее что-то сделать, прежде чем ее закопают.

Я провела возле нее всю ночь после ее смерти. Меня пытались выгнать, но ты же знаешь, Джо, я упрямая. Ближе к утру она срыгнула и попыталась сесть, будто вспомнила о каком-то незаконченном деле или просто решила сходить в туалет. Охранник сказал, так всегда бывает при трупном окоченении. Может, кто-то и потрясся бы, но мы-то с тобой не суеверные, ведь правда, Джо?

Всегда твоя

Мардж Довгард.

P. S. И еще насчет твоего дома в каньоне, Джо. Выглядит он одиноко. Я думаю не о тебе, Джо, ты всегда сторонился людей, разве что они были тебе нужны для дела или удовольствия. Я думаю о твоих новых подружках, особенно тех, кем ты можешь крутить, как тебе вздумается.

Я знаю твои вкусы, Джо, ты всегда неровно дышал к таким слабачкам, потому что их проще затащить в постель, а потом вытолкать за порог. Не пугай их, Джо. Будь с ними помягче и хотя бы помогай с абортами. Не забывай Нору и попытайся стать хоть чуточку приличнее теперь, когда у тебя завелись деньги. Ладно, хватит мне проповедовать.

Джо Гримальди ухмыльнулся, смял три убористо исписанных листка и швырнул в потрескивающее пламя. Комок пролетел над черными каменными плитами пола, задел верхушку каминной решетки, но все-таки попал по назначению. Как научили Джо в теннисном клубе, подача засчитана.

Сейчас он порадовался, что не отправил конверт в огонь нераспечатанным. А ведь его так и подмывало это сделать, когда он увидел адрес отправителя. Мардж писала ему уже три года, снабжая дозами отвратных новостей об Элеанор. Вбила себе в башку, идиотка, будто он в чем-то виноват, и все пыталась ткнуть его в это носом. Но на этот раз ей действительно было что сообщить.

Конечно, известие о том, что Нора наконец-то окочурилась, подняло ему настроение. Ни одному мужику, имеющему хоть какие-то чувства, не нравится думать о девушке, с которой он когда-то занимался любовью, как о здоровенной жирной неряхе, пускающей слюни в дурдоме. Бывало, страстные стоны какой-нибудь горячей секс-бомбочки напоминали ему о Норе, и это лишало его половины удовольствия. Больше такого не будет. Да и для самой Норы так, безусловно, лучше.

Смешная баба эта Мардж. На трассе за рулем была вся такая из себя крутышка, да и в мужиках тогда разбиралась. Но как только дело касалось ее младшей сестрицы, превращалась в злопамятную, лицемерную старую мегеру. Мардж была ненамного крупнее Норы и старше не больше чем на пару лет, но в этой паре командовала она. Если, конечно, оказывалась где-то поблизости.

Башковитая к тому же. Со своей подколкой насчет его вкусов почти попала в точку, вот только о причинах не догадалась. Он всегда западал на телок с убого обставленным чердаком – почему-то эта черта делала их привлекательнее. У него просто руки чесались устроить им взбучку, чтобы разули пошире свои детские глазенки.

Но экая наглость со стороны Мардж – заявлять, что он не помог с абортом. Какого черта, он же дал Норе номер телефона и пароль! Да и слабость к джину со льдом – вот что, вернее всего, сорвало Нору с катушек, а не какие-то там любовные страдания.

Впрочем, Нора была милым ребенком, пока не спятила. И подумать только, до самого конца бредила им! Такая новость хоть кого взбодрит. Джо Гримальди улыбнулся, на мгновение его глаза подернулись мечтательной дымкой.

Хотя ладно, Нора уже все равно ни на что не годилась. Джо проверил почтовый штамп на конверте – ну да, она уже сутки под землей. Он смял конверт в комок поменьше и отправил вслед за письмом. Комок пролетел над каминной решеткой, не задев ее, и упал точнехонько в огонь – отличный удар слева, очко!

В тот же вечер кто-то позвонил Джо по междугороднему телефону. Оператор сказала, что из Спрингфилда, штат Миссури. Но связь была плохая, Джо не услышал ничего, кроме непонятного воя, будто ветер играл в проводах. Прежде чем Джо потребовал от оператора исправить связь, абонент повесил трубку. Джо не стал заморачиваться: ему часто звонили по межгороду и не всегда удавалось нормально поговорить.

Но на следующий вечер, когда Джо в одиночестве наслаждался виски со льдом перед камином, позвонили снова. Вообще-то, Джо редко проводил два вечера подряд наедине с собой, но телка, которую он настроился оприходовать, – прелестная маленькая бестолочь с большими деньгами и пристрастием к бензедрину – позвонила ему в последний момент, чтобы сказать, что отец и мать свалились ей на голову, неожиданно вернувшись из Сан-Франциско, и ей нужно провести в ними хоть один вечер, чтобы понянчить их родительские тревоги. И не может ли Джо подождать до завтра? Пожалуйста?

Джо недовольно буркнул «ладно» и по зрелом размышлении решил, что не стоит трудов звонить Агнес и вызывать одну из ее девчонок.

Сегодняшний межгород был из Амарилло, штат Техас, и оказался ровно таким же, как вчерашний: много скулежа и всхлипов, а потом бросили трубку. И может быть – только может быть, – посреди хныканья вклинилось: «Джо! Джо!» – и голос был похожим на Норин. Впрочем, у любой полинявшей секс-бомбочки в возрасте Норы был бы такой же голос – они все подражают одной и той же королеве киноэкрана.

Черт, а он ведь даже не вспоминал о Норе, если не считать того момента, когда обнаружил письмо из Чикаго – рядом с трогательно и стильно оформленным предложением стать пожизненным старейшиной теннисного клуба. В конверте из Чикаго не было ничего, кроме вырванной из газеты колонки с краткими некрологами, один из них был обведен жирным черным карандашом. Мелкий шрифт гласил:

ДОВГАРД Элеанор, любимая сестра Мардж. Морг Карго, Карго, Иллинойс. Частные похороны.

Эта сучка Мардж по-прежнему пытается ткнуть его носом.

Он достал карту автодорог. Ага, рядом со Спрингфилдом и Амарилло проходит шоссе 66, из Чикаго ехать дня четыре, первую остановку можно как раз сделать в Спрингфилде, а вторую в Амарилло. Так, посмотрим, третья остановка, самое вероятное, во Флагстаффе, штат Аризона. Но какого черта! Только в попсовых ужастиках чокнутые бабы выходят из моргов или выкапываются из могил (а земля осыпается с их дорогущих курток из белой кожи), чтобы сесть в первую попавшуюся незапертую и пустую машину и двинуть на запад.

Джо Гримальди расхохотался, продемонстрировав тем самым свое чувство справедливости и абсолютное отсутствие суеверных страхов. Громкий неубедительный смех прокатился между камином и окном, за которым открывался вид на темный склон, усаженный серыми камнями, призрачно отсвечивавшими в лунном сиянии.

Джо начал было сминать карту, чтобы швырнуть в огонь и ее, но спохватился: это выглядело бы так, будто он придает слишком много значения случайному совпадению.

* * *

Следующий вечер он тоже провел в одиночестве, уже слегка закипая. Прелестная маленькая бестолочь сообщила, что предки по-прежнему не слезают с ее шеи и ведут себя так, будто насмерть перепуганы непонятно чем. Но завтра точно-точно – она их кинет, и Джо ведь лапочка, простит ее второй раз, и у него есть для нее колесики, правда? Прежде чем согласиться, Джо заставил ее еще немного попресмыкаться и поуверять. И снова он из упрямства решил обойтись без девушки по вызову, сказав себе, что иногда мужчине полезно потерпеть вечерок-другой.

Он весь бурлил, когда прозвучал звонок. Из Флагстаффа, штат Аризона. На этот раз ничего не выло в проводах, сразу пошли гудки. Видимо, абонент быстро отключился.

Это было уже чересчур. Джо поговорил с операторами и выяснил, что прерванный междугородний звонок пришел с платного телефонного автомата. Джо набрал его номер, и трубку взяла хамоватая телка, чей голос пробивался сквозь шум кабака.

– Слушайте, мистер, ничего я не знаю ни о каких звонках. Следить за телефоном – не моя забота. Мистер, тут за десять минут приперлось и выперлось пятьдесят мужиков. Я официантка, мне платят только за это, у меня нет времени за всеми наблюдать. Мистер, не было тут никаких женщин весь вечер… Хотя стойте, заявилась одна жирная старуха в грязной белой кожанке. Вас бы она не заинтересовала. Да никого бы не заинтересовала. Выглядела жуть как. Я ее спросила, не болеет ли, она ответила «да» и заказала джин со льдом…

Джо налил себе на четыре пальца крепчайшей шведской водки, а потом выплеснул ее в огонь и громко рассмеялся над собой за этот момент паники, глядя на буйно взметнувшееся пламя.

* * *

Следующий вечер подходил к концу, а Джо Гримальди снова сидел один в своем новом доме в каньоне. Человек, в меньшей степени наделенный способностью посмеяться над собой, наверное, отправился бы куда-нибудь еще.

Начался вечер безрадостно. Бестолочь позвонила с известием, что родители заперли ее в гостиничном номере и планируют отправить на принудительное лечение, – может, Джо приедет, взломает дверь, спасет свою девочку и не забудет дать ей колесики, ради всего святого?

Еще она сказала: Джо это запросто сойдет с рук, ее родители так его боятся, что подумывают заявить на него в полицию. Джо послал ее ко всем чертям и посоветовал самый короткий выход – через окно.

Потом он позвонил Агнес, и когда она заявила, что первые три запрошенные им девицы недоступны, поскольку уже разъехались по вызовам, он наорал и на нее, велев притащить хотя бы одну из трех, если она дорожит репутацией своего заведения. И с грохотом бросил трубку, прежде чем Агнес успела ответить.

На этот раз он все-таки решил поехать в город. Вышел на автомобильную площадку и застыл возле своего бледно-желтого «ягуара», колеблясь между похотью и упрямством. Короткие калифорнийские сумерки уже почти закончились, и каменистые холмы в тусклом желтом свете казались привидениями.

С тишайшим шелестом резины об асфальт, а может, вообще беззвучно на гребне холма неподалеку от дома Джо возникла большая машина и заскользила по темной двухполосной дороге, изгибавшейся вниз по направлению к морю. Это был один из тех черных автомобилей, рассчитанных на семь пассажиров, про которые Джо как-то сказали, что их выгодно покупать подержанными, если вам не противен их внешний вид. Они никогда не ездят быстрее двадцати миль в час и доставляют родственников умерших из морга на кладбище и обратно.

Похоронная машина, казалось, ехала по инерции на нейтральной передаче, но начала постепенно набирать скорость по мере приближения к выступающей части скалы и низкой оградке из крепких белых столбиков и белого кабеля, обозначавшей первый поворот серпантина. Таких поворотов на этом участке дороги было шесть.

Джо не мог разглядеть никого за рулем, вообще никого в машине. А потом она исчезла за выступом скалы. Джо ожидал глухого стука – автомобиль неизбежно должен был удариться об оградку, возможно, даже покатиться кувырком с горы. Но стояла тишина. Джо поковырял пальцем в ухе и тряхнул головой.

Словно в результате какой-то мгновенной химической реакции бледно-желтый цвет испарился из воздуха. Джо влез в свой «ягуар», посидел там секунд десять, держа пальцы на ключе зажигания, потом вернулся в дом. Свою реакцию на происходящее он облек в раскаты вымученного смеха, но скоро они перешли в приступ удушья. На сей раз он не стал выплескивать шведскую водку в огонь.

В ту ночь он улегся спать довольно рано и отключился практически сразу, не забыв, однако, задернуть шторку на крохотном окошке и запереть на двойной замок дверь, ведущую в патио.

Серия мрачных, пронизанных ветрами кошмаров наконец завершилась весьма приятным сновидением, в котором Джо размахивал указкой, сидя за учительским столом перед классом взрослых девочек (включая бестолочь и троицу от Агнес), одетых в детские платьица. Шесть из них он заставил написать на доске сто раз: «Я сделаю все, что мне велит Джо Гримальди». И пока они старательно выводили буквы, он изучал их симпатичные попки.

Джо проснулся. Сон витал некоторое время в темной спальне, потом растворился. Скрип мела по доске сменился скрежетом ногтей по оконному стеклу.

Все еще под настроением, созданным сном, Джо решил, что это либо одна из троицы Агнес, либо бестолочь. Он схватил фонарик, тихо пересек комнату, отдернул шторку и выстрелил пучком света прямо в лицо Элеанор Довгард.

Она выглядела такой же красивой, какой он ее запомнил, лишь чуточку похудела да под огромными серыми глазами обозначились едва заметные темные полукружья. Ее великолепные волосы, уложенные в роскошную прическу, были как тюрбан из шелка, призрачные в своем изяществе. Поднятый кожаный воротник, упиравшийся в подбородок, поблескивал белым.

Она никак не отреагировала на вспышку света, лишь тихо взмолилась:

– Джо! О Джо, впусти меня. Ради тебя я навела красоту, но не знаю, как долго смогу ее удержать. Быстрее, Джо.

Джо Гримальди был человеком прежде всего практичным, даже при встрече со сверхъестественным, а в данный момент его жизни сказать «встреча со сверхъестественным» значило не сказать ничего особенного. Девушка за окном была аппетитной штучкой, а он еще не стряхнул с себя остатки приятного сна. Размышления – это для болванов, не умеющих ухватиться за подвернувшийся шанс.

– Секундочку, Нора, – ответил он. – Я открою дверь.

Он слегка замешкался, отпирая замок. Дверь распахнулась, и гостья ворвалась внутрь. Он пробежался по ней лучом фонарика – и отшатнулся.

Смердящая тварь, вломившаяся в дом, была до безобразия жирной, и засаленная кожаная куртка прикрывала только спину ее бесформенного платья. Распухшее изжелта-белое лицо измазано грязью, на голове – крысиное гнездо из волос.

– Я не удержала ее, Джо, – прокаркала тварь, лихорадочно его тиская. – Люби меня, Джо, и тогда я смогу ее вернуть.

Джо вырвался из цепких лап, бросился в гостиную, распахнул дверь в гараж, обломав об нее ногти, запрыгнул в «ягуар», вдавил кнопку старта и рванул вниз по холму, умоляя то захлебывающийся, то хнычущий двигатель не заглохнуть. Холодный ветер трепал его зеленую шелковую пижаму, но он этого даже не чувствовал.

Он входил в третий поворот серпантина, когда увидел черный похоронный автомобиль, едущий за ним со все так же погашенными фарами. Рискнул оглянуться – катафалк тоже поворачивал. Задний свет «ягуара» ударил в лобовое стекло преследователя, и за рулем Джо разглядел Нору – стройную, золотоволосую, как недавно в окне.

На четвертом повороте его занесло, и он задел оградку. Конечно, не следовало ехать на третьей передаче. Но черная машина настигала.

Приближаясь к пятому повороту, он попытался переключиться на вторую передачу. Когда Джо надавил на педаль тормоза, машину повело. Задний свет снова хлестнул по черному автомобилю – за рулем была Нора, но уже в том виде, в котором она ворвалась в дом.

Окрашенный белым трос тренькнул, когда «ягуар» вылетел за ограждение. Автомобиль перевернулся в воздухе, образовав бледно-желтый купол над Джо, падающим в своей зеленой пижаме. А потом из темноты снизу вынырнул светло-серый камень, о который он и разбился.

Под долгий визг тормозов, похожий на рев трубы, черная машина остановилась, прокатившись вперед ярдов на пятьдесят. Распухшая тварь в грязной кожаной куртке высунула голову в правое окно и нахмурилась. В пятидесяти ярдах позади и примерно на таком же расстоянии книзу заплясали язычки пламени. Вскоре они дали достаточно света, чтобы можно было разглядеть красную кровь на светло-сером камне. Хмурость исчезла с лица распухшей твари.

– Нора, теперь ты можешь сесть нормально, – сказала она.

Стройная золотоволосая девушка в чистейшей белой куртке выпрямилась на левой стороне переднего сиденья.

– Как раз вовремя, Мардж, – заметила она. – Я бы не выдержала дольше, согнувшись в три погибели, и не хочу, чтобы ты вела машину, сложившись пополам и только выглядывая одним глазком, даже если это часть игры. Слишком страшно.

– Игра окончена, Нора. – Мардж Довгард достала носовой платок и принялась тереть им свои толстые щеки. Она вздохнула. – Ну, наконец-то мне можно сбросить вес.

– А ты не хочешь еще поиграть с Джо? – спросила Элеанор Довгард. – Теперь его очередь нас пугать. Джо?! Эй, Джо?!

– Заткнись, Нора! Игра окончена.

– Раз так, верни мою куртку, – потребовала Нора. – Они разозлятся на тебя, Мардж, ты же выкрала меня из больницы и подделала бумаги, что я мертвая.

Мардж пожала плечами.

– Перелезай на мое место, – велела она. – Мы должны прямо сейчас поменяться местами.

Огонь позади и внизу разгорался. Глядя прямо перед собой, Мардж включила фары.

– Выше нос, малышка, – произнесла она, когда машина тронулась. – Мы едем домой.

Человек, который дружил с электричеством[26]

Рассказ

Показывая «Дом на холме» новому клиенту, мистер Скотт очень надеялся, что тот не обратит внимания на опору линии высокого напряжения. Столб маячил прямо перед окном спальни и уже дважды отпугивал покупателей – оказалось, что пожилые люди по необъяснимой причине боятся электричества. О том, чтобы перенести столб, не могло быть и речи – линия, бегущая вдоль цепи холмов, была основным источником энергии для местечка Пасифик-Фоллз. Поэтому оставалось только всячески отвлекать внимание посетителей.

Однако и на сей раз мистеру Скотту не помогли ни молитвы, ни красноречие. Уроженец Новой Англии мистер Леверетт – так звали нового клиента – заметил столб сразу, как только они вышли на террасу. Он внимательно осмотрел приземистую колонну из крепких балок, восемнадцатидюймовые стеклянные изоляторы и черный ящик трансформатора, через который отводился ток в несколько соседних домов. Взгляд его скользнул по четырем толстым проводам, летящим с одного серо-зеленого холма на другой, и он наклонил голову, прислушиваясь к низкому ровному гулу.

– Вы только послушайте! – воскликнул Леверетт, и впервые в его бесстрастном голосе прорезалась какая-то эмоция. – Пятьдесят тысяч вольт! Вот это да!

– Сегодня, наверное, особые атмосферные условия. Обычно ничего такого не слышно, – ответил мистер Скотт, слегка погрешив против истины.

– Ах вот как? – с некоторым разочарованием произнес Леверетт.

Когда осмотр дома был полностью закончен, пожилой клиент вдруг попросил разрешения вернуться на террасу.

– Гул-то так и не исчез, – сказал он. – Должен вам признаться, что он успокаивающе действует мне на нервы. Как, например, отзвук ветра или шум потока, моря. Грохот машин я ненавижу, поэтому и уехал из Новой Англии. А этот звук для меня будто голос природы – мягкий, спокойный. Так вы говорите, что его здесь можно услышать редко?

Продажа недвижимости требовала гибкости, и мистер Скотт этим качеством обладал.

– Видите ли, – заявил он прямо, – сколько я ни выхожу на террасу, всегда слышу этот звук. Он иногда нарастает, иногда спадает, но слышно его всегда. Но так как многим этот шум не по душе, приходится о нем умалчивать.

– Что ж, вас вряд ли можно упрекнуть. Ведь большинство людей – из породы баранов, а то и хуже. У меня еще к вам такой вопрос: не живут ли здесь поблизости коммунисты?

– Ну что вы! – не моргнув глазом ответил мистер Скотт. – Во всем Пасифик-Фоллз нет ни одного коммуниста.

– На восточном побережье коммунистов полным-полно. Тут-то их, конечно, меньше. Ну что же, будем считать, что договорились. Я согласен снять «Дом на холме» вместе с мебелью за названную вами сумму.

– Вот и отлично! – Мистер Скотт лучезарно улыбнулся. – Вы, мистер Леверетт, тот самый человек, который нужен нашему городку.

Они пожали друг другу руки. Покачиваясь на каблуках, мистер Леверетт вслушивался в тихое жужжание проводов, а на лице его играла гордая улыбка обладателя.

– Электричество, – сказал он, – это восхитительнейшее из явлений. Чего только мы не можем с ним сделать, как, впрочем, и оно с нами. Например, если кто-то хочет эффектно и безболезненно отправиться на тот свет, нужно всего лишь как следует полить газон, взять в руки кусок медного провода, а другой его конец закинуть на линию. Ба-бах! Качественно процедура ни в чем не уступает электрическому стулу, а внутренние потребности человека удовлетворяет гораздо лучше.

Мистер Скотт внезапно ощутил, как к горлу подступает тошнота, а в голове даже мелькнула мысль о разрыве только что заключенной сделки. Он вспомнил седовласую даму, которая сняла дом лишь для того, чтобы в одиночестве принять смертельную дозу снотворного. Потом он успокоил себя мыслью о том, что Южная Калифорния всегда славилась чудаками и сумасшедшими и в основном его съемщиками были люди с различного рода аномалиями. Даже если сложить вместе манию самоубийства, тихое помешательство на почве электричества и болезненный антикоммунизм, то и в этом случае Леверетт был не большим безумцем, чем множество его знакомых.

– Вы думаете сейчас, не самоубийца ли я? – прервал его мысли мистер Леверетт. – Видите ли, просто я люблю иногда порассуждать вслух, пусть даже о чем-то необычном.

Опасения мистера Скотта окончательно рассеялись, и, приглашая Леверетта в кабинет для оформления документов, он был снова, как всегда, уверен в себе.

Три дня спустя мистер Скотт зашел проверить, как себя чувствует новый жилец, и нашел его на террасе. Мистер Леверетт сидел в старом кресле-качалке и слушал пение проводов.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил он мистеру Скотту, указывая на одно из стоящих тут же современных кресел. – Должен вам сказать, что «Дом на холме» вполне оправдал мои ожидания. Я слушаю электричество, а мысли мои разбредаются во все стороны. Иногда мне кажется, что в шуме проводов я различаю голоса. Ведь есть же люди, которые слышат голоса в шуме ветра.

– Вы правы, я где-то читал об этом, – согласился мистер Скотт, которому стало немного не по себе. Но, вспомнив, что в банке чек мистера Леверетта приняли без всяких разговоров, он приободрился и даже вставил замечание: – Да, но ведь в отзвуках ветра мы слышим целый диапазон звуков, а шум в проводах слишком монотонный – в нем ничего нельзя различить.

– Какая ерунда, – возразил мистер Леверетт с мягкой улыбкой, и было неясно, шутит он или говорит серьезно. – Возьмите пчел – они ведь всего лишь жужжат, а между тем это очень умные насекомые, и некоторые энтомологи утверждают, что у них есть свой язык.

С минуту он молча качался в своем кресле. Мистер Скотт уселся напротив.

– Да, – повторил мистер Леверетт, – в электричестве мне слышатся голоса. Электричество рассказывает мне, как оно путешествует через все Штаты. Это похоже на движение пионеров на Запад: линии высокого напряжения – это дороги, а гидроэлектростанции – придорожные колодцы. Теперь электричество проникло повсюду – в наши жилища, на заводы, в правительственные кабинеты. Ничто от него не укроется. А ведь есть еще другое электричество – то, что бежит по телефонным проводам и осуществляет радиосвязь. Это младший брат нашего знакомого из высоковольтных линий, а дети, как известно, обладают тонким слухом. Таким образом, мой друг, электричеству известно о нас все, все наши секреты. Ему свойственны человеческие качества: чуткость, живость, отзывчивость, и, в сущности, оно вполне дружелюбно, как все живое.

Мистер Скотт и сам размечтался, слушая этот странный монолог. Такой поэтический и немного сказочный текст был бы отличной рекламой для «Дома на холме», подумал он.

– Однако иногда электричество может и рассердиться, – продолжал мистер Леверетт. – Чтобы этого не случилось, его нужно приручить. Узнать его привычки, ласково с ним обращаться. Бояться его не нужно. Вот тогда с ним можно будет подружиться. Ну да ладно, мистер Скотт, – сказал он уже другим тоном, вставая с кресла. – Я знаю, что вы пришли проверить, не натворил ли я чего в вашем доме. Идемте, сегодня экскурсию провожу я.

И несмотря на протесты мистера Скотта, который уверял, что пришел вовсе не за этим, мистер Леверетт настоял на осмотре.

В одной из комнат он остановился и объяснил:

– Я убрал ваши электроодеяло и тостер, так как считаю, что электричество не должно выполнять такие прозаические функции.

Насколько можно было судить, новый жилец дополнил интерьер дома лишь старым креслом и неплохой коллекцией индейских наконечников для стрел.

* * *

Наверное, мистер Скотт обмолвился у себя дома об этой коллекции, потому что примерно через неделю его девятилетний сынишка спросил:

– Папа, помнишь того дядю, которому ты всучил «Дом на холме»?

– Бобби! Клиентам дома сдаются, запомни.

– Ну ладно, па. Так я к нему ходил смотреть коллекцию индейских наконечников. Знаешь, кто он? Заклинатель змей!

«О боже, – подумал мистер Скотт, – ведь чувствовал я, что с этим Левереттом что-то нечисто. Наверное, он специально искал дом где-нибудь на холме, потому что в жару туда сползаются змеи».

– Только он заклинал не настоящую змею, а шнур от электроутюга. Сначала-то он показал мне свои стрелы. А уж после присел на корточки, протянул руку к шнуру, и сразу же свободный конец начал шевелиться, а потом вдруг поднялся вверх точь-в-точь как кобра на картинке. Так здорово!

– Я когда-то видел этот фокус, – сказал мистер Скотт. – К концу провода нужно привязать прочную нитку – вот и все.

– Что же я, по-твоему, нитки бы не увидел?

– Если нитка того же цвета, что и фон, можно и не увидеть, – объяснил мистер Скотт. Потом ему в голову пришла другая мысль. – Бобби, а ты не заметил, был другой конец шнура включен в сеть?

– Конечно был. Дядя сказал, что, если бы в шнуре не было электричества, у него ничего бы не вышло. Так что, па, на самом-то деле он заклинатель электричества. Это я нарочно сказал, что он заклинатель змей, чтобы было смешней. А потом он вышел на террасу и заколдовал электричество из проводов, и оно двигалось по его телу. Было даже видно, как оно переходит с одного места на другое.

– Интересно, как же это можно увидеть? – спросил мистер Скотт, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Он представил себе, как мистер Леверетт стоит не двигаясь, глаза горят, словно бриллианты, а вокруг него сверкает сноп голубых искр.

– Ты знаешь, па, от этого электричества у него поднимались на голове волосы, то с одной, то с другой стороны. А потом он сказал: «Теперь опустись на грудь», и тогда носовой платок, который у него был в кармане пиджака, распрямился и поднялся немного вверх. В общем, па, все было как на лекции в музее техники.

На следующий день мистер Скотт отправился в «Дом на холме». Однако ему не пришлось задавать свои тщательно обдуманные вопросы, потому что мистер Леверетт встретил его словами:

– Наверное, сын рассказал вам о представлении, которое я устроил в его честь. Должен вам сказать, что я очень люблю детей, хороших американских детей – таких, как ваш сынишка.

– Да, он мне обо всем рассказал, – признался мистер Скотт, которого такое откровенное начало обезоружило и немного сбило с толку.

– Впрочем, все, что я ему показывал, было всего лишь детской забавой.

– Это понятно, – ответил мистер Скотт. – Я сразу догадался, что шнур от утюга у вас танцевал с помощью нитки.

– Похоже, что у вас на все есть готовый ответ. – Глаза мистера Леверетта лукаво заблестели. – Давайте-ка выйдем на террасу и посидим там немного.

В этот день линия высокого напряжения гудела громче обычного, но через некоторое время мистер Скотт должен был признаться себе, что этот шум действительно успокаивает. Да и спектр звуков шире, чем ему казалось раньше, – можно было выделить нарастающий треск и затихающий гул, шипение и рокот, чмоканье и вздохи. Мистер Скотт вслушивался, и ему тоже казалось, что он различает голоса.

Легонько покачиваясь в кресле, мистер Леверетт говорил:

– Электричество рассказывает мне не только о своей работе, но и о своих развлечениях – о танцах, пении, концертах больших оркестров, о своих путешествиях к звездам со скоростью, в сравнении с которой ракеты ползут как улитки. Говорит оно и о своих неприятностях. Вы, верно, слышали о катастрофе, когда Нью-Йорк вдруг погрузился во тьму? Электричество рассказало мне, как все произошло. Огромное скопление электронов словно взбесилось – видимо, от переутомления, – замерло без движения. Электричество уверяет, что подобная опасность существует в Чикаго и Сан-Франциско. Уж слишком велики нагрузки.

Электричество очень щедро и любит свою работу. Но ему бы хотелось, чтобы люди как-то считались с его проблемами и вообще уделяли ему немного больше внимания.

Оно учит нас цельности, единству, братской любви. Если на каком-то участке не хватает энергии, электричество со всех сторон спешит на помощь, чтобы закрыть брешь. С одинаковым рвением оно обслуживает Джорджию и Вермонт, Лос-Анджелес и Бостон. Патриотизм его виден и в том, что свои самые сокровенные тайны оно выдает лишь стопроцентным американцам, таким как Эдисон и Франклин. Вам известно, что электричество убило одного шведа, который пытался повторить опыт Франклина с «электрическим колесом»? Теперь вы сами видите, что электричество – это великая сила, действующая на благо Соединенных Штатов.

Слушая все это, мистер Скотт подумал, что не очень бы удивился, узнав о существовании секты почитателей электричества во главе с мистером Левереттом.

Возвращаясь из «Дома на холме», мистер Скотт чувствовал себя абсолютно спокойно – жилец был, скорее всего, безвредным чудаком… Впрочем, лучше на всякий случай запретить Бобби ходить к нему.

Вскоре газеты сообщили о непродолжительных, но серьезных по последствиям перерывах в работе электрической сети в Чикаго и Сан-Франциско. Посмеиваясь над забавным совпадением, мистер Скотт в шутку подумал об использовании электричества для предсказания будущего: «Кто хочет узнать свое будущее по проводам?» Во всяком случае, способ более современный, чем гадание на кофейной гуще.

Только однажды мистера Скотта охватило то недоброе чувство, которое он испытывал во время первой встречи с Левереттом. В этот раз Леверетт вдруг рассмеялся и сказал:

– Помните, когда-то я вам рассказывал, что будет, если забросить медный провод на линию высокого напряжения? Я придумал более простой способ свести счеты с жизнью. Достаточно направить на линию мощную струю воды из шланга, держась при этом за металлический наконечник. В идеальном варианте вода должна быть теплой и соленой.

Слушая его, мистер Скотт с удовольствием отметил, что был совершенно прав, запретив Бобби приходить сюда.

Но в остальном мистер Леверетт вел себя ровно и был полон оптимизма.

Изменилось все неожиданно, хотя позже мистер Скотт вспомнил, что первым вестником этой перемены была оброненная Левереттом фраза:

– Вы знаете, мне стало известно, что американское электричество, путешествуя в батареях и аккумуляторах, добирается до самых отдаленных уголков земного шара. Оно циркулирует в электросети Европы и Азии. Более того, некоторая часть его попадает прямо в Советский Союз. Наверное, оно посылает туда своих разведчиков, чтобы наблюдать за коммунистами.

Во время следующего визита мистер Скотт сразу заметил существенную перемену в настроении жильца. Качалка одиноко стояла в углу, а мистер Леверетт нервно шагал по террасе, время от времени бросая беспокойные взгляды то на столб, то на темные рокочущие провода.

– Хорошо, что вы пришли, мистер Скотт. Я в ужасном состоянии. Я просто потрясен. Мне нужно кому-то обо всем рассказать – если со мной что-нибудь случится, ФБР должно знать правду. Хотя, откровенно говоря, не знаю, что здесь может сделать ФБР.

Сегодня я узнал, что электричество обслуживает весь земной шар – да, да, весь! – что в наших линиях течет энергия из России, а в русских линиях – наша, что электричество самым бесстыдным образом переходит из одной страны в другую. Ему все равно, в России оно или в Америке, заботится оно только о себе. Я чуть не умер на месте, когда об этом услышал. Более того, электричество решило не допустить никакой серьезной войны, даже если это будет война в защиту интересов Америки. Ему, видно, на нас совсем наплевать, только бы его линии да электростанции были в порядке. А если кто захочет нажать кнопку, чтобы начать атомную войну, электричество сразу же убьет его – будь то здесь или в Советах.

Я начал спорить с электричеством, сказал, что всегда считал его истинным патриотом Америки, напомнил об Эдисоне и Франклине, велел ему, наконец, вести себя как подобает. Но электричество только смеялось в ответ.

А потом оно стало мне угрожать! Сказало, что, если я только попробую вмешаться и сорвать его планы, оно обратится за помощью к своему дикому брату с гор, который меня выследит и убьет. Посоветуйте, что же мне теперь делать? Ведь я здесь один на один с электричеством!

Мистер Скотт сделал все возможное, чтобы успокоить старика. Ему даже пришлось пообещать, что он еще раз придет завтра утром, хотя себе он поклялся, что теперь заглянет сюда не скоро.

Уходя, он заметил, что шум линий высокого напряжения перешел в мощное гудение. Мистер Леверетт повернулся к проводам и серьезно сказал:

– Слышу, слышу.

Ночью на Лос-Анджелес обрушилась редкая для этих мест буря, сопровождавшаяся сильным ветром и ливнем.

Пальмы, сосны и эвкалипты были вырваны с корнями, сады на склонах гор смыты и уничтожены.

Гром гремел с такой невиданной силой, что некоторые жители, не привыкшие к таким шуткам природы, в панике звонили в полицию – не началась ли атомная война.

Произошло несколько загадочных происшествий. К месту одного из них полиция на следующее утро вызвала мистера Скотта – единственного человека, знакомого с умершим.

Ночью, когда буря достигла апогея, грохотал гром и сверкали молнии, мистер Скотт вспомнил слова Леверетта об угрозах электричества, о его диком брате с гор. Однако сейчас, при свете дня, он решил не сообщать об этом полиции, да и вообще не упоминать о мании Леверетта – это могло только усложнить дело и, кроме того, чего греха таить, усилить страх, таящийся где-то в глубине души.

До прихода мистера Скотта на месте происшествия ничего не трогали. Тело лежало там, где его нашла полиция, только не было тока в толстом проводе, который, как бич, оплел худые ноги Леверетта.

Полиция с помощью экспертов следующим образом объяснила происшедшее. Во время сильной бури один из проводов линии высокого напряжения, проходящей в тридцати метрах от дома, был сорван порывом ветра, и один конец его упал в открытое окно спальни, где и обвился вокруг ног мистера Леверетта. Смерть наступила мгновенно.

Однако эту версию можно было принять лишь с очень большой натяжкой, так как она не давала объяснения некоторым второстепенным, но весьма подозрительным фактам. Например, тому, что сорванный провод не просто влетел в окно спальни, но потом каким-то образом попал из спальни в гостиную, где и настиг свою жертву. А также тому, что вокруг правой руки Леверетта, словно лишая его возможности спастись бегством, змейкой вился черный телефонный шнур.

Крупинка Темного Царства[27]

Повесть

Глава 1

В голове у него была трещина – вот и залетела туда крупинка Темного Царства, да и задавила его до смерти.

Редьярд Киплинг. Рикша-призрак

Старомодный, с приплюснутым носом черный «фольксваген» с водителем и еще двумя пассажирами помимо меня с натужным гудением влезал на перевал хребта Санта-Моника, вплотную огибая приземистые, густо поросшие кустарником вершины с причудливо обветренными каменными выступами, похожие на какие-то первобытные изваяния или на мифических чудищ в плащах с капюшонами.

Мы ехали с опущенным верхом и достаточно медленно, чтобы ухватить взглядом то стремительно удирающую ящерицу, то здоровенного кузнечика, размашистым скачком перепрыгивающего из-под колес на серый раскрошенный камень. Раз какой-то косматый серый кот, которого Вики, в дурашливом испуге стиснув мою руку, упорно именовала барсом, мелкой рысью пересек узкую дорогу прямо перед нами и скрылся в сухом душистом подлеске. Местность вокруг представляла собой огромный потенциальный костер, и напоминать о запрете на курение никому из нас не приходилось.

День был кристально ясный, с плотными облачками, которые четко вырисовывались в головокружительной перевернутой глубине синего неба. Солнце между облаками было ослепительно-ярким. Уже не раз, когда мы, взлетая на крутую горушку, нацеливались прямо на этот низко повисший над далеким горизонтом раскаленный шар, я чувствовал жалящие уколы его лучей, после чего страдал от черных пятен, которые потом еще с минуту плавали у меня перед глазами. Солнечных очков, конечно, никто не захватил.

Свернув с автомагистрали, ведущей вдоль тихоокеанского побережья, мы разминулись лишь с двумя автомобилями и заметили только с полдюжины домиков и жилых вагончиков – поразительное безлюдье, особенно если учесть, что Лос-Анджелес остался от силы в часе езды позади. Это безлюдье уже отделило нас с Вики друг от друга своими молчаливыми намеками на тайны и откровения, но еще не успело сблизить опять – по той причине, что было в чем-то и жутковатым.

Франц Кинцман, сидящий на переднем сиденье справа, и его сосед, который вызвался порулить на этом довольно непростом отрезке дороги (мистер то ли Мортон, то ли Морган, то ли Мортенсон, я как следует не запомнил), находились, похоже, под несколько меньшим впечатлением от окружающего пейзажа, чего и следовало ожидать, поскольку обоим он был куда более знаком, чем нам с Вики. Хотя, честно говоря, трудновато было определить их реакцию исключительно по виду коротко стриженного седого затылка Франца или выцветшей парусиновой шляпы мистера М., которую тот нахлобучил пониже, чтобы прикрыть глаза от солнца.

Мы как раз миновали ту точку дороги Малого Платанового каньона, откуда все острова Санта-Барбары – Анакапа, Санта-Круз, Санта-Роза, даже далекий Сан-Мигуэль – виднеются на горизонте, будто старинный парусник из серо-синеватых, слегка зернистых облаков, застывший на поверхности бледно-голубого океана, когда я, безо всякой особо глубокой причины, вдруг вслух высказал то, что в тот момент пришло мне в голову:

– Сомневаюсь, что в наши дни можно написать истинно берущий за душу рассказ про сверхъестественные ужасы – или, в том же смысле, испытать настоящий, глубокий, переворачивающий всю твою сущность сверхъестественный страх.

Вообще-то говоря, для замечания на подобную тему незначительные основания все-таки были. Мы с Вики работали вместе на съемках пары дешевых киноужастиков, Франц Кинцман в дополнение к своей славе писателя-фантаста пользовался известностью в среде ученых-психологов, и втроем мы частенько болтали о судьбах в жизни и искусстве. Вдобавок некий неуловимый налет тайны ощущался и в самом приглашении Франца провести с ним выходные в горах, в Домике-на-Обрыве, куда он возвращался после месяца в Эл-Эй[28]. И наконец, при столь резком переходе от городской сутолоки к запретным просторам дикой природы всегда становится как-то не по себе… тут Франц будто прочитал мои мысли.

– Могу назвать первое условие для того, чтобы пережить нечто подобное, – заметил он, не поворачивая головы, когда «фольксваген» въехал в прохладную полосу тени. – Для начала нужно вырваться из Муравейника.

– Из Муравейника? – переспросила Вики, прекрасно понимая, что он имеет в виду, но желая услышать его речь и заставить повернуть голову.

Франц сделал такое одолжение. У него исключительно красивое, задумчивое, благородное лицо, словно откуда-то из прежних времен, хотя выглядит он на все свои пятьдесят, а с глаз не сходят темные круги уже год, с того самого дня, как его жена с двумя сыновьями погибли в авиакатастрофе.

– Это я про Город, – сказал он, когда мы вновь выкатились на солнце. – Ареал обитания людей, где у нас есть полицейские, чтоб нас охранять, психиатры, чтоб заглядывать нам в головы, и соседи, чтоб болтать с нами, и где наши уши настолько забиты треском средств массовой информации, что практически невозможно что-либо как следует осознать, или прочувствовать, или осмыслить – что-либо, что за пределами человеческого рода. Сегодня Город, фигурально выражаясь, покрывает собой весь мир вместе с морями и ждет не дождется прорыва в космос. По-моему, что ты имеешь в виду, Гленн, так это что трудно оторваться от Города даже на природе.

Мистер М. дважды посигналил перед слепым поворотом-серпантином и, в свою очередь, тоже подал голос.

– Я в таких вещах не особо смыслю, – сказал он, сосредоточенно сгорбившись за рулем, – но по-моему, мистер Сибьюри, вы можете найти любые страхи и ужасы, даже не выходя из собственного дома, хотя я бы сказал, что там скорее больше грязи. Это я про нацистские лагеря смерти, промывание мозгов, убийства на сексуальной почве, расовые волнения, все в таком духе, не говоря уже о Хиросиме.

– Правильно, – парировал я, – но я говорю про ужас сверхъестественный, который по сути почти полный антитезис даже самым отвратительным проявлениям насилия и жестокости со стороны человека. Призраки, внезапное прекращение действия незыблемых законов природы, вторжение чего-то совершенно чуждого ей, ощущение, будто нечто подслушивает у края космоса и царапается с обратной стороны небосвода.

Пока я произносил эти слова, Франц вдруг поднял на меня взгляд, в котором, как мне показалось, внезапно промелькнули волнение и тревога, но в этот миг меня вновь ослепило солнце, а Вики заметила:

– Разве мало тебе научной фантастики, Гленн? В смысле, ужасов иных планет, внеземных чудищ?

– Мало, – твердо ответил я, моргая на лохматый черный шар, скачками ползущий по горам, – потому что у чудища с Марса, или откуда там еще (по крайней мере, как представляется автору), столько дополнительных ног, столько всяких щупальцев и кроваво-красных глаз, что оно реальней полицейского на перекрестке. А если оно случись газообразное, так состав этого газа распишут тебе в мельчайших подробностях. Герой не успел еще влезть в корабль и вырваться на просторы космоса, а ты уже знаешь, какую пакость он там встретит. Я думаю о чем-то более, ну… призрачном, что ли, чем-то совсем уж потустороннем.

– И что же, Гленн, эти самые призрачные, совсем уж потусторонние вещи, по-твоему, нельзя теперь ни описать, чтоб за душу брало, ни испытать самому? – спросил Франц с совершенно неожиданной ноткой затаенного нетерпения, вперившись в меня пристальным взглядом, хотя «фольксваген» вовсю подскакивал на ухабах. – Почему это?

– Ты только что сам начал набрасывать основные причины, – отозвался я. Пульсирующий черный шар уже помаленьку уплывал куда-то вбок и тускнел. – Мы стали слишком уж умными, ловкими и искушенными, чтобы пугаться каких-то там фантазий. Тем более что к нашим услугам целая армия всевозможных специалистов, готовых объяснить любое сверхъестественное явление, едва оно успеет возникнуть. Вещество и энергия давно уже просеяны физиками сквозь мельчайшие сита, и там не осталось никаких таинственных лучей и сил, кроме тех, что они описали и скрупулезно занесли в свои каталоги. Обратная сторона небосвода тщательно обшарена при помощи гигантских телескопов и представлена астрономами в виде таблиц и графиков. Земля исследована вдоль и поперек – по крайней мере, исследована достаточно, чтобы доказать: никаких затерянных миров в глубинах Африки или Хребта Безумия возле Южного полюса нет и быть не может.

– А как же религия? – поинтересовалась Вики.

– Большинство религий, – ответствовал я, – в наши дни все дальше отходят от сверхъестественного – по крайней мере, те, которые заинтересованы в привлечении на свою сторону интеллигентных и здравомыслящих людей. Они сейчас больше напирают на всеобщее братство, социальное обеспечение, наставничество – если не на полную тиранию! – в области морали и тщательное увязывание теологии с достижениями науки. Им уже не особо-то нужны всякие чудеса и дьяволы.

– Ну ладно, тогда оккультизм, – не отставала Вики. – Парапсихология там.

– Тут тоже не о чем говорить, – отрезал я. – Если ты и впрямь задумаешь поглубже залезть в телепатию, телекинез, экстрасенсорику – во всю эту потустороннюю белиберду, – то с первых же шагов выяснишь, что эту территорию уже давным-давно застолбил доктор Райн, вооруженный нетленными картами Зеннера, а с ним еще целая банда парапсихологов, которые в один голос начнут тебя уверять, что весь мир духов и привидений у них надежно под колпаком, и которые не меньше физиков помешаны на классификации и картотеках.

Но что самое худшее, – продолжил я, когда мистер М. слегка притормозил перед изрытым ухабами подъемом, – у нас уже тридцать три поколения дипломированных психиатров и психологов (ты уж прости, Франц!) только тем и занимаются, что объясняют любое твое странное чувство или настроение либо работой твоего подсознания, либо особенностями взаимоотношений с другими людьми, либо прошлыми эмоциональными переживаниями.

Вики хмыкнула и вставила:

– Все эти сверхъестественные ужасы у них почти всегда оборачиваются детскими переживаниями и страхами, связанными с сексом. Мама, мол, это ведьма, с полными тайны выпуклостями за кофточкой и потайным заводом по деланию детей в животе, а страшный щетинистый демон с громовым голосом – всего-навсего старый добрый папочка.

В этот момент «фольксваген», уворачиваясь от очередной россыпи камней, опять нацелился почти прямо на солнце. Я успел зажмуриться, но Вики оно застало врасплох, насколько я мог судить по тому, как она через мгновение заморгала и отвела прищуренные глаза на громоздящиеся сбоку от машины скалы.

– Вот именно, – сказал я ей. – Дело в том, Франц, что все эти специалисты – действительно специалисты, шутки в сторону, все они давно поделили между собой любые внешние и внутренние миры, и едва мы замечаем что-либо странное, как тут же обращаемся к ним (не важно, на самом ли деле или же просто в воображении), и вполне рациональные и приземленные объяснения моментально готовы. А поскольку любой такой специалист понимает в своей узкоспециальной области гораздо лучше нас, нам остается только без лишних слов принять такие объяснения на веру или же спорить, в глубине души сознавая, что мы ведем себя точно упрямые романтичные подростки или совершеннейшие чудики.

В результате, – закончил я, когда «фольксваген» благополучно миновал несколько глубоких рытвин, – для потустороннего в мире попросту не остается свободного места – хотя его навалом для грубых, топорных, дурацких, смехотворных подделок, что убедительно доказывает засилье всяких заскорузлых «ужастиков» в кинематографе и прорва псевдофантастических и психоделических журнальчиков с их малограмотным черным юмором и битниковскими шуточками.

– Смейтесь во тьме, – с улыбкой провозгласил Франц, оглядываясь назад, где поднятое «фольксвагеном» облако пыли стекало по склону утеса вниз, в поросшее кустарником глубокое ущелье.

– В смысле? – удивилась Вики.

– Люди по-прежнему боятся, – просто ответил Франц, – и всё одних и тех же вещей. Они просто изобрели большее число уловок, чтобы защититься от своих страхов. Научились говорить громче, быстрей, хитрей, веселей – и с большей претензией на всезнайство, – чтоб заглушить эти страхи. Да что там, я могу привести…

Тут он резко примолк. Его, похоже, действительно всерьез взволновала эта тема, сколь старательно ни прикрывался он маской холодного философа.

– Я могу пояснить свою мысль, – объявил он, – при помощи простой аналогии.

– Давайте, – согласилась Вики.

Полуобернувшись на сиденье, Франц пристально оглядел нас обоих. Где-то через четверть мили дорога впереди опять слегка шла на подъем и пряталась в густой тени от облака, что я отметил не без явного облегчения – к тому времени у меня перед глазами плавало уже не меньше трех темных бесформенных шаров, дергано ползущих вдоль горизонта, и я давно мечтал хоть как-то спрятаться от солнца. По тому, как Вики скашивала глаза, я мог судить, что черные пятна досаждают и ей. Мистер М. в глубоко нахлобученной шляпе и Франц, обернувшийся назад, похоже, испытывали меньшие трудности.

Франц сказал:

– Представьте себе все человечество в виде одного-единственного человека, который вместе со своей семьей живет в доме, стоящем на крошечной полянке посреди темного и страшного леса, практически неизведанного, практически не хоженного. Пока он работает и пока он отдыхает, пока занимается любовью с женой или играет с детьми, он всегда с опаской поглядывает на этот лес.

Через некоторое время ему удается разбогатеть настолько, чтобы нанять стражу, которая начинает присматривать за лесом вместо него, людей, хорошо разбирающихся во всех лесных премудростях и следах, – твоих специалистов, Гленн. Со временем он все больше полагается на них, все больше прислушивается к их мнению и вскоре готов признать, что каждый из этих людей намного лучше знает какой-либо близлежащий участок леса, чем он сам.

Но что, если все эти стражники однажды вдруг скопом заявятся к нему и скажут: «Послушайте, хозяин, на самом-то деле никакой вокруг не лес – это сад, который мы давно возделываем и который простирается до самых границ вселенной. Нету вокруг никакого леса, хозяин, – вы только вообразили себе все эти черные деревья и непроходимые заросли, потому что вас напугал какой-то шарлатан!»

Поверит ли им этот человек? Будет ли у него хоть малейшее основание им поверить? Или он попросту решит, что его наемная стража, возгордившись своими небольшими достижениями, иллюзорно уверилась в собственном всезнании?

Тень от облака была уже совсем близко, в самом конце небольшого подъема, на который мы уже практически поднялись. Франц Кинцман перегнулся к нам через спинку переднего сиденья и тихо проговорил:

– Темный и страшный лес по-прежнему существует, друзья мои. За границами космоса, принадлежащего астронавтам и астрономам, за границами смутных, запутанных областей психиатрии Фрейда и Юнга, за границами сомнительных пси-полей доктора Райна, за границами земель, которыми правят политики, священники и врачи, далеко-далеко за границами всего этого мира, что ищет спасения в безумном, бестолковом, полуистерическом смехе, по-прежнему существует абсолютная неизвестность, затаившаяся до поры до времени, будто жуткий призрачный зверь, и столь же укутанная покровом тайны, что и всегда.

Наконец-то, ко всеобщей радости, «фольксваген» пересек четкую границу тени от облака. Сразу повеяло холодком и потемнело. Отвернувшись от нас, Франц принялся напряженно и настойчиво рыскать глазами по ландшафту впереди, который, казалось, с исчезновением прикрытого облаком солнца внезапно расширился, обрел поразительную глубину и резкость.

Почти сразу его взгляд остановился на сером каменном утесе со скругленной верхушкой, который только что показался на противоположном краю каньона сбоку от нас. Франц похлопал мистера М. по плечу, а другой рукой показал на маленький «карман» у обочины, на косогоре, который пересекала дорога.

Потом, когда мистер М. резко свернул и машина со скрипом тормозов замерла почти на самом краю обрыва, Франц встал и, глядя поверх ветрового стекла, по-командирски ткнул рукой в сторону серого утеса, а другую руку с растопыренной пятерней вскинул вверх, призывая к молчанию.

Я поглядел на утес. Поначалу я не увидел ничего, кроме полудюжины слившихся воедино башенок из серого камня, которые выдавались над зарослями кустарника на вершине. Потом мне показалось, что на нем пристроилось последнее из досаждавших мне пятен от солнца – темное, пульсирующее, с расплывчатыми косматыми краями.

Я моргнул и перевел взгляд в сторону, стараясь сбросить его или, по крайней мере, сдвинуть вбок, – в конце концов, это было всего лишь остаточное раздражение глазной сетчатки, зрительный фантом, который совершенно случайно на миг совпал с утесом.

Пятно не сдвинулось. Оно прилипло к скале – темный, просвечивающий, пульсирующий силуэт, – словно его магнитом притягивала туда какая-то неведомая сила.

Я поежился, ощутив, как по напрягшемуся телу пробежал неприятный холодок от столь неестественного соединения пространства у меня в голове с пространством за ее пределами, столь жутковатой связи между тем, что видишь в реальном мире, и тем, что плавает перед глазами, когда закрываешь их в темноте.

Я моргнул посильнее и помотал головой.

Без толку. Лохматый темный силуэт с расходящимися из него странными тонкими линиями прилип к утесу, словно некий неведомый зверь, вцепившийся в великана.

И вместо того чтобы тускнеть, он наоборот становился все темней, точнее сказать, даже черней, тонкие линии блеснули черным глянцем, и вся эта штуковина в целом принялась с пугающей быстротой обретать ясность и выразительность совсем как те бесформенные фантомы, что плавают перед глазами в темноте и иногда вдруг оборачиваются лицами, или масками, или звериными рылами, послушные разыгравшемуся воображению – хотя в тот момент я был бессилен изменить ход превращения того, что проявлялось на утесе.

Пальцы Вики до боли впились мне в руку. Сами того не сознавая, мы привстали и наклонились вперед, поближе к Францу. Мои собственные руки крепко вцепились в спинку переднего сиденья. Остался сидеть только мистер М., хотя он тоже напряженно всматривался в сторону утеса.

– Ой, это так похоже на… – начала было Вики хрипловатым, сдавленным голосом, но резким взмахом руки с растопыренными пальцами Франц приказал ей замолчать. Потом, не отрывая взгляда от утеса, быстро опустил руку в карман пиджака и не глядя сунул нам что-то.

Краем глаза я увидел, что это были чистые белые карточки и огрызки карандашей. Мы с Вики их взяли, мистер М. – тоже.

Франц хрипло прошептал:

– Не говорите, что видите. Напишите. Только основные впечатления. Прямо сейчас, скорей. Это долго не продлится – по-моему.

В течение нескольких последующих секунд мы вчетвером смотрели, торопливо царапали на карточках и поеживались, – по крайней мере, могу сказать, что уж я-то точно чувствовал себя весьма неуютно, хотя и не настолько, чтоб сразу взять и отвести глаза.

Потом застывшее на утесе нечто внезапно пропало. Я понял, что и для остальных это произошло почти в то же самое мгновение, по тому, как у них опали плечи, и по сдавленному вздоху, который испустила Вики.

Никто не произнес ни слова. Мгновение мы переводили дух, потом пустили карточки по кругу и зачитали. Буквы на карточках прыгали и разъезжались в разные стороны – что бывает, когда торопливо царапаешь, не глядя на бумагу, – да еще вдобавок были начертаны явно дрожащей рукой, что особенно бросалось в глаза в наших с Вики записях. Записи были такие:

Вики Квинн:

Черный тигр, горящий ярко[29]. Ослепительный мех – или тина. Оцепенение.

Франца Кинцмана:

Черная царица. Сверкающая мантия из множества нитей. Не оторвать глаз.

Моя (Гленна Сибьюри):

Гигантский паук. Черный маяк. Паутина. Притягивает взгляд.

Мистера М., почерк которого отличался наибольшей разборчивостью:

Ничего я не видел. Не считая трех людей, которые уставились на голую серую скалу, будто в ней распахнулись врата ада.

Мистер М. и взгляд поднял первым. Мы встретились с ним глазами. Губы у него скривились в неуверенной усмешке, в которой одновременно промелькнули и язвительность, и тревога.

Мгновение спустя он произнес:

– М-да, неплохо вы загипнотизировали своих юных друзей, мистер Кинцман.

Франц спокойно отозвался:

– Значит, Эд, это ты так, гипнозом, объясняешь то, что произошло, или то, что произошло только на наш взгляд?

Тот пожал плечами.

– А чем же еще? – весело поинтересовался он. – У тебя есть какое-то другое объяснение, Франц? Особенно если учесть, что на меня это не подействовало?

Франц помедлил. Я с нетерпением ждал его ответа, страстно желая выяснить, не знал ли он об этом заранее, что очень походило на истину, и откуда знал, и сталкивался ли с чем-то подобным раньше. Ссылка на гипноз, хоть и вполне разумная, казалась полнейшей бессмыслицей.

Наконец Франц покачал головой и твердо ответил:

– Нет.

Мистер М. пожал плечами и завел мотор.

Говорить никому из нас не хотелось. Пережитое было все еще с нами, покалывало нас изнутри, и когда свидетельство карточек оказалось столь неопровержимым, параллели столь точными, а убеждение в одинаковости восприятия столь твердым, можно было не вдаваться в более детальную расшифровку записей.

Вики только сказала мне, с небрежностью человека, лишний раз проверяющего какой-то момент, в котором он практически уверен:

– Черный маяк – это значит свет, но черный? Лучи тьмы?

– Конечно, – ответил я и в той же самой небрежной манере спросил: – Твоя «тина», Вики, твои «нити», Франц, – все это, случайно, не похоже на такие хрупкие проволочные модели трехмерных фигур, которыми пользуются на уроках геометрии, – ажурные каркасы, заполненные пустотой? Демонстрирующие привязку точек к бесконечности?

Оба кивнули.

– Как и моя паутина, – сказал я, и на этом разговор закончился.

Я вытащил сигарету, вспомнил про запрет и сунул ее обратно в нагрудный карман.

Вики опять подала голос:

– Наши описания… чем-то похожи на описания всяких фигур при гадании… каждый видит что-то свое…

Не получив ответа, она примолкла на полуслове.

Мистер М. остановил машину в начале узкой подъездной дорожки, круто сбегавшей вниз к дому, единственной видимой частью которого была плоская крыша, неровно засыпанная серым гравием, и выпрыгнул из-за руля.

– Спасибо, что подбросил, Франц, – сказал он. – Не забудь позвонить – телефон опять работает, – если вас, ребята, надо будет куда-нибудь свозить на моей машине… или еще чего.

Он торопливо бросил взгляд на нас с Вики и нервозно улыбнулся:

– До свиданья, мисс Квинн, до свиданья, мистер Сибьюри. Постарайтесь больше не… – Тут он примолк, попросту бросил: «Пока!» – и быстро зашагал вниз по дорожке.

Но мы, конечно, догадались, что он хотел сказать: «Постарайтесь больше не видеть черных тигров с восемью ногами и женскими лицами» – или чего-нибудь в этом духе.

Франц перелез на водительское место. Как только «фольксваген» тронулся с места, я понял, по какой причине обстоятельный мистер М. вызвался лично сесть за руль на горном участке. Не то чтобы Франц пытался заставить престарелый «фольксваген» изображать из себя спортивный автомобиль, но манера езды была у него довольно своеобразная – с лихими поворотами руля и дергаными разгонами под завывание мотора.

Он пробормотал вслух:

– Одного только никак не пойму: почему этого не видел Эд Мортенсон? Если «видел», конечно, подходящее слово.

Так что в конце концов я точно выяснил фамилию мистера М. Вовремя, ничего не скажешь. Вики проговорила:

– Мне видится лишь одна возможная причина, мистер Кинцман. Он ехал не туда, куда едем мы.

Глава 2

Вообразите себе чудовищного южноамериканского паука-птицееда, принявшего вдруг человеческий облик и наделенного разумом едва ли в меньшей мере, чем человек, и получите лишь самое приблизительное представление об ужасе, который способен вызвать этот жуткий портрет.

М. Р. Джеймс. Альбом Кэнона Элбрика

Домик-на-Обрыве располагался где-то милях в двух за обиталищем мистера Мортенсона и тоже значительно ниже дороги, извивавшейся вдоль крутого («крутого» – это еще слабо сказано!) косогора. Вела к нему узенькая дорожка – только-только проехать на машине, – явно одна-единственная. С одной стороны этой дорожки, сразу за цепочкой выкрашенных белой краской валунов на обочине, начинался практически отвесный обрыв глубиной футов в сто. С другой – поросший густым кустарником каменистый склон, который поднимался к основной дороге под углом сорок пять градусов.

Где-то через сотню ярдов подъездная дорожка расширялась, превращаясь в короткую и узкую площадочку или террасу, где и стоял Домик-на-Обрыве, который занимал чуть ли не половину всего свободного пространства. Франц, который преодолел начало дорожки с уверенной лихостью местного жителя, резко замедлил ход, как только показался дом, и «фольксваген» пополз еле-еле, чтобы дать нам возможность в подробностях рассмотреть владения Франца, пока те еще находились под нами.

Дом действительно был выстроен на самом краю обрыва, который проваливался вниз даже еще глубже и отвесней, чем в начале подъездной дорожки. Со стороны въезда, не доходя до стены на каких-то два фута, спускался головокружительно крутой земляной склон практически без единого признака какой-либо растительности, такой геометрически ровный и гладкий, словно был частью колоссального коричневого конуса. Где-то на самом его верху цепочка коротких белых столбов, столь далеких, что не были видны подвешенные между ними провода, обозначала дорогу, с которой мы свернули. Мне показалось, что крутизна склона никак не меньше сорока пяти градусов – непривычному глазу горы всегда представляются невероятно крутыми, но Франц сказал, что там от силы тридцать, – вроде еще немного, и весь склон поползет вниз. Год назад он полностью выгорел в результате лесного пожара, который едва не добрался и до самого дома, а совсем недавно случилось еще и несколько небольших оползней из-за ремонтных работ наверху, на дороге, которые засыпали последнюю уцелевшую от огня растительность.

Дом был длинный, одноэтажный, с выложенными асбестовой плиткой стенами. Почти плоская крыша, крытая серым шифером, имела едва заметный уклон в сторону горы. Дом состоял из двух одинаковых секций или крыльев, назовем их так, поставленных под небольшим углом друг к другу, чтобы максимально использовать пространство у изогнутого края обрыва. Ближнее крыло дома, с северной стороны, огибал открытый плоский выступ с легкими поручнями (Франц прозвал его «палубой»), который причудливым балкончиком нависал прямо над обрывом, имевшим в этом месте глубину в триста футов.

Со стороны въезда располагался мощеный дворик достаточных размеров, чтобы развернуть машину, и летний гараж без дверей, пристроенный к дому с противоположной стороны от обрыва. Когда «фольксваген» въезжал в этот дворик, под колесами лязгнул толстый металлический лист, перекинутый через канаву, которая огибала его по периметру и служила для отвода воды со склона, а также с крыши во время нечастых, но сильных ливней, что случаются в Южной Калифорнии зимой.

Прежде чем мы вышли, Франц развернулся. Сделал он это в четыре приема: свернул к углу дома, где начиналась «палуба», сдал назад, до упора вывернув руль, пока задние колеса не оказались почти над канавой, вывернул руль в обратную сторону, проехал вперед, чуть не упершись передними колесами в металлический отбойник на краю обрыва, и, наконец, откатился задним ходом к гаражу, практически перегородив задней частью автомобиля дверь, которая, по словам Франца, вела на кухню.

Мы втроем вылезли, и Франц позвал нас на середину дворика, чтобы еще разок оглядеть окрестности до того, как войдем внутрь. Я заметил, что между булыжниками кое-где проглядывает настоящий монолитный гранит, присыпанный тонким слоем земли, что говорило о том, что терраса была не земляная, искусственного происхождения, а представляла собой верхушку скалы, торчащей сбоку от склона. Это придало мне чувство уверенности, которое я особенно приветствовал по той причине, что имелись и некоторые другие впечатления, а скорей, неосознанные ощущения, которые заметно меня беспокоили.

Это были едва заметные, практически неуловимые ощущения – все до одного шатко балансирующие на самом пороге осознания. В другой ситуации я вряд ли обратил на них внимание – я не считаю себя слишком уж чувствительной личностью, – но что тут говорить, невероятное видение на утесе несколько выбило меня из колеи. Для начала едва заметно пованивало горелой тряпкой, из-за чего во рту ощущался горьковатый медный привкус; не думаю, что я все это просто себе вообразил, поскольку заметил, как Франц недовольно принюхивается и проводит языком по зубам. Потом, не оставляло чувство, будто лица и рук легонько касаются какие-то тончайшие нити – вроде паутины или водорослей в воде, хоть мы стояли на совершенно открытом месте, прямо посреди двора, а ближайшим предметом над нами было облако, от которого нас отделяло не меньше полумили. И едва я это ощутил – чувство было едва уловимым, не забывайте, – то тут же заметил, что Вики неуверенно провела рукой по волосам и затылку, как обычно поступает женщина, когда опасается, что ей на голову упал паук.

Все это время мы особо много не разговаривали, разве что Франц рассказал, как пять лет назад на весьма выгодных условиях купил Домик-на-Обрыве у наследников одного любителя серфинга и спортивных машин, разбившегося на повороте в Корабельном каньоне.

Так что мне, ко всему прочему, начали чудиться еще и какие-то неясные, почти за границами слышимости звуки в той практически полной тишине, которая нахлынула на нас, когда умолк мотор «фольксвагена». Я знаю, когда попадаешь из города на природу, слух непривычно обостряется и начинаешь слышать даже собственное дыхание, что поначалу немного раздражает, но в том, о чем я говорю, было действительно что-то необычное. Что-то тихонько посвистывало – слишком высоко и пронзительно для нормального слуха – и мягко погромыхивало, на слишком низких для него нотах. Но вместе с тем, что вполне могло объясняться просто шумом в ушах, три раза мне показалось, будто я слышу шипящее потрескивание осыпающихся камешков или гравия. Каждый раз я поспешно поднимал голову и оглядывал склон, но так и не заметил даже мельчайших признаков осыпи или обвала, хотя видел гору почти целиком.

Когда я третий раз поднял туда взгляд, облака уже немного разошлись, и на меня в ответ глянула верхушка прячущегося за вершину солнца. В голове у меня тут же промелькнуло сравнение со стрелком, залегшим за горой и берущим меня на мушку. Я торопливо отвернулся. Не хватало еще, чтоб опять перед глазами поплыли темные пятна. В этот самый момент Франц повел нас через «палубу» ко входной двери.

Я опасался, что неприятные ощущения усилятся, когда мы зайдем внутрь, – особенно почему-то запашок горелого и невидимая паутина, – так что очень приободрился, когда все они моментально исчезли, будто не выдержав прямого столкновения с присущими Францу сердечностью, душевным уютом, цивилизованной основательностью и интеллигентностью, которые прямо-таки источала гостиная.

Это была длинная комната, вначале узкая, где она уступала место кухне с кладовкой и небольшой ванной, а затем расходящаяся на всю ширину дома. У стен не оставалось ни дюйма свободного пространства, настолько они были заставлены шкафами, большей частью с книгами. Между книгами виднелись статуэтки, какие-то археологические редкости, научные приборы, магнитофон, стереосистема и все такое прочее. У внутренней стены, что отделяла гостиную от кухни, стояли большой письменный стол, несколько картотечных шкафчиков и подставка с телефоном.

Стол был приставлен к глухой стене, но чуть дальше, за углом, где начиналось второе крыло дома, располагалось широкое, как витрина, окно, выглядывающее через каньон на нагромождения скал и утесов, которые полностью закрывали собой не такой уж далекий океан. Прямо перед этим большим окном стояли длинный диван и такой же длинный стол.

В конце гостиной узкий коридорчик вел до самой середины второго крыла к двери, которая, в свою очередь, выходила на небольшую, закрытую со всех сторон лужайку, вполне пригодную для использования в качестве солярия и достаточную по размерам для игры в бадминтон – если б нашелся такой хладнокровный человек, чтобы скакать с ракеткой на высоте птичьего полета у самого края глубочайшего обрыва.

С той стороны от коридора, что ближе к склону, располагались просторная спальня – Франца – и большая ванная комната, дверь которой выходила в коридор в самом его конце. На противоположную сторону выходили двери двух спален чуть поменьше, каждая с огромным окном, которые можно было полностью закрыть плотными темными шторами. Это были комнаты сыновей, заметил он походя, но я не без облегчения отметил, что в них практически не осталось никаких предметов, могущих напомнить об их юных обитателях: в глубине моего шкафа, честно говоря, висели какие-то женские вещи. Обе эти спальни, которые он отвел нам с Вики, соединяла общая дверь, которая с обеих сторон запиралась на задвижки, сейчас отпертые, хотя сама дверь была прикрыта – типичное проявление, пусть и совсем незначительное, интеллигентной тактичности Франца: он не знал или, по крайней мере, делал вид, что не знает, какие у нас с Вики отношения, и вопрос с дверью оставил решать нам самим, как сочтем нужным – без лишних слов и многозначительных намеков.

К тому же прочными задвижками были снабжены и обе двери в коридор – Франц всегда искренне считал, что гость имеет право на уединение, – и в каждой из комнат обнаружилась небольшая вазочка с серебряными монетками, не какими-то там коллекционными, а самой обыкновенной американской мелочью. Вики это заинтересовало, и Франц смущенно пояснил, посмеиваясь над собственной романтичностью, что исповедует старинный обычай испанской Калифорнии, требующий, чтобы, помимо всего прочего, под рукой у гостей имелась и кое-какая мелкая денежка – просто на всякий случай.

Познакомившись с домом, мы разгрузили «фольксваген» от нашего скудного багажа и провизии, которой Франц запасся в Эл-Эй. При виде тонкого слоя пыли, собравшейся повсюду за его месячное отсутствие, он тихонько вздохнул, и Вики настояла, чтобы мы пришли к нему на выручку и на скорую руку навели порядок. Франц особо не протестовал. По-моему, всем нам – по крайней мере, мне-то уж точно – очень хотелось поскорей заняться чем-нибудь обыденным, чтоб стереть из памяти недавнее невероятное событие и вернуть ощущение реальности, хотя вслух этого никто не высказал.

За компанию с Францем с этим делом мы управились легко и непринужденно. За домом он, конечно, следил, но никогда не возводил чистоту полов в культ. Сноровисто орудуя веником и шваброй, Вики просто-таки великолепно смотрелась в своем свитере, тореадорских штанах и сандалиях с длинными ремешками – она носит современную униформу молодых интеллектуалок, старающихся не забывать и о своей принадлежности к женскому полу, правда не подчеркивая это положение, а исключительно следуя моде.

Покончив с этим делом, мы засели на кухне с кружками черного кофе – выпить почему-то никому из нас не захотелось, – слушая, как побулькивает в котелке мясо, которое Франц поставил тушиться на плиту.

– Насколько я понимаю, – начал он безо всяких предисловий, – вам хочется услышать, не знал ли я о том, что нечто подобное должно было случиться, еще когда приглашал вас сюда, и нет ли какой-либо связи между данным феноменом – довольно претенциозный термин, не правда ли? – и прошлым этой местности, или моим собственным прошлым, или некой деятельностью, осуществляемой в этих краях, включая военные испытания, и, наконец, нет ли у меня какой-либо теории, могущей все это объяснить, вроде предположения Эда насчет гипноза.

Вики кивнула. Он абсолютно точно выразил то, что было у нас в головах.

– Кстати, насчет гипноза, – вклинился я. – Когда мистер Мортенсон высказал это предположение, оно показалось мне совершенно невероятным, но теперь я далеко не так в этом уверен. Я вовсе не хочу сказать, что ты нас умышленно загипнотизировал, но разве не существует таких форм самогипноза, которые могут передаваться другим? Как бы то ни было, условия для этого были самыми благоприятными: мы только что говорили о сверхъестественном, было солнце и оставшиеся от него черные пятна, которые способствовали привлечению внимания, потом внезапный переход к полутьме, и, наконец, ты так решительно указал на тот утес, словно там и следовало что-то увидеть.

– Ни на минуту не могу в это поверить, Гленн, – убежденно возразила Вики.

– Честно говоря, я тоже, – повернулся я к ней. – В конце концов, записи на карточках весьма наглядно продемонстрировали, что привиделось нам практически одно и то же – небольшие различия в описаниях способны лишь подкрепить это убеждение, – и я не вижу, где по дороге или при каких-то наших прежних встречах мы могли получить материал для подобного внушения. И все же мысль о неком скрытом подсознательном внушении меня упорно не оставляет. Может, это так называемый дорожный гипноз или солнечный? Франц, с тобой такое и раньше случалось? Насколько я понимаю, это именно так.

Он кивнул, но потом обвел нас обоих задумчивым взглядом и отозвался:

– Хотя не думаю, что мне следует рассказывать вам об этом в мельчайших подробностях. Не то чтобы я опасаюсь, что вы заподозрите меня во вранье или в чем-нибудь в этом роде, но просто по той причине, что, если я расскажу, а потом нечто подобное случится и с вами, вы еще больше уверитесь, и вовсе не без оснований, что дело только во внушении.

И все же придется мне дать ответ на эти вопросы, – продолжил он. – Только коротко, в общем и целом. Да, я уже не раз испытывал нечто подобное, когда приезжал сюда один в позапрошлом месяце, – и то же самое, что сегодня, и с некоторыми отличиями. Тогда у меня на этот счет не возникло никаких фольклорных или оккультных теорий, ни чего-то в этом духе, и все же я настолько перепугался, что в конце концов поехал в Эл-Эй и проверил глаза у одного очень хорошего окулиста, посетил психиатра и двух психоаналитиков, которым полностью доверяю. Все в один голос меня заверили, что психика у меня в порядке, зрение тоже. Через месяц я пришел к окончательному убеждению, что все виденное или прочувствованное мною было просто галлюцинациями, связанными с одиночеством. Вас я пригласил частично и с той целью, чтобы в случае повторения чего-то подобного кто-то мог развеять мои сомнения.

– Однако вы не были окончательно убеждены, что все это только померещилось, – заметила Вики. – Карточки и карандаши вы держали наготове, в кармане.

Франц ухмыльнулся в ответ – замечание угодило точно в цель.

– Верно, – кивнул он. – В глубине души я не исключал ничтожной вероятности того, что мне действительно не померещилось, и заранее приготовился. И как только мы въехали в горы, стал смотреть на все это совсем по-иному. То, что казалось совершенно невероятным в Эл-Эй, стало чуть ли не само собой разумеющимся. Странно. Ну ладно, давай пройдемся по палубе – там уже должно быть попрохладней.

Кружки мы взяли с собой. Снаружи и впрямь заметно похолодало, бо́льшая часть каньона уже часа два как скрывалась в тени, и снизу по ногам поддувал легкий ветерок. Чуть попривыкнув к тому, что нахожусь на краю ужасающего обрыва, я нашел это восхитительным. Вики, должно быть, тоже – судя по тому, как она смело перегнулась через жиденькие поручни, заглядывая вниз.

Каньон внизу густо порос темными деревьями и кустарником. Ближе к противоположной стороне растительность становилась все реже, и прямо перед нами из стены каньона выдавался колоссальный уступчатый срез бледно-рыжего гранита, слои на котором располагались точно на картинке в учебнике по геологии. Выше этого среза опять начинался подлесок, а потом нагромождения отдельных рыжих и серых скал с темными провалами и пещерами между ними, ведущими уступами к высокому серому утесу, который заметно возвышался над остальными.

Склон за домом, конечно, уже полностью загораживал от нас солнце, но желтые лучи все еще касались верха противоположной от нас стены, медленно продвигаясь вместе с заходящим солнцем. Облака сдуло к востоку, где они еще виднелись на горизонте, но с запада ни одного не пришло к ним на смену.

Вместо того чтобы обрести более приподнятое «нормальное настроение», перед выходом на «палубу» я заранее приготовился к уже испытанным жутковатым ощущениям, но их не было. Что почему-то не настолько успокоило, как ожидалось. Я заставил себя восхититься пестрой каменной стеной напротив.

– Господи, просыпаешься – и такой вид! – с энтузиазмом воскликнула Вики. – Словно окунаешься в разлитый вокруг прозрачный воздух под невероятной вышины небом!

– Да, видок ничего, – согласился Франц.

И тут они вернулись, легчайшие, едва заметные, как и раньше, перышками щекочущие на самом пороге восприятия, – запашок горелого, горьковатый медный привкус, касания невидимых паутин, полувибрации-полузвуки, шипение и пощелкивание призрачного гравия… те самые незначительные ощущения, как назвал я их про себя.

Я понял, что Вики с Францем тоже это заметили, только потому, что больше они не сказали ни слова, и я почувствовал, как они оба напряженно застыли… и тут один из последних солнечных лучей коснулся какой-то зеркальной плоскости на скалистой вершине напротив, очевидно, кварцевого вкрапления, поскольку отраженный луч вонзился в меня, словно золотая рапира, отчего я моргнул, и тут на мгновение он стал глянцево-черным, и мне показалось, что я увидел (хотя далеко не так четко, как того уже упомянутого паука-многоножку на утесе) черный силуэт – черный диковатой вспененной чернотой, которую можно увидеть, только закрыв глаза ночью. Силуэт стремительным зигзагом метнулся куда-то вниз, к изрытым пещерами скальным выступам, провалился окончательно и бесповоротно в подлесок над гранитным уступом и исчез.

В этот момент Вики судорожно стиснула мой локоть, а Франц резко развернулся к нам, после чего отвернулся опять.

Все это было очень странно. Я чувствовал испуг и в то же время нетерпение, словно вот-вот должно было случиться какое-то чудо, вот-вот должна была открыться какая-то тайна. И все это время наше поведение было на удивление сдержанным и уравновешенным. Одна фантастически тривиальная подробность – никто из нас не расплескал ни капли кофе.

Минуты две мы разглядывали стену каньона выше уступа.

Потом Франц сказал, каким-то чуть ли не радостным тоном:

– Пора обедать. После поговорим.

Я с глубоким облегчением опять ощутил на себе удивительное действие дома, как только мы снова в него зашли, – тот словно излучал покой, основательность, умиротворение и уют, казался пусть маленькой, но надежной крепостью, способной защитить от любой опасности, угрожающей извне. Я понял, что это союзник.

Глава 3

Когда этот глубоко убежденный рационалист впервые пришел проконсультироваться со мной, он был в таком паническом состоянии, что уже не только он сам, но и я вместе с ним почувствовал, откуда ветер дует – со стороны сумасшедшего дома!

Карл Густав Юнг. Психология и символ

Мы с аппетитом навернули приготовленное Францем мясо с толстыми ломтями черного ржаного хлеба и розоватым сыром, запили соком и кофе, а потом, взяв с собой еще кофе, переместились на длинный диван перед большим панорамным окном в гостиной. В небе еще теплился желтоватый радужный полусвет, но, пока мы устраивались, он окончательно угас. Вскоре на севере слабо замерцала первая звездочка.

– А почему черный – страшный цвет? – неожиданно подала голос Вики.

– Ночь, – отозвался Франц. – Хотя тут можно поспорить, цвет ли это, или же отсутствие цвета, или просто некая пустая основа для восприятия. Но такой ли уж он изначально страшный?

Вики кивнула, поджав губы.

Я заметил:

– Почему-то самый сильный неосознанный страх лично у меня всегда вызывает фраза «черные пространства между звездами». На сами звезды могу смотреть, даже не задумываясь, а вот фраза меня достает.

Вики проговорила:

– А у меня такой страх вызывает мысль о чернильно-черных трещинах, взламывающих вдруг весь окружающий мир – сначала тротуары и стены домов, потом мебель, полы, машины и прочие предметы, и, наконец, страницы книг, и лица людей, и голубое небо. О трещинах чернильно-черных – где ничего, кроме беспросветной черноты.

– Как если бы Вселенная представляла собой гигантский кроссворд с черной заливкой между квадратиками для букв? – полуутвердительно вставил я.

– Почти. Или византийскую мозаику. Глянцевое золото и глянцевую черноту.

Франц заметил:

– Нарисованная тобой картина, Вики, хорошо иллюстрирует то ощущение всеобщего развала, которое не оставляет нас в современном мире. Семьи, нации, классы, любые другие группы, в которые по тем или иным признакам объединялись люди, распадаются на глазах. Вещи меняются, прежде чем успеваешь как следует их узнать. Смерть, при которой жизнь уходит по частям, словно взносы при плате в рассрочку, или гниение столь скорое, что уже неотличимо от смерти. Нежданное-негаданное рождение. Возникновение чего-то из ничего. Реальность, вытесненная фантастикой с такой быстротой, что уже не понять, где фантастика, а где реальность. Неотпускающее ощущение дежавю: «Я тут уже был – но когда, каким образом?» Даже вероятность того, что попросту не существует такого понятия, как ход событий, плавно перетекающих из одного в другое, что между ними только какие-то загадочные провалы. И конечно же, в каждом таком новом провале – или трещине – сразу гнездится страх.

– Иллюстрирует также и фрагментарность знания, как это кто-то обозвал, – подхватил я. – Мир слишком велик и сложен, чтобы охватить его целиком, а не отдельными пятнами. Одному это не под силу. Нужны целые армии специалистов – армии из армий. У каждого специалиста своя область, свое пятно, своя строчка кроссворда, но между любыми двумя областями всегда найдется обширный нехоженый край.

– Правильно, Гленн, – резко вклинился Франц, – и сегодня, по-моему, в один из таких обширных краев мы втроем и сунулись.

Он помедлил и как-то неуверенно, чуть ли не смущенно произнес:

– По-моему, каждому из нас хочется сейчас поговорить о том, что мы видели, и вряд ли стоит держать рот на замке только лишь из опасения, что рассказ об увиденном может как-то повлиять на представления, сложившиеся у других, и исказить их свидетельства. Так вот, насчет черноты предмета, или тени, или видения, что наблюдал я (я назвал его «черной царицей», но, пожалуй, более точным было бы слово «сфинкс» – посреди черного лохматого пятна проглядывало длинное звериное или змеиное тело), – так насчет черноты: чернота эта была явно гуще той клубящейся тьмы, что плавает перед глазами при отсутствии света, хотя что-то общее с ней имела.

– Верно, – подтвердил я.

– О да, – вторила мне Вики.

– Было ощущение, – продолжал Франц, – будто эта штуковина, возникшая где-то у меня в глазах, в голове, располагалась при этом и далеко на горизонте – я имею в виду, на утесе. Каким-то образом она являлась одновременно субъективной – существуя в моем сознании, и объективной – наличествуя в материальном мире, или же… – тут он помешкал и понизил голос, – или же имела отношение к некой более основной, более изначальной и менее органической области, нежели материальный мир и сознание.

Почему не может существовать каких-то иных типов пространства, помимо тех, что мы знаем? – продолжал он, будто бы оправдываясь. – Неких иных закоулков в пещере Вселенной? Одних пространственных измерений люди уже ухитрились выдумать и четыре, и пять, и более! Как ощущается, на что похоже пространство внутри атома, или пространства между галактиками, или за пределами любых галактик? О, я прекрасно понимаю, что вопросы, которые я задаю, для большинства ученых просто нонсенс – это вопросы из тех, сказали бы они, к которым не применимы ни эксперимент, ни логика, – но ведь те же ученые не способны дать даже намека на ответ, где и в каком виде существует пространство сознания, каким образом студень из нервных клеток способен поддерживать необъятный пламенеющий мир внутренней реальности, – они отговорятся под предлогом (вполне по-своему законным), что наука имеет дело с вещами, которые могут быть измерены и на которые, что называется, можно указать пальцем, а кто способен измерить мысль или указать на нее пальцем? Но сознание-то как таковое все-таки существует – это основа, на которой все мы существуем и зародились, это основа, на которой зародилась сама наука, вне зависимости от того, способна она объяснить ее или нет, – так что лично для меня вполне допустимо предположение о существовании некого основного, первородного пространства, служащего мостом между сознанием и материей… и о принадлежности того, что мы видели, именно к такому пространству.

– А может, все-таки есть специалисты в подобной области, да только мы их выпускаем из виду, – совершенно серьезно сказала Вики. – Не ученые, а мистики и оккультисты или по крайней мере некоторые из них – честное меньшинство среди толпы мошенников. У вас в библиотеке есть их книги. Я узнала заглавия.

Франц пожал плечами:

– Лично я никогда не находил в оккультной литературе ничего, что можно было бы взять за основу. Понимаете, оккультизм, почти как литературные и киношные «ужастики», – это нечто вроде игры. Да и как большинство религий. Поверь в игру и прими ее правила – или условности рассказа или фильма – и испытаешь страх, или чего там тебе еще нужно. Прими мир спиритов – увидишь духов и побеседуешь с безвременно усопшим родственником. Прими рай – и обретешь надежду на вечную жизнь и помощь всемогущего Бога, работающего на твоей стороне. Прими ад – и столкнешься с дьяволами и демонами, если это то, что тебе надо. Прими, пусть даже с чисто литературными целями, колдовство, друидизм, шаманизм, волшебство в каком-то ином современном варианте – и получай оборотней, вампиров, стихию неведомого. Или поверь в таинственное влияние и сверхъестественное могущество могилы, старинного дома или изваяния, мертвой религии или старого камня с полустертыми надписями на нем – и вот тебе нечистая сила все того же общего сорта. Но я думаю про тот страх – который, пожалуй, больше опасливое изумление, – что лежит за пределами любой игры, что свободен от любых правил, не подчиняется никакой созданной людьми теологии, не поддается никаким чарам или защитным ритуалам, что бродит по миру невидимым и бьет без предупреждения, куда только пожелает, во многом подобно (хотя и устроен совсем по-иному) молнии, или чуме, или вражеской атомной бомбе. Про тот страх, ради защиты от которого и ради того, чтобы забыть о нем, и было возведено все здание цивилизации. Страх, о котором ничего не поведают никакие человеческие знания.

Я встал и подошел ближе к окну. Звезд на небе почти не прибавилось. Я попытался разглядеть гранитный уступ напротив, но он скрывался за отражениями в оконном стекле.

– Может, и так, – отозвалась Вики, – но парочку этих книг мне все равно хотелось бы пролистать заново. По-моему, они как раз над письменным столом.

– Как называются? – спросил Франц. – Я помогу найти.

– А я пока прогуляюсь по «палубе», – бросил я как можно небрежней, двигаясь в противоположную сторону.

Ответа не последовало, но у меня было чувство, что внимательные взгляды проводили меня до самых дверей.

Как только я толкнул от себя дверь, что потребовало определенного волевого усилия, и прикрыл ее за собой, до конца не захлопывая, что тоже далось не без труда, я начал сознавать две вещи: во-первых, что на улице гораздо темней, чем я ожидал, – широкое окно гостиной скрывалось за углом стены и бросало лишь слабый отсвет на узенькую площадку перед обрывом, а не считая звезд, других источников света здесь не было, и во-вторых, что темнота, как я обнаружил, вселяет чувство уверенности.

Причина этого была вполне очевидной: испытанный ранее страх ассоциировался с солнцем, с ослепительным солнечным светом. Теперь я был от него в безопасности; хотя если бы кто-то невидимый вдруг зажег у меня перед лицом спичку, результат мог оказаться совершенно непредсказуемым.

Короткими шажками я двинулся вперед, нашаривая вытянутыми руками поручень.

Я прекрасно понимал, зачем вышел из дома. Я хотел испытать свою храбрость, бросив вызов этой штуковине, какой бы она ни была – иллюзорной, реальной или какой-то еще, гнездящейся внутри нашего разума или вне его или же способной каким-то образом, как предположил Франц, существовать в обеих этих областях одновременно. Но, помимо этого, как я сознаю теперь, уже присутствовало и начало очарования.

Наконец мои руки коснулись поручня. Я вперился взглядом в черную стену напротив, то отводя глаза, то всматриваясь снова, как делаешь, когда пытаешься получше рассмотреть звезду или какой-то неясный предмет в темноте. Через некоторое время мне удалось разглядеть огромный белесый уступ и несколько скал над ним, но минуты через две я убедился, что если и дальше буду шарить взглядом по окутанным тьмой камням, то прыгающих по ним черных теней насмотрюсь хоть отбавляй.

Я поднял взгляд к небу. Млечного Пути еще не было, но он должен был показаться совсем скоро, звезды разгорались так ярко и густо, как никогда не увидишь в затянутом смогом Лос-Анджелесе. Прямо над обведенным россыпью звезд темным силуэтом скалистой вершины напротив я нашел Полярную звезду и расходящиеся от нее ломаные цепочки Большой Медведицы и Кассиопеи. Внезапно я словно всем телом ощутил объем атмосферы, безбрежность расстояния между мной и звездами, а потом – будто обрел вдруг способность проникать взглядом во все стороны одновременно – ощутил вокруг себя Вселенную, с каждым мигом все больше отдаваясь этому невероятно притягательному чувству, которое поглотило меня подобно какому-то вязкому веществу.

Пролегшая позади меня безупречно скругленная выпуклость Земли около сотни миль вышиной закрывала собой Солнце. За толщей земной коры под моей правой ступней раскинулась Африка, под левой – Австралия, и дикой казалась мысль о страшно сжатой раскаленной материи, что пролегла между нами под холодной земной мантией – ослепительно сверкающем расплавленном металле или камне, где не было глаз, чтобы видеть их сияние, и не имелось даже миллионной доли дюйма свободного пространства, в котором мог перемещаться этот нестерпимо яркий, наглухо запертый свет. Я ощутил безмолвные мучения исковерканного льда у безжизненных полюсов, страшное давление воды в глубинах морей, слепое шевеление пальцев расползающейся во все стороны лавы, почувствовал, как тяжело ворочаются и осыпаются комочки сырой земли под упорно лезущими вглубь пытливыми отростками бесчисленного множества корней с копошащимися меж них червями.

Потом несколько мгновений я словно мимолетно заглядывал в два миллиарда пар человеческих глаз – сознание мое перелетало из разума в разум, подобно огню бикфордова шнура. Еще несколько мгновений я смутно разделял бесчисленное множество чувств и переживаний, вздрагивая при слепых толчках миллиарда триллионов пылинок микроскопической жизни в воздухе, в земле, в человеческих жилах.

Потом мое сознание стремительно метнулось прочь от Земли во все стороны сразу, будто стремительно выросшее облако вырвавшегося на свободу чувствительного газа. Я миновал пыльную сухую крупинку Марса, ухватил мимолетным взглядом молочные полоски Сатурна с его огромными тонкими кольцами из бестолково кувыркающихся в пустоте зазубренных льдин. Оставил позади безжизненный и холодный Плутон с его горькими азотными снегами. Я подумал, насколько все-таки люди похожи на планеты – одинокие крошечные крепости разума, отделенные друг от друга безмерными черными расстояниями.

Потом быстрота, с которой мое сознание распространялось в пространстве, стала безграничной, и мой разум тонко рассеялся среди звезд Млечного Пути и других звездных туманностей за его пределами – выше, ниже, по всем сторонам, среди звезд надира и среди звезд зенита. И на миллиарде миллиардов планет этих звезд я ощутил бесконечное разнообразие сознающей себя жизни – голой, одетой, укутанной в мех или упрятанной в панцири и даже такой, где живые клетки витали отдельно друг от друга – с лапами, руками, щупальцами, клешнями, присосками, неведомой силой магнетизма – которая любила, ненавидела, боролась, отчаивалась, мыслила.

Некоторое время мне казалось, что все эти существа сплелись в едином танце, неистово веселом, остро чувственном, нежно манящем.

Потом настроение этой картины померкло, и весь искрометный хоровод развалился на триллионы триллионов одиноких пылинок, навек и бесповоротно отделенных друг от друга, сознающих лишь унылую бессмысленность космоса вокруг них и застывших в предчувствии грядущей гибели вселенной.

Одновременно каждая из миллиона абстрактных звезд словно стала для меня тем огромным солнцем, каким и была, заливая жалящими лучами площадку, на которой стояло мое тело, и дом за ней, и существ в доме, старя их мерцанием миллиарда пустынных лун, растирая в пыль в одно ослепительно сверкнувшее мгновение.

Меня мягко взяли за плечи, и послышался голос Франца:

– Осторожно, Гленн!

Я замер, хотя на мгновение каждая нервная клетка во мне была словно на самом пороге взрыва. Потом я испустил нервный смешок, больше похожий на сдавленный вздох, обернулся и голосом, который самому мне показался глухим и запинающимся, как у пьяного, отозвался:

– Я просто замечтался. На минуту мне показалось, будто я могу охватить взглядом весь мир. А где Вики?

– В доме, листает «Символику гадания» и еще пару таких же книжек с толкованиями гадальных фигур и ворчит, что нет указателей. Но что значит «весь мир», Гленн?

Запинаясь, я попытался описать ему свое «видение», хоть сразу понял, что не в состоянии передать и сотой доли увиденного. К тому времени как я закончил, светлое пятно, которым казалось его лицо на фоне черной стены дома, проявилось в темноте уже достаточно отчетливо, чтобы я увидел, как он кивнул.

– Вселенная и друг и враг своих детей, – послышался из темноты его задумчивый голос. – Насколько мне представляется, при своем бессистемном чтении, Гленн, ты случайно натолкнулся на одну внешне бесплодную теорию, суть которой в том, что вся Вселенная в некотором смысле жива или по меньшей мере обладает сознанием. Для нее на жаргоне метафизиков существует великое множество определений: космотеизм, теопантизм, панпсихизм, панфеоматизм, – но чаще всего ее называют обобщающим термином «пантеизм». Основополагающая идея заключается в том, что Вселенная – это Бог, хотя лично мне «Бог» представляется не совсем подходящим словом, с ним привыкли связывать слишком уж много совершенно разных понятий. Если ты настаиваешь на религиозном подходе, пожалуй, это ближе всего к древнегреческим представлениям о великом Пане, таинственном природном божестве, полуживотном, что до паники пугало мужчин и женщин в уединенных местах. В данном случае для меня гораздо более интересен панфеоматизм с его более туманными концепциями: утверждением старика Карла фон Гартмана[30], что основной реальностью является подсознание, – это очень близко тому, о чем мы говорили в доме насчет вероятности существования более основного пространства, связывающего внутренний и внешний миры, а может, и наводящего мосты с некими более обширными сферами.

Когда он примолк, я услышал слабое шуршание осыпающихся камешков, потом оно почти сразу повторилось, хотя ничего остального из той же серии я не ощутил.

– Но как все это ни назови, – продолжал Франц, – я чувствую: нечто подобное все-таки есть – что-то поменьше, чем Бог, но побольше, чем коллективный человеческий разум, – сила, влияние, настроение вещей – нечто большее, чем просто набор элементарных частиц, что обладает сознанием, что выросло вместе со Вселенной и что помогает ей оформиться.

Он сделал шаг вперед, так что теперь я различал силуэт его головы на фоне густых звезд, и на мгновение возникла причудливая иллюзия, будто говорят скорее звезды, чем он сам.

– По-моему, такие силы существуют, Гленн. Одним элементарным частицам не под силу создать живые и яркие миры внутри человеческого сознания – что-то должно постоянно тянуть из будущего, равно как и подталкивать из прошлого; чтобы не останавливалось наше продвижение сквозь время, должен иметься потолок разума над жизнью, равно как и пол материи под ней.

И вновь, когда примолк его голос, я услышал едва уловимое шипение осыпи – два раза совсем друг за другом, потом еще два. Я с тревогой подумал про склон за домом.

– И если существуют подобные силы, – продолжал Франц, – я уверен, что сегодняшний человек уже достаточно вырос в своем сознании, чтобы суметь войти с ними в контакт безо всяких ритуалов и формулы веры, если они волею случая окажутся у него на пути. Для меня это словно какие-то невидимые спящие звери, Гленн, которые бо́льшую часть времени проводят в умиротворенной дремоте, сонно поглядывая на нас прищуренными глазами, но иногда – наверное, когда человек вдруг ощутит их присутствие – полностью открывают глаза и начинают красться следом. А когда человек окончательно созреет, когда вздумает вдруг отрешиться от суеты и шума человечества, не сознавая, что в них его единственная защита, тогда они и позволят ему узнать о себе.

Потрескивания струящихся камешков, по-прежнему слабые, чуть ли не иллюзорные, теперь ритмично следовали друг за другом, словно – это пришло мне в голову в то же мгновение – сторожкие шажки, при каждом из которых осыпалось немного земли. Мне показалось, что у нас над головами на миг вспыхнуло призрачно-тусклое сияние.

– Поскольку они, Гленн, – это тот самый страх изумления, про который я говорил в доме, тот самый страх изумления, что существует за пределами любой игры, что шатается по миру невидимым и бьет без предупреждения, где только пожелает.

В это самое мгновение тишину разорвал леденящий визг ужаса, донесшийся со стороны мощеного дворика между домом и подъездной дорожкой. Тотчас все мои мускулы словно пронзило холодом и скрутило судорогой, а грудь сдавило настолько, что на секунду-другую я почувствовал удушье. Потом я метнулся на крик.

Франц влетел в дом.

Я спрыгнул с края «палубы», чуть не упал, крутнулся на каблуках – и остановился, вдруг разом потеряв представление, что же делать дальше.

В темноте не было видно ни зги. Споткнувшись, я окончательно сбился с направления – в тот момент я не сумел бы сказать, с какой стороны от меня склон, с какой дом, а с какой край обрыва.

Я слышал, как Вики – я считал, что это могла быть только Вики – тяжело дышит и напряженно всхлипывает, но где – определить не мог, за исключением того, что звуки доносились скорей откуда-то спереди, а не из-за спины.

И тут прямо перед собой я увидел с полдюжины тонких, тесно поставленных стеблей, уходящих куда-то далеко ввысь, оттенок которых я могу описать только как более пронзительную черноту – они так же отличались от общего фона, как густо-черный бархат отличается от густо-черного войлока. Они были едва различимы и все же чрезвычайно реальны. Я поднял взгляд вдоль пучка этих почти невидимых, словно черная проволока, тонких стеблей туда, где они заканчивались – очень высоко наверху – плотным сгустком тьмы, казавшимся только пятном на звездной пыли, которую он заслонял, крошечным, как луна.

Черный сгусток качнулся, и последовала быстрая ответная встряска тесно поставленных черных стеблей; хотя если бы они могли свободно перемещаться у основания, я назвал бы их скорее ногами.

В двадцати футах от меня распахнулась дверь, и через дворик ударил луч ослепительно-белого света, выхватив из темноты мозаику булыжника и начало подъездной дорожки.

Франц выскочил из кухонной двери с мощным фонариком. Все окружающее нас тут же единым прыжком оказалось на своих местах.

Луч метнулся вдоль склона, осветив только голую земляную поверхность, потом назад к краю обрыва. Уткнувшись в то место, где я видел черные стебли, он замер.

Никаких стеблей, ног или нитей видно не было, но Вики, шатаясь, билась там с залепленным темными волосами лицом, которое до неузнаваемости исказила судорога, подняв стиснутые кулаки на уровень плеч – в точности будто она изо всех сил пыталась выломать вертикальные прутья тесной клетки.

В следующий миг натиск ее ослаб, будто то, с чем она боролась, исчезло неведомо куда. Она пошатнулась и слепыми спотыкающимися шагами двинулась к краю обрыва.

Очнувшись от оцепенения, я бросился к ней, схватил ее за руку, когда она уже подступила к самому краю, и наполовину оттащил, наполовину отвернул ее оттуда. Она не сопротивлялась. Ее движение к обрыву было совершенно случайным и к желанию покончить с собой отношения не имело.

Она подняла на меня взгляд, скривив одну мертвенно-бледную щеку, и выдохнула:

– Гленн.

– Быстро в дом! – завопил нам Франц из кухонной двери.

Глава 4

Но третья сестрица, коя еще и младшая!.. Тихо! Шепчите, покуда мы говорим о ней! Королевство ее невелико, не то горе было бы всему живому; но в границах сего королевства могущество ее безраздельно. Голова ее, равно как у Сибелии, вздымается башнею почти за пределами человеческого взора. К земле она не склоняется; и от глаз ее, что воздеты столь высоко, можно было бы укрыться благодаря расстоянью. Но глаза сии таковы, что не укроешься от них… Движенья сестрицы сей младшей не предугадаешь, словно прыжка тигриного. Ключи ей не потребны; ибо, хоть и редко появляясь промежду людей, бурею врывается она в любую дверь, в кою только пожелает войти. И имя ей Mater Tenebrarum – наша Госпожа Тьмы.

Томас де Квинси. Suspiria de Profundis

Как только мы проводили Вики в дом, она быстро оправилась от шока и сразу же настояла на том, чтоб рассказать нам обо всем в подробностях. Вела она себя при этом с потрясающей самоуверенностью, живостью и чуть ли не весельем, будто в голове у нее уже захлопнулась некая защитная дверь, наглухо отгородившая ее от абсолютной реальности того, что случилось.

В одном месте она даже сказала:

– Знаете, я по-прежнему не исключаю, что все это вполне могло быть просто сочетанием совершенно незначительных звуковых и зрительных ощущений, слившихся в единый образ под воздействием самовнушения, как в ту ночь, когда я увидела стоящего у стены, едва ли не в футе от моей кровати, самого настоящего грабителя, увидела, несмотря на темноту, так четко и ясно, что смогла бы описать его в мельчайших подробностях – вплоть до фасона усов и прищура левого века… пока в первых проблесках рассвета он не обернулся черным пальто моей соседки по комнате, висящим на плечиках вместе с наброшенным поверх коричневым шарфом.

Читая, она начала слышать тихое шуршание осыпающихся камешков – некоторые слабо пощелкивали даже по задней стене дома – и сразу вышла через кухню все это расследовать.

Ощупью продвинувшись на несколько шагов за «фольксваген» к центру дворика, она посмотрела в сторону склона и сразу же увидела движущийся по нему какой-то невероятно высокий ажурный силуэт, похожий на «гигантского паука-сенокосца, высоченного, как десять деревьев. Вы знаете, о чем я: сенокосец – по большому счету даже не паук, такое совершенно безобидное существо, крошечный, на вид совсем неодушевленный шарик серо-коричневого цвета с восемью длиннющими суставчатыми ногами-ходулями, тоненькими, как нитки».

Она видела его довольно четко, несмотря на темноту, потому что он был «черный с черным отблеском». Раз он совершенно пропал, когда проезжающий поверху автомобиль повернул на серпантине и свет его фар слабо мазнул где-то по самой вершине склона (это могло быть то самое мимолетное свечение, которое заметил и я), но как только фары метнулись вбок, огромный черно мерцающий паук на тонких ходулях сразу возник вновь.

Она не испугалась (скорей, испытала изумление и жуткое любопытство), пока эта штуковина не принялась быстро подступать к ней. Мерцающие черные ноги замелькали все ближе и ближе, и вдруг она осознала, что они уже образуют вокруг нее тесную клетку.

Потом, как только она выяснила, что они далеко не так тонки и эфемерны, как ей представлялось, и спиной, лицом и боками ощутила их щекочущие, чуть ли не колючие прикосновения, она резко дернулась, издала тот самый испуганный визг и принялась истерически вырываться.

– Жутко боюсь пауков, – закончила она запросто, – и было чувство, будто меня вот-вот готов втянуть в себя некий черный мозг среди звезд… про черный мозг я подумала уже потом, сама не знаю почему.

Франц некоторое время не произносил ни слова. Потом начал, как-то очень тяжеловесно, запинаясь на каждом слове:

– М-да, не думаю, что проявил особый дар предвидения или рассудительность, когда пригласил вас обоих сюда. Скорей, наоборот, на самом-то деле – даже если тогда и не принимал все это всерьез… Во всяком случае, я чувствую, что сделал большую ошибку. Слушайте, можете прямо сейчас взять «фольксваген»… или я сам вас отвезу… и…

– По-моему, я знаю, на что вы намекаете, мистер Кинцман, и зачем, – проговорила Вики со смешком, вставая, – но лично мне сильных ощущений для одной ночи более чем хватило. У меня нет ровно никакого желания получить добавку, еще пару часов высматривая в свете фар привидения. – Она зевнула. – Я просто мечтаю свалиться в ту роскошную постель, которую вы мне предоставили, причем ни минуты не откладывая. Франц, Гленн – спокойной вам ночи!

Не проронив больше ни слова, она скрылась в коридоре, вошла в спальню, в дальнюю, и закрыла дверь.

Франц тихим голосом произнес:

– По-моему, ты понимаешь, Гленн, что я говорил совершенно серьезно. Все-таки это было бы наилучшим выходом.

Я отозвался:

– В голове у Вики уже сработали какие-то защитные механизмы. Если вытащить ее из дома, они опять отключатся. Это может оказаться слишком серьезным ударом.

Франц сказал:

– Наверное, уж лучше такой удар, чем тут действительно что-то случится.

Я заметил:

– До настоящего момента дом был для нас надежной защитой. За его стены вся эта чертовщина не проникает.

Он напомнил:

– Шорох шагов, который слышала Вики, все-таки проник.

Я возразил, припомнив свое видение космоса:

– Но, Франц, если наши предположения верны и мы действительно столкнулись с некой нечистой силой, просто глупо рассчитывать на то, что, проехав несколько миль и оказавшись среди чуть более ярких огней, мы будем в большей безопасности, чем в доме.

– Как знать, – пожал плечами он. – А ты сам-то это видел, Гленн? С фонариком в руках я ничего не заметил.

– В точности как описывала Вики, – заверил я его и коротко поведал о том, что случилось со мной. – Если все это было только внушение, – добавил я, – то внушение совершенно невероятное.

Я зажмурил глаза и зевнул; внезапно я ощутил полнейшую тупость и пустоту в голове – надо полагать, вполне естественная реакция на случившееся. Я закончил:

– Пока все это происходило и когда мы потом слушали Вики, были моменты, когда мне единственное, чего хотелось, – это оказаться опять в старом добром, до боли знакомом мире, где над головой висит старая добрая водородная бомба и всякая прочая понятная дрянь в этом духе.

– Но при этом разве ты не испытал очарование? – требовательно поинтересовался Франц. – Разве это не поразило тебя страстным желанием узнать больше? Мысль, что ты видишь нечто совершенно невероятное и что тебе дается редкостный шанс действительно понять Вселенную или, по крайней мере, близко познакомиться с ее неведомыми властите-лями?

– Не знаю, – отозвался я устало. – Пожалуй, да, в некотором смысле.

– На что эта штуковина действительно похожа, Гленн? – не отставал Франц. – Что это за существо? Если вообще можно употребить это слово.

– Не думаю, что можно, – отозвался я. У меня уже почти не оставалось сил для ответа на его вопросы. – Не животное. Даже не разум в общепринятом смысле. Очень похоже на то, что мы видели на утесе и стене обрыва.

Я сделал отчаянную попытку привести в порядок разбредшиеся от усталости мысли.

– Нечто среднее между действительностью и символом, – сказал я. – Если это что-то может значить.

– Но разве ты не испытал очарование тайны? – повторил Франц.

– Не знаю, – ответил я, с усилием поднимаясь на ноги. – Послушай, Франц, я слишком вымотался, чтобы что-то соображать и вести подобные разговоры. Жутко хочу спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Гленн, – сказал он, когда я направлялся в спальню. И больше ничего.

Когда я уже наполовину разделся, мне пришло в голову, что такая поразительная сонливость могла быть просто защитной реакцией сознания против разрушительного проникновения в него неведомого, но даже этой мысли оказалось недостаточно, чтобы меня встряхнуть.

Я натянул пижаму и выключил свет. Сразу после этого дверь спальни Вики отворилась, и она возникла на пороге, закутанная в легкий халатик.

Я подумывал и сам к ней заглянуть, но решил, что если она уже спит, то это для нее самое лучшее и что любая попытка потревожить ее способна нарушить то хрупкое душевное равновесие, которое она обрела, оказавшись в доме.

Но теперь по выражению ее лица, по свету из ее комнаты я понял, что ни о каком подобном равновесии и речи быть не может.

И в тот же самый момент и мой защитный барьер – неестественная сонливость – исчез без следа.

Вики прикрыла за собой дверь. Мы двинулись навстречу друг другу, обнялись и замерли на месте. Потом улеглись бок о бок на кровать под широким окном, в котором поблескивали звезды.

Мы с Вики давно любовники, но тогда в наших объятиях не присутствовало ни грана страсти. Мы были просто двумя пораженными не столько страхом, сколько неким жутковатым благоговением людьми, ищущими душевного уюта и покоя в присутствии друг друга.

Не то чтобы мы могли надеяться действительно защитить или укрыть друг друга от неведомой опасности – слишком уж грозным могуществом она обладала, – хрупкое чувство покоя дарило лишь чувство, что ты не один, что найдется тот, кто разделит с тобой все, что бы ни случилось.

Мы и не пытались искать временного забытья в любовных утехах, как наверняка поступили бы перед лицом более физической угрозы – грозящее было для этого слишком сверхъестественным. Впервые тело Вики было красиво для меня в совершенно холодном, абстрактном смысле, что имеет не большее отношение к страсти, чем радужные переливы мушиного крыла на просвет, или изгиб древесного ствола, или сверкание заснеженного поля. И все же я продолжал чувствовать, что внутри этой абстрактной оболочки скрывается близкая мне душа.

Мы не сказали друг другу ни слова. Не было простых слов, чтобы выразить большинство овладевших нами мыслей, а порой казалось, что таких слов нет вообще. К тому же мы старались не производить ни малейшего звука, словно укрывшиеся в траве мышки, когда поблизости пофыркивает кот. Поскольку чувство чего-то нависшего над домом и окрестностями было чрезвычайно сильным. А теперь просочившегося и внутрь самого дома, ведь все те же знакомые ощущения опять налетали на нас тут же тающими снежинками – запашок и привкус горелого, щекочущие касания невидимых паутинок, низкий гул и пронзительный писк, а потом и шорохи осыпающихся камешков.

И поверх них, переплетенное с ними – гнетущее чувство присутствия затаившейся черноты, связанной со всем космосом тончайшими черными нитями, податливо тянущимися и неспособными сдержать неумолимого ее приближения…

Я не думал про Франца, я едва ли думал о том, что случилось в тот день, хотя овладевшей мною тревоге не требовалась помощь памяти…

Мы просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на звезды. Минуту за минутой. Час за часом.

Временами мы, должно быть, проваливались в сон – я точно знаю, что засыпал, – хотя лучшим определением этому сну было бы забытье, поскольку он не приносил отдыха измученному телу и душе, а пробуждение было связано с кошмаром медленного осознания причины ползущего по телу ломотного холодка.

Довольно не скоро я заметил, что видны часы в дальнем углу комнаты – наверное, потому, подумал я, что у них светящийся циферблат. Стрелки показывали ровно три. Я осторожно повернул к ним голову Вики, и она кивнула в подтверждение, что тоже их видит.

Только звезды и были тем, что поддерживало в нас рассудок, говорил я себе, в мире, который в любую минуту был готов рассыпаться в прах.

Почти сразу после того, как я заметил часы, звезды начали менять цвет – все до единой. Сначала они приобрели фиолетовый оттенок, который постепенно перешел в синий, потом в зеленый.

В каком-то далеком закоулке моего сознания сверкнуло предположение о некой дымке или пыли, повисших в воздухе, которые и могли вызвать подобную перемену.

Звезды тем временем становились тускло-желтыми, оранжевыми, густо-красными, а потом – словно последние искры, карабкающиеся по закопченной стене дымохода над потухшим очагом – мигнули и пропали.

У меня промелькнула совершенно сумасшедшая мысль о звездах, разлетевшихся прочь от земли с такой невероятной быстротой, что свечение их вышло за границы видимой красной части спектра.

Теперь нам следовало бы оказаться в полной темноте, но вместо этого мы начали видеть друг друга и окружающие предметы, словно обведенные едва различимым мерцанием. Я решил, что это первый проблеск утра, и полагаю, что Вики тоже так подумала. Мы одновременно посмотрели на часы. Было едва половина пятого. Потом мы опять посмотрели в окно. Оно не было призрачно-бледным, как должно было быть с рассветом, а представляло собой черный как смоль квадрат, обрамленный белесым свечением. Вики увидела то же самое, что я мог судить по тому, как она вдруг стиснула мне руку.

Я не сумел выдумать ни единого объяснения этому странному свечению. Оно немного походило на свечение циферблата часов, только более бледное и белесое. Но еще больше все это походило на те картины, которые возникают перед глазами в абсолютной темноте, когда беспорядочно мечущиеся белые искорки на поле сетчатки начинают сами собой складываться в знакомые призрачные силуэты, будто эта тьма сетчатки вылилась из наших глаз в реальную комнату и мы видели друг друга и все, что нас окружало, не благодаря свету, а благодаря силе воображения, которая с каждой секундой усиливала ощущение чуда, поскольку тускло мерцающая сцена не собиралась рассеиваться в бестолково бурлящий хаос.

Мы уставились на стрелку, которая медленно подползала к пяти. Мысль о том, что снаружи может быть светло и что нечто непонятное отгораживает нас от этого света, в конце концов побудила меня двинуться и заговорить, хотя прежнее чувство близкого присутствия чего-то нечеловеческого и неодушевленного оставалось все столь же сильным.

– Надо попробовать выбраться отсюда, – прошептал я.

Пройдя через спальню, словно мерцающий призрак, Вики открыла дверь. Я помнил, что в ее комнате оставался свет.

За дверью не было даже этого слабого мерцания. Дверной проем был чернильно-черным.

Сейчас мы это исправим, подумал я и включил лампу возле кровати.

Моя комната тут же погрузилась в кромешную тьму. Я не мог даже разглядеть циферблат. «Свет теперь тьма, – подумал я. – Черное теперь белое».

Я выключил лампу, и свечение вернулось. Я подошел к замершей в дверях Вики и шепотом приказал ей выключить свет в ее комнате. Потом оделся, большей частью нащупывая раскиданную вокруг одежду и не особо доверяясь призрачному свету, в котором окружающее слишком напоминало воображаемую сцену, готовую в любой момент превратиться в вихрь разноцветных точек.

Вики вернулась. Она даже прихватила свою маленькую сумочку. Мысленно я порадовался присутствию духа, о котором говорил этот поступок, но не сделал ни малейшей попытки собрать хотя бы самые необходимые вещи.

– У меня в комнате жутко холодно, – прошептала Вики.

Мы выбрались в коридор. Я услышал знакомый звук – жужжание телефонного диска. В гостиной я увидел высокий серебристый силуэт. Мгновением позже я понял, что это фигура Франца, обведенная призрачным свечением. Я услышал, как он повторяет:

– Алло, девушка. Девушка!

Мы подошли к нему.

Он поглядел на нас, прижав трубку к уху. Потом положил ее на рычаг и обратился к нам:

– Гленн. Вики. Я пытаюсь дозвониться до Эда Мортенсона, чтоб он посмотрел, случилось тут чего со звездами или нет. Но у меня не выходит. Попробуй дозвониться до телефонистки, Гленн.

Он крутнул диск и протянул мне трубку. Я не услышал ни гудка, ни даже потрескивания, только будто тихонько завывал ветер.

– Алло, девушка, – проговорил я.

Не последовало ни ответа, ни каких-то перемен, только все то же завывание ветра.

– Подожди, – тихо сказал Франц.

Должно быть, прошло не меньше пяти секунд, когда из трубки мне ответил мой собственный голос, совсем тихий, почти заглушенный одиноким ветром, словно эхо с другого конца Вселенной: «Алло, девушка».

Дрожащей рукой я повесил трубку.

– Радио? – спросил я.

– Такие же завывания, – ответил он мне, – по всем диапазонам.

– А мы решили уходить отсюда, – сказал я.

– Наверное, придется, – отозвался он с каким-то неуверенным вздохом. – Я готов. Пошли.

Едва ступив на «палубу» вслед за Францем и Вики, я сразу почувствовал, что ощущение постороннего присутствия заметно окрепло. То, что ему сопутствовало, опять навалилось на нас, только во сто крат сильнее: от привкуса горелого мне едва не перехватило горло, невидимые паутины хотелось срывать с тела руками, неосязаемый ветер стонал и свистел во всю мощь, призрачные осыпи безостановочно шипели и трещали, будто несущаяся в горном ущелье порожистая река. И все это почти в абсолютной темноте.

Я хотел бегом броситься к гаражу, но Франц подступил к слабо мерцающему поручню. Я присоединился к нему.

Очертания скалистой стены напротив все еще прорисовывались в темноте призрачными белесыми линиями. Но с неба над ней потоком лилась совершенно чернильная, мертвая тьма – черней самой черноты, подумалось мне, – которая поглощала призрачное свечение повсюду. С каждым мигом белесые очертания все больше тускнели, растворяясь в падающем сверху черном потоке. И вместе с этой чернильной тьмой возник холод, который впился в меня миллионами колючих иголок.

– Смотри, – проговорил Франц, – светает.

– Франц, надо отсюда двигать, – поторопил я.

– Сейчас, – ответил он мягко, протягивая руку назад. – Идите вперед. Заводите машину. Выезжайте на середину двора. Я сейчас подойду.

Вики взяла у него ключи. За руль села она. Свечения еще было достаточно, чтобы разглядеть окружающие предметы, но я доверялся ему еще меньше, чем когда-либо. Вики завела мотор и машинально включила фары. Двор с подъездной дорожкой тут же накрыл веер лучащейся черноты. Она выключила их и продвинула машину на середину дворика.

Я оглянулся. Хотя вокруг было черно от ледяных солнечных лучей, в призрачном свете я еще достаточно четко видел Франца. Он стоял там, где мы его оставили, и нагибался вперед, словно во что-то напряженно всматриваясь.

– Франц! – громко позвал я, перекрывая жуткие завывания и усиливающийся рев сыпящихся камней. – Франц!

Там, вырастая откуда-то из глубины каньона, прямо перед Францем, башней громоздясь над ним и чуть наклонившись к нему, маячила огромная фигура, будто сотканная из тончайших нитей мерцающей бархатно-черной мглы – мерцал не призрачный свет, мерцала сама тьма, – которая походила на гигантскую раздувшую капюшон кобру, или прикрывшуюся капюшоном мадонну, или огромную многоножку, или колоссальное первобытное изваяние, или на все это вместе, или ни на что вообще.

Я увидел, как серебристые очертания тела Франца начинают крошиться, превращаясь в беспорядочный вихрь белых крупинок. В тот же самый момент темная фигура качнулась вперед, и вокруг него словно сомкнулись колоссальные пальцы, затянутые в черную шелковую перчатку, или закрывающиеся лепестки огромного черного цветка.

С чувством человека, бросающего первую горсть земли на гроб друга, я хрипло каркнул Вики:

– Поехали!

Свечение уже почти полностью растворилось во тьме – дороги почти не было видно, когда «фольксваген» рванулся с места.

Вики выжимала из машины все возможное.

Треск осыпающихся камней становился все громче и громче, заглушая неосязаемый ветер, заглушая шум мотора. Вскоре он превратился в настоящий гром. Я чувствовал, как под движущимися колесами содрогается земля, – эти толчки были ощутимы даже несмотря на то, что машина вовсю подскакивала на ухабах.

Сбоку от каньона перед нами вдруг открылся яркий провал. Мгновение мы неслись словно сквозь напластования густого дыма, потом Вики резко притормозила, мы вывернули на дорогу, и нас чуть не ослепил утренний свет.

Но Вики не остановилась. После поворота она тут же прибавила ходу, и мы помчались дальше по дороге Малого Платанового каньона.

Нигде не было ни единого признака темноты. Гром, который сотрясал землю, затих вдали.

Там, где дорога резко уходила от вершины склона в сторону, Вики свернула к обочине и остановила машину.

Вокруг нас громоздились горы. Солнце еще не поднялось над ними, но небо было уже ярко-синим.

Мы поглядели вниз вдоль склона. На месте сползшей вниз земли осталась обширная впадина. Ее уже не закрывали облака пыли, хотя пыль еще поднималась откуда-то со дна каньона.

Осевший склон тянулся теперь от нас до самого края обрыва сплошной плоскостью, без единого разрыва или бугорка, без единого выдающегося над ровной земляной поверхностью предмета. Абсолютно все унес и похоронил под собой оползень.

Таков был конец Домика-на-Обрыве и Франца Кинцмана.

Демон из ларца[31]

Рассказ

– Была не была, открою ларец, – решилась Вивиди Шеер, не сводя глаз с уродливого предмета на расшитой золотом и украшенной драгоценными камнями напрестольной пелене. Тем утром известная на весь Малибу красотка была мрачна, как валькирия.

– Не надо. – Мисс Брикер, ее секретарша, вздрогнула. – Вивиди, с того раза, когда вы позволили мне взглянуть в дырочку, я неделю глаз сомкнуть не смогла.

– Подумайте о вашей репутации, – добавил Мори Джендер, пресс-секретарь актрисы. – К тому же мне моя жизнь дорога.

Его взгляд пугливо блуждал по протянувшимся от пола до потолка конференц-зала сумрачным гобеленам, на которых были изображены муки грешников.

– Баронесса, не забывайте о пророческих стихах прусского Нострадамуса, – напомнил доктор Руманеск, семейный маг и астролог. – «Wenn der Kassette-Teufel…» – или в приблизительном переводе: «Если демон покинет ларец, ждет фон Шеера скорый конец».

– Мой прапрапрадед несколько месяцев сопротивлялся демону, – возразила Вивиди Шеер.

– Не забывайте, что его охраняли полполка гусар. И все равно он помер в своем силезском охотничьем домике, несмотря на все их сабли и пистоли, и года не прошло. А восемь гусар, что сторожили его спальню, обезумели от страха.

– Я сильнее его. Мне покорился даже Голливуд! – заявила Вивиди, по-валькирически сверкая голубыми глазами. – Даже если мне останется жить несколько месяцев – да что там, недель, – мое имя не должно сходить с газетных страниц. Вы трое должны это понимать.

– Эй, что тут за сыр-бор? – вопросил Макс Рат, продюсер Вивиди, который появился из-за бесшумно раздвинувшихся, будто по приказу глаз-молний, средневековых гобеленов. Его собственные глаза-бусинки сразу осмотрели ларец – не больше портсигара, с крошечным смотровым отверстием, закрытым мутным стеклом, – после чего задержались на другом предмете, выглядевшем куда более нелепо в псевдоцерковном интерьере: сиреневых напольных весах.

Вивиди уставилась на продюсера. Доктор Руманеск многозначительно развел руками. Мисс Брикер поджала губы. Мори Джендер нервно облизнулся и с неохотой объяснил:

– Вивиди хочет, чтобы ведущие газеты писали о ней ежедневно, без пропусков. А еще она теряет вес.

Макс Рат пригляделся к самой пышной фигуре на всех шести континентах и всех островах мира, включая Ирландию и Бали, – фигуре, прикрытой лишь тонкой шелковой сорочкой.

– Вив, у тебя нормальный вес, – заявил он. – Отними или прибавь немного, все равно останешься лишь в шаге от воздушного совершенства.

Вивиди с сомнением покосилась на свою грудь.

Рат сменил тон:

– А что касается газет, я сам распорядился, чтобы о тебе не писали. Весьма разумно, на мой взгляд. До премьеры «Невесты Бога» осталось четыре месяца, это первый фильм о жизни монахини, который не забросали грязью религиозные и нерелигиозные организации, даже самые захолустные. Пусть так будет и дальше. Когда ты шлялась по флорентийским ночным клубам с Биффом Пароуэном и каталась на гондоле с каким-то коридорным, Папа тебя пожурил, но и только – в черный список «Невесту» не внесли. Но упрек был с намеком, поэтому в ближайший год даже не думай влезать в скандалы и так называемые «безобидные» инциденты. К тому же, Вив, – добавил он панибратски, – журналистов и читателей уже подташнивало, когда они встречали твое имя в газетах. Звезды кино, как богини, должны являться смертным редко, оставаться загадочными и непостижимыми. Не дуйся. Понимаю, это непросто, но Лиз, Джейн и Мэрилин прекрасно обходились без ежедневной шумихи, и ты тоже справишься. Я в этом деле собаку съел. Лучше закинься какой-нибудь дурью, это безопаснее, и эффект длится дольше.

Вивиди, поначалу отвечавшая на нравоучения Рата сердитыми гримасами, теперь надувала щеки и шумно выпускала воздух – так, должно быть, реагировал ее прапрапрадед на ворчание пожилого мажордома.

– Макс, ты болван, – грубо сказала она. – Эта твоя дурь – для нервозных избалованных девочек. А для меня жизненно важно оставаться на первых полосах газет.

Рат непонимающе нахмурился.

– Макс, она не шутит, – объяснил ему Мори Джендер. – Дело, видишь ли, в ее, так сказать, темном восточнопрусском наследии.

Мисс Брикер затушила сигарету и добавила:

– Макс, помнишь, сколько хлопот тебе доставила та испанская актриса, Марта Мартинес, которая оказалась ведьмой? Так вот, наша юнкерша еще интереснее.

Доктор Руманеск мрачно кивнул. На стеклах его очков и блестящей лысине заплясали солнечные зайчики.

– В семейной книге фон Шееров есть стих, – сказал он. – Я переведу. Он ненадолго задумался. – «Когда молва о нем заглохнет, последний Шеер вмиг иссохнет».

Рат тихо, словно размышляя вслух, произнес:

– Вот как… Я и забыл, что она родом из Восточной Пруссии. Мы об этом не распространялись, а то мало ли, обвинят в связях с нацистами или русскими… – Он нервно усмехнулся. – «Иссохнет». Почему не просто «умрет»? А, для рифмы? – Он передернул плечами, будто хотел взбодриться. – Эй, так в чем дело? Кто-то шантажирует Вивиди? Какой-нибудь фашист или восточногерманский коммуняка? Неужели пронюхали про ее зависимость? Или про интрижку с Джерри Уилсоном?

– Повторяю, ты болван! – Грудь Вивиди взволнованно вздымалась, но тон ее был ледяным. – Доктор Руманеск перевел максимально близко к тексту. Я теряю вес каждый день после того, как ты решил убрать меня из новостей.

– Макс, это правда, – поспешно вставил Мори Джендер. – Новости и потеря веса связаны между собой. Хочешь верь, хочешь нет, но она сейчас вчетверо легче обычного.

Мисс Брикер кивнула, передернувшись и разметав облака дыма вокруг.

– Актрисы быстро исчезают с экранов, если о них не говорят. Но Вивиди может исчезнуть взаправду.

– Я теряю вес и объем, – твердо заявила Вивиди. – Не тощаю, а теряю телесность. Если встану у окна, ты заметишь.

Рат уставился на нее, затем перевел взгляд на остальных, проверяя, не разыгрывают ли его. Но все смотрели на него мрачно, огорченно и отчасти испуганно.

– Никак в толк не возьму, – признался он.

– Вивиди, встаньте на весы, – предложила мисс Брикер.

Кинозвезда с наигранной осторожностью ступила на небольшую, обитую резиной фиолетовую платформу. Из-под стеклянного окошка выкатился белый диск и остановился на отметке «37».

Вивиди едко заметила:

– Макс, что ты там говорил про воздушность? Намекал, что я водородом накачана?

– Вы забыли снять туфли, – указала мисс Брикер.

С еще большей осторожностью, опираясь на края темного блестящего стола, Вивиди освободилась от туфель и вновь шагнула на весы. На этот раз указатель замер на «27».

– Подошвы и каблуки – свинцовые, обитые тканью, – протараторила она, обращаясь к Рату. – Во время прогулок я вынуждена надевать эти туфли. Наверное, думаешь, что мне стоит до потолка допрыгнуть для пущей убедительности? Я бы с радостью, да только силы покидают меня так же стремительно, как и вес.

– Да вы просто весы подкрутили, – уверенно заявил Рат, затем подошел и схватил туфлю, но с первой попытки не удержал ее в руках. Тогда он медленно поднял туфлю и взвесил в руке.

– Что за дурацкий розыгрыш? – возмутился он. – Черт побери, да эта туфля вправду весит пять фунтов!

Вивиди даже не удостоила его взглядом.

– Мори, фонарик, – приказала она.

Пока пресс-секретарь рылся в высоком испанском комоде, мисс Брикер подошла к панорамному окну, почти целиком занимавшему одну из стен, и нажала на скрытый рычаг. Шторы начали медленно съезжаться, закрывая вид на крутые, еще не полностью покрывшиеся зеленью после пожара холмы Малибу. Сквозь складки изредка проглядывали сцены из «Мук красавицы». Наконец шторы сошлись, и свет перестал поступать в зал.

Мори откопал фонарик длиной с его руку, в лучах которого лица присутствующих приняли причудливые очертания, а вот серые мученицы на гобеленах остались весьма милыми. Вивиди встала между Мори и Ратом, и пресс-секретарь поводил фонариком вверх-вниз за ее спиной.

Прекрасная немецкая кинозвезда вдруг превратилась в темно-розовый цветок с двумя стебельками не толще пальца. Артерии были едва видны, контуры органов светились синим, а скелет – вишневым.

– Это что, рентген? – предположил Рат.

– С каких пор у нас появились цветные портативные рентгеновские аппараты? – парировал Мори.

– А что, таких не бывает? – тихо спросил Рат, теряя надежду.

– Мори, хватит, – скомандовала Вивиди. – Брикер, шторы.

Когда появился неровный прямоугольник света, она сурово взглянула на Рата и сказала:

– Можешь схватить меня за плечи и встряхнуть. Я разрешаю.

Продюсер повиновался. Спустя считаные секунды он отпрянул. Его руки дрожали. Он как будто встряхнул не живую женщину, а подушку. Теплую на ощупь, с гладкой шелковистой кожей, но легкую, словно набитую перьями. Женщина-подушка.

– Теперь я верю, Вивиди, – выдохнул он. – Верю. – Его голос стал едва слышен. – Подумать только – я ведь обратил на тебя внимание из-за фамилии! Шеер. Она как шелковые чулки – изысканная, нежная… невесомая. Господи! – Он продолжил громче: – Значит, всему виной древнее европейское колдовство? Безумные стихи? Уму непостижимо! Необъяснимо!

– В старину творилось много необъяснимого, – ответил доктор Руманеск. – Чем дальше в глубь веков, тем невероятнее. Фон Шееры – древний род, существовавший еще до римлян. А что касается стихов…

Вивиди жестом велела астрологу замолчать.

– Хорошо, что ты мне веришь, – отрывисто сказала она Рату, аккуратно усаживаясь у накрытого пеленой стола с уродливым ларцом. Не меняя тона, она продолжила: – Вопрос в другом. Что мне сделать, чтобы не исчезнуть? Как попасть на первые полосы газет и, быть может, восстановиться?

Рат, словно в полудреме, опустился на стул, стоявший напротив Вивиди, по другую сторону стола, и выглянул в окно. Остальные трое взирали на них нетерпеливо и задумчиво.

Вивиди бесцеремонно заявила:

– Я хочу, чтобы премьеру «Невесты Бога» перенесли, скажем на следующее воскресенье. Думаю, столько я протяну.

– Невозможно, абсолютно невозможно, – пробормотал Рат. Казалось, его куда больше занимало что-то на бледно-зеленом, с черными прогалинами склоне.

– Тогда другой вариант. Есть тут один лишенный сана ирландский священник, Керриган. Он от меня без ума. Чокнутый, но милый. Вроде бы даже поэт… не испугается, если я стану легкой как перышко. Ему даже понравится. Мы с Керриганом отправимся в Монако…

– Нет! И речи быть не может! – Рат вышел из себя и наконец решился взглянуть на Вивиди. – Колдовство или нет, на такое я не пойду! Фильм провалится! Я потеряю деньги, а вы все – работу. Вивиди, я тебе этого не говорил, но большинство акционеров хотели выгнать тебя и переснять «Невесту» с Алисией Киллиан в главной роли. Они до смерти боятся, что в последнюю минуту фамилия Шеер вновь окажется в центре скандала. Вивиди, ты не подставляла меня даже в своих самых безумных авантюрах. Ты ведь не…

– Нет. Даже если на кону моя жизнь, – ответила она с такой гордостью и таким презрением, что даже приунывший Мори Джендер сполна прочувствовал ее актерский талант.

Пресс-секретарь сказал:

– Макс, мы пытались убедить Вивиди, что можно попробовать обойтись без скандалов.

– Вот именно, – поспешила вставить мисс Брикер. – Сегодня думали инсценировать ограбление, а завтра – устроить пожар на кухне.

Вивиди саркастически усмехнулась:

– А послезавтра я, видимо, заблужусь в Гриффит-парке, потом поучаствую в повторном освящении сиротского приюта, распишусь на ракете «земля—воздух» и, наконец, во время интервью у бассейна у меня лопнет бретелька бюстгальтера. Дешевые уловки для «сбитых летчиков». Да и не сработает все это.

Рат, снова уставившийся на холм, рассеянно произнес:

– По правде говоря, я тоже так думаю. Не сработает. Газетам подавай погорячее, как обычно.

– Ладно, – сухо сказала Вивиди. – Возвращаемся к тому, с чего начали. Была не была, открою…

– Секундочку! – Рат внезапно воодушевился. – Мы ведь можем сыграть на твоем физическом состоянии! Потеря тобой веса – научная загадка, чудо, и при этом ничего скандального! Да твое имя месяцами не будет сходить с передовиц. Годами! Каждая женщина захочет узнать твой секрет. Космонавты тоже. Сперва покажем тебя специалистам Калифорнийского университета, потом Южно-Калифорнийского, потом врачам клиники Майо и больницы Джона Хопкинса… Эй, чего приуныла? Что тебе не нравится?

Мори Джендер и мисс Брикер многозначительно посмотрели на доктора Руманеска, который, откашлявшись, произнес:

– К несчастью, в книге фон Шееров есть весьма недвусмысленный стих на эту тему. «Если Шеера взвесить на ваге, ни секунды не жить бедолаге».

– Как бы то ни было, я отказываюсь выставлять себя напоказ. Я вам не цирковой уродец, – резко ответила Вивиди. – Меня не волнует, что обо мне пишут, пока причиной тому мой характер, мои желания и влечения – и пусть низменные, законопослушные людишки, непорочные девы и прочие евнухи с домохозяйками возмущаются сколько влезет, но я не стану подопытным кроликом для врачей и физиологов. Ни за что!

Она с размаху ударила кулаком по столу, но раздался лишь легкий, едва слышный стук. Рат отпрянул; мисс Брикер вздрогнула.

Вивиди Шеер повторила:

– Говорю вам в последний раз: была не была. Открою ларец!

– А что вообще лежит в этом ларце? – недоверчиво спросил Рат.

Ответом ему было неловкое молчание. Наконец доктор Руманеск тихо ответил, пожимая плечами:

– Демон из ларца. Погибель фон Шееров. – Он задумался и пояснил: – Что-то вроде джинна из бутылки, только хищного, с острыми когтями.

– Как это отразится на популярности Вивиди?

Вивиди ответила сама:

– Он нападет на меня, попробует убить. Так будет повторяться каждую ночь, пока я жива. Никаких скандалов, лишь ужас. Но газеты об этом напишут. Еще как напишут. И я перестану таять.

Она протянула руку к маленькому, обитому железом ларцу. Все уставились на ларец, на грубую, неотесанную поверхность: казалось, его отлили в преисподней. Молочно-белое смотровое отверстие напоминало слепой глаз.

– Вивиди, не смейте, – произнесла мисс Брикер.

– Я против! – выпалил доктор Руманеск.

Мори Джендер добавил:

– Вивиди, я не уверен, что все пойдет по плану. Популярность и внимание публики – сложные штуки. Мне кажется…

Он умолк, увидев, что Вивиди схватилась за грудь и вытаращила глаза, как будто внутри ее что-то закипело. Неуклюже цепляясь за край стола, будто ее пальцы онемели, она доковыляла до весов и встала на них. Те показали всего 19 фунтов.

Из последних сил, словно ожившее огородное пугало, красавица рванулась к ларцу и вцепилась в него обеими руками. Сперва ларец не поддался. Вивиди дернула, и он сдвинулся на дюйм. Отказавшись от тщетной затеи, Вивиди распласталась на нем, прижавшись животом к столу. Она тянула и ковыряла крышку, нажимала на грубые выступы, словно те были частью древнего кодового замка.

Мори Джендер направился было к ней, но замер. Остальные и шагу не сделали, чтобы ей помочь. Вивиди будто стала воплощением их собственного бессилия – призрачная женщина, которую крошечный ларец тянул к себе, так же как она тянула его. Призрачная женщина, которая со стороны казалась цветущей – всем, кроме Макса Рата, который, сидя напротив Вивиди, видел, как сквозь нее проглядывают очертания холмов.

Крышка ларца со свистом и стуком откинулась, и из него вырвалось облако вонючего дыма. Все побледнели; мисс Брикер закашлялась. Что-то крошечное и черное стремительно выскочило из ларца, сбежало по напрестольной пелене и ножке стола и скрылось за гобеленом.

Мори Джендер отскочил с пути неведомой твари. Мисс Брикер и Макс Рат разом подобрали под себя ноги, точно увидели мышь. Только Вивиди Шеер стояла прямо, горделиво: казалось, силы вернулись к ней. Взгляд голубых глаз был ледяным, на лице играла улыбка – самодовольная и немного презрительная.

– Не пугайтесь так. Он не вернется до заката. А вот тогда… будет по меньшей мере занятно. Те гусары, что охраняли моего предка, наверняка повидали много интересного за семь месяцев.

– Что, на тебя нападет эта черная крыса? – пробормотал Макс Рат.

– Эта крыса вырастет, – тихо ответил доктор Руманеск.

Вновь окинув взглядом холмы, Макс Рат поморщился, будто осознал, что одно из темных пятен снаружи теперь может оказаться неизвестной тварью. Он посмотрел на часы.

– До заката восемь часов, – вяло произнес он. – Нужно как-то протянуть.

Вивиди громко рассмеялась.

– Полетим в Нью-Йорк, – решительно заявила она. – Максу придется мучиться на три часа меньше. К тому же Таймс-сквер – отличное место для… дебюта. И Радио-сити тоже. Мори, звони в аэропорт! Брикер, бренди!

На следующий день во всех бульварных газетах Нью-Йорка появились краткие заметки о том, что в 23:59 напротив штаб-квартиры ООН кинозвезду-бунтарку Вивиди Шеер покусала большая черная собака. Возможно, собаку спустил какой-то подросток, также распыливший зловонный газ. Оба исчезли с места происшествия до прибытия полиции. В «Таймс» и «Геральд трибьюн» не напечатали ничего. В Ассошиэйтед Пресс новость получили, но большой огласки не дали.

На следующий день на внутренних полосах «Ньюс оф зе уорлд» и лондонской «Дейли миррор» написали о нападении неизвестного мужчины в черной маске на германо-американскую актрису Вивиди Шеер в фойе отеля «Кларидж». Злоумышленник подкрался незаметно и быстро – и, казалось, не стремился серьезно покалечить красотку, которая, в свою очередь, не пыталась сопротивляться. Он тряс ее, словно легкую керамическую статуэтку. «Ньюс оф зе уорлд» также опубликовала фотографию Вивиди в коротком платье. Чуть ниже шеи можно было разглядеть странный черный след, якобы оставленный пальцами нападавшего или, как предполагала газета, нарисованный заранее китайской тушью. «Лондон таймс» отреагировала короткой гневной заметкой в адрес алчных до славы актрис и их беспринципных агентов, которые ради раскрутки сомнительных фильмов разыгрывают отвратительные постановочные сцены в приличных местах, не гнушаясь даже зловонными бомбами. Автор рекомендовал всем газетам игнорировать эти постыдные уловки и оказывать всяческое содействие полиции и миграционной службе.

На третий день несколько свидетелей неохотно сообщили (французы вообще не любят, когда над ними смеются), что стоявшая на самом верху Эйфелевой башни Вивиди Шеер была подхвачена то ли призрачной черной лапой, то ли пылевым вихрем и перемещена прямиком под Триумфальную арку – а может, все это было иллюзией, представлением, устроенным ее соотечественниками. Когда же Шеер и четверо ее спутников сообщили о происшествии французским полицейским, те лишь с улыбкой развели руками. Только один инспектор обратил внимание на странные телодвижения немецкой потаскушки – казалось, та не шла своими ногами, компаньоны просто тянули ее за собой. Инспектор Жибо решил, что причиной тому наркотики – кокаин или мескалин. А еще она измазалась обувной ваксой, чтобы подкрепить свои нелепые фантазии: какой стыд!

Другие мировые газеты не удостоили вниманием эту историю. Даже парижские фельетонисты не посвятили ни одной шутливой строчки La bête noire et énorme – огромному черному зверю. Есть чепуха, над которой стыдно шутить даже в мертвый сезон.

Вечером четвертого дня в Риме стоял полный штиль – затишье перед бурей. Вивиди вытащила Макса Рата на прогулку. На ней были белое шелковое платье и чепчик – все, что теперь могло выдержать ее почти бесплотное тело. Черные пятна на коже щедро запудрили. Вивиди бодрилась, нюхая бренди – организм уже не принимал алкоголь привычным способом. Макс боялся, что случайные прохожие увидят что-нибудь сквозь его спутницу, и прикрывал ее от прямого света. Вивиди держалась спокойно, без эмоций рассуждая о том, что сулит ей следующая ночь, умирает ли человек, чье тело постепенно исчезает, дважды или не умирает вовсе. Задумывалась она и о том, что́ демон из ларца делает со своими жертвами и зависит ли существование богов от их популярности.

Когда они проходили мимо детской площадки у Эсквилино, подул ветер. Вивиди едва слышно простонала, очертания ее поблекли, и она полетела вдоль тротуара, поднимаясь все выше и выше, расплываясь, словно нечеткая фотография. Дети кричали и показывали на нее пальцами. Порыв ветра подхватил ее, швырнул в сторону Макса – и в этот миг она исчезла.

Подбежали взволнованные мамаши и священники. Семеро детей утверждали, что им явилась Дева Мария, четверо – что видели призрака или двойника голливудской актрисы Вивиди Шеер. Можно было с уверенностью заявить, что от храброй пруссачки осталась лишь пара белых парчовых туфель со свинцовыми каблуками тридцать седьмого размера.

Вернувшись в гостиницу и рассказав о случившемся, Макс Рат с удивлением заметил, что его компаньоны совсем пали духом.

Мисс Брикер лишь пожала плечами в ответ на рассказ Макса и спросила:

– Мори, что, по-твоему, на самом деле случилось с теми гусарами?

Мори ответил:

– Даже думать не хочу. Но не забывай, что в тот раз демон все-таки заполучил свою жертву.

Макс перебил их:

– Эй, кончайте думать о плохом! Вивиди, конечно, жаль, но «Невеста Бога» теперь обречена на успех! Рассказы этих детей подхлестнут зрительский интерес без всяких скандалов. Да мы сорок миллионов соберем! Эй, очнитесь! Понимаю, что вам тяжело, но все кончено.

Мори Джендер и мисс Брикер медленно подняли голову. Доктор Руманеск подозвал Макса к окну. Тот медленно подошел. Астролог сказал:

– К несчастью, есть еще один стих. Звучит он приблизительно так: «Если фон Шеера он не убьет, демон вассалов его заберет!» – Доктор покосился на часы. – До заката три минуты. Видишь вон ту большую черную тучу над Аппиевой дорогой, в которой мерцают молнии?

– Похожую на волка? – неуверенно уточнил Макс.

– Ее самую, – кивнул доктор Руманеск. – Только для нас это вовсе не туча, – добавил он с отчаянием и вернулся к своей книге.

Паук[32]

Рассказ

У пакгауза стояли трое красивых людей. На крыше раз в три секунды загоралась реклама монстер-муви[33]. Вспышки отражались на тонком флисе свежевыпавшего снега, но люди стояли в тени, у самой стены. У Старика было ястребиное лицо, но большие ласковые глаза. На плечах черный каракулевый воротник пальто, на коротко стриженных седых волосах снежная ермолка. Второй, высокий, пружинистый, стоял так же прямо, но прятал щеки в высоком воротнике, а фетровую шляпу с широкими полями надвинул на самые брови – лица не разглядеть, проблескивают лишь темные очки.

Женщина тоже рослая, стройная; царственный образ не сравним с откровенной сексуальностью старлеток или демонстративным уродством актрис варьете. Тонкобровое лицо, безмятежное, степенное, кошачье – подобные лица чеканили на афинских монетах. Плечи обнажены, за спиной черный бархатный капюшон. Вечернее платье того же цвета, расшитое тусклой серебряной нитью. В глубоком декольте покоится в серебряной оправе крупный изумруд, окруженный яркими топазами.

Взгляды троицы были прикованы к единственному освещенному прямоугольнику – высокому окну стеклянного здания в двух кварталах от пакгауза.

– Это, несомненно, его квартира, – сказал Старик.

– И он там совсем один, – кивнула Женщина.

– К тому же он, как никто другой, знает толк в разнообразных ужасах, – улыбнулся Старик.

– А вокруг него – целый мир, такой грандиозный и могучий, – добавил Второй с загадочным акцентом и в подтверждение своих слов развел руками в тяжелых перчатках.

– Что ж, джентльмены, – сказала Женщина, – не пора ли начать эксперимент?

Старик и Второй согласно кивнули.

Женщина подняла правую руку и приблизила пальцы к изумрудному камню.

– Илубицел, – еле слышно произнесла она, выделив ударением не «цел», но «уби».

* * *

Гибби Монзер утопал в кожаном кресле (единственном удобном кресле в этой комнате, табуированном для смертных низшего ранга) и с немалым удовольствием обозревал стеллажи вдоль стен, полные книг в жанре «хоррор», а также резиновые маски монстров – Сатаны, Дракулы, чудовища Франкенштейна и Призрака Оперы, – развешанные над ними, будто охотничьи трофеи.

Пространство между масками украшали большие черно-белые рисунки в рамках под музейным матовым стеклом. С рисунков смотрели монстры – известные и не очень, с раболепными физиономиями или как минимум с заискивающими улыбками, посредством текстовых облачков изрекавшие сантименты вроде «Салют, Гиб!», «С днем рождения, Гибби!», «Счастливого Рождества, хозяин!» или «Привет и поздравления от Вашего раба в сей праздничный день!» – ведь именно Гибсон Монзер (Гиб или Гибби для особ, приближенных к трону) нажил состояние на знаменитых мифических и литературных чудовищах, создав серию комиксов, где представил этих существ неотесанными увальнями, сумасбродными тупицами и придурковатыми недотепами.

С подачи Гибби Франкенштейнов монстр – громадина с телячьими глазами – сотню раз запутывался в собственных ножищах, Знахарь неуклюже шлепался на задницу, Дракула давился красными чернилами (а мистер Хайд – лимонадом), Оборотень попадался в сачок работников санитарной службы (а Ундина – на удочку нетрезвых рыбаков), Призрака Оперы забрасывали тухлыми помидорами, а Ведьма изнемогала под градом насмешек еще более искрометных, чем костры святой инквизиции.

Не сказать, что Гибби питал осознанную ненависть к монстрам, чьи образы эксплуатировал, или сознательно осквернял их своеобразную красоту и достоинство (пусть мрачное, зловещее, но оттого не менее реальное). Пожалуй, он любил их, как родитель любит своих детей, ведь именно эти милейшие объекты слепого идолопоклонничества служили источником его пятизначного дохода. Подобно большинству современных людей, Гибби был ярым приверженцем Науки, Скептицизма, Психиатрии (в коей, слава богу, пока не нуждался), Гуманитаризма, Общественного Вкуса и прочих сил, превращающих наш мир в сады спокойствия и благополучия, где не осталось места для зловещих тайн. Что касается чудовищ, Гибби чувствовал, что персоны вроде Олдоса Хаксли и Роберта Ингерсолла уже провели основную работу по низвержению этих огородных пугал, а он, Гибсон Монзер, лишь наносит финальные штрихи, приручает образчики древнего зла и превращает их в безобидных и забавных домашних питомцев.

Неровное постукивание – тихое, но вполне отчетливое – продолжалось примерно две секунды.

На мгновение Гибби растерялся, однако, собравшись с духом, сел ровнее и принялся анализировать этот феномен.

Как известно, установить источник звука не так-то просто, но постукивание определенно исходило из-за темной стеклянной стены. По всей видимости, ветер оборвал какой-то провод, и тот вошел в недолгое соприкосновение со стеклом.

Но это лишь один из вариантов. Здание совершенно новое, со множеством металлических и пластмассовых элементов, включая невероятно красивые панели из нержавеющей стали. Причиной стука вполне мог стать процесс сборки, который с некоторыми натяжками и упрощениями можно поименовать «болт в стену, шип в паз».

Что до зашифрованного послания, которое померещилось в этом звуке… Гибби весь вечер с нетерпением ожидал звонка от Моники. С тех пор как они разъехались, она частенько звонила ему по вечерам. Такое чувство, что не могла уснуть, не услышав его умиротворяющий голос, и Гибби готов был сделать что угодно – в разумных пределах, – дабы помочь отдельно проживающей супруге совладать с невротическими проблемами. Он надеялся, что психиатр Моники доктор Бергман тоже не сидит сложа руки.

Короче говоря, все дело в том, что он попросту ожидал послания. Любой нежданный звук навел бы его на эту мысль: «Послание!»

Гибби улыбнулся и одобрительно кивнул пустой комнате. Наука и скептицизм – дивные достижения цивилизации, это без вопросов. С их помощью он меньше чем за минуту избавился от страха перед неизвестностью, способного довести суеверного человека до форменной паники.

Стук повторился, теперь чуть громче, но все так же неравномерно и с прежней настойчивостью: «Вам послание».

Гибби вскочил и бегло обозрел громадное окно (ибо звук определенно исходил из-за него), но не увидел ничего, кроме обширной стеклянной плоскости, зачерненной копотью ночного мрака, а за ней – раскидистый город, похожий на утопающую во тьме рельефную карту.

В двух кварталах от здания сверкнула ослепительная вспышка, и Гибби вздрогнул. Выключил свет, подумал, что неплохо бы изучить окрестности, решительно приблизился к стеклу и стал осматривать город. Поднял руку, чтобы закрыться от загоравшейся раз в три секунды рекламы монстер-муви.

К счастью, вспышки будут беспокоить его совсем недолго. Гибби знал, что эту рекламу выключают ровно в двенадцать ночи, а наручные часы подсказывали, что до полуночи осталось меньше минуты.

Он избегал смотреть на рекламную картинку по самой прозаической причине. Хотя именно Гибби предложил идею фильма «Паучья невеста» продюсеру, с которым по счастливому стечению обстоятельств познакомился в книжном магазине Карла Ольдберга «Обитель книгочея», так уж вышло, что он страдал от иррациональной арахнофобии. (Господи, чем только не пугает нас мамаша, сама дитя обуреваемого всевозможными страстями рода человеческого, когда мы еще впечатлительны и несведущи в диалектическом методе научного познания!) В общем, Гибби по возможности старался избегать не только самих паукообразных, но также их изображений.

Постукивание, ставшее весьма назойливым, повторилось где-то в районе его колена.

Со скоростью солдата, услыхавшего возглас «Ложись!», Гибби рухнул на четвереньки и сфокусировал взгляд на искомой точке за стеклом…

…где не далее чем в шести дюймах от его носа завис ярко-зеленый паук размером с лайм; он, каким-то образом удерживаясь на гладкой поверхности, колотил по стеклу черным кончиком мохнатой передней лапки. Но примечательнее всего было его… лицо? – серебристая полумаска с восемью демонически оранжевыми глазами (по четыре штуки в каждом ряду, крест-накрест), а ниже пара изумрудных челюстей, беспрестанно дрожавших по обе стороны от вертикального разреза ротовой полости. На оконечностях этих челюстей имелись черные клыки-хелицеры, то и дело смыкавшиеся, и выглядело это так, словно донельзя смуглый китаец раз за разом сует руки в противоположные рукава зеленого халата, потрясая при этом колючей оранжевой бородой.

Гибби зажмурился, отскочил от окна и покатился по полу, пока не стукнулся о какой-то предмет, после чего затаился в темноте. Сердце едва не выпрыгивало из груди, а в горле клокотала едкая жидкость. Он прислушивался, ожидая чего угодно – даже внезапного щелчка, с которым трескается стекло.

Но не услышал, а почувствовал. Почувствовал, как его кожа превратилась в пучок обнаженных нервов. Почувствовал щекой и пальцами густой ворс ковра, другой щекой – собственные длинные волосы, всем телом – ткань одежды. А еще почувствовал – и каждый его нерв сжался в истерическом ожидании – какое-то незнакомое прикосновение.

Через некоторое время он начал постепенно осознавать – той крошечной фракцией сенсорной энергии, которую его организм по-прежнему отписывал зрению, – что в окружающем мире произошли некоторые перемены. Чего-то не стало. В комнате больше не пульсировали метрономные вспышки рекламы.

И тут Гибби осенила блестящая мысль, объяснившая весь его ужас и в мгновение ока растоптавшая ту омерзительную угрозу, от которой он столь трусливо прятался.

Да, он видел ярко освещенного паука. Но свет в комнате был выключен. Поэтому за окном был не настоящий паук, а отблеск рекламы «Паучьей невесты», когда она включилась последний раз за вечер, – рекламы, которой он так старательно избегал. Из-за непонятных постукиваний нервы у него взвинтились до предела, и с перепугу он интерпретировал цеппелиновую громаду в двух кварталах отсюда как нечто размером с мячик для гольфа, но совсем рядом, буквально рукой подать.

С усмешкой, похожей на икоту, он нетвердо поднялся на ноги, включил свет и осмотрелся, после чего заставил себя подойти к окну и встать на колени. Ничего. Отметив, что толстое стекло на совесть закреплено в раме, Гибби одобрительно кивнул.

Чтобы успокоиться, он отправился на кухню и плеснул себе шотландского виски, едва заметно вздрогнув при виде полноразмерного пластмассового черепа цвета слоновой кости, стоявшего в комическом карауле у дверцы бара.

Налил вторую порцию, уже побольше, и забрал ее с собой в кровать.

Несколькими часами позже он не без труда вырвался из кошмара, в котором фигурировали черные прикосновения и объятия.

Отогнав хмельную оторопь, Гибби услышал негромкое, но лихорадочное царапанье. Оно продолжалось какое-то время, потом затихло, потом началось снова. Звук шел откуда-то снизу.

«Вентиляция!» – подумал Гибби. Окна спальни были вполне надежными и почти такими же большими, как в гостиной, но под ними располагались две подвижные алюминиевые планки для циркуляции воздуха. Чуть раздвинь, и образуется щель, куда способно протиснуться небольшое существо. Допустим, крупная мышь.

Лихорадочное царапанье возобновилось, внезапно затихло, и что-то шлепнулось на пол, дробными шажками умчалось под кровать…

И тишина.

Второй раз за ночь Гибби обратился в слух и осязание.

Все равно тишина.

Чертовски неприятно дожидаться утра, замерев во тьме, прислушиваясь и ничего не слыша. Гибби провел остаток ночи именно так.

Когда в спальню просочились проблески рассвета, на какое-то время стало только хуже. В полумраке нетрудно вообразить, как кто-то разгуливает по потолку. Гибби боялся сдвинуть голову даже на миллиметр, но беспрестанно стрелял глазами по углам. Наконец движения глазных яблок обрели гипнотический ритм, и Гибби погрузился в жуткий транс, а из него – в дремоту, вязкую и гнетущую, словно забытье наркомана.

Проснулся столь отупевшим, что сперва выбрался из постели и раздвинул шторы, а уже потом вспомнил, как вырвался из кошмара и не смыкал глаз до самого утра.

Но яркий солнечный свет – первейшее средство против страха. Именно он теперь бил в глаза и озарял все углы спальни. Вскоре Гибби уже спрашивал себя, когда именно кошмар сменился бдением и сменился ли вообще, – быть может, вся ночь была сплошным кошмаром?

Да. Скорее всего, так и было, решил Гибби. Длиннющий кошмар, отчасти в декорациях этой спальни. Гибби усмехнулся, хоть это и стоило ему значительных усилий, зевнул, провел ладонью по лицу и обнаружил, что оно покрыто холодной испариной. Это от облегчения, объяснил он себе, но тут же понял, что ему нездоровится. Он вспомнил, что почти всегда мается по утрам, если вечером рискнул глотнуть крепкого спиртного и не запил чем-нибудь полегче.

Недолго думая, он отправился в ванную. На дне раковины раскорячился изумрудный паук.

Как ни странно, Гибби мигом забыл про недомогание. Он не помнил, как выскочил из ванной, и пришел в себя, только когда распахнул дверцу бара. Она отлетела в сторону с такой силой, что у желтоватого черепа отвалилась челюсть. За ней, изготовившись к прыжку, притаился все тот же паук.

Очнувшись в очередной раз, Гибби понял, что съежился в углу гостиной, что на коленях у него подарочное издание иллюстрированной «Энциклопедии насекомых» и что он стремительно листает большие глянцевые страницы. Он понял, что таким образом стремится что-то себе доказать – доказать научным способом и обрести утешение в этом доказательстве. Перевернув новую страницу, он замер.

Поначалу решил, что перед ним полноразмерное и полноцветное изображение зеленого паука.

Затем подумал: должно быть, совсем недавно кто-то убил в точности такое же насекомое и сунул его меж страниц, чтобы оно хорошенько просушилось.

Изумрудное тело вспучилось над белым глянцевым листом. Дрогнули черные мохнатые лапки.

Гибби отшвырнул книгу в сторону, перед тем попытавшись ее захлопнуть, но непокорный справочник упал страницами вниз, всем своим видом напоминая подвыпившую туристическую палатку.

За окном сверкало солнце. Вот он, путь к спасению. Всего-то и надо, что открыть фрамугу и сигануть головой вниз.

Между собой и окном Гибби увидел черный силуэт телефонного аппарата. Еще один путь к спасению. На подламывающихся ногах он подобрался к телефону, рядом с которым лежала записная книжечка. Крепко взяв ее в обе руки, прижав большими пальцами вертлявые странички, Гибби отыскал номер доктора Бергмана и набрал его дрожавшим с четырехдюймовой амплитудой, а оттого непослушным указательным пальцем. Проквакал секретарше, что ему надо поговорить с доктором, заверил ее, что на проводе действительно Гибсон Монзер, и наконец услышал голос доктора. Поначалу Бергман решил, что его разыгрывают, но сегодня Гибби говорил на редкость убедительно, а посему сумел записаться на срочный прием.

После этого дела перешли в чуть менее кошмарное русло, хотя одеться было непросто – даже с учетом того, что шкаф и ящики комода щедро заливал солнечный свет. Гибби робко тянулся к каждому предмету гардероба, стремительно выдергивал его и надевал лишь после старательных перетряхиваний.

Жизнь стала налаживаться, когда Гибби захлопнул дверь квартиры, а особенно когда вышел на улицу, где по-прежнему подмораживало, но без ветра. Шагать по морозцу оказалось весьма приятно – гораздо приятнее, чем ехать в теплом автомобиле со всеми его укромными уголками и закутками. На обледеневшем тротуаре почти не было прохожих. В первом квартале Гибби встретил только высокого мужчину, столь тщательно утепленного, что его наряд походил на маскировочный костюм, а с ним – ястребинолицего старика с непокрытой головой и в расстегнутом пальто, а также рослую женщину в плаще, похожую на заморскую принцессу; но в тот момент Гибби не заинтересовался этой эпизодической встречей, несмотря на богатые одеяния действующих лиц. (Когда он прошел мимо, Женщина указала на его брючину – там, где заканчивалось пальто, – и Старик улыбнулся.)

В приемной доктора Бергмана было очень жарко и очень тесно из-за множества вульгарных плюшевых кресел, и Гибби чувствовал себя не в своей тарелке, но в смотровом кабинете успокоился, особенно после того, как доктор указал ему на стул – самый обычный деревянный стул, на котором, к вопиющей радости Гибби, не наблюдалось никаких пауков. Доктор Бергман был чуть моложе и чуть деловитее, чем ожидалось. Вместо того чтобы с ходу выслушать жалобы пациента, он продолжительное время распинался о том, что не уверен, стоит ли ему консультировать мистера Монзера, ведь он уже консультирует его супругу, и если начистоту, у него, пожалуй, сложилось предвзятое мнение о Гибби из-за рассказов Моники – в особенности из-за историй о жестоких розыгрышах, которым она то и дело подвергалась стараниями своего супруга.

Но в ответ на его тираду Гибби лишь кивал и пожимал плечами, и когда до психиатра наконец дошло, что к нему явились с самой что ни на есть реальной проблемой, он дал слово пациенту. Отбросив стандартное вступление про возраст и трудное детство без братьев и сестер, Гибби начал с живописания паучьих галлюцинаций и сразу понял, что завладел вниманием доктора Бергмана – причем настолько, что испытал некоторую гордость за оригинальность и драматизм своих видений, хотя, если подумать, в них не было ничего необычного.

Однако приятные уколы гордости были не сравнимы с тем облегчением, что Гибби испытал, изливая душу перед чутким и внимательным слушателем. Оказалось даже, что он способен в мельчайших подробностях описать внешность изумрудного паука, а ведь раньше Гибби и подумать не мог, что справится с подобной задачей.

Доктор Бергман проявил к рассказу живейший интерес. Когда Гибби умолк, психиатр с плохо скрываемым волнением заявил:

– Все это очень похоже на мандалу.

– На что? – осведомился Гибби, на мгновение убоявшись, что так именуется подвид паукообразных.

– Мандала – это фигура, на которой буддисты сосредоточивают внимание во время медитации, – пояснил доктор Бергман. – Но Юнг обнаружил, что в моменты сильнейшего стресса мандалы спонтанно проявляются из нашего бессознательного. Это символы индивидуальности. Психика генерирует их под угрозой нервного срыва. То есть в каком-то смысле мандала – это признак опасности, но еще она свидетельствует о здоровой реакции организма на ту или иную угрозу. Базовая мандала – круг, разделенный на четыре четверти, откуда, по всей видимости, следует ваше деление на восемь восьмых. Для мандалы характерны также описанные вами яркие цвета и замысловатые орнаменты. Ваше сознание видит в ней паука, но бессознательная сторона вашей личности воспринимает ее совсем иначе. Да, пожалуй, в качестве рабочей гипотезы могу предположить, что речь идет не о банальной галлюцинации, а о мандале.

Гибби был чрезвычайно рад услышать эти слова, ведь ему требовалось получить рациональное объяснение происходящему; поэтому он с большой охотой поведал доктору о проводимых им глубоких исследованиях жанра «хоррор», которые запросто могли посеять в его сознании уйму мандалоподобных идей, а он и сам того не заметил.

Должно быть, они беседовали довольно долго, ибо за окном начало смеркаться. Когда доктор Бергман провожал его в приемную, Гибби прокашлялся и спросил:

– А что делать, если я снова увижу эту тварь?

– Просто стойте смирно и думайте о себе и окружающем вас мире, – ответил психиатр, глядя ему в глаза, после чего на пару секунд обнадеживающе стиснул его ладонь в своей и удалился в кабинет, не закрыв за собой дверь.

На полпути к выходу из приемной Гибби услышал странный звук – доктор Бергман то ли охнул, то ли вскрикнул – и развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как психиатр осторожно тянется к стулу, на котором только что сидел Гибби, поднимает с него какой-то предмет и выбегает в приемную. Его челюсть отвисла, а глаза, еще минуту назад дружелюбные, свирепо сверкали.

– Мистер Монзер, – начал он сиплым и дрожащим от гнева голосом, – Моника рассказывала, что вы невежа и наглец, готовый потратить массу сил и средств на грубые и даже садистские выходки, но я и подумать не мог, что вы отнимете у меня целых два часа и станете ломать столь тщательно отрепетированную комедию лишь ради того, чтобы сыграть со мной ребяческую шутку! Предупреждаю, что пришлю вам счет, и эти два часа вы оплатите по самой высокой таксе!

Протестующе жестикулируя, Гибби попятился в коридор, но психиатр поймал его за правое запястье, бросил ему на ладонь изумрудного паука со сложенными на брюхе лапками и сомкнул поверх него пальцы своего несостоявшегося пациента.

– Забирайте свою омерзительную игрушку и проваливайте! – прокричал он и захлопнул дверь перед носом у Гибби.

Тот хотел было швырнуть паука в другой конец коридора, и сделал бы это без малейших колебаний, но не успел он шевельнуть рукой, не успел его мозг хотя бы начать диктовку сего приказа послушным мускулам, как Гибби почувствовал прикосновение – не укол, а всего лишь прикосновение – двух острейших клыков к мясистой подушечке большого пальца и понял, окончательно и бесповоротно понял, что, прежде чем успеет выронить эту зеленую гадину, раздавить или запустить ее в полет, клыки доведут дело до конца.

Поэтому он встал смирно и задумался – но не о себе и окружающем мире, а на совсем иные темы. Паук начал подергивать лапками. Гибби направился к лифту, и подергивания прекратились. Так он понял, что паук играет с ним в игру, и уяснил ее правило номер два: если идти туда, куда хочет паук, тот не станет шевелиться; если же ошибиться направлением или застыть на месте, паучьи лапки придут в движение. Ну а правило номер один, по всей очевидности, звучало так: если Гибби хотя бы подумает о том, чтобы навредить пауку, клыки пронзят его кожу.

Несколько раз он пробовал свернуть с заданного маршрута, но подергивания паучьих лапок заставляли его шагать домой.

На последнем отрезке пути Гибби увидел, что трое людей, похожие на беглецов из зарубежного кинофильма, стоят на прежнем месте. Это были последние человеческие существа между ним и его квартирой, а посему Гибби захлестнуло желание рассказать им, что происходит, и попросить о помощи. Быть может, если он не остановится, а только сбавит скорость, паука удастся обмануть. Гибби даже начал претворять свой план в жизнь и заговорил по-немецки, решив, что паук навряд ли владеет этим языком:

– Bitte, Herren und Dame. Hab’ ein Spinne…[34]

Паук лихорадочно задергался. Старик улыбнулся – любезно, но недоверчиво:

– Ein Spinne? У вас паук?

Женщина вскинула брови. Второй поднял руку в толстой перчатке, повернул ее ладонью вверх – с таким видом, будто пожимал плечами, – и в обрамленном стоячим воротником пространстве блеснули темные стекла очков.

Паук судорожно забился в руке, и Гибби продолжил шествие. Лишь когда он закрыл за собой дверь квартиры и встал в центре гостиной, игольчатые острия перестали давить на палец.

Паук выпал из руки и куда-то удрал, а Гибби остался глазеть на сияющую в темноте рекламу «Паучьей невесты»: кричащая девица и черно-белый паук, похожий на настоящего не больше, чем детская бумажная вертушка.

Гибби устал и очень ослаб. Прошло десять минут, прежде чем он решился включить свет, а еще через десять стал осторожно пробираться к двери, по шажку зараз, старательно отворачивая лицо в сторону. Когда же наконец осмелился взглянуть на дверную ручку, то увидел, что на ней сидит паук.

Он вспомнил про телефон – его хотя бы можно сбить со стола, – но на телефонной трубке тоже сидел паук.

Гибби вернулся в самый центр гостиной и опустился на пол.

С каждой стены к нему взывали изувеченные им монстры: «Привет, Гибби! Здравствуйте, хозяин!» Из-за складок на резиновых масках казалось, что Призрак Оперы подмигивает ему, а Дракула усмехается плотояднее прежнего.

«Ребята, я же не причинил вам большого вреда, – жалобно думал Гибби, – разве что подшутил слегка».

Маска Франкенштейнова монстра улыбнулась ему с насмешливым сочувствием.

Из-под кушетки появился паук. Его янтарные глаза сияли, словно восьмерка на костяшке домино. Неторопливо и даже утомленно он взобрался Гибби на плечо и скрылся за ухом.

За этим последовал удар милосердия – сперва острая боль, как от укола двумя кинжалами, потом агония, паралич и, наконец, тьма и забвение.

* * *

Дверь приоткрылась на четыре дюйма. Тонкая рука в белой замшевой перчатке до локтя пошарила по стене и выключила свет.

После этого дверь распахнулась полностью. В квартиру вошли трое красивых людей, встали в гостиной и опустили взгляд на тело Гибби.

– По-моему, он провалил наш эксперимент, – сказала Женщина.

– Боюсь, что да, – согласился Старик, оглядывая стены. – У него имелись все необходимые материалы, но он нашел им самое скверное применение.

Второй пожал плечами.

– Илубицел, – тихо позвала женщина, опустившись на колени.

В длинных волосах – там, где они прикрывали ухо и свисали на щеку – как будто загорелся огонек, после чего из шевелюры Гибсона Монзера выпутался паук. От него исходило изумрудно-оранжево-серебристое сияние. Женщина положила на ковер руку – ладонью вверх, и когда паук резво побежал к ней, сияние замерцало, словно он был не паук, а светлячок.

– Ох уж эти фокусы… – с легким пренебрежением проворчал Второй.

– Hab’ ein Spinne, – тихонько усмехнулся Старик.

Забравшись на пальцы, затянутые в белую замшу, паук уже не сиял, а слегка поблескивал в свете, проникавшем в гостиную из прихожей. Так поблескивает окруженный топазами изумруд.

Старик и Второй вышли. Женщина выпрямилась, уронила паука в глубокое декольте и последовала за спутниками. В дверях она остановилась. Обнаженные плечи вздрогнули.

– Перестань! – хихикнула она. – Мне щекотно.

Черный гондольер[35]

Дэлоуэй жил в старом прицепе, у нефтяной скважины. Прицеп стоял на берегу венецианского канала, неподалеку от кафе «Черная гондола», в пяти кварталах от площади Святого Марка.

Точнее, он жил там, пока не прошла мода на интеллигентов-затворников. Потом его охватила жажда странствий, и он отправился куда глаза глядят. Это версия полиции. Мои рассказы о необъяснимых страхах Дэлоуэя и намеки на загадочную силу, которой он боялся, всерьез не восприняли. Даже вещественные доказательства отвергли.

Я же верю – особенно по ночам, вспоминая его сны о Черном гондольере, – что Дэлоуэя забрали против воли в какое-то неизвестное, жуткое место.

Мелкий канал заполняется водой только во время коротких зимних ливней. В другое время его усыпанное ржавыми банками и почерневшей бумагой каменистое дно видно как на ладони. В стародавние, ныне кажущиеся сказочными дни по нему ходили гондолы. До сих пор сохранился горбатый мостик, настолько узкий, что две машины не разъедутся. Собираясь к Дэлоуэю, я всегда переезжал этот мостик, и мне приходилось притормаживать и сигналить, предупреждая встречных водителей. Въезжая на крутой мост и слетая вниз по пыльному склону, я чувствовал себя словно на американских горках. Сверху открывался вид на тесно поставленные бунгало, прицеп Дэлоуэя среди сорняков и черное приземистое сооружение позади него, которое неизменно появлялось в его кошмарах, – вышку над скважиной.

«Их ближайший пункт подслушивания», – говорил он за неделю до исчезновения, когда уже чувствовал себя загнанным в угол.

У Большого канала вид также плачевный. Изящные мосты Вздохов ныне пестрят дырами, из которых торчит арматура, вход на них перекрыт колючей проволокой – от мальчишек. Вдоль набережных видны нефтяные скважины. У некоторых еще уцелели вышки, а у тех, что ближе к жилым домам на побережье, вышки давно разобрали. Тем не менее все они с тихим постукиванием – местные жители не слышат его, настолько оно монотонно, – круглые сутки медленно высасывают залегающее под Венецией черное топливо, лениво покачивая овальными железными головами, словно динозавры или ослы на водопое, двигающиеся в ритме сонного осла из «Большого каньона» Ферди Грофе[36]. Насчет сырцовой нефти у Дэлоуэя была странная теория, вокруг которой вертелись все его страхи и которая, несмотря на свою мрачную дикость, лучше всего способна пролить свет на его исчезновение.

На месте «Черной гондолы» когда-то был легендарный «Газовый завод», а теперь это простая кофейня для битников. Интерес представляет разве что тамошний гитарист, немытый и вечно пьяный. Этого чумазого парня с козлиной бородкой, чья рубашка всегда была грязнее, чем рабочий комбинезон углекопа, мы с Дэлоуэем частенько слышали поутру, когда он уходил (не уверен, что домой). Он тренькал на своей гнусавой гитаре «Сюиту техасского нефтяника» – подражание вышеупомянутому Ферди Грофе – или заунывно голосил жутковатую битническую балладу о Черной гондоле. Дэлоуэя гитарист раздражал, чем дальше, тем сильнее, а вот я находил его забавным и не видел злого умысла в его мяуканье. Разве что он мешал людям спать. Как бы то ни было, он тоже пропал, пусть и по другим причинам, нежели Дэлоуэй… Наверное. По крайней мере, Дэлоуэй не считал гитариста их агентом. Нет, их агент был куда более важной птицей.

Кстати, площадь Святого Марка на самом деле называется иначе, но очевидно, что полвека назад ее постарались расположить внутри города так же, как ту, настоящую, на Адриатике. Перед барами и хмурыми лавчонками еще возвышаются портики, местами сохранились даже подлинные венецианские колонны, ныне выкрашенные в розовый и голубой, – возможно, вы видели их в фильме ужасов «Беспамятство», где за симпатичной, но чокнутой мексиканкой среди всех этих портиков и колонн гоняется автомобиль.

И разумеется, находится эта Венеция не в Италии, а в США – в Калифорнии. Некогда милый прибрежный городок, воплощение безумной мечты о копировании Венеции со всеми ее каналами, мостами и портиками на побережье Тихого океана, стал теперь одним из многочисленных районов Лос-Анджелеса.

Хотя напускной и гротескный романтический ореол этой Венеции был по-детски невинным, в городке укоренилась некая зловещая сила, пугавшая Дэлоуэя. Царство грез, не только радужных, но и мрачных, которые и доконали моего друга.

На рубеже веков новенькая Венеция привлекала киношников, торговцев недвижимостью, пожилых фермеров и моряков из Сан-Педро. Они приезжали покататься на подлинных гондолах, управляемых актерами-итальянцами, поесть экзотических спагетти, пошалить со своими подругами – которые с легкостью меняли широкополые шляпы и длинные платья на смелые, открывавшие руки купальники, короткие юбки и черные чулки, – потратить стопки зеленых банкнот за игровым столом и погонять в кабриолете на колесах с проволочными спицами по Спидвею, ныне превратившемуся в тесную извилистую улочку.

Затем киношники и прочие богатеи переместились в Редондо, Лагуну и Малибу, а в Венеции нашли нефть и стали повсюду бурить скважины. Несмотря на прилив денег, игорный бизнес пришел в упадок. Из азартных игр популярность сохраняло лишь бинго для домохозяек. Лос-анджелесская полиция десять лет до изнеможения боролась с этой порочной забавой, пока Лос-Анджелес не вытянул свои щупальца и не прибрал Венецию. Бинго тут же настал конец, всю Венецию застроили пляжными домами, пляжными квартирами и пляжными хижинами, а также заведениями вроде молелен, клиник клизмотерапии и «Дома для престарелых мамаши Голдберг». Венецию пока еще нельзя было назвать пляжной трущобой, но она определенно двигалась в этом направлении.

Гораздо позднее здесь появились битники – гениальные отбросы общества, святые варвары, массово мигрировавшие на юг из Биг-Сура, Норт-Бич и Разочарования, США, волоча за собой свои ветхие картинные галереи и жалкие авангардистские книжные киоски, своих высокомерных женщин в черных брюках, свой дзен и свои гитары, включая ту, на которой исполняли балладу о Черной гондоле.

С битниками пришли и не причислявшие себя к ним одинокие чудаки и интеллигенты вроде Дэлоуэя.

Я познакомился с Дэлоуэем в прекрасной библиотеке в центре Лос-Анджелеса. Стопки взятых нами книг были очень похожи – мировая история, геология, пато- и парапсихология, – и мы оба обратили на это внимание. Завязался разговор, в ходе которого я узнал многое об удивительном мировосприятии Дэлоуэя. Закончилось тем, что я отвез его домой, избавив от необходимости ехать кружным маршрутом на автобусе, а точнее, как я выяснил позже, от утомительной езды на попутках.

Всю дорогу мы оживленно болтали. Уже в этой дружеской беседе Дэлоуэй позволил себе сделать множество намеков на зловещую силу, угрожающую всему человечеству и, в частности, ему самому. Я даже задумался, не повернут ли он на теме мирового коммунизма, Синдиката или Общества Джона Берча[37]. Но, несмотря на вероятную манию преследования, он был идеальным партнером для интеллектуальных диспутов.

Когда мы уже подъезжали, Дэлоуэй вдруг занервничал и попросил остановиться в нескольких кварталах от дома. Однако я его переубедил. Я обратил внимание на нефтяную скважину у прицепа, служившего ему жилищем, – иначе Дэлоуэй наверняка подумал бы, что я решил, будто он стесняется этой конструкции. Он язвительно прокомментировал:

– Мой механический сторожевой пес! Выглядит невинной зверушкой, не правда ли? Но на поверхности видна лишь малая его часть, как у айсберга. Кстати, я однажды читал весьма убедительную статью о черном айсберге…

С тех пор я регулярно навещал Дэлоуэя в его прицепе, чаще всего по вечерам. Мы вместе ездили в библиотеку и даже изредка выбирались в злачные места вроде «Черной гондолы». Поначалу я считал, что он стыдится своего помятого алюминиевого жилища, внутри которого, впрочем, было весьма уютно и чисто, но позднее узнал, что он лишь боялся навлечь на других преследовавшую его неведомую опасность.

Дэлоуэй был худощавым, но мускулистым, с внимательным, умным взглядом и при этом натруженными руками. Как многие в наше время, он был невероятно начитан и эрудирован, однако применения своим знаниям не находил. У него не было ученых степеней и связей в нужных кругах, зато имелась целая коллекция нервных расстройств и эмоциональных барьеров. Он знал больше среднестатистического кандидата наук, но применял эти знания лишь для обоснования сомнительных гипотез. Одевался он с опрятностью и простотой заводского рабочего или недавно вышедшего на свободу заключенного.

Он подрабатывал в автомастерских и жил весьма бережливо, проводя время в размышлениях о вселенских проблемах, а порой – до нашего знакомства, когда его еще не одолели страхи, – устраивая сеансы групповой психотерапии или семинары по парапсихологии.

Столь непрактичный и неприбыльный образ жизни превратил Дэлоуэя в уникального мыслителя. Мир казался ему сборником головоломок, которые он, по-детски впечатлительный и увлеченный, стремился разгадать. Он был ученым, истинным философом, без всяких признаков интеллектуальной зашоренности и робости, свойственной профессиональным ученым, которым есть что терять. Дэлоуэем двигала романтическая, но трезвая тяга к знаниям. Атомы, молекулы, звезды, бессознательное, необычные наркотики и их действие (он пробовал мескалин и ЛСД), игры сознания, переплетение фантазий и реальности (вроде его снов о Черной гондоле), схожесть складок земной коры и коры головного мозга, мировая история, загадочные совпадения в реальности, литературе и за пределами литературы, политика – все это интересовало его. Он неустанно искал за всем этим некую объединяющую силу и был исключительно чувствителен к любым потрясениям.

Что ж, в конце концов он нашел эту силу или поверил, что нашел. Ему удалось убедить в этом и меня – даже сейчас, коротая вечера в одиночестве, я верю ему, – но новообретенное знание не принесло ему удовлетворения. Оно оказалось смертельным: все равно что узнать, кто стоит за организованной преступностью, наркотрафиком или американским фашизмом. Любому, кто совершит три вышеупомянутых открытия, следует готовиться к неминуемому визиту вооруженных людей, отравителей или бомбометателей с промытыми мозгами. Забравший же Дэлоуэя агент оказался куда изощреннее и опаснее, чем убийца Кеннеди.

Я уже упоминал о чувствительности. Во многом она была фирменной чертой Дэлоуэя. Он подскакивал от звуков, не слышных мне или перекрывавшихся неустанным стуком нефтяных качалок – напомню, одна из них находилась в нескольких ярдах от прицепа. Он щурился при малейшем изменении интенсивности света, которого я вовсе не замечал, и косился по сторонам, заметив малейшее движение. Он принюхивался к запахам, которые для меня перебивались запахом нефти и рыбным душком с моря. Еще он находил скрытые смыслы в газетных статьях и книжных абзацах. Уж на что я проницателен, а без помощи Дэлоуэя ни за что бы их не заметил.

Его чувствительность дополнялась мнительностью. Даже мои визиты пугали и немного раздражали его, независимо от того, вел ли я себя тихо или нарочито шумел, и от того, насколько нравилось ему в моей компании. Эта черта – дерганость или нервозность – проявлялась в нем сильнейшим образом. А если вспомнить о его затворничестве и нежелании выдавать свое местонахождение, станет ясно, почему я вначале подумал, что Дэлоуэй скрывается от закона, мафии или некоей политической организации.

Впрочем, если учесть природу силы, страшившей Дэлоуэя, ее черную бесчеловечность, ее вездесущность и глубокую, выходящую за пределы времени и пространства древность, то мнительность его была вполне объяснима – разумеется, если вы разделяли или хотя бы принимали во внимание его гипотезы.

Прошло много времени, прежде чем он поведал мне об этой силе, дал имя безликим доселе им. Быть может, он боялся, что я не поверю, скептически усмехнусь, сочту его чокнутым и перестану с ним общаться. Быть может – и я отдаю ему должное, – он искренне верил, что, рассказав обо всем, подвергнет меня серьезной опасности, той же, что неумолимо преследовала его самого. Он отважился на признание лишь тогда, когда жажда поделиться своими подозрениями, скорее даже убеждениями, с человеком, способным их понять, стала непреодолимой.

Он сделал несколько пробных заходов, но всякий раз отступал. Однажды он начал так:

– Если задуматься об источнике химического топлива, который один делает возможным современную цивилизацию и войну, без которого мы не могли бы надеяться или страшиться достичь других планет… – И на этом прервался.

В другой раз он сказал:

– Есть субстанция, заключающая в себе все необходимое для жизни, всю прошлую и всю будущую жизнь, если учесть бесконечное множество веществ, которые можно из нее получить… – И прикусил язык, после чего сменил тему.

А вот еще одна бесплодная попытка:

– Я твердо верю, что нет никакой разницы между органическим и неорганическим. Это все равно что проводить границу между натуральным и искусственным. Я уверен, что сознание зарождается на уровне электронов, а то и ниже – на уровне еще неизвестных науке частиц. В первую очередь я имею в виду…

Наконец я спросил его в лоб:

– Дэлоуэй, так чего же вы на самом деле боитесь?

– Нефти, чего же еще?! – ответил он и тут же принялся оправдываться: он якобы размышлял о роли нефти и нефтепродуктов в развитии рака.

Здесь мне стоит в общих чертах рассказать о догадках Дэлоуэя насчет этой таинственной силы.

Гипотеза Дэлоуэя, основанная на его обширных познаниях в истории, геологии и оккультизме, заключалась в том, что неочищенная сырая нефть является кровью индустрии, современного мира и современных молниеносных войн не только в переносном смысле. У нефти есть воля и разум, неорганическое сознание или подсознание, а все мы – ее порождения, марионетки, создающие современную технологическую цивилизацию по ее строгим указаниям. Образовавшись в каменноугольный и смежные с ним периоды палеозоя из растительных и животных останков, впитав в себя черную эссенцию всей существовавшей на земле жизни, нефть – черное кладбище мистического прошлого со всеми его зловещими призраками – сотни миллионов лет выжидала, строя темные замыслы, лениво пульсируя под твердой шкурой планеты, побулькивая в непроницаемых болотах и доверху заполненных каменных бассейнах, курсируя по мириадам протоков, сквозь пористые каменные кости, пока на поверхности не зародилось существо, способное воплотить все ее замыслы в жизнь. Когда же человек обрел нужную восприимчивость и получил необходимые технические знания, коллективное нефтяное бессознательное принялось отправлять ему телепатические послания.

– Дэлоуэй, это безумие! – вырвалось у меня, когда я впервые выслушал его теорию от «а» до «я». – Неизвестно, существует ли телепатия вообще, а уж телепатическая связь между человеком и неживой субстанцией…

– Вам известно, что нефтяные компании тратят гораздо больше средств на лозоходцев, чем на геологов? – мгновенно парировал он. – На лозоходцев и те псионико-электронные приборчики, что зовутся «нефтеискателями»? Ученые могут сколько угодно говорить о ненаучности лозоходства, но люди, вложившие в нефть все свое состояние, верят в него. А что есть лозоходство, как не хождение по земле в поисках телепатического сигнала от… того, что под землей?

Вкратце гипотеза Дэлоуэя сводилась к следующему: не человек нашел нефть, а нефть нашла человека. В Венеции не обнаружили нефть; это нефть, будто слепое чудовище, потянулась к поверхности своими уродливыми щупальцами и в конце концов нащупала Венецию.

Все сходятся во мнении, что нефть – живительная сила, кровеносная система современного технологического общества с его автомобилями, грузовиками и самолетами, военными кораблями и танками, баллистическими ракетами и космическими машинами на вонючем топливе. В некотором смысле Дэлоуэй лишь развил эту теорию, поместив за кровеносной системой сердце, которое эту кровь гонит, и мозг.

Безусловно, во многовековом резервуаре, наполненном сложными соединениями углеводородов – парафином, битумом и прочими – с различной температурой, вязкостью и электропроводимостью, под воздействием многообразных вибраций, бесконечно воздействующих на стены резервуара, могли зародиться химические и физические эквиваленты нервов и мозговых клеток. А раз есть мозговые клетки, значит есть и разум. В блоках памяти некоторых компьютеров используются трубки с ртутью. А человеческий мозг прекрасно изолирован и защищен от внешнего воздействия костяными стенами и так называемым гематоэнцефалическим барьером – весьма похоже на нефть, находящуюся под защитой крепкого каменного черепа и земной плоти.

Взгляните на это еще с одной стороны. Согласно естественно-научному материализму и антропологическому детерминизму, свободная воля человека – иллюзия, а его сознание – лишь сопутствующий синдром, бесполезное подражание атомным и молекулярным колебаниям, создающим абсолютную реальность. При такой картине нефть куда больше подходит на роль основополагающей силы, нежели человек.

Дэлоуэй даже определил – или решил, что определил, – главное устремление нефти. Когда мы обсуждали космические полеты, он вдруг воскликнул:

– Я понял! Нефть хочет попасть на другие планеты, чтобы вступить в контакт с внеземной нефтью, впитать ее многовековую силу и мудрость…

Разумеется, над подобными доводами принято смеяться, а их рассказчиков – направлять к психиатрам. Нельзя исключать, что Дэлоуэй в самом деле был сумасшедшим или имел склонность к черному юмору. Вполне возможно, что он обманывал и запутывал меня ради забавы, что вся его теория была выдуманной, а страхи – притворными. Он мог воспользоваться моей доверчивостью и потешаться надо мной, а его ужасное исчезновение могло быть лишь жестокой прощальной шуткой – так, кстати, считает и полиция, несмотря на очевидные вещественные доказательства.

Но я знал Дэлоуэя несколько месяцев, знал о его страхах, видел, как он вздрагивает и дергается, слышал, как искренне и напористо он приводит свои доводы, присутствовал при рождении множества его догадок – и я не верю, что меня обманывали.

Я множество раз сомневался в Дэлоуэе и его словах, но в конце концов перестал скептически относиться к его нелепой гипотезе относительно нефти. Не знаю, как бы я отреагировал, если бы услышал подобное от другого человека в другом месте. Но мы находились в огромном мегаполисе, и теперь мне кажется, что он – лишний довод в пользу теории Дэлоуэя.

В туристических путеводителях Лос-Анджелес описывается как сверкающий, чарующий город с россыпью киностудий, апельсиновыми рощами, украшенными изысканной лепниной домами, бассейнами, пляжами, извилистыми шоссе, белоснежными развлекательными комплексами и современными заводами – авиационными, ракетными, компьютерными, – а также исследовательскими центрами и конструкторскими бюро. Из виду упускают то, что Город Ангелов, и особенно его южная часть, до Лонг-Бич, наполовину занят нефтяными полями. Вонючие индустриальные кварталы перемежаются с аэропортами и районами типовой застройки, и выглядит это парадоксально. В городе не найдется места, откуда не видны усеянные нефтяными вышками холмы, даже сквозь едкую пелену смога. Холм Сигнал-хилл, возвышающийся над Лонг-Бич, ощерился вышками, будто копьями, и картина эта страшнее сцен убийств, некогда совершавшихся на его пустынных склонах.

Когда я впервые увидел один из этих холмов, тот, что у Калвер-сити, то сразу вспомнил «Войну миров» Уэллса и марсиан с их высоченными треножниками, топчущими британскую землю. Мне казалось, будто передо мной точно такие же башнеподобные создания, готовые в любую секунду двинуться на меня, – этакий осовремененный Бирнамский лес из «Макбета», идущий на Дунсинанский холм.

Рядом с вышками можно увидеть их союзников – блестящие очистные башни и чудовищные угловатые крекинговые установки, играющие узловатыми мускулами труб, а также отряды серебристых нефтехранилищ, сквозь смог кажущихся свинцово-серыми, и огромные газовые резервуары в сопровождении опор линий электропередач: издали эти опоры напоминают все те же нефтяные вышки.

В Венеции, где запах нефти вездесущ, скважины существуют бок о бок с жилыми домами и хижинами, а почва постоянно вздрагивает, словно под землей пульсирует огромное сердце, в теорию Дэлоуэя верилось особенно охотно. В 1926 году с местного пляжа бесследно исчезла Эйми Семпл Макферсон, чтобы потом обнаружиться в мексиканском городке со зловещим именем Agua Prieta – «темная вода». Она как будто телепортировалась туда. Приход в Венецию мечтателей и битников – и разумеется, «темного масла», aceite prieto – выглядел спонтанным, бессознательным движением людей и молекул, что лишний раз подкрепляло невероятную гипотезу Дэлоуэя или как минимум служило наглядной иллюстрацией положения человека в современном индустриальном обществе.

В любом случае эта иллюстрация была издевательски-ироничной и вкупе с чрезмерной чувствительностью Дэлоуэя позволяла понять, почему «Баллада о черной гондоле» в исполнении нашего чумазого гитариста-битника так действовала ему на нервы. Я нечасто оставался у Дэлоуэя допоздна и слышал ее всего два или три раза. Голос певца был глухим и сиплым, пел он неразборчиво, и текст известен мне лишь со слов Дэлоуэя. Половину слов взяли из других песен, рифм толком не было, но звучала песня весьма зловеще.

Черная гондола к тебе, мой друг, придет,

Атомные бомбы, атлантов и кошмары привезет…

Черная гондола встанет у дверей,

Вздыбит и асфальт, и гравий…

Черная гондола… тебя… везде… найдет!

Вторая строчка – сильно измененная строка из короткого стихотворения Йейтса, пятая отсылает к поэме «Конго» Вейчела Линдсея[38], а сама Черная гондола подозрительно напоминает Черный корабль из «Трехгрошовой оперы» Брехта и Вайля. Как бы то ни было, эта корявая баллада, в которой Черная гондола олицетворяла современную индустриальную цивилизацию вообще и нефть в частности, наверняка вызвала у Дэлоуэя новые кошмары, хоть его гондола и была несколько иной.

Прежде чем я перейду к рассказу о снах Дэлоуэя, следует закончить описание той силы, которая, по его мнению, правила миром и угрожала его собственной жизни – ведь он знал слишком много.

По словам Дэлоуэя, нефть обладала разумом и преследовала определенную цель. У нее были прислужники. По мнению Дэлоуэя, эти создания могли быть человекоподобными порождениями нефти, состоящими из некоей инфернальной эктоплазмы или чего-то более материального, – маслянистыми гуманоидами, способными передвигаться самостоятельно. Или же людьми, порабощенными нефтью либо добровольно поступившими к ней на службу. Для этого они приняли, как непривычно шутливо выразился Дэлоуэй, «черное крещение».

– Черный человек из ведьмовского культа! – как-то раз заявил он. – Наверняка был разведчиком. Зондировал почву, как говорится. Нельзя забывать, что нефть обнаружили в Пенсильвании, известной своими ведьмами. Впрочем, не на голландской территории, а в Титусвилле, в тысяча восемьсот пятьдесят девятом, накануне великой и трагической войны, в которой плоды технического прогресса получили обширное применение. Нельзя забывать и о том, что Черный человек – вовсе не негр, иначе он был бы Коричневым: это чернокожий европеоид. Есть, конечно, и коричневые нефтепродукты, и даже зеленоватые. Многие сравнивают Черного человека с дьяволом, но эту теорию в пух и прах разбила Маргарет Мюррей в «Боге ведьм» и других книгах. Впрочем, нельзя с уверенностью утверждать, что негры здесь не замешаны, – добавил Дэлоуэй, привычно перескакивая с одной мысли на другую. – Я считаю, что неспроста расовый вопрос, наряду с космическими полетами, так усиленно обсуждается в наши дни. Нефть использует черный цвет для маскировки.

– А атомная энергия? Вы еще об этом не упоминали, – спросил я несдержанно или, скорее, нервно.

Дэлоуэй пробуравил меня взглядом.

– Я полагаю, что ядерная энергия – отдельный подземный разум, – сообщил он. – Вместо болотных газов – гелий. Вместо древесной смолы – урановая смолка. Ядерная энергия куда больше нефти склонна к самосозерцанию, но вскоре наверняка проявит активность. Возможно, вражда между этими кровопийцами – ключ к спасению человечества! Или, что вероятнее, залог его неминуемой гибели.

Если верить Дэлоуэю, темные агенты нефти не только занимались шпионажем, но и указывали на новые месторождения и способы использования нефти, а также избавлялись от слишком внимательных и проницательных людей.

– Взять, например, Рудольфа Дизеля, изобретателя всем известного двигателя, – рассказывал Дэлоуэй. – Кто в тысяча девятьсот тринадцатом скинул его с парохода в Северном море? Перед самым началом войны, открывшей все преимущества танков, бронеавтомобилей, цеппелинов и самолетов? Никто и близко не подошел к разгадке. Люди тогда не знали, что в соленой воде, особенно на континентальном шельфе, нефти не меньше, чем на суше. Я не сомневаюсь, что Дизель слишком много знал. Поэтому его и утопили! То же самое могло случиться с Амброзом Бирсом, пропавшим примерно тогда же в богатых нефтью землях на границе Мексики и Техаса, но здесь я не уверен. История нефтедобычи пестрит легендами, на мой взгляд абсолютно достоверными, об изобретателях новых видов топлива, о людях, совершивших важные открытия и тут же исчезнувших без следа. А нефтяные миллионеры не слишком склонны к филантропии и цивилизованному взгляду на мир. Каждое нефтяное месторождение хранит свои страшные тайны и своих черных призраков. Месторождения Южной Калифорнии – не исключение.

Мне было тяжело – точнее, неловко – выслушивать откровения и сумасбродные предположения Дэлоуэя, шедшие вразрез с его прежней молчаливостью и таинственностью. Особенно утверждения о черном инфернальном создании в самом сердце ультрасовременного американского Юго-Запада. Тяжело, но не слишком. Я всегда без скепсиса относился к сверхъестественному и уж точно не стал бы утверждать, что в Южной Калифорнии с ее недружелюбным, пустынным побережьем не могут обитать призраки, только потому что она молода и чиста, а прежние местные культуры были недоразвитыми – глупые и покорные индейцы, строгие и жестокие миссионеры… Призраки – порождение атмосферы, а не эпохи. Я видел недостроенный район в Голливуде, который показался мне куда более призрачным, чем старейший дом в Новой Англии. Улицы, тротуары и канализацию там проложили тридцать лет назад, но покупатели так и не появились, район зарос сорняками и кустарниками, дома просели на добрый десяток футов, тротуары разрушились, трубы торчат из-под земли, а единственными обитателями непроходимых сухих зарослей стали ящерицы, редкие юркие змеи да мохнатые тарантулы.

Несмотря на постоянное строительство, сравнивание холмов и осушение болот, появление ракетных и нефтеочистительных заводов, телевидения, санаториев, научных центров и прочих благ цивилизации, способствующих росту здешнего населения, таких районов и городов-призраков полно по всей Южной Калифорнии.

Есть еще каньон Потреро, оставшийся после землетрясения разлом, что проходит сквозь фешенебельный район Пасифик-Палисейдс. Спуститься в него не получится: стены слишком круты и там, где не обваливаются, покрыты зарослями толокнянки, сумаха и падуба. Почти неприступный каньон Потреро служит домом черным лисицам, койотам и грозным ястребам и дремлет, не обращая внимания на светлые современные здания, выстроенные вокруг него. Как там у Кольриджа? «Расщелина по склону ниспадала… под бледною луной… пленительное место!»

Кроме того, вы можете в ясный день взглянуть на Тихий океан и овеянный загадочным, романтическим ореолом остров Санта-Барбара: двести восемнадцать тысяч акров, не считая Санта-Каталины с ее пятьюдесятью пятью тысячами, признанными закрытой территорией то ли по правительственному указу, то ли по чьей-то прихоти.

Даже земля Южной Калифорнии, состоящая из осадочных пород, лишенная плотного каменистого каркаса, кажется, пропитана необъяснимыми энергиями, чуждыми геологически стабильным зонам. Волей-неволей поверишь в теорию Дэлоуэя о разумной, истово защищающей свои тайны нефти. Ежегодно здесь случаются обвалы и сели, уносящие машины и постройки. Порой дома просто проваливаются под землю. В 1958 году на Тихоокеанское шоссе обрушился целый холм в сотню футов высотой; расчистка шла полгода, грузовики круглосуточно перевозили камни и песок, чтобы проложить объездную дорогу.

Еще недавно эту дорогу называли шоссе Рузвельта, но теперь это шоссе Кабрильо или даже El Camino Real – «королевская дорога». В погоне за эффектными названиями улицы получали вместо испанских названий английские, потом итальянские, потом опять испанские, а кварталы именовались то «палисадами», то «высотами», то «холмами», то «акрами», то «ривьерами», то «месами», то «кондоминиумами». По злой иронии судьбы, в Южной Калифорнии даже история может поворачивать вспять.

В начале века сюда хлынул поток настоящих и мнимых теософов, медиумов и оккультистов. Многих манили неведомые здешние силы – не меньше, чем роскошный цыганский табор киноделов, деньги пенсионеров и здоровый климат, который в те годы немного портили промозглые западные ветра и засушливая, постоянно горевшая Санта-Ана; теперь к ним прибавился смог. Здесь собирались оккультисты всех мастей: сектанты движения «Я есмь», поклонявшиеся неким Вознесенным Владыкам и закатывавшие дорогие вечеринки, босоногие последователи Кришны Венты, постоянно появлявшиеся в местах крупных происшествий и наконец устроившие 7 декабря 1958 года взрыв в Бокс-Кеньон, в результате которого погибли десять человек, включая, предположительно, их лидера. Сюда приходили розенкрейцеры и теософы, в том числе Кэтрин Тингли, Анни Безант и их последний Мировой Учитель Кришнамурти, который по сей день живет в Охай-Вэлли. Возвышенные участники Содружества самореализации, основанного Парамахансой Йодагандой: тело его, по утверждению патологоанатомов, после смерти не разлагалось более двадцати дней. Эдгар Райс Берроуз, который перенес прекрасный теософический мир на Марс и чье творчество теперь увековечено в названии одного из районов Лос-Анджелеса – Тарзана. Фанатики летающих тарелок, устраивавшие фестивали в пустыне, и даже распрекрасная Глория Ли, жадно ловившая послания человека с Юпитера. И так далее и так далее.

Поэтому, когда Дэлоуэй стал делиться со мной своими опасениями и убеждениями насчет черных нефтяных призраков – аколитов, агентов, амебоподобных гуманоидов, как их ни назови, – мне понравилась эта идея, хотя до конца я в нее не верил. Господи, если призраки существуют, то где, как не в Венеции? Призраки индейцев и тех, кого индейцы звали «древними», призраки матросов Кабрильо, открывшего этот берег в 1592 году и умершего на продуваемом всеми ветрами Сан-Мигеле к западу от острова Санта-Барбара. Призраки миссионеров и жертв мексиканских бандитов, призраки испанцев и янки, призраки золотоискателей и самозваных борцов с преступностью, анархистов и штрейкбрехеров, игроков, гондольеров, всех, кто гонялся за мечтой. А мечты возвращались. На болотистой южной окраине Венеции недавно построили гавань для яхт со всевозможными удобствами, фешенебельными прибрежными апартаментами и домами – осталось только заманить сюда покупателей и дождаться, пока те не обуздают здешние бурные волны. Предлагают даже соединить гавань со старыми каналами, чтобы те очистились и круглогодично заполнялись водой, и вернуть на них гондолы. По иронии судьбы, одновременно с этим ведется настоящая судебная битва за разрешение на разработку прибрежных месторождений, за установку буровых платформ на тихоокеанском мелководье сразу за молами, ограждающими венецианские пляжи. Уэллсовские марсиане смогут войти в воду по грудь. В современном мире мечты и жадность обычно ходят рука об руку.

Поэтому я слушал, как Дэлоуэй пересказывает свои сны о Черной гондоле – точнее, сон, ибо он всегда был примерно одним и тем же, – и довольно серьезно относился к невероятной гипотезе о таящейся в недрах земли нефти и ее порождениях. Я перескажу историю его собственными словами, так, как запомнил их, услышав поздно вечером в тесном прицепе сразу после того, как мимо прошел пьяный гитарист. Дэлоуэй поведал ее под едва слышный шум волн и мерное постукивание качалки в нескольких ярдах от нас, за тонкой металлической стеной с маленьким полуприкрытым окном. Поведал так, что в мою голову закрались опасения о сверхъестественных черных созданиях, караулящих там же, снаружи, и подбирающихся все ближе.

– В начале сна я всегда сижу в Черной гондоле, – рассказывал Дэлоуэй. – Лицом к носу, держась за борта. Похоже, я только что вышел из прицепа и ступил на борт, но точно не помню. Мы уже на канале, доверху заполненном водой, плывем в сторону Большого канала. Моя одежда в нефтяных пятнах, но я не знаю, где измазался. Стоит глубокая ночь. Фонари не горят. Света хватает лишь на то, чтобы очертить силуэты домов. В окнах темно, я вижу лишь редкие проблески – не ярче фосфоресцирующего свечения возле мола летней ночью, когда туда прибивает много водорослей и дохлой рыбы. Но этого свечения достаточно, чтобы я видел легкую рябь на воде. Гондола самая обыкновенная, узкая, со вздернутым носом, только черная, непроницаемо-черная. Свет от нее не отражается. Ведь слово «гондола» еще означает вагонетку для угля. Они ходят по рельсам, а я частенько катался на товарных поездах. Возможно, здесь есть какая-то связь. Я слышу взмахи и легкий плеск, когда гондольер отталкивается от дна шестом. Звук такой же ритмичный, как стук качалки. Но я не осмеливаюсь взглянуть на гондольера! Я застыл, до смерти напуганный и безмолвным гондольером, стоящим у меня за спиной, и пунктом назначения. Я еще крепче вцепляюсь пальцами в борта. Наяву я иногда пытаюсь представить, как выглядит гондольер, каким он предстанет мне, если я наберусь смелости взглянуть. Я представляю тощую фигуру высотой семь футов. Он сутулится и нагибает голову в капюшоне. Одежда плотно прилегает к телу. На ногах – остроносые сапоги. Большие руки с длинными пальцами крепко держат шест. Он полностью черный – не такой, как гондола, а блестящий, будто намазанный маслом, с зеленоватым отливом. Адский водяной, выплывший из нефтяного океана. Но во сне я даже не помышляю на него смотреть. Мы сворачиваем на Большой канал и движемся к гавани, но ни там, ни на Плая-дель-Рей не горят огни. Ярких звезд тоже нет, а те, что есть, едва заметно поблескивают. Я ищу взглядом огни взлетающих из аэропорта самолетов. Даже одна пара в небе над морем, красный с зеленым, успокоила бы меня. Но я ничего не вижу. Вокруг стоит резкий запах нефти. Часто ли мы чувствуем во сне запахи? Я – только в этих снах. Мы проходим под двумя мостами. Свечения хватает, чтобы разглядеть их изгибы, следы разрушений, торчащие куски бетона с арматурой. Запах усиливается. Наконец я замечаю перемену в нашем движении. Рябь не становится сильнее, глухой стук шеста продолжается все в том же ритме, но гондола на два-три дюйма оседает в воде. Я гадаю, что происходит. В гондолу никто не садился, ни до меня, ни после. Я шарю ногой по дну – сухо, ни капли воды. Но гондола оседает. Почему? Запах становится еще сильнее, удушливее. Гондола продолжает опускаться; кончики моих пальцев за бортом погружаются в воду. Точнее, не в воду. Я сознаю, что вокруг нас – нефть. Или, как минимум, плотная нефтяная пленка на поверхности воды. Чем плотнее она становится, тем глубже опускается гондола.

Дэлоуэй пронзительно посмотрел на меня.

– Это вполне логично, – заметил он. – Например, в море ртути лодка будет держаться очень высоко, потому что ртуть тяжелее свинца. А вот в нефти или бензине утонет, если у нее низкий надводный борт. Нефть легкая. На три десятых легче воды. Странно, учитывая, какие густые масла мы получаем из нефти. Однако тот же вазелин не тонет. Таким образом, если лодка плывет в слое нефти на поверхности воды и толщина этого слоя меньше ее осадки, лодка будет погружаться, если толщина слоя увеличится. Когда под нефтью не останется воды, лодка либо перестанет погружаться, либо, наоборот, потонет. Во всех моих снах слой нефти становится толще. Мне кажется, что весь Большой канал заполнен нефтью. Черная жижа переливается через борта, но Черная гондола продолжает упорно и даже стремительнее, чем раньше, двигаться вперед. Похоже на взлет самолета, только вниз. Или на погружение подводной лодки. Я отпускаю борта и хочу выпрыгнуть, хоть и опасаюсь утонуть, не добравшись до берега, но гондольер крепко прижимает меня шестом к скамье. Его повеление не двигаться – скорее гипнотическое или магическое, нежели физическое, но противиться я не могу. Мне не выбраться из тонущей гондолы. Я понимаю, что пришла моя смерть. В последний раз отчаянно ищу глазами огни самолета, и тут нефть ласково обнимает меня, поднимаясь к самому лицу. Я сжимаю губы, задерживаю дыхание и зажмуриваюсь. Нефть покрывает меня с головой. В последние мгновения я понимаю, что мы продолжаем мчаться сквозь черную жижу, но плотная нефть не сбивает меня с ног. Я не чувствую сопротивления – только бесконечную ласку. Смерть и агония все не приходят. Я жду, когда сдерживать дыхание станет невозможно, но у меня не возникает желания вдохнуть. Напряженные мускулы груди и лица расслабляются. Я открываю глаза и вижу сквозь нефть. С ее помощью. Тусклое темно-зеленое свечение дает понять, что мы по-прежнему опускаемся и движемся на большой скорости сквозь просторную скалистую пещеру, заполненную нефтью. Судя по всему, мы попали в нее через Большой канал, сквозь неизвестные мне ворота или шлюз, когда я, зажмурившись, готовился к гибели. Пока я ничего не видел, Черный гондольер переместился вниз и плыл впереди гондолы, таща ее за собой, будто фантастический дельфин или адский водяной. У носовых планширов то и дело мелькали подошвы его длинных остроносых стоп – или хвостовые плавники? Я произношу: «Я принял Черное крещение. Вступил в Черное братство». Наша скорость растет; мы мчимся сквозь причудливые гроты, петляем по узким туннелям, неровные стены которых пестрят самоцветами и золотыми самородками, проносимся под сводами пещер, усыпанными соляными кристаллами, будто алмазами. Даже во сне я сознаю, что этот образ подземной нефти противоречит всем законам геологии, ведь нефть не может существовать свободно, она обязательно смешивается с почвой, горными породами и песком, но картина не меняется. Она удивительно реалистична. Быть может, я изменился в размерах, став крошечным. Может быть, изменилось мое восприятие, и теперь я вижу все образно. Или же геология лжет. Скорость становится невероятной. Мы несемся, как атом в нефтяной плазме огромного живого мира. Я по наитию понимаю, где мы. Вот мы под Каракасом, а вот – под Плоешти. Вот Баку, Ирак, Иран, Индия, Индонезия, Аргентина, Колумбия. Оклахома, Алжир, Антарктида, Атлантида… Больше похоже на то, будто мы среди космических галактик, а не в недрах земли. Кошмарная гонка продолжается… все вокруг кружится и извивается… тусклое мерцание… долгожданная усталость… Но вдруг я понимаю, что бледно-зеленые мерцающие нити – это нервы нефти, тянущиеся ко всем ее месторождениям, даже малейшим. Я приближаюсь к мозгу и скоро узрю Бога. Даже в этом кошмаре я никогда не теряю из виду моего провожатого. Время от времени на ярко-зеленом фоне вновь возникают его заостренные нижние конечности. На этом сон обрывается. Я больше не в состоянии терпеть мельтешение. Я измотан. Я просыпаюсь в холодном поту и тут же снова погружаюсь в глубокий сон без видений, от которого пробуждаюсь много часов спустя, вялый и обессиленный.

Обычно после рассказа Дэлоуэй вопросительно смотрел на меня и едва заметно улыбался, как будто сам удивлялся невероятной причудливости своего рассказа, однако тоска в его глазах живо напоминала о том, как он тщетно искал взглядом огни самолета во сне, уносясь вглубь на Черной гондоле.

Таким был сон Дэлоуэя. Описать впечатление, которое он на меня произвел, гораздо труднее. Не забывайте, что Дэлоуэй рассказывал мне его по частям, сперва кратко, несерьезным тоном, как рассказывают о глупых сновидениях. Лишь позднее он стал добавлять детали и подробно описывать увиденное. Нельзя также забывать, что со дня нашей встречи сон снился ему не менее шести раз и становился все детальнее. Дэлоуэй посвящал меня в подробности сна вперемешку с повествованием о своей нефтяной гипотезе, понемногу давая понять, как сильно он верит в свои догадки. Наконец, не забудем, что его нервы в начале нашего знакомства казались весьма крепкими, а под конец совсем расшатались.

Помню, первые один-два раза мы анализировали сон с точки зрения психоанализа. В нем были очевидные символы рождения, смерти и секса: путешествие в жидкости, возвращение в утробу, нефтяные ласки, шест гондольера, прохождение под мостами, извилистые туннели, затрудненное дыхание, ощущение полета и прочее. Насколько помню, Дэлоуэй опасался, что погружение в удушливую тьму может намекать на подсознательный страх оказаться гомосексуалистом, в то время как я продвигал куда более приземленную теорию: боязнь нефти – следствие отвращения к работе механика, которой Дэлоуэю приходилось заниматься, чтобы зарабатывать на жизнь. Мы также задумывались о том, может ли здесь быть замешан расовый вопрос – среди предков Дэлоуэя были индейцы, – и пытались понять, кого из персонажей детства Дэлоуэя мог олицетворять Черный гондольер.

Но в тот день, когда Дэлоуэй рассказывал свой сон в последний раз, я задернул штору на маленьком окошке со стороны нефтяной скважины. Мы поглядели друг на друга и принялись обсуждать какую-то насущную чепуху.

К тому времени у Дэлоуэя уже начались весьма заметные вспышки страха. Одной из причин стали слухи о том, что нефть стала протекать в Большой канал сквозь подземную трещину, вероятно, в результате дефекта скважины. Дэлоуэю хотелось взглянуть на то место, но мы не успели до захода солнца и не увидели даже следа рабочих. Тогда Дэлоуэй внезапно решил, что дело не стоит хлопот, и мы вернулись. В Венеции темнеет быстро – Лос-Анджелес располагается так близко к тропику Рака, что на небе можно увидеть созвездие Скорпиона, Южный Крест и даже яркий Фомальгаут. На узких улочках Венеции, половина которых – пешеходные, закрытые для автомобилей, быстро становится мрачно. Помню, что на пути назад мы спешили, спотыкаясь о песок и мусор, но это не объясняет того, почему Дэлоуэй по возвращении так тяжело дышал.

Однажды во время нашего непризнанного побега, когда мы пересекали заброшенный участок у Большого канала, он схватил меня за руку и потащил в обход чуть более темного клочка земли, словно опасался, что там может быть замаскированная нефтяная залежь. Такие действительно встречаются, но в Венеции о них слыхом не слыхивали.

Тем же вечером Дэлоуэй дважды или трижды находил повод выйти на улицу и поглядеть в сторону Большого канала, будто ожидал, что оттуда к нам потянутся нефтяные щупальца или придут какие-нибудь создания.

Чтобы успокоить его и заставить мыслить разумнее, я заметил, что, по его собственным словам, утечки нефти в тихоокеанском регионе – дело обычное. Купальщики нередко пачкают ноги в мазуте и винят в этом заводы, сбрасывающие нечистоты куда попало, не зная, что на самом деле причиной тому – подводные трещины, которые возникали в этих краях задолго до Кабрильо. Я также привел в пример смоляные ямы Ла-Бреа в западном Лос-Анджелесе, в которых обнаружились кости саблезубых тигров и их добычи. Собственно, «бреа» по-испански и есть «смола». Многие модно звучащие названия в Лос-Анджелесе на самом деле означают всякую чепуху. Например, Лас-Пулас означает «блохи», Темескаль – «баня», а Ла-Сьенега – на этой улице расположились самые дорогие и роскошные рестораны – «болото».

Мои доводы были приняты в штыки. Дэлоуэй и не думал успокаиваться. Он бормотал:

– Чертова нефть и животных не щадит! Ладно хоть хищников вместе с жертвами достала…

Он снова вышел на разведку. Когда открылась дверь, грохот качалки внезапно показался мне значительно громче обычного.

Слухи об утечке нефти оказались сильно преувеличенными. Не помню даже, чтобы ее понадобилось устранять. Но благодаря этому я многое понял о душевном состоянии Дэлоуэя – отчего ухудшилось и мое собственное.

Нужно упомянуть также о несчастье с машиной Дэлоуэя. Он за бесценок купил старую развалюху и привел ее в порядок, потратив почти все свои скудные сбережения на запчасти. Я мысленно аплодировал, полагая, что труд пойдет ему на пользу. Кстати, предложения дать ему денег взаймы Дэлоуэй отверг.

Но как-то вечером я нашел Дэлоуэя дрожащим и измотанным после долгой поездки на попутках. Его машина куда-то подевалась. Как выяснилось, он ехал по шоссе Сан-Бернардино, когда в туннеле прямо перед ним перевернулся и загорелся бензовоз. Я слышал об этом по радио несколькими часами ранее – шоссе пришлось перекрыть надолго. Машину Дэлоуэя занесло на разлившемся топливе, но он смог ее остановить. Сзади в него ударились еще два автомобиля. Выехать было невозможно. Дэлоуэю удалось выбраться и убежать – водитель бензовоза тоже чудесным образом спасся, – но его машина вместе с другими выгорела дотла. Страховки у него, разумеется, не было.

Дэлоуэй так и не признался мне, что авария подстерегла его в тот момент, когда он собирался навсегда покинуть Венецию и Лос-Анджелес. Наверное, стеснялся, что решил сбежать, не предупредив и не попрощавшись. (Я бы его понял. Иногда нужно расставаться именно так, чтобы не утратить решимость.) Но я заметил исчезновение большого старого чемодана, обычно стоявшего у входа в прицеп. Вероятно, он сгорел вместе с машиной.

Позднее полиция сочла это важным свидетельством того, что Дэлоуэй скрылся добровольно. Он ведь однажды попытался уехать, не известив меня, и сделал бы это, если бы не авария. Деньги у него были на исходе (выяснилось, что он задолжал арендную плату за последний месяц). Он перебивался временными заработками, а иногда, по утверждению полиции, вообще бродяжничал. Разве удивительно, что он смылся при первой же возможности?

Признаю, логика в этом есть. Оказалось, полиция давно интересовалась Дэлоуэем. Его подозревали в торговле марихуаной. Может, так оно и было; он говорил, что несколько лет назад баловался травкой.

Я всегда скептически относился к историям, в которых главный герой, оказавшийся один в неприятном, пугающем месте вроде прицепа Дэлоуэя, остается там, пока страх не доконает его, хотя в любой момент может покинуть это место. После знакомства с Дэлоуэем я изменил свое мнение. Дэлоуэй пытался сбежать. Отчаянная попытка, предпринятая им, не удалась, и его это подкосило. Он смирился. А может, подсознательное желание узнать, что же будет, если он останется – ведь любопытство есть одна из главных человеческих черт, – перевесило желание уехать.

В день аварии я оставался с ним допоздна. Хотел развеселить его, убедить, что катастрофа была всего лишь случайностью, а не следствием заговора против него. Казалось, у меня получается.

– Знаете, я ведь добрых десять минут плелся за этим бензовозом, – признался Дэлоуэй. – Боялся, что случится неприятность, если я попробую его обогнать.

– Вот видите, – сказал я. – Если бы вы сразу его обогнали, то избежали бы аварии. А неотрывно следовать за странно ведущей себя машиной – значит напрашиваться на беду. Так любой может попасть в аварию.

– Нет. – Дэлоуэй помотал головой. – Тогда бы авария случилась раньше. Разве непонятно? Это же был бензовоз! Даже если бы я его обогнал, нефть нашла бы способ остановить меня, даже не сомневайтесь! В крайнем случае из-под шоссе вырвался бы нефтяной фонтан и снес бы меня с дороги. Помните, как в тысяча девятьсот тридцать третьем, во время землетрясения, нефть с Сигнал-Хилл залила все улицы в Лонг-Бич?

– По крайней мере, вы остались в живых, – заметил я, желая хоть как-то подкрепить свою позицию.

– Нефть не собиралась убивать меня прямо там, – мрачно парировал Дэлоуэй. – Лишь хотела, чтобы я развернулся. У нее на меня другие планы.

– Дэлоуэй, послушайте! – нарочито вспылил я. – Если захотеть, то любое происшествие можно истолковать как покушение со стороны неведомой силы. Например, сегодня у меня на кухне случилась небольшая утечка газа. Что мне теперь думать?..

– Она и до вас добралась! – Дэлоуэй побледнел и вскочил на ноги. – Природный газ с нефтью – как брат и сестра. Держитесь от меня подальше! Это небезопасно! Я же предупреждал. Уходите!

Я, конечно же, не послушался, но спустя пару часов настроение Дэлоуэя, как и мое, не улучшилось. Он принялся анализировать прошлогоднюю катастрофу, когда в Болдуин-Хиллс прорвало водохранилище с тремястами миллионами галлонов воды. Ущерб оценивался в десятки миллионов долларов. Вода повредила и унесла множество автомобилей, затопила и разрушила тысячи домов. Однако благодаря своевременному оповещению с полицейских мотоциклов и вертолета погибших можно было пересчитать по пальцам.

– Рядом с водохранилищем были нефтяные скважины, – сказал Дэлоуэй. – Даже тупые чиновники признали, что причиной протечки с высокой долей вероятности стало оседание почвы в результате бурения. Помните, какую площадь залило? От Ла-Бреа до Ла-Сьенеги – от смоляной ямы до болота! А чем был промазан резервуар? Что за вещество подвело в ключевой момент? Гудрон!

– Дэлоуэй, но бурением-то занимаются люди, – устало возразил я. – Гудрон – инертный…

– Инертный?! – огрызнулся Дэлоуэй. – Конечно, как атом урана! Что направляет лозу лозоходца? По-прежнему думаете, что в мире всем заправляют люди?

После этого я поспешил уйти. Я злился на себя за то, что потратил уйму времени, и на Дэлоуэя и радовался, что не увижусь с ним завтра из-за вечерней деловой встречи.

Возвращаясь домой, я впервые за долгое время задумался, не психопат ли Дэлоуэй. В то же время меня смутил слабый запах масла в машине. Пришлось открыть окна, несмотря на холодный туман. Заводя мотор, я продолжал думать о масле. Черт побери, этот человек отравлял мне жизнь своими параноидальными фантазиями! Может, и правда лучше было бы держаться от него подальше?

Следующей ночью я проснулся в два часа от раската грома. Дождь барабанил по крыше, громко булькал в трубах, и я подумал, насколько громче, должно быть, он стучит по прицепу Дэлоуэя. А если молния ударит в нефтяную скважину? Велика ли опасность пожара? Это был первый и довольно ранний осенний ливень; казалось, ему не будет конца. То и дело раздавались раскаты грома, сверкали молнии. Я слушал дождь пару часов, размышляя о Дэлоуэе и его сумасбродных идеях, которые, впрочем, в такую погоду вовсе не казались сумасбродными, и представлял, как венецианские каналы заполняются водой, а низенькие домики и нефтяные скважины сопротивляются ударам кулаков грома и сияющим копьям молний.

Наверное, эти думы и заставили меня одеться и в пять утра потащиться в потемках к Дэлоуэю. Дождь с грозой прекратились, но повсюду попадались плоды их труда – поломанные ветви деревьев, глубокие грязные лужи, доверху наполненные канавы и даже фонтаны, бившие из канализационных люков, крышки которых сорвало под напором грязной воды из стоков.

Других легковушек на дороге я не видел, только несколько пожарных машин и автомобили аварийных служб. Добравшись до Венеции, я сразу заметил, что район, где живет Дэлоуэй, обесточен – случилась крупная авария. Не имея других источников света, кроме фар, я поехал осторожнее. Венеция была похожа на мертвый город, на развалины после бомбардировки. Я не встретил ни души; лишь в некоторых окнах горели свечи. Однако улицы не были затоплены, и еще до восхода солнца я пересек узкий горбатый мостик – даже сигналить не пришлось! – припарковался на привычном месте, заглушил двигатель, погасил фары и вышел.

Теперь я должен описать все предельно точно.

Выключив мотор, я понял, что вокруг стоит абсолютная тишина. Шума грозы не было слышно, лишь изредка с крыши или листьев падали капли.

Вышка у жилища Дэлоуэя по-прежнему качала нефть, но со странным присвистом, которого я прежде не слышал. Свист сопровождался звонким дребезжанием, словно капли бились о металл.

Я подошел к берегу канала. Света было мало, но достаточно, чтобы не оступиться. Как я и представлял, канал был заполнен до краев.

Потом я услышал новые звуки: слабый ритмичный шорох и глухие удары, раздававшиеся с интервалом в три секунды, как будто в дно ударял шест гондольера.

Я вгляделся в черную мглу канала. Пульс участился, по шее пробежали мурашки. На мгновение мне показалось, что я вижу силуэты гондольера и пассажира, уплывающих от меня, но утверждать наверняка не могу.

Если бы я и набрался смелости последовать за ними, путь мне все равно преградила бы решетка, поэтому я побежал к машине за фонариком. На полпути обратно я замешкался, подумав, что лучше просто подогнать к каналу машину и посветить фарами, но я не был уверен, что смогу правильно ее поставить.

Я осветил канал фонариком.

Первый же луч снова выхватил, как мне показалось, Черную гондолу, которая уже почти скрылась за поворотом на Большой канал.

Но рука дрогнула, и пока я снова направлял луч, канал опустел. Я несколько секунд водил фонариком туда-сюда, вверх-вниз, но так ничего и не увидел.

Я подумал, не запрыгнуть ли в машину, чтобы проехать вдоль Большого канала, и позднее действительно сделал это, но сперва решил проверить прицеп. В конце концов, я не сильно шумел, и спящий Дэлоуэй мог меня не услышать. Проверка требовала всего нескольких секунд. Все виденное и слышанное мной было нечетким и могло оказаться лишь иллюзией, галлюцинацией, хоть и весьма реалистичной.

Горизонт на востоке порозовел. Я снова услышал непривычные звуки, свист и дребезжание, со стороны скважины, остановился, чтобы посветить туда, а затем на прицеп Дэлоуэя.

В скважине что-то сломалось. Случилась протечка, и тонкие струйки нефти брызгали на стену прицепа и даже в оставленное открытым окно.

Позднее некоторые свидетели утверждали, что молния дважды била прямо в крыши их домов, но расследование так и не установило, был ли ее удар причиной поломки насоса. Я считаю, что молния что-то включила.

Дверь в прицеп была закрыта, но не заперта. Открыв ее, я посветил внутрь. И не увидел ни Дэлоуэя, ни кого бы то ни было.

Первым делом я осмотрел койку Дэлоуэя под окном. В этот момент раздался свист, и нефть брызнула в окно, еще сильнее пачкая грубые коричневые одеяла. Нефть жутко воняла.

Затем я посветил наружу… и остолбенел от ужаса.

То, что я видел и слышал у канала, могло быть игрой воображения. Нельзя отрицать, что восприятие порой играет с нами злые шутки.

Но то, что я видел в доме, было, вне всякого сомнения, реальным и материальным.

Поломка насоса могла косвенно подтверждать гипотезу Дэлоуэя, но могла оказаться и случайностью.

То, что открылось мне, случайностью не назовешь. Это служит доказательством либо злых намерений сверхъестественных сил, либо, как настаивает полиция, хорошо спланированной мистификации. К слову, полицейские весьма многозначительно поглядели на меня, выдвигая эту версию.

Понадобилось время, чтобы прийти в себя и внимательнее осмотреть то, что так меня шокировало. Рассвет уже набирал силу, но без фонарика по-прежнему было не обойтись.

Чуть позже я совершил упомянутую ранее поездку вокруг Большого канала и тщательно все осмотрел, несколько раз спускаясь к воде и даже заходя на разрушенные мосты.

Несмотря на сильный нефтяной запах, я не увидел ни пятнышка нефти, ни лодки, ни тела.

Тогда я вызвал полицию. К своему стыду, я сразу же выложил им, что мой друг Дэлоуэй до смерти боялся утонуть в Большом канале и что этот страх мог послужить причиной его исчезновения.

Пожалуй, у меня не было выбора. Версию о самоубийстве полицейские еще готовы были рассмотреть. Но ожидать, что они всерьез воспримут теорию о коварном похищении человека черной, древней, почти вездесущей жидкостью, не стоило.

Полицейские уверили меня, что обыскали канал и не нашли ни утопленников, ни затонувших лодок. Прочесывать весь канал драгами они не стали.

На этом расследование завершилось. Что же касается вещественных доказательств, обнаруженных мной в прицепе, то, как я уже дважды говорил, полиция сочла их признаками мистификации, устроенной либо Дэлоуэем, либо мной.

Теперь и мое расследование окончено. Я решил не терзать себя думами о таящейся в глубокой тьме разумной форме жизни, которая на потеху себе позволяет человеку совершать самые смелые технологические прорывы и посвящает в свои дьявольские планы лишь тех, кто служит ей, добровольно или по принуждению. Нет, я больше об этом не размышляю, какими бы убедительными ни были виденные мной доказательства. Я едва не рехнулся, увидев их, и наверняка рехнусь, если продолжу о них думать.

Доказательства – найденные мной за домом Дэлоуэя, когда я развернулся лицом к улице, и повергнувшие меня в ужас – были следующими: длинная глубокая полоса в земле на берегу канала, со стороны прицепа, словно прочерченная килем вымазанной нефтью лодки, и ведшие от нее к забрызганному прицепу и обратно узкие нефтяные следы остроносых сапог Черного гондольера, причем на обратном пути он ставил ступни чуть шире, а шагал не так размашисто – будто нес что-то тяжелое.

Четыре Призрака из «Гамлета»[39]

Повесть

Актеры – суеверный народ, возможно, потому, что удача играет большую роль в успехе постановки труппы или хотя бы всего лишь актера… и потому, что мы до сих пор немного ближе к цыганам, чем другие люди, в плане образа жизни и мыслей. Например, плохая примета – приносить павлиньи перья на сцену, или произносить последнюю строчку пьесы на репетициях, или свистеть в гримерке (того, кто стоит ближе всех к двери, уволят), или петь «Боже, храни монарха» в поезде (это погубило одну канадскую труппу).

Шекспировские актеры – не исключение. Просто у них чуть больше суеверий: например, нельзя цитировать реплики трех ведьм, как, впрочем, и остального «Макбета», иначе как на представлениях, репетициях и по другим законным поводам. Профанам тоже не помешало бы взять это правило на вооружение – тогда нас не затопил бы поток книг с названиями из «Макбета» – ну, знаете, «Короткая свеча», «Завтра, завтра», «Шум и ярость», «Актер несчастный», «Наши все вчера» и прочие, взятые всего лишь из одного короткого монолога[40].

А в нашей труппе, труппе Босса, есть правило: Призраку в «Гамлете» запрещается ждать своего выхода, закрыв обрамленное шлемом лицо покрывалом из зеленоватой марлевки. Отец Гамлета не должен стоять под покрывалом в тени кулис.

Это суеверие – память о том, что случилось не так давно, о настоящей истории с привидениями. Иногда мне кажется, что это самая поразительная история с привидениями в мире – разумеется, не благодаря моей манере ее рассказывать, блеклой и пустой, а благодаря чуду, сияющему в ее глубине.

Это не только невыдуманная история о сверхъестественном, но и во многом история о людях, ведь по большому счету – и в первую очередь – привидения суть люди.

Сверхъестественная часть истории началась банальнее некуда: три наши актрисы (то есть почти все дамы шекспировской труппы) приобрели привычку развлекаться с доской Уиджа[41] перед началом представления, а то и во время него, если перерывы между выходами на сцену были достаточно большими; и так увлеклись ей, и так высоко ее ценили, и так взволнованно пищали, когда та по буквам выдавала откровения – три или четыре раза едва не пропустив из-за этого свой выход, – что, если бы Босс не был столь снисходителен, он запретил бы им брать доску в театр. Уверен, он очень хотел это сделать, и сделал бы, если бы Реквик не указал ему на то, что наши три дамы не получат ни малейшего удовольствия от доски в уединении гостиничного номера, что доска веселит только в присутствии полураздраженных, полузаинтригованных зевак и что, по существу, основное занятие всех женщин – это чары, будь то личное обаяние или подлинное колдовство.

Реквик, то есть наш реквизитор Билли Симпсон, пришел в восторг от их увлечения, так как восторгался всем новым, и мог бы запросто нарушить наше шекспировское табу на цитирование реплик трех ведьм, если бы не был полностью лишен способностей к шекспировской речи, как и актерского дарования в целом. Собственно говоря, он единственный в нашей труппе никогда не играл ни одной роли, хотя бы и крошечной, и даже не стоял молча на сцене, держа копье. Впрочем, этот недостаток с лихвой восполняли другие таланты: он мог за два часа изготовить бюст Помпея из папье-маше, посеребрить клинок и позолотить эфес деревянного бутафорского кинжала, починить молнию и сделать много чего еще.

Меня же эта нелепая алфавитная доска до крайности раздражала, поскольку занимала все свободное время Моники Синглтон и, похоже, полностью удовлетворяла ее тягу к приключениям.

Я пытался завести с ней роман – долгие гастроли убийственно скучны и унылы без сердечной привязанности – и добился кое-каких успехов на этом поприще. Но после появления доски я превратился в нелепого Гильденстерна, вздыхающего по недосягаемой и равнодушной Офелии: именно эти роли мы с Моникой играли в «Гамлете».

Я проклинал идиотскую доску с ее глупыми картинками – усмехающиеся солнца, ухмыляющиеся месяцы, несомые ветром духи в углах – и еще больше оттолкнул от себя Монику, спросив, почему доска называется «Дада», а не «Нетнет». Может, поэтому, предположил я, все медиумы вечно делают упор на положительные стороны и ведут себя как стадо послушных подпевал: «Да, мы здесь; да, мы – ваш дядя Гарри; да, мы счастливы в этом состоянии; да, среди нас есть врач, который разберется с вашей болью в груди» – и так далее.

После этого Моника неделю со мной не разговаривала.

Я бы переживал еще больше, если бы Реквик не указал мне на то, что ни один мужчина из плоти и крови не может бороться с призраками за сердце девушки, ведь призраки, будучи плодом воображения, обладают всеми достоинствами и преимуществами, о которых девушка может мечтать, но все девушки рано или поздно устают от призраков, если не умом, то телом. Так в конце концов и случилось, слава богу, у нас с Моникой, но только после кошмарного, сводящего с ума переживания – ночи, полной ужаса, предшествовавшей ночам, полным любви.

Итак, доска Уиджа была в чести, и члены труппы во главе с Боссом как-то мирились с ней, пока мы не приехали на три дня в Вулвертон. Местный театр, старый и зловещий, навел трех любительниц Уиджа на мысль спросить доску о том, как зовут привидение, обитающее в этом жутком месте. Планшетка стремительно набрала по буквам: Ш-Е-К-С-П-И-Р…

Но я забегаю вперед. Я не представил нашу труппу, не считая Моники, Реквика и Босса… и не рассказал, кто такой Босс.

Мы зовем Гилберта Ашера Боссом из большой любви и уважения. Он один из последних актеров-антрепренеров былых времен. Да, Ашер – не Гилгуд, Оливье, Эванс или Ричардсон[42], но он посвятил Шекспиру большую часть жизни, неся его благую весть в самые отдаленные графства, доминионы и Соединенные Штаты Америки, как некогда Бенсон[43]. Имена других наших актеров малоизвестны – свое я даже называть не буду! – но это хорошие исполнители, за исключением меня. Другие в труппе не задерживаются, уходят после первого сезона. Наш удел – долгие изнурительные гастроли, путешествия в стесненных условиях и небольшой доход.

Сезон, о котором я говорю, дошел до знакомой точки, когда пьесы идут как по маслу, все устали больше, чем им кажется, и нарастает беспокойство. Роберт Деннис, наш инженю, писал роман из театральной жизни (как говорил сам) по утрам в гостинице – вставал в семь, чтобы корпеть над своей прозой: так утверждал наш Роберт. Бедняга Гатри Бойд снова запил – и пил слишком много после двух месяцев воздержания, которое всех потрясло.

Фрэнсис Фарли Скотт, наш ведущий актер, начал намекать, что в следующем году собирается создать собственную труппу с шекспировским репертуаром, вел заговорщицкие беседы с Гертрудой Грейнджер, нашей ведущей актрисой, украдкой отводил нас в сторонку, одного за другим, делал расплывчатые предложения, не называя точного размера жалованья. Ф. Ф. одних лет с Боссом (разумеется, тот – главная звезда нашей труппы), и у него нет особых талантов, кроме самовлюбленности и несколько напыщенной, но довольно эффектной манеры игры. Он тучен, как оперный тенор, и практически лыс. Он возит с собой тридцать накладок из волос всех цветов, от рыжего до черного с проседью, и меняет их с бесстыдной небрежностью – в реальной жизни, а не на сцене. Ему плевать, что труппе прекрасно известно о его разноцветных нашлепках, ведь мы – часть его иллюзорного мира, и он твердо уверен, что местные театралки, которых он обхаживает, ничего не замечают или, по крайней мере, прощают обман. Однажды он прочел мне лекцию о тонкостях выбора нужного оттенка в зависимости от того, какую даму необходимо пленить – ее собственного возраста, цвета волос и так далее.

Ф. Ф. каждый год планирует основать собственную труппу – это всегда происходит с ним в середине сезона, – и каждый год это кончается ничем, ибо он столь же ленив и непрактичен, сколь тщеславен. Тем не менее Ф. Ф. верит, что способен сыграть любую роль в шекспировской пьесе, а в случае крайней необходимости – и все роли разом; возможно, его амбиции полностью удовлетворит только та труппа, в которой он будет единственным актером, та, что исполняет шекспировский монолог; собственно говоря, Ф. Ф. не ленится делать лишь одно – играть как можно больше ролей в каждой пьесе.

Планы, которые Ф. Ф. строит каждый год, ничуть не беспокоят Босса – он не теряет надежды, что рано или поздно Ф. Ф. обратит свой гипнотический взор на него и хриплым шепотом предложит присоединиться к труппе Скотта.

А я, разумеется, надеялся, что Моника Синглтон наконец оставит попытки быть самой рафинированной инженю, которой доводилось играть в шекспировских пьесах (я полагал, что она повторяет роли даже во сне, но никак не мог утверждать наверняка), и начнет обращать на меня внимание, а не только пользоваться моей преданностью.

Но тут старуха Сибил Джеймсон купила доску Уиджа, и Моника, подстегиваемая Гертрудой Грейнджер, нехотя поставила пальцы на планшетку вместе с ними – «шутки ради». На следующий день Гертруда шепотом поведала некоторым из нас, что у Моники оказался самый потрясающий скрытый дар медиума, какой она встречала, и с тех пор девушка стала ярой поклонницей Уиджа. Бедная Моника! Полагаю, ей было совершенно необходимо сбросить гнет строгих шекспировских правил, который она на себя возложила, и очень жаль, что она сбросила его с доской, а не со мной. Хотя, если подумать, не стоило мне так обижаться на доску, ведь Моника могла сбросить гнет правил с Робертом Деннисом, что было бы намного хуже, хотя любовные пристрастия Роберта доселе остаются для нас загадкой. Кстати, любовные пристрастия Гертруды также вызывали у меня сомнения, и я испытывал муки неясной ревности, когда она завладела моей возлюбленной. Меня преследовал образ бесстыжих коленей Гертруды, которые прижимались к коленям Моники под доской Уиджа – к счастью, в присутствии костлявых коленей Сибил.

Фрэнсис Фарли Скотт, который также ревновал, поскольку новая игрушка отвлекла Гертруду от их ежегодного заговора, довольно ядовито заметил, что Моника, должно быть, из тех алчных девиц, которые стремятся завладеть всем, что попадает им в руки, будь то мужчина или планшетка. Реквик, впрочем, был уверен, что Гертруда и Сибил повторяли первые робкие движения пальцев Моники, подобно тому как искусные танцовщицы направляют партнера, делая вид, будто он ведет их, чтобы привлечь ее к своим занятиям и обрести товарку.

Порой мне казалось, что прав Ф. Ф., порой – что Реквик, а иногда я думал, что у Моники действительно есть сверхъестественный дар, хотя, вообще-то, я не верю в подобные вещи; это всерьез пугало меня, ведь такой человек может до конца своих дней предпочитать призраков живым людям. Моника, очень чувствительная и утонченная, со впалыми щеками, порой приходила в неописуемое волнение. Когда она касалась планшетки, ее взгляд становился совершенно пустым, будто разум спускался в кончики пальцев или выходил за пределы пространства и времени. Как-то раз неразлучная троица дала мне с помощью доски до неприличия точную характеристику. То же случилось и с другими членами труппы. Разумеется, как заметил Реквик, актеры прекрасно читают в чужих душах, если ненадолго отвлекутся от собственной персоны.

Три Странные Сестрицы несколько недель занимались тем, что давали нам характеристики и предсказывали будущее. А потом, заинтересовавшись переселением душ, принялись спрашивать доску и рассказывать нам, какими известными – в том числе печально известными – людьми мы были в прошлых жизнях. Я ничуть не удивился, услышав, что Гертруда Грейнджер была царицей Боудиккой[44], Сибил Джеймсон – Кассандрой, Моника – кастильской королевой Хуаной Безумной, а позже – типичной пациенткой-истеричкой доктора Жане[45] в клинике Сальпетриер. Эти подробности отчего-то сильно раздосадовали и напугали меня. Билли Симпсон – Реквик – был ювелиром египетской царицы Хатшепсут, а впоследствии – слугой Сэмюэла Пипса[46]; услышав это, он тихонько засмеялся от удовольствия. Гатри Бойд был императором Клавдием, а Роберт Деннис – Калигулой. Я почему-то оказался Джоном Уилксом Бутом и Ламбертом Симнелом, что изрядно меня раздосадовало, поскольку я не видел никакой романтики – только повод для невроза – в том, чтобы убить американского президента и умереть в горящем амбаре или выдавать себя за графа Уорика, тщетно претендуя на британский трон, получить помилование (подумать только!) и остаток жизни прислуживать на кухне Генриха VII и его сына. То, что Бут и Симнел были в некотором роде актерами – плохими актерами, – разозлило меня, конечно, еще больше. Лишь много позже Моника призналась, что доска, наверное, сделала подобные выводы, потому что я выглядел ужасно «трагическим, опасным, сломленным». Подобное неожиданное откровение весьма мне польстило.

Фрэнсис Фарли Скотт тоже был польщен, услышав, что некогда был Генрихом VIII с его множеством жен. Вечером после представления он горделиво расхаживал в золотистой накладке, пока Гертруда, Сибил и Моника не объявили, что Босс – реинкарнация самого Уильяма Шекспира. От зависти Ф. Ф. немедленно уселся за реквизиторский стол, схватил перо и изобразил, как Шекспир сочиняет монолог Гамлета «Быть или не быть». Импровизация удалась, хотя сам Билли Ш., уверен, намного меньше хмурился, закатывал глаза и пробовал строчки на вкус. Когда Ф. Ф. закончил, даже Босс, который незаметно стоял в тени рядом с Реквиком, зааплодировал вместе с ним.

Босс высмеял мысль о том, будто он был Шекспиром. Он сказал, что если бы Билли Ш. переродился, то непременно стал бы всемирно известным драматургом, который в свободное время достиг невиданных высот в естественных науках и философии и оставил ключи к тайне своей личности в математических уравнениях, чтобы отомстить Бэкону, вернее, бэконианцам.

И все же я считаю, что Гилберт Ашер был бы неплохим кандидатом на роль перерожденного Шекспира. Босс скромен, насколько это возможно для звезды и режиссера… вероятно, таким был и сам Шекспир, иначе не возникло бы нелепой полемики о Бэконе, Оксфорде, Марло, Елизавете и прочих кандидатах в Шекспиры. К тому же Боссу присуща нежная меланхолия, хотя он красивее и, несмотря на свои годы, крепче телом, чем можно было бы ожидать от Шекспира. И он чрезмерно щедр, особенно когда дело касается старых актеров, блиставших в былые времена.

В этом сезоне его щедрость привела к тому, что он нанял Гатри Бойда для сложных возрастных ролей, в том числе из репертуара Ф. Ф.: Брута, Отелло, a также Дункана из «Макбета», Кента из «Короля Лира» и Призрака из «Гамлета».

Гатри был громогласным великаном-пьянчугой. У себя в Австралии он блистал в шекспировских пьесах и контрабандой провез немного успеха на запад. Он научился говорить чуть тише, оставаясь простым и искренним, но при этом пылким, и даже провел несколько лет в Голливуде. Там он снова запил, возможно из-за тупых ролей, которые ему предлагали, и провалился шесть раз подряд. Жена развелась с ним. Дети от него отдалились. Он женился на старлетке, но та с ним тоже развелась. Он пропал из виду.

Через несколько лет Босс наткнулся на него. Гатри жил отшельником в канадской глуши, вместе с упрямой непьющей поклонницей. От него осталась только тень, но эта тень была вполне материальной… и он больше не пил. Босс решил рискнуть, хотя заведующий труппой Гарри Гроссман был категорически против. На репетициях и в первый месяц представлений казалось, что прежний Гатри Бойд снова с нами, как будто Шекспир был живительным средством.

Это может показаться пафосным или сентиментальным, но я считаю, что Шекспир идет на пользу людям. Я не знаю ни единого актера, за исключением себя, который не стал бы более уверенным, терпимым, милосердным, играя в его пьесах. Говорят, прежде чем стать шекспировским актером, Гилберт Ашер был честолюбивым критиканом, притом довольно злобным, но пьесы смягчили его сердце – точно так же они смягчили взгляды Реквика и привили ему вкус к жизни.

Благодаря прикосновению к Шекспиру Роберт Деннис перестал быть совсем уж напористым и вздорным гомиком (если, конечно, был гомиком), во вспышках холодной ярости, что бывают у Гертруды Грейнджер, стало просматриваться царственное притворство, и даже в грязных маленьких интрижках Фрэнсиса Фарли Скотта, пожалуй, появилось больше доброты и меньше оскорбительной насмешливости.

Иногда мне кажется, что благородное спокойствие и не слишком выраженная, но несомненная способность смеяться над собой, присущие британцам, – заслуга Уильяма Шекспира, который некогда ходил по этой земле.

Так вот, Гатри Бойд очень неплохо выступал в первые недели, против всяческих ожиданий, так что мы немного перевели дух и перестали принюхиваться к его дыханию. Брута он играл искусно, Кента – весьма недурно (ему идеально подходила роль грубовато-добродушного правдоруба), но особым успехом пользовался его Призрак в «Гамлете». Полагаю, дело в том, что он много лет гнил заживо, погрузившись в алкоголизм, и знал все об одиночестве, немощи и отчаянии. Он нашел применение своему опыту – возможно, неосознанно – в этой небольшой роли.

Гатри действительно выглядел очень впечатляюще, даже если брать только внешнюю сторону. Основной костюм Призрака довольно прост: свободный плащ, который метет сцену, большой тусклый шлем с крошечной внутренней лампой на батарейке, отбрасывающей слабый зеленоватый свет на лицо Призрака, поверх шлема – покрывало из зеленоватой марлевки, которое зрителям кажется дымкой. Под плащом – бутафорские доспехи, но это не важно. На худой конец, он мог бы обойтись и без них, закутавшись в плащ.

Ожидающий своего выхода Призрак не включает лампу в шлеме, из опасения, что его заметят зрители, сидящие с краю, а ныне, из суеверия или следуя правилу, о котором я вам говорил, к тому же не опускает покрывало из марлевки – до последней секунды. Но когда эту роль играл Гатри Бойд, правила еще не существовало, и я живо помню, как он стоял в кулисах, ожидая своего выхода: громоздкая загадочная фигура, в которой было столько же нематериального и сверхъестественного, сколько в раскидистой семифутовой елке, закутанной в серую мешковину. Однако затем Гатри Бойд включал крошечную лампу, плавно, бесшумно выходил на сцену, и от его гулкого отстраненного голоса, полного муки, мороз бежал по коже даже за кулисами, точно мы слушали слова, принесенные ледяными ветрами из-за черной бездонной пропасти, разделяющей мир живых и мир мертвых.

В любом случае Гатри был превосходным Призраком, и неплохо или даже хорошо играл другие свои роли… в первые трезвые недели. Он выглядел довольно энергичным. Казалось, возвращение вдохнуло в Гатри новые силы, хотя порой его взгляд на мгновение становился пустым и мертвым: старый пьянчуга выглядывал, недоумевая, что это за утомительная чушь – трезвая жизнь. Больше всего Гатри ждал поездки в Вулвертон, хотя до нее оставалось еще два месяца. Дело в том, что его дети – которые, разумеется, уже обзавелись собственными семьями – жили и работали в Вулвертоне, и я уверен, что он возлагал большие надежды на трехдневное пребывание там. Он хотел лично доказать, что изменился, рассчитывая на примирение и так далее.

Но затем он впервые вышел в «Отелло». (Босс, хоть и был звездой, всегда играл Яго – не менее важную роль, правда не заглавную.) Конечно, Гатри был уже староват для Отелло, к тому же его здоровье никуда не годилось – алкоголизм подорвал жизненные силы, и он с трудом вынес бесконечные репетиции и первые восемь представлений после многих лет, проведенных вдали от театра. Но каким-то чудом в нем пробудился былой вулкан, и он сыграл превосходно. На следующее утро Гатри превозносили во всех газетах, а один критик даже поставил его выше Босса.

Это стало последней соломинкой. Гатри не справился с триумфом. На следующий вечер – вновь ставили «Отелло» – он был пьян как сапожник. Он вспомнил большинство реплик – хотя Боссу пришлось подсказывать каждую шестую уголком рта, – но при этом шатался и покачивался, хватал своей ручищей за плечи всех, с кем говорил на сцене, чтобы не упасть, и вспомнил о своей искусственной челюсти только к третьему акту, а до того нес невнятицу. И наконец, он со всей серьезностью душил Гертруду Грейнджер в последней сцене, пока эта крепко сбитая Дездемона не врезала ему коленом в живот, незаметно для зрителей; затем он вонзил бутафорский кинжал себе в грудь и подбросил его. Падая, тот сделал два медленных оборота и вошел по самую рукоятку в ткань и мягкое дерево пола не далее чем в трех футах от Моники, которая играла жену Яго, Эмилию, и к этому моменту лежала мертвая, убитая злодеем-мужем. Она могла бы умереть по-настоящему, если бы кинжал немного отклонился.

Поскольку третье представление «Отелло» было назначено на следующий вечер, Боссу пришлось заменить Гатри на Фрэнсиса Фарли Скотта, которому неплохо (то есть неплохо для Ф. Ф.) удалось скрыть радость от получения назад своей законной роли. Ф. Ф., неизменно шикарный мавр с похотливым взглядом, прекрасно справился без единой репетиции, и один критик, попавший на первое и третье представления, поразился нашему умению жонглировать крупными ролями, полагая, будто мы просто хотели продемонстрировать свою виртуозность.

Разумеется, Босс вынес Гатри строгое предупреждение и отвел его к врачу, который без всяких подсказок напугал пациента до полусмерти разговорами о вреде выпивки для сердца. На этом все могло бы закончиться, но два дня спустя мы давали «Юлия Цезаря», и Гатри решил не довольствоваться мастерским исполнением, а реабилитировать себя и выдать по-настоящему впечатляющую игру. Поэтому он ревел, стонал и пучил глаза, как делал, полагаю, в свои лучшие австралийские дни. На его самодовольное лицо между сценами было страшно смотреть. По правде говоря, он играл не так уж и ужасно, но все критики ополчились на него, и один из них заявил: «Гатри Бойд играл Брута – пучок голосовых связок, завернутый в тогу».

После этого на Гатри можно было ставить крест. Он был слегка подшофе с утра до вечера, а зачастую и не слегка. Боссу пришлось снять его и с роли Брута (также заменив на Ф. Ф.), но он не был бы Боссом, если бы вышвырнул его. Он дал Гатри пару небольших ролей – Монтано и Прорицателя – в «Отелло» и «Цезаре», оставив за ним все остальное. Мы с Джо Рубенсом, а порой и Реквик, должны были приглядывать за старым пьяницей и следить, чтобы он являлся в театр за полчаса до представления, по возможности не слишком надравшимся. Гатри часто играл Призрака или Дожа Венеции в обычной одежде, накинув поверх плащ или алую мантию, но все же играл. Сколько раз мы с Джо обходили половину местных баров, прежде чем отлавливали его! Порой Босс насмешливо зовет нас с Джо Рубенсом «американской частью» труппы, но все-таки он изрядно полагается на нас; я вовсе не против решать за него проблемы и всегда рад ему услужить.

Это как будто противоречит моим словам о том, что мы дошли до точки, когда пьесы играются гладко и актеров одолевает скука. Но именно так все и было. В театральной труппе всегда что-нибудь не слава богу, и это совершенно нормально; так самоанцы считают, что вечеринка удалась, только если кто-нибудь разбил тарелку, пролил напиток или пощупал не ту женщину.

Кроме того, избавившись от ролей Отелло и Брута, Гатри справлялся с задачей вполне неплохо. Играть небольшие роли и даже изображать Кента он мог сносно в любом состоянии. Короля Дункана, например, и Дожа из «Купца» легко представлять в пьяном виде: по бокам всегда стоят слуги, которые могут вести актера, если он шатается, и даже поддерживать его. Чем не эффектный драматичный штрих, подчеркивающий старческую немощь!

Гатри, неведомо как, все так же превосходно играл Призрака, и критики порой лестно о нем отзывались. По правде говоря, Сибил Джеймсон уверяла, что в нетрезвом виде он делает это лучше; возможно, так и было. Гатри продолжал толковать о трехдневной поездке в Вулвертон, но теперь в его словах ощущалось мрачное предчувствие, а не только предвкушение встречи и отцовская гордость.

Наконец эти три дня настали. Мы прибыли в Вулвертон вечером; в этот день представления не было. К изумлению большинства из нас, прежде всего Гатри, сын и дочь встретили отца на станции со своими супругами, всеми детьми, множеством свойственников и огромной толпой друзей. При виде его они разразились приветственными криками, такими слаженными, что я огляделся в поисках духового оркестра.

Позже я узнал, что Сибил Джеймсон, знавшая их, посылала им все статьи с лестными отзывами о Гатри; им не терпелось поскорее помириться и открыто хвастать родством со знаменитостью.

Увидев лица детей и внуков и осознав, что приветствия адресованы ему, старина Гатри густо покраснел и просиял словно солнце. Его окружили и увлекли, как триумфатора, на праздничный вечер.

* * *

На следующий день я узнал от Сибил, которая отправилась вместе с ними, что все прошло как нельзя лучше. Гатри пил как сапожник, но превосходно владел собой, и никто, кроме нее, ничего не заметил. Приятно было посмотреть на его горячее примирение со всеми присутствующими, включая совершенно незнакомых людей! Воинственный зять Гатри разозлился, узнав, что тот не будет играть Брута в третий вечер, и заявил, что Гилберт Ашер попросту завидует таланту тестя. Все было забыто и прощено. К нему в постель даже попытались уложить старуху Сибил – решили, что они любовники. Люди склонны приписывать актерам романтические связи. Все это было очень мило и, конечно, лестно для Гатри, а в некотором роде и для Сибил. И все же я подозреваю, что ночная гулянка после двух месяцев беспробудного и почти бесконтрольного пьянства – это худшее, что можно было сделать с проспиртованным телом и натруженным сердцем старика.

В тот первый вечер мы с Джо Рубенсом и Реквиком посетили вулвертонский театр, дабы убедиться, что декорации аккуратно сложены, а сундуки с костюмами благополучно прибыли и помещены на хранение. Джо – наш помощник режиссера, а еще он играет всяких дикарей и евреев вроде Калибана и Тубала. В молодости он был профессиональным боксером, и ему сломали нос. Когда-то я попробовал брать у него уроки бокса, полагая, что актеру полезно знать все, но на третьем уроке он аккуратно приложил меня кроссом справа. Сознание я не потерял, но еще часов шесть в ушах звенело и все плыло перед глазами. На этом я завязал с кулачным боем. Вообще-то, Джо – актер на разные амплуа, в частности он дублирует Босса в роли Макбета, Лира, Яго и, конечно, Шейлока, но свирепое лунообразное лицо мешает ему как следует развернуться, особенно если не предусмотрена борода. При этом он чертовски добродушен и в Штатах перед Рождеством нередко подрабатывает Санта-Клаусом в больших универмагах.

Старый театр «Монарх» напоминал пещеру. За кулисами начинался лабиринт крошечных грязных гримерных, была даже реквизиторская в форме буквы «L», слева от сцены. Ее пустые полки покрывал толстый слой пыли.

Судя по пожелтевшим листкам, приколотым к доске объявлений за кулисами, в «Монархе» больше года не давали представлений. Я сорвал старые объявления и заменил их на простой листок с надписью черным карандашом: «ГАМЛЕТ: СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В 20:30».

Тут я заметил в холодном неверном свете рабочих ламп пару крошечных черных теней, которые слетали с колосников и носились широкими кругами, в том числе по залу, поскольку занавес был поднят. «Летучие мыши», – сообразил я, вздрогнув. «Монарх» и вправду напоминал покойницкую. Я подумал, что летучие мыши украсят собой «Макбета», но не «Венецианского купца», а в «Гамлете» от них не будет ни проку, ни вреда, если только они не начнут пикировать стаями, словно ночные истребители; хорошо бы показывать их только в сценах с Призраком.

Я уверен, что Босс решил дать «Гамлета» в первый вулвертонский вечер, чтобы Гатри мог блеснуть в городе своих детей.

Билли Симпсон втиснул реквизиторский стол прямо перед унылой L-образной каморкой и жизнерадостно заметил:

– Не театр, а дом с привидениями. Держу пари, девчонки найдут здесь пару редких призраков, если поработают с доской.

Вряд ли он тогда сознавал, насколько близок к истине.

– Брюс! – окликнул меня Джо Рубенс. – Надо бы купить и поставить пару ловушек для крыс. В сукне кто-то шуршит.

Когда я вошел в «Монарх» на следующий вечер, задолго до начала представления, через скрипучую толстую металлическую дверь служебного входа, внутри уже подмели и прибрались. С натянутым половиком и декорациями «Гамлета» все выглядело довольно прилично, хотя занавес еще не опустился, и я в полном одиночестве смотрел на едва освещенный зал, закругленные ряды пустых кресел и тусклые зеленые огни над каждым из двух выходов.

Небольшое пятно света окружало доску объявлений справа от сцены, еще одно лежало за кулисами, и, кроме того, светился контур двери второй уборной по соседству с гримерной звезды.

Я пошел через темную сцену, мягко скользя по полу, чтобы не споткнуться о провод или крепеж, и меня сразу охватило колдовское волнение, которое я часто испытываю в пустом театре перед вечерним представлением. Только на этот раз в нем крылось что-то еще, от чего по шее бежали мурашки. Думаю, дело было не в летучих мышах, которые могли носиться в темноте, издавая неслышимые пронзительные вопли, и даже не в крысах, которые могли таращить глаза-бусинки из-за сундуков и декораций, – правда, не далее как за час до того Джо сказал, что ловушки, которые он раздобыл и установил накануне вечером, утром были пустыми.

Нет; казалось, меня незримо обступили все персонажи Шекспира – все бесчисленные порождения театра. Я представлял, как Розалинда, Фальстаф и Просперо стоят рука об руку, глядя на меня, и на лице каждого играет своя особенная улыбка. Как Калибан усмехается, молча раскачиваясь на тросах, что спускаются с колосников. Как бок о бок, но не улыбаясь и не рука об руку, стоят Макбет, и Яго, и Дик Три Палки – Ричард III, и с ними все несметные полчища шекспировских героев и злодеев.

Я прошел через противоположную кулису туда, где во втором пятне света сидел Билли Симпсон с разложенным на столе реквизитом для «Гамлета»: черепа, рапиры, фонарь, кошельки, письма на пергаменте, цветы Офелии и прочее. Странно, что Реквик подготовил все так рано, и еще довольно странно, что он сидел один, поскольку у него есть несвойственная актерам привычка водить дружбу с местными, причем любыми – полицейскими, швейцарами, цветочницами, разносчиками газет, лавочниками, бродягами, выдающими себя за нуждающихся актеров, – и даже приглашать их за кулисы: нарушение правил, на которое Босс закрывает глаза, раз уж от Реквика столько пользы. Реквик любит людей, особенно со дна общества, и низменные мелочи жизни. Думаю, из него вышел бы хороший писатель, если бы не отсутствие склонности к драматизму и умения рассказывать истории – своего рода прозаичность, свойственная его профессии.

Итак, он сидел, ссутулившись, за своим столом, почти в дверном проеме реквизиторской с голыми полками – что толку загромождать ее ради трехдневных гастролей? – и вопросительно смотрел на меня. У него был широкий лоб, на который падал свет, скошенный подбородок, остававшийся в тени, и довольно большие глаза: по ним проходила граница света и тени. На мгновение (думаю, в основном из-за разложенного реквизита) он показался мне творцом из «Рубайята», который водит нас всех на ниточках[47].

Обычно он с готовностью приветствовал гостей, но сегодня молчал, и оттого иллюзия была особенно сильной.

– Реквик, – сказал я, – от этого театра веет сверхъестественным.

Выражение его лица не изменилось. Он торжественно принюхался, сделав большой вдох и запрокинув голову, отчего слабовольный подбородок оказался на свету и иллюзия исчезла.

– Пыль, – сказал он через мгновение. – Пыль, старый плюш, водяная краска для декораций, пот, канализация, желатин, грим, пудра и нотка виски. Но сверхъестественное… нет, не чую. Разве что…

Он еще раз принюхался и покачал головой.

Я посмеялся над его приземленностью, но упоминание виски показалось мне странным: я не пил, Реквик ни капли в рот не берет, а Гатри Бойда поблизости не было. Реквик зорко подмечает чувства и ощущения… и мелкие чудачества. Например, не кто иной, как Реквик, поведал мне о блокноте, в котором Джон Маккарти (через пару часов ему предстояло перевоплотиться в Фортинбраса и Первого актера) записывает точное количество часов ночного сна. Поэтому он знает, когда надо урывать дополнительное время, чтобы довести среднюю продолжительность сна до девяти часов. Он уверен, что так проживет дольше.

И это Реквик заметил, что Ф. Ф. приклеивает свои «светские» накладки намного более небрежно, чем театральные парики – нарочито неаккуратно, как некоторые завязывают галстук-бабочку. Реквик полагал, что тем самым Ф. Ф. выражает легкое презрение к миру за пределами сцены.

Реквика интересуют не только детали, но, возможно, именно из-за тяги к ним он с пониманием относится к человеческим надеждам и слабостям, даже самым тривиальным, вроде моего эгоистичного увлечения Моникой.

– Билли, я имел в виду не настоящий запах, – сказал я ему. – Мне сейчас почудилось, будто сегодня вечером может случиться что угодно.

Он медленно и торжественно кивнул. Будь на месте Реквика любой другой, я бы предположил, что он слегка навеселе.

– Ты был на сцене, – ответил он. – Знаешь, научные фантасты ни черта не понимают. У нас уже есть машины времени. Это театры. Театры – это машины времени и космические корабли. Они уносят людей в будущее и прошлое, к иным мирам и иным вероятностям… и если мы работаем на совесть, дают им мельком увидеть небеса и преисподнюю.

Я кивнул ему. Эти нелепые фантазии – единственное отступление от прозы жизни, которое Реквик себе позволяет.

– Что ж, давай надеяться, что Гатри поднимется на борт космического корабля, прежде чем взовьется занавес, – заметил я. – Сегодня мы зависим от того, хватит ли его детям здравого смысла доставить старика в целости и сохранности. Судя по рассказам Сибил, положиться на это нельзя.

Реквик посмотрел на меня по-совиному и медленно покачал головой.

– Гатри явился сюда минут десять назад, – сообщил он, – и выглядел не более пьяным, чем обычно.

– Какое облегчение, – искренне сказал я.

– Девчонки устроили сеанс с доской, – продолжил Реквик, точно собирался отчитаться обо всех членах труппы. – Они тоже почуяли сверхъестественное совсем как ты и попросили доску назвать виновника.

Он еще больше ссутулился, напоминая теперь горбуна, и принялся шарить под столом.

Я кивнул. Я уже догадался о доске по контуру света вокруг двери гримерной Гертруды Грейнджер.

Реквик выпрямился. В его руке была пинтовая бутылка виски. Даже заряженный револьвер удивил бы меня меньше. Он открутил крышку.

– Босс идет, – спокойно произнес он, услышав скрип двери служебного хода и, видимо, шаги, на которые я не обратил внимания. – Такая рань, а нас в театре уже семеро.

Он сделал большой медленный глоток виски и вернул крышку на место совершенно естественным жестом, будто проделывал это каждый вечер. Я молча таращился на него. То, что он делал, было совершенно немыслимо – для Билли Симпсона.

В этот миг кто-то пронзительно завопил, рассыпались дощечки, со звоном упало что-то металлическое, раздались торопливые шаги. Должно быть, после предыдущего разговора я был на взводе, потому что теперь со всех ног бросился к гримерной Гертруды Грейнджер, больше не опасаясь запнуться в темноте о провод или крепеж.

Я распахнул дверь и в ярком свете ламп, обрамлявших зеркало, увидел, что Гертруда и Сибил сидят рядом друг с другом, а на полу перед ними лежат перевернутая доска Уиджа и опрокинутый легкий стул с проволочной спинкой. Моника, бледная, с широко раскрытыми глазами, вжималась спиной в костюмы Гертруды, которые висели на вешалке у противоположной стены, так, словно пыталась спрятаться за ними, как прячутся под одеялом. Похоже, она не узнала меня. Темно-зеленое парчовое платье, которое Гертруда надевала, играя королеву в «Гамлете» – в него-то Моника, собственно, и вжималась, – подчеркивало ее бледность. Все три дамы были в повседневной одежде.

Я подошел к Монике, приобнял ее и сжал ее руку, холодную как лед. Моника даже не шелохнулась.

Тем временем Гертруда встала и довольно надменным тоном сообщила – я уже говорил об этом, – что они спросили доску, какое привидение посетило «Монарх» тем вечером. Вышло Ш-Е-К-С-П-И-Р…

– Не понимаю, дорогуша, что тебя так напугало, – сердито сказала она Монике. – Вполне естественно, что его дух посещает представления его пьес.

Я почувствовал, как хрупкое тело, которое я сжимал, немного расслабилось. Мне стало легче на душе. Я испытывал эгоистичное удовольствие оттого, что обнимал Монику, пусть даже у всех на виду и в столь неромантичных обстоятельствах, и в то же время думал о всяких глупостях: если Реквик солгал насчет того, что Гатри Бойд был не пьянее обычного (этот новый Реквик, который хлещет виски прямо в театре, казался вполне способным лгать), почему бы нам не использовать этим вечером Уильяма Шекспира? Ведь Призрак в «Гамлете» считается единственной ролью из всех шекспировских пьес, которую играл их автор.

– Я и сама теперь не знаю, – внезапно ответила Моника рядом со мной, качая головой, словно хотела прочистить ее. Наконец она заметила меня и немного отстранилась, но все же не стала отводить мою руку.

Затем раздался голос Босса: он стоял в дверях, слегка улыбаясь, из-за его спины выглядывал Реквик. Тот был бы таким же высоким, как Босс, если бы выпрямился, но сутулость отнимает у него почти фут.

Босс тихо сказал, весело сверкая глазами:

– Полагаю, нам следует довольствоваться представлением пьес Шекспира, не пытаясь представить на сцене их автора. Просто играть Шекспира – это уже серьезное испытание для нервов.

Он сделал стремительный, полный природной грации шаг вперед, опустился на одно колено и поднял с пола доску и планшетку.

– В любом случае на сегодня я забираю это. Мисс Синглтон, вам уже лучше? – спросил он, выпрямляясь и отступая назад.

– Да, все в порядке, – взволнованно ответила она, сбрасывая мою руку и чересчур быстро отстраняясь.

Босс кивнул. Гертруда Грейнджер холодно смотрела на него, будто собиралась сказать что-то язвительное, но молчала. Сибил Джеймсон, смотревшая себе под ноги, выглядела смущенной и в то же время озадаченной.

Я вышел вслед за Боссом из гримерной и сказал ему – на случай, если Реквик этого не сделал, – что Гатри Бойд рано явился в театр. Теперь мимолетные сомнения в честности Реквика казались мне попросту глупыми, хотя его прикладывание к бутылке оставалось поразительной загадкой.

Реквик подтвердил, что Гатри пришел, но по-прежнему казался несколько отстраненным.

Босс кивнул в знак признательности за новость, затем дернул носом и нахмурился. Я был уверен, что он уловил запах спиртного и не знал, кто из нас двоих повинен в этом… а может, даже одна из дам или недавно прошедший здесь Гатри?

– Брюс, ты не мог бы ненадолго зайти ко мне в гримерную? – обратился он ко мне.

Я пошел за ним, решив, что он принял меня за пьяницу, и думая о том, что ответить. Что, если молча выслушать отеческие упреки, и все? Но когда он включил свет и я закрыл дверь, его первым вопросом был:

– Брюс, тебе нравится мисс Синглтон?

Я коротко кивнул, не выдавая удивления, и он продолжил, тихо, но сочувственно:

– Так, может, хватит ходить вокруг да около и изображать Галахада? Думаю, всем обычно кажется, что я не одобряю романов в труппе. Но сейчас я не знаю лучшего способа покончить с сеансами Уиджа, которые явно не идут девушке на пользу.

Я натянуто улыбнулся и ответил, что с радостью последую его совету, полностью совпадающему с моими намерениями.

Босс тоже улыбнулся и хотел было швырнуть доску Уиджа на диван, но передумал и осторожно положил ее вместе с планшеткой на край длинного туалетного стола.

– Брюс, что ты думаешь об ответах, которые они получают с помощью доски? – спросил он.

– Честно говоря, в последний раз у меня мурашки побежали по коже… наверное, потому что…

Я поведал ему, что мне почудились шекспировские персонажи, стоявшие в темноте.

– Но это, конечно, чепуха, – заключил я и усмехнулся.

Он не улыбнулся в ответ.

Я продолжил, повинуясь импульсу:

– Пару недель назад одна идея произвела на меня впечатление… а на вас, похоже, нет. Мистер Ашер, надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь к вам подольститься. Идея о том, что вы – реинкарнация Шекспира.

Он весело засмеялся:

– Брюс, ты явно не понимаешь разницы между актером и драматургом. Чтобы Шекспир расхаживал с горделиво вскинутой головой? Размахивал мечом, изображал телом и голосом положенные чувства? О нет! Я готов признать, что он мог играть Призрака – эта роль под силу любому среднему писателю, достаточно просто стоять и вещать замогильным голосом. – Он замолчал и улыбнулся. – Нет, в этой труппе только один человек может быть новым воплощением Шекспира, и это Билли Симпсон. Да-да, я о Реквике. Он прекрасно умеет слушать, ладит с людьми и на удивление цепко примечает любые оттенки, запахи и звуки жизни, реальные или воображаемые. И обладает аналитическим умом. Конечно, у него нет поэтического дара, но он и не нужен Шекспиру в каждом воплощении. Полагаю, на дюжину жизней, в которых он собирает материал, приходится одна, в которой он придает этому материалу драматическую форму. Тебе не бередит душу мысль о немом безвестном Шекспире, который проживает множество скромных жизней, собирая все необходимое для единственного драматического всплеска? Подумай об этом при случае.

Я уже думал об этом, завороженный красотой фантазии. Она идеально отражала чувство, которое я испытал при виде Билли Симпсона, сидящего за реквизиторским столом. К тому же у Реквика было высоколобое лицо поэта и наставника – как и у Шекспира на посмертных эстампах, ксилографиях и портретах. Даже инициалы одинаковые. От этого мне стало не по себе.

Затем Босс задал мне третий вопрос:

– Он ведь пьет сегодня вечером? Я имею в виду Реквика, а не Гатри.

Я промолчал, но Босс, опытный знаток людей, видимо, прочел все на моем лице. Он улыбнулся и сказал:

– Не бойся. Я не стану на него сердиться. По правде говоря, я только однажды видел, как Реквик надирается в одиночку в театре, и очень благодарен ему за тот случай.

Его худое лицо стало задумчивым.

– Это было задолго до твоего прихода, – начал он, – в первый сезон, когда я выступал со своей труппой. У меня едва хватило денег, чтобы заплатить за афиши и поднять занавес в первый вечер. После этого мы несколько месяцев балансировали на грани. В середине сезона посыпались неудачи: в одном городе два вечера подряд висел густой туман, в другом опасались гриппа, в третьем за две недели до нас выступала шекспировская труппа Харви Уилкинса. В четвертом оказалось, что предварительные продажи билетов шли из рук вон плохо, потому что никто не знал моего имени, а театр не был популярен, и я понял, что придется заплатить актерам, пока хватает денег, чтобы отправить домой хотя бы их, если не декорации. В тот вечер я застукал Реквика с бутылкой, но не стал распекать его – не хватило духа. Даже если бы он решил тогда надраться, я винил бы только себя. Но потом, во время представления, актеры и даже рабочие сцены, которые колесили с нами, приходили ко мне в гримерную по одному и по двое и говорили, что готовы поработать бесплатно еще три недели, если я считаю, что дела могут поправиться. Конечно, я ухватился за их предложение. Тут же установилась прекрасная, прохладная погода, мы посетили пару мест, где соскучились по Шекспиру, и все наладилось. Я даже смог выплатить долги по жалованью еще до окончания сезона. Лишь позже я узнал, что это Реквик подговорил их.

Гилберт Ашер посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы, а губы немного дрожали.

– Сам бы я не смог этого сделать, – продолжил он, – потому что в первом сезоне труппа меня недолюбливала. Я ко всем придирался, жестоко высмеивал актеров и еще не научился просить о помощи в трудный момент. Но Билли Симпсон сделал то, чего не мог сделать я, хотя ему пришлось выпить для храбрости. Обычно он не лезет в карман за словом, как тебе известно, особенно если человеку нужен доброжелательный слушатель. Но, видимо, если от него требуется что-то особенное, ему необходимо выпить, чтобы прийти в нужное настроение. Хотел бы я знать…

Он умолк, выпрямился перед зеркалом, принялся развязывать галстук и коротко бросил мне:

– Брюс, тебе пора одеваться. Проведай потом Гатри, хорошо?

У меня в голове крутились довольно странные мысли. Я поспешил по железной лестнице в гримерную, которую делил с Робертом Деннисом, нанес грим и надел костюм Гильденстерна как раз перед тем, как явился Роберт: он исполнял роль Лаэрта, выходил на сцену поздно и мог не спешить в театр, когда мы ставили «Гамлета». Кроме того, мы старались проводить как можно меньше времени вместе в гримерной, хотя не подавали виду.

Прежде чем спуститься, я заглянул к Гатри Бойду. Его не оказалось на месте, но свет горел, а деталей костюма Призрака видно не было – поди не заметь этот большой шлем! – и я предположил, что он спустился раньше меня.

До представления оставалось чуть больше получаса. В зале горел свет, занавес пока не подняли, на сцене зажгли больше огней, актеров было еще немного. Я заметил, что Реквик снова сидит в кресле за своим столом и выглядит примерно так же, как и в любой другой вечер. Возможно, выпивка была случайным отклонением, а не признаком кризиса в труппе.

Я не видел смысла искать Гатри. Когда он рано надевает костюм, то обычно стоит где-нибудь в темном углу, желая побыть в одиночестве – и отхлебнуть из бутылки, быть может? вот в чем загвоздка! – или навещает Сибил в ее гримерной.

Я заметил, что Моника сидит на сундуке рядом с распределительным щитом: в этот момент там было светлее всего. Она выглядела бесплотной и в то же время цветущей в светлом парике Офелии и своем первом по ходу действия костюме – светло-зеленом. Вспомнив свое обещание, сгоряча данное Боссу, я подскочил к ней и прямо спросил насчет доски Уиджа. Я радовался, что мне есть о чем поговорить с Моникой, кроме пьес, и не заботился о ее душевном спокойствии так, как следовало.

Она была в очень странном настроении, одновременно оживленная и отстраненная, взгляд блуждал между далеким, близким и очень далеким. Мои вопросы совсем не беспокоили ее и даже, казалось, радовали, но она, похоже, и вправду не знала, почему так испугалась, когда доска назвала последнее имя. Оказалось, она впала в подобие транса, работая с доской, и закричала прежде, чем толком осознала причины своего испуга, а затем, по-видимому, отключилась на несколько секунд.

– Скажу вот что, Брюс: я больше не буду работать с доской… по крайней мере, когда нас всего трое.

– Звучит разумно, – согласился я, стараясь не выдавать своего восторга.

Моника перестала оглядываться так, словно ожидала того, кто не играет в пьесе и не должен находиться за кулисами, взяла меня за руку и сказала:

– Спасибо, что пришел так быстро после всего этого… Я выставила себя полной идиоткой, когда закричала.

Я собирался развить успех и сообщить ей, что все время думаю о ней и поэтому пришел так быстро. Но тут ко мне подбежал Джо Рубенс – за ним шествовал Босс в черном одеянии Гамлета – и сообщил, что в театре нет ни Гатри Бойда, ни его костюма Призрака. Нигде.

Более того, Джо раздобыл у Сибил номера детей Гатри и позвонил им. По одному телефону никто не ответил, по второму какая-то женщина, вероятно служанка, сообщила, что все ушли смотреть на Гатри Бойда в «Гамлете».

Джо уже надел громоздкую кольчугу Марцелла – из посеребренного плетеного шнура, – и я понял, что искать придется мне. Я бросился наверх, схватил шляпу, пальто, часы и был таков. Роберт Деннис, правда, успел догадаться о моей миссии и посоветовал начать с самых паршивых баров – пропустить стаканчик-другой.

Я отправился прочесывать близлежащие бары, как обычно, переживая из-за своих лодыжек. Я утешал себя тем, что если встречу в одном из них пьянствующего Призрака отца Гамлета, никто не обратит внимания на мой собственный костюм.

Я вернулся к началу представления и уже не беспокоился о том, как выглядят мои лодыжки. Я не нашел ни Гатри, ни кого-нибудь, кто видел бы здоровенного, надравшегося – скорее всего, ирландским виски – мужика в длинном плаще и старинных доспехах, быть может, с призрачным зеленоватым отсветом на лице.

За занавесом увертюра подходила к своему зловещему финалу, огни за кулисами были погашены, но в левой части сцены, откуда выходил и куда уходил Призрак, приглушенные голоса вели бурный спор. Пробежав через темную сцену перед зубчатыми стенами Эльсинора с синей подсветкой, по-прежнему в пальто и шляпе, я увидел Босса, Джо Рубенса и с ними Джона Маккарти. Он надел темный плащ поверх доспехов Фортинбраса, набросил сверху зеленую марлевку и был готов выйти в роли Призрака.

Рядом с ними стоял Фрэнсис Фарли Скотт в похожем облачении – без доспехов, но в просторном плаще, скрывавшем костюм короля, и в намного более эффектном, чем у Джона, шлеме.

Их силуэты были едва различимы в полуночном свете тусклых синих прожекторов. Кроме нас пятерых, я не увидел никого на этой стороне сцены.

Ф. Ф. с надрывом утверждал, что ему должны дать роль Призрака, а не только Клавдия, потому что он знает ее лучше Джона и еще – это очень важно – способен как следует подделать голос Гатри, ввести в заблуждение его детей и, возможно, сохранить их иллюзии насчет старика. Сквозь дыру в занавесе Сибил увидела их и всех вчерашних гуляк, а также новоприбывших. Они заняли всю середину второго, третьего и четвертого рядов, взволнованно переговариваясь и сияя от предвкушения. Гарри Гроссман, сидевший в зале, подтвердил это.

Я видел, что Ф. Ф., крайне раздражавший Босса, сумел посеять в нем зерно сомнения. Именно такими сентиментально-героическими доводами Ф. Ф. прикрывал свою ненасытную жажду личной славы. Вполне вероятно, он и сам в это верил.

Джон Маккарти просто был готов делать то, что скажет Босс. У него нет особых устремлений, разве что следить за своим сном и за каждым потраченным пенни, зато есть природный дар – изображать на сцене эмоции, которых он не испытывает.

Босс жестом велел Ф. Ф. замолчать и приготовился вынести решение, но вдруг я заметил на этой стороне сцены шестого человека.

Во вторых кулисах, позади нашей компании, стояла темная фигура, похожая на замотанную в мешковину рождественскую елку с большим шлемом на верхушке: форма его угадывалась, несмотря на покрывало. Я схватил Босса за руку и молча указал на фигуру. Босс проглотил витиеватое ругательство, бросился к ней и прошипел:

– Гатри, ах ты, старый козел! Сможешь выступать?

Фигура утвердительно хмыкнула.

Джо Рубенс скривился, как бы говоря мне: «Шоу-бизнес!» – схватил копье с реквизиторского стола и поспешил через сцену, чтобы выйти в роли Марцелла – за миг до того, как взвился занавес и прозвучали первые строки пьесы, тревожные, нагнетающие таинственную атмосферу, сперва громкие, затем стихающие от невысказанного мрачного предчувствия.

– Кто здесь?

– Нет, сам ответь мне; стой и объявись.

– Король да здравствует!

– Бернардо?

– Он.

– Вы в самое пожаловали время.

– Двенадцать бьет; иди ложись, Франсиско.

– Спасибо, что сменили; холод резкий, / И мне не по себе.

– Все было тихо?

– Мышь не шевельнулась[48].

Джон Маккарти пожал плечами и сел. Ф. Ф. последовал его примеру, сжимая кулаки от злости. На мгновение мне показалось очень забавным, что два Призрака из «Гамлета» вынуждены сидеть в кулисах и смотреть на третьего. Я снял пальто и перекинул его через левую руку.

Первые два раза Призрак появляется безмолвно: просто выходит на сцену, показывается солдатам и удаляется. Тем не менее в зале явственно раздался тихий шелест аплодисментов. По-видимому, сидевшие в середине второго, третьего и четвертого рядов приветствовали своего героя-патриарха. Как бы то ни было, Гатри не упал и шел довольно ровно – подвиг, достойный аплодисментов, если бы кто-нибудь из зрителей знал, сколько выпивки плескалось в Гатри. На его плечах словно сидел злой демон с бочонком вместо живота.

Все хорошо, вот только он забыл включить зеленую лампочку внутри шлема. Не слишком большое упущение, по крайней мере для первого выхода. Когда Гатри вернулся и направился в темный угол кулис, я бросился к нему и шепотом сказал об этом. В ответ он обдал меня запахом виски сквозь мутную пелену марлевки и три раза утвердительно хмыкнул: да, он в курсе; да, лампочка работает; да, он включит ее в следующий раз.

Сцена закончилась, и я побежал на другую сторону, пока меняли декорации: следующей был парадный зал в замке. Мне хотелось избавиться от пальто. Джо Рубенс перехватил меня и сказал, что у Гатри не горела зеленая лампочка. Я ответил, что уже позаботился об этом.

– Где он прятался, пока мы его искали? – спросил Джо.

– Не знаю.

К этому моменту уже началась вторая сцена. Ф. Ф., сбросив плащ Призрака, как обычно, играл короля (одна из его лучших ролей), а Гертруда Грейнджер – свою тезку, королеву, и выглядела рядом с ним очень величественно. Под аплодисменты – на этот раз хлопали везде – Босс, в черном дублете и чулках, начал примерно в семисотый раз играть одну из самых объемных и содержательных ролей Шекспира.

Моника по-прежнему сидела на сундуке рядом с распределительным щитом. Мне показалось, что она выглядит бледнее обычного, несмотря на грим. Я сложил пальто, молча уговорил Монику использовать его в качестве подушечки, и сел рядом. Она взяла меня за руку, и мы стали смотреть пьесу из-за кулис.

Через некоторое время я прошептал, слегка сжав ее руку:

– Тебе лучше?

Моника покачала головой, наклонилась ко мне, почти прижавшись губами к уху, и прошептала, быстро и прерывисто, словно не могла держать это в себе:

– Брюс, мне страшно. В театр явилось нечто… Думаю, Призрака играет не Гатри.

– Да нет, это Гатри, – прошептал я в ответ. – Я с ним говорил.

– Ты видел его лицо? – спросила она.

– Нет, но чувствовал, как от него разит.

Я рассказал, что Гатри забыл включить зеленую лампочку.

– Фрэнсис и Джон собирались играть Призрака, пока не появился Гатри. Может быть, ты видела одного из них до начала пьесы и решила, что на сцену вышел не Гатри.

Сибил Джеймсон в костюме актера предостерегающе покосилась на меня: я говорил слишком громко.

Моника на мгновение прижалась губами к моему уху и едва слышно шепнула:

– Я не говорю, что кто-то другой играет Призрака… не совсем. Брюс, в театр явилось нечто.

– Забудь уже об этой спиритической чепухе, – резко сказал я. – И встряхнись.

Тут опустился занавес – закончилась вторая сцена. Монике предстоял выход в сцене с Лаэртом и Полонием.

Когда она принялась говорить – довольно жизнерадостно, – я осторожно пересек сцену за задником. Я не сомневался, что ее подозрения плод нервного возбуждения и фантазий, и все же мне хотелось поговорить с Гатри еще раз и посмотреть ему в лицо.

Когда я завершил свой медленный переход (нужно двигаться довольно медленно, чтобы ткань не выгибалась и не волновалась), я с недоумением увидел за кулисами ту же картину, которую наблюдал после прогулки по барам. Только на этот раз света было намного больше, потому что играли светлую сцену. Реквик сидел за своим столом, глядя на происходящее, словно зритель, которым он, по сути, и являлся. Но за ним снова стояли Фрэнсис Фарли Скотт и Джон Маккарти в импровизированных костюмах Призрака, а также Босс и Джо и яростно о чем-то спорили, на этот раз почти беззвучно.

Я сразу понял, что Гатри опять исчез. Я шел к ним, глядя на их комичные гримасы, и меня разбирал истерический смех при мысли, что Гатри нашел невидимую дыру, о которой мечтает каждый алкоголик: ту, где можно благополучно прятаться и пить, появляясь в реальном мире лишь при крайней необходимости.

Когда я приблизился к ним, Дональд Фрайер (наш Горацио) вышел из-за моей спины, пробравшись за задником быстрее меня. Задыхаясь, он шепотом сообщил Боссу, что Гатри нет ни в одной гримерной и вообще в правой части сцены.

В этот миг светлая сцена закончилась, занавес упал, драпировка, на фоне которой выступали Офелия и другие персонажи, отдернулась, вновь обнажив зубчатые стены Эльсинора, и свет стал полуночно-синим, как в первой сцене; мгновение или два вообще ничего не было видно. Я услышал, как Босс решительно говорит: «Призрака будешь играть ты» – и как его голос стихает в отдалении: Босс, Джо и Дон поспешно прошагали через сцену, чтобы выйти на нее как положено. Через несколько секунд с тихим шелестом открылся главный занавес, и раздался напряженный, звучный голос Босса: «Как воздух щиплется: большой мороз». «Жестокий и кусающий воздух», – отозвался Горацио.

К этому моменту я уже видел довольно неплохо – видел, как Фрэнсис Фарли Скотт и Джон Маккарти бок о бок топают к задней кулисе, из которой выходит Призрак. Они продолжали спорить шепотом. Причина была ясна: каждый считал, что Босс указал на него во внезапной темноте. Или, возможно, Ф. Ф. только притворялся, что так считает. Я чуть не зашелся в припадке истерического смеха, представив, как два Призрака выходят на сцену бок о бок. Затем история снова повторилась, и я увидел рядом с ними ту здоровенную фигуру в окутанном марлевкой шлеме. Должно быть, они тоже ее увидели и застыли на месте как раз перед тем, как я коснулся их плеч. Я быстро обошел их и протянул руки, чтобы легонько положить ладони на плечи третьей фигуры с намерением прошептать: «Гатри, с тобой все в порядке?» Очень глупо пугать своего товарища перед выходом на сцену, но страхи Моники и загадка местонахождения Гатри сделали меня безрассудным.

В этот миг Горацио ахнул: «Принц, смотрите: вот он!» – и Гатри выскользнул из моих пальцев на сцену, даже не повернув головы. Я задрожал: под грубой тканью плаща Призрака, перехваченного поясом, мои пальцы вместо широких плеч Гатри нащупали одну лишь пустоту.

Я быстро сказал себе, что плащ Гатри слегка отстал от его плеч и спины при движении, вот и все. Мне нужно было как-то объяснить все это. Я обернулся: Джон Маккарти и Ф. Ф. стояли перед темным реквизиторским столом. Мои нервы настолько расшалились, что я в очередной раз вздрогнул при виде их сдвоенного силуэта. Я на цыпочках прошел в кулисы авансцены и стал наблюдать за пьесой оттуда.

Босс все еще стоял на коленях, воздев свой меч эфесом вверх, подобно кресту, и читал длинный монолог, который начинается словами: «Да охранят нас ангелы Господни!» Под плащом Призрака, разумеется, ничего не было видно, и зеленая лампочка в шлеме по-прежнему не горела. В тот день он казался даже более пугающим из-за отсутствия этого небольшого театрального штриха – по крайней мере, мне. Чертовски хотелось увидеть испитое, морщинистое лицо Гатри и успокоиться. Правда, я еще мог видеть смешную сторону происходящего и представлять, как воинственный зять Гатри сердито шепчет окружающим, что Гилберт Ашер ужасно завидует его великому тестю и не разрешает ему открывать лицо на сцене.

Затем настал переход к следующей сцене, в которой Призрак уводит Гамлета с собой. Сцена полностью потемнела на пять секунд, пока опускался задник, и Призрак произнес свои первые слова: «Так слушай» и «Уж близок час мой, / Когда в мучительный и серный пламень / Вернуться должен я».

Если кто-то из нас переживал, что Призрак может переврать слова или невнятно пробормотать их под хмельком, теперь он мог быть совершенно спокоен на этот счет. Реплики прозвучали на редкость веско и эффектно. Я был почти уверен, по крайней мере сперва, что это голос Гатри, что ему удалось превзойти самого себя, создав атмосферу отдаленности, потусторонности и безнадежной отчужденности от всякого живого существа. В театре воцарилась мертвая тишина, и в то же время я чувствовал, как тихо бьются тысячи сердец, как мурашки ползут по тысячам спин… и знал, что Фрэнсис Фарли Скотт, чье плечо прижималось к моему плечу, дрожит.

Каждое слово Призрака, казалось, само было призраком и непостижимым образом повисало в воздухе на лишнее мгновение, прежде чем истаять в вечности.

Прозвучали великие строки: «Я дух, я твой отец. / Приговоренный по ночам скитаться…» – и я подумал: может быть, Гатри Бойд мертв, тело его лежит, никем не замеченное, между домом его детей и театром – что бы ни говорил Реквик и что бы ни видели все мы – и его призрак дает последнее представление. Вслед за этой мыслью, дикой и ужасной, явилась другая: эти и еще более жуткие фантазии обуревают сейчас Монику. Я знал, что должен быть рядом с ней.

И вот, пока слова Призрака срывались в темноту и парили в ней дивными черными птицами, я снова осторожно переместился на другую сторону сцены, пробравшись позади задника.

Справа от сцены все тоже застыли на месте и внимали Призраку – недвижные силуэты – не менее завороженно, чем Джон и Ф. Ф. Я сразу нашел глазами Монику: та отошла от распределительного щита и стояла, как-то сжавшись, рядом с большим прожектором, бросавшим тусклый синий свет на задник и в глубину сцены. Я подошел к ней, когда Призрак начал уходить, скользя вдоль края светового пятна, избегая лучей прожектора. Он произносил памятные последние строки еще более одиноким и потусторонним голосом, чем прежде:

Но теперь прощай!

Уже светляк предвозвещает утро

И гасит свой ненужный огонек;

Прощай, прощай! И помни обо мне.

Прошла секунда, другая, и тишина, одновременно и неожиданно, взорвалась двумя звуками: завопила Моника, а в передних рядах разразились громовые аплодисменты. Первыми, конечно, захлопали родственники и знакомые Гатри, но на этот раз их быстро поддержал весь зал.

Полагаю, это были самые бурные аплодисменты, которыми наградили Призрака за всю историю театра. По правде говоря, я никогда не слышал, чтобы ему рукоплескали: совершенно неподходящий момент для этого, как бы хорошо ни играл актер. Аплодисменты нарушили атмосферу и ход повествования.

Кроме того, они заглушили крик Моники, который услышали только я и несколько человек за моей спиной.

Сперва я подумал, что она закричала из-за меня, ведь я коснулся ее, как и Гатри, без предупреждения, по-идиотски, со спины. Но Моника не съежилась и не отпрянула, а повернулась и вцепилась в меня, продолжая цепляться, даже когда я оттащил ее вглубь кулис и Гертруда Грейнджер и Сибил Джеймсон прижались к ней, чтобы утешить, приглушив задыхающиеся всхлипы, и попытаться оторвать от меня.

К этому времени аплодисменты стихли. Босс, Дон и Джо силились доиграть испорченную сцену, а прожекторы понемногу разгорались, меняя цвет. Над Эльсинором брезжила заря.

Моника собралась с духом и быстро, шепотом рассказала нам, из-за чего кричала. Будто бы Призрак на мгновение ступил в пятно синего света, и она разглядела за покрывалом что-то похожее на лицо Шекспира. Ни больше ни меньше. В тот миг она была совершенно уверена, что это сам Шекспир, и никто иной, но позже засомневалась.

Я понял, что, когда слышишь нечто подобное, ты не отпускаешь восклицания, не приходишь в бурное возбуждение, да и в тихое тоже. Ты просто теряешь дар речи. Я трепетал от ужаса и снова злился на доску Уиджа. Я был потрясен до глубины души и одновременно испытывал детскую досаду, будто некий взрослый великан устроил беспорядок в моей игрушечной вселенной.

Похоже, Сибил и Гертруда также чувствовали что-то в этом роде. На мгновение мы словно устыдились происходящего, как и Моника, по-своему – и еще несколько человек, которые подслушали ее слова частично или полностью.

Я знал, что через несколько секунд нам придется перейти на другую сторону сцены, когда в конце первого акта опустится занавес и в зале загорятся огни. По крайней мере, я знал, что должен перейти. Но не слишком хотел это делать.

Когда занавес опустился под очередной взрыв аплодисментов в первых рядах и мы отправились на другую сторону сцены – Моника оставалась рядом со мной, и я продолжал крепко обнимать ее, – впереди кто-то из мужчин издал приглушенный крик ужаса, что встревожило нас и заставило поторопиться. Полагаю, на левую сторону одновременно пришли человек десять, включая, разумеется, Босса и всех, кто был на сцене.

Ф. Ф. и Реквик стояли в дверном проеме пустой реквизиторской и смотрели в скрытую от нас часть буквы «L». Даже в профиль оба выглядели очень испуганными. Затем Ф. Ф. опустился на колени и почти скрылся из виду, а сутулый от природы Реквик навис над ним.

Мы обступили Реквика, вытягивая шею. Я оказался в числе первых, рядом с Боссом. Стало ясно: этот Призрак никогда уже не выйдет для поклона, сколько бы его ни вызывали. А в первых рядах продолжали время от времени аплодировать, хотя в зале должны были уже загореться огни, возвещавшие первый антракт.

Гатри Бойд лежал на спине в своей повседневной одежде. Лицо его было серым, глаза смотрели вверх. Рядом с ним лежали скрученный плащ Призрака, покрывало, шлем и пустая пинтовая бутылка с виски.

Я попытался увязать два потрясения – откровение Моники и обнаружение тела в реквизиторской, – но мой разум буксовал на месте. Судя по беспомощному, недоверчивому выражению лица Моники, она чувствовала то же самое. Я пытался понять, что происходит, но ничего не получалось.

Ф. Ф. посмотрел на нас через плечо.

– Не дышит, – сказал он. – Похоже, мертв.

Тем не менее он расстегнул галстук и рубашку Бойда и подложил плащ ему под голову. Потом протянул нам бутылку из-под виски, которая прошла через несколько рук; наконец Джо Рубенс выкинул ее.

Босс послал за врачом, и через пару минут Гарри Гроссман привел зрителя, который оставил в кассе саквояж и на всякий случай указал номер своего кресла. Этот небольшой – раза в два меньше Гатри – человечек явно испытывал благоговейный трепет, но оттого держался с еще большим достоинством, как истинный профессионал. Мы пропустили его и сгрудились у него за спиной.

Он подтвердил диагноз, который дал Ф. Ф., опустившись на колени в том же месте и встав всего через несколько секунд. Затем торопливо сказал Боссу, не сдерживая удивления, несмотря на профессиональную осторожность:

– Мистер Ашер, если бы я не видел, как великолепно этот человек играл всего несколько минут назад, то сказал бы, что он мертв не меньше часа.

Он говорил тихо, не все разобрали его слова, но мы с Моникой услышали, и это стало потрясением номер три. На мгновение мне представилась жуткая картина: дух Гатри Бойда или некая другая сущность повелевает его мертвому телу дать свое последнее представление. Я еще раз безуспешно попытался раскрыть загадку этого вечера, сложив воедино все составляющие.

Маленький доктор недоуменно оглядел нас:

– То есть он просто надел плащ поверх повседневной одежды? – И после паузы: – Он играл Призрака?

Босс и еще несколько человек кивнули, другие – нет. Кажется, Ф. Ф. со значением посмотрел на врача, так как тот прочистил горло и сказал:

– Мне нужно осмотреть его как можно скорее, в более подходящем месте и при свете. У вас найдется…

Босс предложил диван в своей гримерной, и врач велел Джо Рубенсу, Джону Маккарти и Фрэнсису Фарли Скотту перенести тело. Насчет Босса он ничего не сказал – возможно, не посмел, – но Гамлет все равно помог им, и его черное одеяние пришлось как нельзя кстати.

Довольно странно, что врач выбрал мужчин постарше. Полагаю, он хотел соблюсти приличия. Еще более странно, что по его распоряжению два призрака несли третьего, хотя он не мог об этом знать.

Когда носильщики вышли вперед, врач сказал:

– Остальных прошу побыть здесь.

В этот миг произошло кое-что, благодаря чему все кусочки головоломки встали на место у меня в голове и у Моники тоже, судя по тому, что ее рука задрожала и стиснула мою ладонь. Мы получили ключ к случившемуся. Я не скажу вам, что это было, пока не поведаю историю до конца.

Второй акт задержали на минуту, не больше, а после этого следовали графику и играли даже лучше, чем всегда. Никогда бы не подумал, что в сцене на кладбище может быть столько чувства или что беседа с черепом Йорика может выйти такой трогательной.

Перед моим первым выходом Джо Рубенс едва успел сдернуть с меня шляпу – я так и разгуливал в ней, – и мне пришлось играть Гильденстерна с часами на руке, хотя вряд ли кто-нибудь это заметил.

Ф. Ф. играл Призрака, не выходя на сцену, – тот появился в последний раз ненадолго в комнате королевы. Ему удалось подделаться под голос Гатри. Позже это показалось мне отвратительным и в то же время правильным.

Задолго до конца пьесы доктор вынес вердикт: Гатри умер от сердечного приступа, не говоря уже об алкоголизме. После завершающего акта, как только опустился занавес, Гарри Гроссман сообщил детям Гатри печальную весть и отвел их за кулисы. Те были очень расстроены, хоть и не убиты горем, учитывая, что они десять лет не видели старика. И все же они быстро сообразили, что это Большая Трагедия, и повели себя соответственно, особенно воинственный зять.

На следующее утро в двух вулвертонских газетах появились сообщения о случившемся, и Гатри получил максимум внимания за все то время, что играл Призрака. Новость о странном событии облетела весь мир – проходная, отвлекающая читателя разве что на пару секунд заметка в шесть строк о некогда известном актере, умершем сразу после выступления в роли Призрака в «Гамлете». В некоторых газетах, разумеется, написали о Призраке Гамлета.

Похороны состоялись на третий день, как раз перед нашим последним выступлением в Вулвертоне. Пришла вся труппа, а также куча родственников и знакомых Гатри и другие местные жители. Старушка Сибил не выдержала и расплакалась.

Конечно, это звучит немного черство, но хорошо, что Гатри умер именно здесь, и нам не пришлось посылать за родственниками, а то и хоронить его самостоятельно. И это стало для него грандиозным финалом – все за пределами труппы считали его истинным героем, верным девизу «Шоу должно продолжаться». Разумеется, мы знали, что так оно и есть, только в более глубоком смысле.

Мы немного перетасовали роли и заполнили небольшие пробелы в пьесах, оставшиеся после Гатри, чтобы Боссу не пришлось спешно нанимать другого актера. Для меня и, надеюсь, для Моники остаток сезона прошел весьма приятно. Гертруда и Сибил продолжали развлекаться с доской Уиджа без нее.

А теперь я расскажу, что позволило нам с Моникой догадаться о случившемся в тот вечер.

Наверное, вы уже поняли, что тут не обошлось без Реквика. Позже я спросил его напрямую, и он стыдливо сказал мне, что ничего не может поведать: испытав неодолимый, дьявольский соблазн напиться, он отключился задолго до представления. А когда пришел в себя, понял, что стоит рядом с Ф. Ф. над телом Гатри в конце первого акта. Он не помнил ни переполоха из-за доски Уиджа, ни того, что говорил мне о театрах и машинах времени. По крайней мере, так он всегда утверждал.

Ф. Ф. рассказал нам, что после последнего выхода Призрака видел – очень смутно, ведь было темно, – как тот крадется за кулисами в пустую реквизиторскую, и что они с Реквиком нашли там Гатри в конце сцены. Думаю, что взгляд со значением, который Ф. Ф. – старый лжец! – бросил на врача, должен был намекнуть, что Призрака играл он, хотя об этом я спросить не мог.

Но вот что примечательно… Когда подняли тело Гатри и врач велел всем оставаться на своих местах, Реквик повернулся, как бы подчиняясь, расправил плечи и посмотрел на нас с Моникой или, скорее, чуть выше наших голов. Похоже, он искренне скорбел – и в то же время безмятежно улыбался, на мгновение став вечным зрителем театра жизни, в котором эта маленькая трагедия была лишь частью куда более обширной и невероятно увлекательной истории.

В тот миг я понял, что Реквик мог это сделать, что он успешно преграждал нам путь в пустую реквизиторскую во время поисков, что костюм Призрака можно было надеть и снять за несколько секунд (хотя плечи Реквика не подпирали его так, как плечи Гатри) и что я ни разу не видел его и Призрака одновременно, ни до, ни во время представления. Да, Гатри прибыл за несколько минут до меня… и умер… и Реквик, почерпнувший силы в выпивке, занял его место.

Моника позже призналась мне, что сразу поняла: именно это лицо с высоким лбом она разглядела сквозь зеленоватую марлевку.

Очевидно, в тот вечер Призраков было четыре: Джон Маккарти, Фрэнсис Фарли Скотт, Гатри Бойд и четвертый, который и играл эту роль. В отключке или нет, он знал слова, поскольку множество раз слушал «Гамлета»… или же вспомнил о том, как играл эту роль во времена Елизаветы I. Билли (он же Уилли) Симпсон, или просто Уилли Ш., исполнил роль Призрака. Хороший актер приходит на выручку, сам не сознавая того.

Вы знаете Дейва Вензела?[49]

Рассказ

В тот момент, когда Дон-старший произнес: «Звонят в дверь» – и отодвинул стул, Венди как раз перевернула свою мисочку, рука Джона проползла по краю тарелки на встречу с ложкой, а Дон-младший начал пинать ножку стола, таращась в пространство, словно разглядывал невидимый миру приключенческий комикс.

Кэтрин бросила взгляд на Дона-старшего, оторвавшись на мгновение от сложной задачи – вернуть в мисочку морковное пюре, одновременно придерживая шустрые ручонки Венди.

– Я не слышала, – сказала она.

– Я открою, – вызвался Дон-старший.

Прошло минуты три. Вгоняющая в транс процедура кормления Венди (миска – ротик, миска – ротик) успешно возобновилась. Рука Джона совершила стратегический прорыв, и вскоре остатки морковки исчезли с тарелки. Дон-младший тихонько подошел к окну и застыл, просунув голову между тяжелыми розовыми шторами и глядя на темный газон перед входом. «Наверное, и там у него какое-то невидимое приключение», – подумалось Кэтрин. Она с любовью наблюдала за сыном. Мальчики всегда во власти любопытства, необычное притягивает их как магнитом. Девочки не такие.

Когда Дон вернулся к столу, вид у него был довольно задумчивый. Прямо как у Дона-младшего, отметила Кэтрин.

– Кто это был, дорогой?

Муж воззрился на нее со странным выражением лица и ответил не сразу:

– Старый приятель по колледжу.

– Ты не пригласил его в дом?

Дон покачал головой, взглянул на детей и тихо сказал:

– Он уже давно покатился по наклонной. Человек с сомнительной репутацией.

Кэтрин наклонилась вперед и оперлась на локти:

– И все-таки, если ты с ним когда-то дружил…

– Боюсь, он бы тебе не понравился, – отрезал муж решительно, но, как показалось Кэтрин, с оттенком сожаления.

– Я с ним не знакома?

– Нет. Его имя Дейв Вензел.

– Он просил денег?

Дон, казалось, не слышал вопроса. Потом:

– Денег? Нет-нет!

– Но зачем он приходил?

Дон молчал и лишь хмурился.

Дети перестали есть. Дон-младший отвернулся от окна. Шторы сомкнулись за его спиной.

– Пап, он ушел? – поинтересовался Дон-младший.

– Конечно.

Несколько мгновений стояла тишина. Потом Дон-старший произнес:

– Наверное, обошел дом с другой стороны.

– Как странно, – заметила Кэтрин. Потом, улыбнувшись детям, спросила: – Ты встречался с ним после колледжа, Дон?

– Нет, мы не виделись со дня окончания.

– Ну-ка, вспомним, сколько времени прошло с тех пор? – Она состроила огорченную гримаску, поддразнивая мужа. – Господи боже, много-много лет! Четырнадцать или пятнадцать. А месяц сейчас тот же.

И снова Дон напряженно уставился на нее:

– Так бывает. Сегодня ровно тот самый день.

* * *

На следующее утро, входя в офис мужа, Кэтрин думала о таинственном мистере Вензеле. Не потому, что вчерашний инцидент как-то особенно засел в памяти, а потому, что о нем ей напомнила случайная встреча в поезде с другим приятелем и коллегой Дона.

Настроение у Кэтрин было отличное. Приятно при встрече со старым ловеласом обнаружить, что он все еще находит тебя привлекательной, а ты наконец избавилась от юношеской неуверенности в себе, одновременно болезненной и волнующей. Бодрящее чувство.

«Как же мне повезло, что у меня есть Дон! – думала она. – Другие жены переживают по поводу любовниц (интересно, как с этим справляется жена Карлтона Хейра?), вынуждены мириться с неудачами мужа (женат ли мистер Вензел?), капризами и непоседливостью, мальчишескими бунтами против житейской рутины. Но Дон другой. Такой привлекательный и при этом такой верный. Такой романтичный и при этом такой правильный. У него кроткое сердце».

Она поздоровалась с секретарем.

– Мистер Маккензи занят?

– У него посетитель. Некий мистер Вензел, я полагаю.

Кэтрин и не пыталась скрыть любопытство:

– Ой, а расскажите мне о нем. Как он выглядит?

– Вообще-то, я его не видела, – ответила мисс Коршак с улыбкой. – Мистер Маккензи сказал, что ждет к себе какого-то мистера Вензела. Думаю, этот джентльмен пришел несколько минут назад, когда я отлучилась. И я знаю, что у мистера Маккензи сейчас посетитель, потому что слышала, как он с кем-то разговаривает. Позвонить вашему мужу, миссис Маккензи?

– Нет, я подожду. – Кэтрин села и сняла перчатки.

Через пару минут мисс Коршак взяла со стола какие-то бумаги и вышла. Кэтрин приблизилась к двери мужниного кабинета. Время от времени она слышала голос Дона, но не могла разобрать, что именно он говорит. Сквозь матовое стекло виднелись только расплывчатые пятна света и тени. Кэтрин ощутила внезапный укол тревоги. Она подняла руку, усыпанную веснушками почти такого же цвета, как ее волосы, и постучала.

Все звуки в кабинете стихли. Затем раздались шаги и дверь открылась.

Какое-то мгновение Дон невидяще смотрел на жену. Потом поцеловал ее.

Кэтрин вошла в устланный серым ковром кабинет.

– Где же мистер Вензел? – спросила она, оборачиваясь к мужу в полушутливом изумлении.

– Мы как раз закончили, – небрежно ответил Дон, – и он вышел через другую дверь.

– Должно быть, он очень стеснительный человек. И очень тихий, – заметила Кэтрин. – Дон, это вчера вы с ним договорились встретиться здесь?

– В каком-то смысле.

– Что ему нужно, Дон?

После небольшой заминки муж ответил:

– Пожалуй, его можно описать как человека со странностями.

– Он хочет опубликовать в твоем журнале какую-то неприемлемую статью?

– Нет, не совсем так. – Дон скривился и махнул рукой с легким раздражением. – Ты знаешь этот тип людей, дорогая. Давнишний друг по колледжу, которого преследуют неудачи, и он желает потолковать о старых добрых временах. Тип, который получает нездоровое удовольствие, цепляясь за старые идеи и заново переживая былые чувства. Он просто родился занудой.

Дон быстро сменил тему, спросив, удачно ли Кэтрин прошлась по магазинам, она упомянула случайную встречу с Карлтоном Хейром, и к разговору о Дейве Вензеле супруги больше не возвращались.

* * *

Но, забрав детей у тети Марты и вернувшись домой во второй половине дня, Кэтрин узнала, что звонил Дон и просил не ждать его к ужину. Когда он наконец появился, вид у него был обеспокоенный. Как только дети уснули, Дон и Кэтрин расположились на диване перед камином в гостиной. Дон развел огонь, и резкий запах горящего дерева смешался с ароматом фрезий в вазе из голубого матового стекла на каминной полке под картиной Моне.

Как только в камине заплясали языки пламени, Кэтрин спросила серьезным тоном:

– Дон, что это за история с Дейвом Вензелом?

Муж попытался было отшутиться, но она его остановила:

– Нет, послушай, Дон. С того самого момента, как ты вчера услышал звонок в дверь, тебя явно что-то гложет. И совсем не в твоих привычках отталкивать старых друзей или выпроваживать их из офиса, даже если они слегка опустились. Дон, в чем дело?

– Тебе совершенно не о чем беспокоиться, правда.

– Я не беспокоюсь, Дон. Мне просто любопытно. – Она запнулась. – И может быть, слегка неуютно.

– Неуютно?

– Этот Вензел вызывает какое-то зловещее чувство. Возможно, потому, что он так тихо исчез оба раза, а потом… Ох, не знаю, но я хочу услышать о нем побольше.

Дон смотрел на огонь, и пламя бросало янтарные отблески на его лицо. Потом повернулся к жене с пристыженной улыбкой и сказал:

– Я не прочь тебе рассказать. Только это довольно глупая история. И я тоже буду выглядеть глупым.

– Прекрасно, – ответила она со смехом, поворачиваясь к мужу и подбирая под себя ноги. – Мне всегда хотелось услышать о тебе что-нибудь глупое, Дон.

– Ну, не знаю, – протянул он. – Возможно, это даже вызовет у тебя некоторое отвращение. И покажется слишком мальчишеским. Разные там клятвы и все такое.

– В смысле, какое-то дело на пятнадцать лет с точной датой окончания? – догадалась она.

Он кивнул:

– Да, вроде того. Мы заключили что-то вроде соглашения.

– О, здорово, тайна, – прокомментировала она с притворной ребячливостью, чувствуя себя совсем не такой беспечной, как пыталась показать.

Он помолчал. Потянулся к жене и взял ее за руку.

– Только прошу тебя, помни одно, – проговорил он, сжимая ее кисть. – Дон Маккензи, о котором я собираюсь тебе рассказать, – это совсем не тот Дон Маккензи, которого ты знаешь сейчас. Даже не тот, за кого ты вышла замуж. Это другой Дон, моложе, значительно менее опытный, довольно стеснительный и неотесанный, одинокий, большой мечтатель, у него множество ошибочных представлений о жизни и безумных идей… обо всем.

– Буду помнить, – ответила она, сжимая его руку в ответ. – А Дейв Вензел, каким мне его представлять?

– Примерно моего возраста, конечно. Но лицо более худое, запавшие глаза. Он был моим особым другом. – Дон нахмурился. – Ну, знаешь, в колледже ты заводишь обычных друзей, с кем живешь в одной комнате, играешь в теннис, вместе ухаживаешь за девушками. Как правило, это люди твоего круга, верные и надежные. Но бывает и особый друг, и, как ни странно, он совсем не склонен к верности и надежности. – Он снова нахмурился. – Не знаю почему, но он склонен к авантюрам, ты его стесняешься и предпочел бы не знакомить со своими родителями. Но он более значим для тебя, чем все остальные друзья-приятели, поскольку разделяет самые дикие твои мечты и порывы. Фактически, тебя привлекает в нем именно то, что ему, по твоим ощущениям, эти мечты и порывы присущи в значительно большей степени, чем тебе самому.

– Кажется, я понимаю, – произнесла Кэтрин, не будучи, впрочем, абсолютно уверенной.

Ей почудилось, что Дон-младший вскрикнул во сне. Мгновение она прислушивалась, внимательно глядя на мужа.

«Как невероятно ярко горят его глаза», – подумалось ей.

– Мы с Дейвом вели долгие откровенные беседы в моей комнате, ночи напролет бродили по кампусу, по берегу озера и разным трущобам. Нас объединяла идея поддерживать в себе огонь чудесной, пленительной мечты. Иногда обсуждали книги, которые нам нравились, и всякие странные явления, с которыми мы сталкивались. Иногда придумывали о себе безумные истории и рассказывали их друг другу, словно все было на самом деле. Но чаще всего мы говорили о своих амбициях, о поразительных, эксцентричных поступках, которые когда-нибудь совершим.

– Например?

Он поднялся с дивана и беспокойно зашагал по комнате.

– Вот с этого момента и начинаются глупости. Мы планировали стать выдающимися учеными и одновременно собирались бродяжничать по всему миру и ввязываться в самые разные приключения.

«Как это похоже на Дона-младшего, – подумала Кэтрин. – Только сын пока еще мал. Когда поступит в колледж, он тоже будет?..»

– Мы хотели пережить все возможные опасности и испытать все возможные страсти. Пожалуй, мы еще собирались стать парочкой Казанов.

Он пропустил мимо ушей ее ироническое «Ух ты!», торопясь рассказывать дальше. И вопреки самой себе Кэтрин ощутила, что его слова всколыхнули ее воображение.

– Мы намеревались подвергнуть наши умы испытанию сверхъестественным, как делают мистики. Телепатия, ясновидение. Мы решили принимать наркотики. Мы хотели обнаружить какую-нибудь великую тайну, недоступную для взоров людских с Сотворения мира. Думаю, если бы Дейв сказал: «Дон, мы отправляемся на Луну», я бы ему поверил.

Он остановился у камина. Сощурив глаза, произнес медленно, словно подводя итог:

– Мы были как рыцари, готовящиеся искать некий современный, неизвестный и довольно сомнительный Грааль. И когда-нибудь в ходе исследований мы бы встретились лицом к лицу с реальностью, стоящей за пределами жизни, смерти, времени и прочих великих понятий.

На мгновение, всего на мгновение, Кэтрин как будто ощутила вращение мира под ногами; стены и потолок исчезли, широкоплечая фигура мужа оказалась на фоне черного космоса и звезд.

«Никогда еще он не выглядел столь поразительным. И столь пугающим», – подумала она.

Он погрозил пальцем – почти злобно, как ей показалось.

– И однажды ночью, той страшной ночью перед окончанием колледжа, мы внезапно осознали, насколько мы слабы и жалки, и поняли, что нам нипочем не реализовать мельчайшую из своих амбиций. Вот они мы во всей красе – задавлены второстепенными проблемами: деньги, работа, независимость, секс. А мечтаем о небесах! Мы пришли к выводу, что должны утвердиться в этом мире, научиться ладить с окружающими, заматереть и стать людьми действия, преодолеть все незначительные сложности, а потом уже приниматься за великие искания. Мы дали себе пятнадцать лет, чтобы взять под контроль все мелочи жизни. И по истечении этого срока мы встретимся и отправимся в путь.

Неожиданно для себя Кэтрин расхохоталась – почти истерически.

– Прости, дорогой, – с трудом произнесла она, заметив озадаченное выражение мужниного лица, – но ты и твой друг поставили телегу впереди лошади. Тогда у тебя был шанс на приключения, по крайней мере, ты был свободен. Но ты от него отказался, а теперь связан по рукам и ногам. – Она снова засмеялась.

Секунду Дон выглядел уязвленным, потом рассмеялся вместе с ней.

– Конечно, дорогая, теперь-то я это понимаю, и сейчас мне кажется, что ничего забавнее и быть не может. Когда я открыл дверь и увидел Дейва – стоит там в ожидании, на нем потрепанное пальто, и волос у него значительно меньше, чем мне помнилось, – я был абсолютно огорошен. Конечно, я не помнил о нашем уговоре, забыл много лет назад, задолго до того, как мы с тобой поженились.

На Кэтрин напал очередной приступ смеха.

– Значит, я была для тебя одной из незначительных проблем? – поддразнила она.

– Конечно нет, дорогая!

Он поднял ее с дивана и страстно обнял. Кэтрин быстро выбросила из головы мелькнувшую было мысль: «Он изменился, когда я засмеялась, – будто захлопнул внутри какую-то дверь» – и отдалась чувству безопасности, вернувшемуся к ней с этим объятием.

Когда они снова устроились на диване, Кэтрин сказала:

– Должно быть, твой друг пошутил, заявившись вчера вечером. Есть такие люди – готовы ждать годами, чтобы посмеяться.

– Вообще-то, нет, он был весьма серьезен.

– Поверить не могу. Кстати, а насколько успешно он выполнил свою часть сделки – в смысле, утвердился в мире?

– Совсем не успешно. На самом деле все настолько плохо, что, как я говорил, не хотелось впускать его в дом.

– В таком случае, держу пари, он ищет финансовой поддержки для своих приключений.

– Нет, я искренне считаю, что дело не в деньгах.

Кэтрин наклонилась к мужу, движимая древним желанием предотвратить любую, даже минимальную опасность:

– Вот что я тебе скажу, Дон. Ты принарядишь своего друга, и мы пригласим его на ужин. Возможно, устроим пару вечеринок. Уверена, если бы он встречался с женщинами, это все изменило бы.

– Об этом не может быть и речи! – отрезал Дон. – Он совсем не такой человек. Это не сработает.

– Ладно. – Кэтрин пожала плечами. – Но в таком случае как ты собираешься от него избавиться?

– Я справлюсь.

– Как он воспринял твой отказ?

– Довольно тяжело, – признался Дон.

– Никак не могу поверить, что он тебя не разыгрывает.

Дон покачал головой:

– Ты не знаешь Дейва.

Кэтрин взяла его за руку.

– Скажи мне только одно, – попросила она. – Насколько серьезно, насколько действительно серьезно ты относился к этому… соглашению, когда заключал его?

Он взглянул на огонь, прежде чем ответить:

– Я же говорил, тогда это был другой Дон Маккензи.

– Дон, – произнесла она слегка упавшим голосом, – а это не опасно? Дейв хотя бы приличный человек, нормально ли у него с головой? Ты не попадешь в беду, избавляясь от него?

– Конечно нет, дорогая! Считай, что с этим уже покончено.

Он сжал ее в объятиях. Но на мгновение Кэтрин почувствовала, что в звучании его голоса, пусть и довольно бодром, не хватает ноток абсолютной уверенности.

* * *

В течение следующих нескольких дней у Кэтрин появились причины считать, что это мгновенное чувство было верным. Дон задерживался на работе допоздна чаще, чем обычно. Дважды, когда Кэтрин звонила ему днем, он оказывался вне офиса и мисс Коршак не знала, где его искать. Его объяснения, излагаемые небрежным тоном, всегда звучали очень убедительно, но выглядел он плохо, стал беспокойным и нервным. Дома первым бросался к звонящему аппарату, и пару раз его телефонные беседы были полны загадочных полунамеков.

Кэтрин чувствовала, что тревожное настроение передалось даже детям.

Она поймала себя на том, что пристально изучает Дона-младшего, ищет черточки, которые помогли бы лучше понять его отца. Она перебирала в памяти все, что знала о детстве Дона-старшего, и ее встревожило, насколько скудны ее сведения. «Но разве это не подходит ко всем детям, выросшим в городе?» – спрашивала она себя. Просто хороший, ответственный мальчик, которого воспитывали две довольно старомодные и сентиментальные тетки. Единственная аномалия, которую ей удалось вспомнить из историй о муже, – однажды он провел за просмотром фильмов полдня и полночи.

Внезапно она поняла, что муж запирает от нее на замок значительную часть своих мыслей. И Кэтрин испугалась. Дон любит ее так же сильно, как раньше, – в этом она была уверена. Но что-то поедало его изнутри.

«Успех, любящая жена и дети – достаточно ли этого для мужчины? – размышляла она. – То есть достаточно ли по большому счету, ведь каждому из нас присущи некая доля легкомыслия и банальные слабости (впрочем, на самом деле Дон лишен и того и другого). Или за всем происходящим стоит нечто большее? Не религия, не власть, не слава, а…»

* * *

Кэтрин остро нуждалась в обществе других людей, поэтому, когда позвонил Карлтон Хейр, она импульсивно пригласила его на ужин. По словам Карлтона, его жены не было в городе.

Это был один из тех вечеров, когда Дон позвонил в последний момент и сказал, что не успевает к ужину. (Нет, он не сможет приехать пораньше даже ради Карлтона – что-то случилось у печатников. Впрочем, он ужасно рад приходу Карлтона. Очень надеется увидеться с ним, но, скорее всего, сильно задержится. В общем, не ждите.)

После того как дети отправились спать, а Кэтрин и Карлтон довольно формально проследовали в гостиную, она спросила:

– Ты знал Дейва Вензела, друга Дона по колледжу?

У Кэтрин возникло впечатление, что гость конструировал в уме совсем другое направление беседы и вопрос сбил его с мысли.

– Нет, – ответил он не без легкого раздражения. – Имя вроде знакомое, но не думаю, что я встречался с этим человеком.

Но затем он, похоже, что-то вспомнил. Сидя на диване, Карлтон повернулся к хозяйке, почти касаясь ее колен острыми, как ножи, стрелками на своих серых брюках.

– Погоди-ка, – сказал он. – У Дона и правда был какой-то странный друг. Кажется, его фамилия действительно была Вензел. Дон иногда им хвастался – мол, замечательный тип, ведет бурную и увлекательную жизнь. Но почему-то никто из нашей компании никогда его не видел.

Надеюсь, ты не будешь против, если я скажу, – продолжил он с мальчишеским смешком, слегка испугавшим Кэтрин – до того он был обаятельным. – Дон в колледже был довольно стеснительным и угрюмым парнем, не очень успешным, что его бесило. Некоторые из нас даже думали, что этот его друг – да, точно, его звали Вензел – просто образ, который Дон состряпал у себя в голове, чтобы произвести на нас впечатление.

– В самом деле? – спросила Кэтрин.

– О да! Однажды мы настояли на том, чтобы он привел этого своего Вензела на вечеринку. Сначала Дон согласился, но потом оказалось, что Вензела нет в городе, дескать, отправился в какую-то загадочную и важную поездку.

– А могло быть такое, что Дон по какой-то причине стыдился Вензела? – спросила Кэтрин.

– Пожалуй, могло, – согласился Карлтон с сомнением в голосе. – Скажи мне, Кэт, – продолжал он, – как ты ладишь с таким угрюмым и замкнутым типом?

– Прекрасно.

– И ты счастлива? – спросил гость, слегка понизив голос.

Кэтрин улыбнулась:

– Думаю, да.

Ладонь Карлтона проползла по дивану и накрыла ее пальцы.

– Ну конечно, – сказал он. – Столь разумный, уравновешенный человек, как ты, не может не быть счастлив. Но насколько оно ярко, это счастье? Например, часто ли ты осознаешь, что ты невероятно очаровательная женщина? Приходило ли тебе в голову хоть иногда – нет, конечно, не постоянно, – что с другим мужчиной, попроще, поживее, ты могла бы…

Она покачала головой, глядя ему в глаза с детской торжественностью.

– Нет, Карлтон, не приходило, – ответила она, мягко извлекая свою руку из-под его ладони.

Карлтон моргнул, и его голова, незаметно двигавшаяся по направлению к Кэтрин, резко остановилась. Кэтрин скривила губы и заговорила о детях.

Остаток вечера Карлтон время от времени возобновлял попытки флирта, но уже без всякого энтузиазма, словно всего лишь старался не уронить свое мужское реноме. Кэтрин едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, – надо же, какой настойчивый, как серьезно к этому относится! В какой-то момент, заметив ее несколько истерическую улыбку, он напустил на себя обиженный вид. Она же попыталась довольно жестко (как чувствовала сама) выжать из него еще какие-нибудь сведения о Дейве Вензеле, но гость явно больше ничего не знал. Удалился гость сравнительно рано. Кэтрин заподозрила, что сбежал он не без облегчения.

Она отправилась в постель. Веселье, вызванное поведением Карлтона Хейра, сошло на нет. Она ждала Дона, и минуты тянулись мучительно.

Ее разбудил голос. Отдаленное бормотание. Темные стены спальни, казалось, пульсировали, и их сотрясение отдавалось в глазах жаркой болью.

Сначала она подумала, что это Дон-младший. На ощупь выбралась на площадку и поняла, что голос доносится снизу. Он звучал, постепенно нарастая, потом прерывался на несколько секунд, чтобы начать снова, и как будто пульсировал вместе с темнотой.

Кэтрин босиком прокралась вниз по лестнице. Она различила во мраке белый прямоугольник – дверь в кабинет Дона. Та была закрыта, ни один лучик света не проникал сквозь щели. И все же голос шел оттуда.

– Дейв, повторяю тебе в последний раз – нет! Да, я нарушил слово, но мне наплевать. С этой историей покончено.

Рука Кэтрин дрожала на гладких перилах. Это был голос Дона, но страдающий, исступленный и все же ужасающе контролируемый. Ничего подобного она за мужем прежде не замечала.

– Что значит обещание, данное ребенком? И вообще, вся эта история смехотворна!

Кэтрин на цыпочках приблизилась к двери.

– Ладно, Дейв, я тебе верю. Мы могли бы сделать все, о чем ты говоришь. Но я не хочу. Я остаюсь сам по себе.

Кэтрин уже стояла вплотную к двери, но по-прежнему не слышала в тишине ответного голоса. Впрочем, воображение создало его: сочный шепот, наполненный силой, насмешкой и какой-то елейной убедительностью.

– Ну и что с того, что у меня тусклая и монотонная жизнь? – Голос мужа окреп. – Говорю тебе: мне не нужны далекие города и мрачные улицы, источающие опасность. Мне не нужны сияющие ночи и горящие дни. Мне не нужен космос. Мне не нужны звезды.

Снова тишина и снова намек на звучный шепот, сочащийся красотой и злом.

И потом:

– Ладно, все мои знакомые – жалкие червяки, пыльные картонные фигурки, безъязыкие марионетки. Ну и пусть!.. Как ты не понимаешь – меня все устраивает! Я не хочу знакомиться с людьми, чьи эмоции – как самоцветы, чьи поступки – как произведения искусства. Я не хочу знакомиться с людьми, подобными богам. Я не хочу, чтобы мой разум соприкасался с их разумами, вызывая грохочущий обвал.

Кэтрин снова задрожала. Ее рука, словно мотылек, парила над дверью, не прикасаясь к ней.

– Значит, я мелко мыслю, да? Ну, так тому и быть. Пусть у кого-то другого сознание разбухает и выпускает щупальца. Мне не нужны опиумные сны. Мне не нужны более-чем-опиумные сны. Мне плевать, если я не увижу отблеск великих тайн на дальних берегах. Мне плевать, если я умру с завязанными глазами. Мне плевать, слышишь, плевать!

Кэтрин пошатнулась, словно сквозь дверь на нее обрушился штормовой ветер. Она корчилась от боли, каждое слово обжигало ее.

– Говорю же тебе: мне не нужна никакая другая женщина, кроме Кэт! – В голосе мужа звучала мука. – Мне все равно, какими бы юными и прекрасными они ни были. Мне плевать, что им всего лишь двадцать. Мне достаточно Кэт. Слышишь, Дейв? Кэт достаточно. Дейв! Прекрати, Дейв! Прекрати!

Раздался грохот. Кэтрин осознала, что бьется в дверь. Она схватилась за ручку, рванула ее и вбежала внутрь.

Мечущиеся тени, придушенный вскрик, три грохочущих шага, громкий звон разбитого стекла, шорох листьев. Что-то ударило ее в плечо, она отшатнулась вбок, нащупала стену, провела по ней рукой и нажала на выключатель.

От света заболели глаза. Лицо Дона было как посмертная маска. В этот момент он отворачивался от панорамного окна, сквозь которое просачивалась холодная ночь и в котором качалась зеленая ветка. От стекла в раме осталось лишь несколько осколков. На полу валялся перевернутый стул. Дон уставился на жену как на незнакомку.

– Он… выпрыгнул? – дрожащим голосом спросила Кэтрин и облизнула пересохшие губы.

Дон машинально кивнул. Вдруг на его лице зажглась ярость. Он двинулся к жене, намеренно печатая шаги и слегка покачиваясь.

– Дон!

Он остановился. Постепенно на смену ярости пришло узнавание. Внезапно на его лице появилась гримаса стыда или мучительной боли или того и другого, и он отвернулся.

Кэтрин стремительно приблизилась к мужу и обхватила его руками.

– В чем дело, Дон? – спросила она. – Пожалуйста, Дон, позволь мне помочь.

Он отшатнулся.

– Дон, – через мгновение отрешенно произнесла она, выдавливая слова, – если ты действительно хочешь уйти с этим человеком…

Он скорчился, стоя к ней спиной.

– Нет! Нет!

– Но тогда в чем дело, Дон? Как ты можешь так себя вести? Какую власть он над тобой имеет?

Он безнадежно тряхнул головой.

– Дон, пожалуйста, скажи, почему он тебя мучает? Прошу тебя, Дон!

Молчание.

– Что же нам делать, Дон? Этот человек… Ох… Должно быть, он безумен, если мог сотворить такое, – сказала она, встревоженно разглядывая разбитое окно. – Он вернется? Он будет и дальше тут рыскать? Он будет… ох, Дон, разве ты не понимаешь, нельзя все так оставлять. Тут же дети. Дон, я думаю, мы должны обратиться в полицию.

Он быстро огляделся, его лицо уже было вполне спокойным.

– Этого мы сделать не можем, – ответил он тихо. – Ни при каких обстоятельствах.

– Но если он и дальше…

– Нет, – отрезал Дон, напряженно глядя на нее. – Я сам со всем разберусь, Кэт. Сейчас я не хочу об этом говорить, но обещаю, я разберусь. И такие инциденты, как сегодняшний, не повторятся. Даю слово. – Он сделал паузу. – Хорошо, Кэт?

На мгновение она встретилась с ним глазами. Потом неохотно – было странное чувство, что она делает это под давлением его взгляда, – кивнула.

* * *

В течение следующих двух недель Кэтрин много раз горько пожалела о том, что в ту ночь не настояла на обращении в полицию. Ибо после той ночи наступило царство страха, тем сильнее угнетающего волю, что его нельзя было приписать никакому конкретному происшествию. Тени на газоне, тихие звуки за окнами, намек на крадущуюся фигуру, открытые двери, которые должны были быть закрытыми, – во всех этих мелочах не было ничего определенного. Но они лишали ее мужества.

Кэтрин была уверена, что дети это почувствовали. Дон-младший начал задавать вопросы о ведьмах и кошмарах и уже не так храбро поднимался по лестнице вечером. Иногда он смотрел на мать или отца с таким выражением, что у Кэтрин возникало желание не изображать веселье и беспечность, а поговорить с сыном открыто. Джон чаще обычного приходил к ним в постель по ночам, а Венди чаще обычного просыпалась в слезах.

Первые несколько дней Дон вел себя обнадеживающе. Оживленный и деловитый, совсем не угрюмый, он всегда держал наготове (что было для него нетипично) запас шуток для детей и комплиментов для жены, хотя Кэтрин не могла избавиться от ощущения, что все это было тщательно приготовлено заранее и стоило ему немалых усилий. Но он держал ее на расстоянии вытянутой руки. С ловкостью, прежде ему несвойственной, избегал серьезных обсуждений. Пару-тройку раз, когда она, не выдержав, спрашивала о его самочувствии или о Дейве, он лишь хмурился и торопливо отвечал:

– Пожалуйста, давай не будем об этом сейчас. Так мне только тяжелее.

Она пыталась внушать себе, что любима по-прежнему, но если контакт между тобой и твоим мужчиной нарушен, то думай не думай – пользы мало. А если чувствуешь, что любовь еще жива, это угнетает еще больше, потому что тебе не за что ухватиться. Дон ускользал от нее, рассеивался как дым. И она никак не могла этому помешать.

И слишком часто долгий и тревожный ход ее мыслей прерывался каким-нибудь мелким, но зловещим инцидентом, от которого трепетали нервы.

Со временем обнадеживающие признаки в поведении Дона исчезли. Он стал молчаливым и холодным – и с нею, и с детьми. Его эмоции теперь проявлялись на лице – подавленность, отчаяние. Дети тоже это заметили. За ужином Кэтрин падала духом, замечая, как Дон-младший исподтишка переводит взгляд с тарелки на отца. И старший Дон выглядел нелучшим образом. Он похудел, под глазами залегли темные круги, движения стали порывистыми и нервными.

Он обзавелся привычкой держаться поближе к прихожей, когда был дома, поэтому всегда первым отвечал на дверной или телефонный звонок.

Иногда он уходил из дома поздно вечером, сказав, что ему неспокойно и нужно прогуляться. Он мог отсутствовать пятнадцать минут или четыре часа.

Все же Кэтрин пыталась достучаться до него. Но он как будто всегда знал, что она собирается сказать, и от его взгляда, полного страдания, вопрос застревал у нее в горле.

Наконец наступил момент, когда страх и неопределенность стали невыносимы. Решимости действовать ей придал рассказ Дона-младшего. Вернувшись из школы, сын сообщил, что какой-то человек во время перемены крутился у игровой площадки, а потом шел за ним по дороге домой.

Тем же вечером перед ужином Кэтрин подошла к Дону и сказала:

– Я звоню в полицию.

Несколько секунд он пристально смотрел на нее и ответил так же спокойно:

– Очень хорошо. Только прошу тебя подождать до утра.

– Это бесполезно, Дон, – сказала она. – Я позвоню. Ты не хочешь объяснить, что за туча нависла над нами, поэтому я сама должна принять меры предосторожности. Не знаю, что ты расскажешь полицейским, но…

– Я расскажу им все, – перебил он. – Завтра утром.

– Ох, Дон, – произнесла она делано хладнокровным тоном. – Не хочу тебя обидеть, но ты не оставил мне выбора. Я послушалась тебя, дала время самому разобраться, не хотела выносить сор на улицу, но стало только хуже. Если я сейчас пойду на уступку, завтра ты попросишь о новой. А я больше так не могу.

– Это несправедливо, – заметил он рассудительно. – Раньше я не назначал дат. Теперь назначаю. Кэт, я прошу тебя о такой малости. Всего лишь несколько часов, пока я, – внезапно его лицо окаменело, – не разберусь с этим раз и навсегда. Кэт, пожалуйста, дай мне эти несколько часов.

Она тяжело вздохнула, ее плечи поникли.

– Хорошо. Но только детей я сегодня в доме не оставлю. Отвезу их к тете Марте.

– Это меня полностью устраивает. – Он кивнул жене и двинулся вверх по лестнице.

* * *

Позвонить тете Марте, придумать для нее объяснение, убедить детей, что это будет самая веселая из всех незапланированных поездок, – эти задачи Кэтрин приняла с радостью, поскольку они давали облегчение, пусть и недолгое. И, везя детей, сбившихся в кучку на переднем сиденье, пару раз она почувствовала себя почти беззаботной.

Еще раз повторив тете Марте историю о внезапном приглашении на вечеринку в городе, устраиваемую издателем, чье расположение Дон особенно ценит, Кэтрин сразу поехала обратно. Когда добралась, мужа в доме уже не было.

Никогда раньше дом не казался ей таким пустым, и в этом чудилась ловушка. Но, переступая порог, она отдалась во власть той холодной воли, что управляла ею во время разговора с Доном. Она не стала бродить по дому, не позволила себе постоять бесцельно хотя бы секунду. Взяла книгу и устроилась в гостиной, чтобы старательно читать не имеющие для нее смысла слова. Она то и дело преодолевала соблазн взглянуть на темные окна и входную дверь, хотя и понимала, что это было бы нормально. Надо держаться, вот и все. Надо ждать.

В пол-одиннадцатого она отложила книгу, поднялась наверх, приняла ванну, спустилась на кухню, подогрела молоко, выпила его и отправилась в постель.

Она лежала на спине без движения, распахнув глаза и почти ни о чем не думая. Время от времени по потолку пробегали лучи света от проезжавших машин. Очень редко, поскольку стояла безветренная ночь, за окном шептали листья. И ей казалось, что на остаток жизни это состояние, похожее на транс, заменит ей сон.

Наверное, было уже около трех, когда внизу заскрежетал ключ. Кэтрин не шевельнулась. Слушала: вот открылась и закрылась дверь, потом на лестнице раздались осторожные шаги. Темная фигура помедлила у приоткрытой двери в спальню, прошла дальше. Щелкнул выключатель, на площадку упал тусклый свет. Чуть позже зажурчала льющаяся вода.

Кэтрин тихо встала и выглянула на площадку. Дверь в ванную была приотворена. Дон стоял перед раковиной, держа что-то, завернутое в газеты. Кэтрин увидела, как он разворачивает бумагу, увидела, как сверкнул принесенный им предмет – длинный охотничий нож.

Быстро оглядев, Дон положил нож на газеты.

Потом снял пиджак, осмотрел и его, уделяя особое внимание рукавам. Нахмурился, намылил тряпку и протер обшлага. Таким же образом обследовал брюки и рубашку.

Снял туфли, тщательно протер их тряпкой, не обойдя вниманием и подошвы.

Осмотрел ладони и обнаженные предплечья дюйм за дюймом. Потом критически изучил в зеркале лицо, поворачивая голову так и эдак.

Кэтрин пошатнулась. Ударилась запястьем о стену. Муж резко обернулся, напряженный, в состоянии боевой готовности. Она двинулась к нему короткими, неуверенными шагами.

– Дон, – выдохнула она, – что ты натворил?

На его лице отражалась крайняя усталость и апатия. Он заморгал.

– Я сделал то, чего ты от меня хотела, – ответил Дон глухо, не глядя на нее. – Избавился от Вензела. Больше он никогда тебя не побеспокоит.

Она лишь хватала ртом воздух:

– Нет! Нет!

Дон протянул к ней руку.

– Дейв Вензел мертв, Кэтрин, – проговорил он очень отчетливо. – Я покончил в Дейвом Вензелом навсегда. Ты понимаешь меня, Кэтрин?

Пока он произносил эти слова, безумная усталость, казалось, уплывала из его глаз, а на смену приходили ясность и уравновешенность, каких Кэтрин не видела в муже много недель. Чем-то это было похоже на сеанс экзорцизма.

Но Кэтрин уже не просто смотрела Дону в глаза. Эта кристальная ясность, возникшая между ними, проникла в ее мозг, и она задумалась.

«Кто такой Дейв Вензел? В тот первый раз я не слышала звонка в дверь. Его и не было. Дон-младший не видел, как Вензел уходил, а мисс Коршак не видела, как он пришел. Карлтон Хейр никогда его не видел. Я не видела даже его тени, не слышала его голоса. Дон разбил окно стулом. А нож… чист.

Не было никакого Дейва Вензела! Моего мужа преследовал воображаемый человек, и теперь он изгнан с помощью воображаемого убийства».

– Дейв Вензел мертв, – повторил Дон. – Он должен был умереть, другого выхода не было. Ты будешь звонить в полицию?

Она медленно покачала головой.

– Хорошо, – проговорил он. – Значит, мне осталось сказать только одно, Кэтрин. Никогда не спрашивай меня о нем, не спрашивай, кем он был и как умер. Мы больше ни разу о нем не заговорим.

Она снова медленно кивнула.

– А теперь, – заключил он, – пойду-ка я спать. Очень устал, знаешь ли.

И двинулся в сторону спальни.

– Подожди, Дон, – произнесла она неуверенно. – Дети…

Он обернулся у двери в спальню и закончил фразу, сонно улыбаясь:

– …у тети Марты. Неужели ты думаешь, что я об этом забыл?

Она покачала головой и с улыбкой пошла к мужу, радуясь настоящему и заталкивая вглубь тысячи вопросов, которые она никогда не сможет ему задать.

Полночь по часам Морфи[50]

Рассказ

Быть чемпионом мира по шахматам (не важно, коронованным или нет) – это выматывает, бесит и сводит с ума почище, пожалуй, чем должность президента Соединенных Штатов Америки. Вот у всех у нас перед глазами отличный образчик. Добрых десять лет нынешний чемпион считался величайшим шахматистом в истории, но за этот срок он натворил столько всего, достойного суровейшей критики и даже убийственного для собственной карьеры! Отказывался участвовать в престижных турнирах, прекращал играть по смехотворным причинам, занимая лидирующую позицию, искренне полагал, что весь мир строит против него козни. В силу этих причин многие опытные специалисты поспешили вычеркнуть его из числа претендентов на высочайший титул. Даже наиболее преданные сторонники терзались сомнениями – до тех пор, пока он не заставил умолкнуть врагов и не восхитил друзей, одержав убедительную победу в важнейшем матче на фантастическом полярном острове.

* * *

Даже второразрядным игрокам, отравленным мечтой о шахматной короне, какой бы призрачной та ни была, свойственно испытывать подобное зубодробительное напряжение, порой в крайне необычных, чтобы не сказать сверхъестественных, обстоятельствах…

Стирф Риттер-Ребил предавался одному из своих многочисленных творческих развлечений – гулял наобум по горячо любимому центру Сан-Франциско с его головокружительно крутыми улочками и скрытыми от чужих глаз тесными двориками и узкими аллеями, с вечным калейдоскопом магазинных и ресторанных витрин – по тем местам, где редкие старожилы смотрятся как ориентиры. Взгляд иногда отвлекали смуглые и черные лица, попадавшиеся среди белых лиц. А машин вокруг было столько, что их потоки то и дело угрожали выплеснуться на тротуары.

Небо над головой было беззаботного серебристого оттенка. Почему-то думалось о роскошной шубе дорогой блудницы, под которой прячется то ли вызывающий наряд, то ли вовсе нагота. Откуда-то ползли завихрения тумана, облюбовавшие побережье. Повсюду, куда ни посмотри, банкиры и хиппи, торговцы и служащие корпораций, фрики всех мастей, попрошайки и спортсмены, убийцы и святые (во всяком случае, таковыми их рисовало вольное воображение Риттера). А еще город изобиловал сногсшибательными красотками в самых разнообразных упаковках. Надо сказать, красивые девушки – это лучшая приправа для любого людского рагу, в котором вполне могли обнаружиться, например, марсиане или путешественники во времени.

Прогулка Риттера постепенно становилась все более сновидческой, непредсказуемой, подвластной сиюминутным причудам; ее наполняло неизбывное предвкушение восторга, новизны, тайны; она была напоена искристой эротикой приключений, которые поджидали прямо здесь, за ближайшим углом.

Он часто думал о себе в третьем лице и именовал себя Риттером, поскольку время от времени ввязывался в шахматные баталии и превращался спорадически в спораду посреди спорад. С немецкого слово «риттер» переводится как «рыцарь», в шахматах рыцарем выступает конь, но коня немцы риттером не называют; у них имеется словечко «шпрингер», «прыгун», потому что эта фигура способна ходить загогулиной; не правда ли, отличная неистощимая тема для филологических, исторических и социально-антропологических исследований? Еще Риттер страстно изучал историю шахмат, как подлинную, так и анекдотическую.

Высокий, светловолосый, худощавый, он был настолько привлекателен, что, казалось, возраст над ним не властен. В его взоре постоянно сквозило юношеское, по-милому циничное любопытство (когда он не грезил наяву), а позы он неизменно принимал подчеркнуто (но необидно) драматические.

Во время той прогулки он чаще обычного погружался в мечтания, но продолжал исправно отмечать все мимолетные, диковинные, прекрасные и гротескные новшества на своем пути. Позднее он припоминал, что добрел практически до Портсмут-сквер и очутился не сказать что чертовски далеко от перекрестка Калифорния-стрит и Монтгомери-стрит. Так или иначе, он зачарованно взирал где-то там на витрину захудалого магазинчика, который раньше не попадался ему на глаза. Наверное, недавно открылся, ведь Риттер знал все лавки в окрестностях; но, судя по пыли и заброшенному виду, новый владелец не стал переоборудовать магазин и даже не потрудился сделать уборку. На витрине были выставлены великолепные товары, от подлинных старинных предметов до их бездарных современных копий. Блуждающий взгляд Риттера сразу же выцепил, к несказанному восторгу, саблю времен Гражданской войны в США, типовую промокопию звездолета «Энтерпрайз», совершенно новую на вид колоду карт Таро, высушенную голову дикаря, похожую на черную козявку из ноздри великана, набор вычурных заколок, блестящий серебряный сливочник, магнитофон «Сони», бутыль прошлогоднего виски в форме вагончика фуникулера, россыпь пуговиц с изображениями Джина Маккарти и Никсона[51], переднюю фару «роллс-ройса» («серебряный призрак», лукасовский «король дороги»![52]), электрическую зубную щетку, радиоприемник 1920-х годов, экземпляр журнала «Феникс» за прошлый месяц и три дешевых пластиковых комплекта шахматных фигур.

Но все это богатство словно испарилось в мгновение ока. Были мгновенно забыты отдаленные гудки пароходов в бухте, назойливый рокот машин, обрывки человеческой речи, расцвеченные звонким щебетом Чайна-тауна, отражение в зеркале девушки, наряженной в старинное платье и продающей цветы заодно с зонтами, раскрывшимися, когда из прибрежного тумана закапал дождь. Все внимание Стирфа Риттер-Ребила, до последнего кусочка, обжигающе остро сосредоточилось на крошечной фигурке, будто пытавшейся укрыться среди прочих фигур одного из шахматных комплектов. Это была приземистая и тусклая серебряная пешка, изображавшая воина-варвара. Риттер мгновенно опознал пешку, более того, мгновенно сообразил, к какому легендарному набору фигур она принадлежит, – он видел ранее фотографию такой же пешки, украденной у владельца; этот снимок ему показал приятель-шахматист португальского происхождения. В общем, Риттер сразу понял, что ему абсолютно неожиданно выпал уникальный шанс.

Сердце бешено стучало, но он нацепил на лицо маску полного спокойствия и величаво вошел в магазин. В подобных ситуациях главное правило – ничем не выдать продавцу своего интереса, не показывать, что тебя обуяла страсть.

Сумрачный интерьер лавки вполне соответствовал разношерстному оформлению витрины. Здесь тоже хватало пыльных безделушек, а в немногочисленных стойках под стеклом прятались предположительно более дорогие предметы. За одной из стоек нашелся изможденный, но все же крепкий пожилой мужчина; Риттер решил, что это владелец магазина, но притворился, что не заметил.

Он настолько погрузился в фантазии насчет тусклой серебряной пешки, которой жаждал завладеть, что поистине поразительно, как его взгляд, машинально блуждавший среди предметов, задержался на второй, еще более драгоценной находке – в той самой застекленной стойке, за которой притаился владелец лавки. Это были старомодные золотые карманные часы на цепочке, причем часовые отметки на них обозначались не римскими цифрами, как подобало столь изысканному хронометру, а золотыми и серебряными шахматными фигурками, как их рисуют на схемах партий. Кроме того, на цепочке висел изящный золотой ключ с бородкой.

Риттер застыл в полном изумлении. Перед ним был старший брат серебряной пешки-варвара. Ибо владелец магазина явно не подозревал, что пытается продать одну из величайших редкостей, чрезвычайно высоко ценимых поклонниками шахмат. Это были золотые часы, которые Пол Морфи, американский король шахмат, метеором сверкнувший на шахматном небосклоне, получил в подарок от восторженных горожан Нью-Йорка 25 мая 1859 года после триумфального выступления в Лондоне и Париже, доказавшего, что этого игрока, пожалуй, следует признать шахматным гением всех времен.

Риттер неспешно, как бы ненароком, повернулся к стойке и устремил взор на потертый серебряный египетский крест анх, лежавший напротив часов. Выдержал паузу, чтобы заинтриговать продавца, а затем, надеясь, что тот не слышит, как стучит его сердце, снисходительно справился насчет цены на крест. Владелец ответил равнодушно, однако разрешил рассмотреть крест поближе.

Риттер повертел египетский крест в руках, покачал головой, поинтересовался ценами на другие предметы, постепенно подбираясь к часам Морфи.

Владелец отвечал тихо и без подробностей, словно ему давно наскучила торговля, но всякий раз позволял Риттеру взять предмет в руки. В грубоватых чертах этого ветхого и совершенно лысого человека проступало что-то балтийское. Кого-то он Риттеру смутно напоминал.

Наконец Риттер указал на старые серебряные железнодорожные часы, лежавшие рядом с теми, на которые он по-прежнему не отваживался посмотреть прямо.

Потом перешел к другим часам, с затейливым циферблатом: в крохотных окошках показывался текущий месяц и фазы Луны. Эти часы лежали с противоположной стороны от тех, что внушили ему такой трепет.

Уловка сработала. Владелец лавки сам достал часы Морфи и негромко произнес:

– Быть может, эта штукенция покажется вам любопытной. Чистое золото. Занятная вещица, не правда ли?

Риттер позволил себе опять посмотреть на часы, тайно насладиться их видом. Что ж, второй взгляд подтвердил правоту первого. Всякие сомнения следовало немедленно отбросить: перед ним был предмет, занимавший его мысли на протяжении двух третей прожитой жизни.

– Да, занятно, – изрек он вслух. – Что это за странные фигурки вместо цифр?

– Шахматные, – объяснил торговец. – Видите, на шести часах конь, на пяти пешка, на четырех слон, на двух ладья, на часе – ферзь, на полуночи – король, и дальше, с семи до одиннадцати, в таком же порядке.

– А почему на полуночи, не на полудне? – уточнил Риттер глуповато, хотя знал ответ.

Морщинистый палец старика ткнулся в окошечко чуть выше центра циферблата. Там виднелись буквы «P. M.»[53].

– Такое редко встретишь. Могу припомнить всего несколько часов, умевших различать ночь и день.

Риттер продолжил разыгрывать скучающего невежду.

– Полагаю, вот эти квадратики, на которых изображены фигуры и которые идут по циферблату в два с половиной круга, – шашечная доска?

– Шахматная, – поправил старик. – Между прочим, здесь ровно шестьдесят четыре квадрата, как на настоящей доске.

Риттер кивнул.

– Верно, вы просите за эту вещь целое состояние? – справился он небрежно.

Торговец пожал плечами:

– Всего тысячу долларов.

Сердце Риттера пропустило удар. У него в банке минимум в десять раз больше. Смешная цена за такую-то редкость.

Но он принялся торговаться, чтобы не потерять лицо. И даже бросил:

– Часы ведь наверняка не ходят.

– Зато стрелки на месте, – возразил старый прибалт со странно знакомой физиономией. – И шестеренки там есть, судя по весу. Значит, часы можно починить. Французская штучка. Глядите, вон шестиугольное отверстие для заводного ключа.

В итоге сошлись на семистах долларах. Риттер заплатил наличными пятьдесят – он всегда носил в кармане такую сумму на мелкие расходы, – а на остаток выписал чек. После звонка в банк продавец принял этот чек.

Часы упаковали в коробку, проложенную ватой. Риттер сунул коробку в карман пиджака и застегнул пуговицу.

Голова шла кругом. Часы Морфи, те самые часы, что сопровождали Пола Морфи всю его короткую жизнь, несмотря на растущую ненависть к шахматам; часы, которые он завещал своему французскому поклоннику и главному сопернику Жюлю Арну де Ривьеру; часы, что загадочно исчезли; самые лучшие часы на свете, – теперь они принадлежат ему, Риттеру!

Улица словно расплывалась перед глазами, душа пела, в реальность происходящего упорно не верилось.

Уже на пороге Риттер сообразил, что, оказывается, выписал чек не только на часы, но и на пешку-варвара, причем заплатил за серебряную фигурку пятьдесят долларов, не торгуясь.

Он вышел на улицу, ощущая одновременно восторг и изнеможение. Лица прохожих и зонты вокруг сливались в мутные пятна. Риттер не замечал капель дождя, но что-то не давало ему покоя.

Он остановился, очень осторожно переместил левой рукой тяжелую коробку заодно с пешкой, завернутой в бумагу, в карман брюк, а потом стиснул пальцы вокруг них. Так-то лучше, безопаснее.

Риттер остановил проезжавшее мимо такси и направился домой.

Пятна за окнами машины постепенно приобретали резкость. Он узнал итальянский ресторанчик «Римини», куда с недавних пор снова захаживал поиграть; вообще-то, пять лет подряд там проводился шахматный турнир, участвовать в котором Риттер прежде считал зазорным для человека своих лет. Этот турнир устраивал местный повар, одержимый шахматами, а хозяин ему потворствовал, и большинство игроков были молодые. Выделялись двое: высокая и угрюмая девушка (мысленно Риттер именовал ее Царицей) играла достаточно умело, а дружелюбный и громкоголосый адвокат-еврей (для Риттера – Распутин) играл неплохо и болтал не переставая. Поддавшись порыву, Риттер однажды все-таки присоединился к турниру, ибо это ничего не значило, не вынуждало нарушать собственное правило не играть всерьез. Старый конь борозды ничуть не испортил, он твердо занимал третье место после Распутина и Царицы…

Но теперь, когда появились часы Морфи…

С какой стати ему взбрело в голову, будто эти часы способны повысить его шахматное мастерство? Глупость же несусветная, все равно что верить в чудесные силы святых реликвий.

Коробка в кармане слабо вибрировала под пальцами, словно в ней пряталось большое живое насекомое – золотая пчела или золотой жук. Чушь какая-то, воображение разыгралось.

Стирф Риттер-Ребил (он всегда считал, что это имя идеально подходит шахматисту, ведь великие гроссмейстеры все поголовно носили диковинные фамилии – Эйве, Зноско-Боровский, Нотебоом, Дуз-Хотимирский[54]) жил в однокомнатной квартире с ванной в пяти кварталах к западу от Юнион-сквер; квартира была битком забита папками и книгами, а стены везде, где имелось место, украшены портретами покойной жены, родителей и сына. С возрастом он все больше привыкал иметь перед глазами свидетельства прожитых лет. Одна картина изображала чудесный вид на океан и туманный пролив Золотые Ворота поверх моря городских крыш. Среди завалов проглядывали два шахматных столика с расставленными на них фигурами.

Риттер расчистил одну столешницу и поставил коробку с часами в ее центре. После короткой паузы, будто молча прочитав подобающую молитву (тут он мысленно хмыкнул), бережно извлек часы из коробки, а рядом поместил, развернув бумагу, серебряную пешку.

Потом протер очки и, время от времени поднося к глазам большую лупу, тщательно рассмотрел оба сокровища.

По внешнему краю циферблата часов шло кольцо из двадцати четырех квадратов – дюжина светлых чередовалась с дюжиной темных. На светлых квадратиках помещались фигуры, обозначавшие часы, в том самом порядке, как описывал старый прибалт. Черные – от полуночи до пяти, отделанные серебром и крошечными то ли изумрудами, то ли яшмой, что было заметно под лупой. Белые – от шести до одиннадцати, отделанные золотом и миниатюрными рубинами или аметистами. Риттер сразу вспомнил, что во всех описаниях часов говорилось: шахматные фигуры на них раскрашены.

Внутри внешнего круга на циферблате имелся другой, тоже из двадцати четырех квадратов-клеток.

А внутри второго круга был расположен третий – из шестнадцати клеток под центром циферблата.

Выше находилось окошечко с буквами «P. M.».

Стрелки остановились на 11:57 – за три минуты до полуночи.

Перочинным ножиком Риттер осторожно приподнял заднюю крышку часов. На ней присутствовали те же самые буквы, и внезапно он понял, что это инициалы Пола Морфи.

На внутреннем золоченом колпаке над шестеренками было выгравировано «France H&H»; старый прибалт и тут не солгал. Ниже – пришлось снова браться за лупу – виднелась изящная вязь: с полдюжины цифр, в основном семерки, разделенные косой чертой. Похоже, метки антикваров. Неужели Арну де Ривьер сдавал часы в ломбард? Или так поступали те, кому часы доставались после него? Ну да, всем известно, что шахматисты вечно нуждаются в деньгах. Кроме того, в колпаке было шестиугольное отверстие для заводного ключа. Риттер медленно вставил ключ и повернул, но чуда, разумеется, не произошло.

Он закрыл крышку и снова воззрился на циферблат. Шестьдесят четыре квадрата-клетки – дважды по двадцать четыре и еще шестнадцать. Этакая причудливая круглая шахматная доска. Помнится, ему доводилось как-то, раз или два, играть в цилиндрические шахматы…

– Les echecs fantasques[55], – изрек он вслух по-французски. – Циничная фантазия безумца: увечный король, ферзь-вампир, кони-разбойники, двуликие офицеры, туры-тараны и обезличенные пешки, главное предназначение которых – сменить пол и пролезть в постель к монарху-калеке…

Со вздохом сожаления он отложил часы и принялся разглядывать пешку. Мрачный боец-варвар с вызовом смотрел на Риттера, поднесшего серебряную фигурку близко к глазам. Обнаженный меч на уровне груди, острием вниз, железный шлем прикрывает лицо, безжалостное, как сама смерть. Интересно, а как выглядят золотые легионеры?

Риттер и сам помрачнел, решившись наконец сделать то, о чем сразу подумал, заметив фигурку варвара в витрине. Он порылся в ящике с папками и достал ту, на которой значилось: «Кончина Алехина». Снаружи темнело, поэтому пришлось включить большую настольную лампу.

Вскоре он уже изучал удивительно пустую фотографию: незанятое старое кресло с раскрытой шахматной доской на подлокотнике. За доской угадывалась крошечная фигурка. Вновь воспользовавшись увеличительным стеклом, Риттер понял, что его подозрения были обоснованными: на снимке имелась точно такая же пешка.

Он взглянул на другой документ из папки – старинное письмо на тонкой и гладкой бумаге, написанное затейливыми чужеземными буквами, с седилями под половиной «С» и тильдами над половиной «А».

Это было письмо от португальского приятеля, пояснявшее, что фотография извлечена из архивов полиции Лиссабона.

В этом кресле Александра Алехина нашли умершим от сердечного приступа в дешевых лиссабонских апартаментах в 1946 году.

Алехин отнял титул чемпиона мира у Капабланки в 1927-м. Ему принадлежал мировой рекорд по количеству одновременно сыгранных партий вслепую – тридцать две. В 1946 году он готовился к официальному матчу с советским претендентом Ботвинником, несмотря на то что в годы войны играл в турнирах стран Оси. Порой он оказывался на грани безумия, но его все равно признавали ярчайшим приверженцем атакующего стиля в шахматах.

Может, и он, подумалось вдруг Риттеру, однажды владел этим серебряно-золотым набором фигур и часами Морфи?

Риттер взял другую папку, с пометкой «Кончина Стейница». Там обнаружился побуревший от времени дагеротип с изображением пустой и узкой старинной больничной койки; на койке лежала раскрытая шахматная доска, рядом стоял столик с крошечными фигурками. В лупу Риттер безошибочно различил очередную пешку-варвара.

Вильгельм Стейниц, провозглашенный отцом современных шахмат, владел титулом чемпиона мира двадцать восемь лет, пока не проиграл Эмануэлю Ласкеру в 1894 году. Дважды с ним случались приступы умственного расстройства и его клали в больницу; на склоне лет он уверовал, что способен двигать фигуры по доске силой электричества, и даже вызвал на матч Господа Бога, предложив Тому выбирать цвет и уступив право первого хода. После второго приступа был сделан дагеротип, приобретенный Риттером много лет спустя у престарелого Эмануэля Ласкера.

Риттер устало выпрямился, снял очки, потер костяшками пальцев глаза, прогоняя резь. Он и не заметил, как наступил поздний вечер.

Пол Морфи – это все знали – в двадцать один год оставил шахматы, победив всех ведущих гроссмейстеров мира и не дождавшись ответа на свой вызов, притом что он уступал сопернику право выбора цвета и первого хода. Этот дерзновенный вызов имел место в 1859-м, после чего Морфи двадцать пять лет провел в уединении в своем новоорлеанском доме, изредка покидая его, чтобы в донельзя странном облачении прогуляться после обеда или посетить оперу. У него развилась паранойя, он верил, что родственники замышляют отнять у него всю славу, а самое главное – похитить всю одежду. О шахматах он не заговаривал и практически не играл, не считая случайных партий со своим приятелем Морианом, которому давал фору.

Двадцать пять лет одиночества, без утешения, даруемого шахматной доской, зато с набором загадочных фигурок и с часами – доказательствами мирового признания…

А не сложились ли обстоятельства так, подумалось Риттеру, – ведь Морфи наверняка постоянно думал о шахматах, – что возникла идеальная среда для передачи мысленных и чувственных вибраций неодушевленным предметам, то есть пресловутым фигуркам и часам?

Материальные объекты двадцать пять лет впитывали вибрации величайшего шахматного гения, а затем по случаю (но по случаю ли?) попали в руки двух других чемпионов мира, тоже склонных к помешательству, о чем свидетельствуют фотографии в папках…

Нелепица, убеждал себя Риттер. Но почему-то казалось, что он наткнулся на тайну из числа тех, погоне за которыми он посвятил большую часть своей жизни.

Теперь напоенные вибрациями предметы очутились в его владении. Как это скажется на его собственной игре?

Нет, фантазировать на сей счет вдвойне нелепо.

Накатила усталость. Дело близилось к полуночи.

Он разогрел ужин, быстро съел, задернул плотные шторы, не оставив ни щелки, и улегся в кровать.

Риттер приучил себя засыпать, мысленно разыгрывая какой-нибудь дебют. Подобно всем талантливым игрокам, он охотно соглашался играть вслепую, но все-таки не умел полностью визуализировать доску, поэтому приходилось считать ходы поклеточно, особенно ходы слонов. На сей раз он выбрал излюбленную партию, гамбит Брейера.

Сделал с полдюжины ходов.

Внезапно шахматная доска перед его мысленным взором ярко засветилась, как если бы кто-то включил свет в сознании. Риттер даже приподнялся на подушке и огляделся, желая убедиться, что в комнате по-прежнему темно. Нет, доска светилась только в его голове.

Благоговение растворилось в искрящемся восторге. Риттер стал быстро передвигать фигуры в уме, неожиданно обретя способность прогнозировать далеко вперед.

Краем сознания Риттер отметил, что церковный колокол на Франклин-стрит прозвонил полночь. Вскоре он объявил мат в пять ходов. Черные обдумывали свое положение около минуты, после чего согласились.

Лежа в постели, Риттер сделал несколько глубоких вздохов. Никогда раньше он не выигрывал столь безоговорочно вслепую, да и с открытыми глазами тоже. Не имело значения, что эту партию он играл сам с собой, ибо его личность аккуратно разделилась на две половины.

Он в последний раз изучил положение на доске, затем мысленно вернул фигуры на исходные позиции и немного передохнул, прежде чем приступить к новой партии.

Именно тогда он услышал нервическое тиканье, едва ли не впятеро быстрее размеренного церковного звона. Он поднес к уху наручные часы. Да, они тоже быстро тикали, но все же странный звук был другим, не таким тихим.

Риттер сел на кровати, перегнулся через столик и включил лампу.

Тиканье исходило от часов Морфи. Стрелки стояли на 12:10, а буквы в окошечке на циферблате сменились на «A. M.»[56].

Довольно долго Риттер не шевелился – потрясенный до глубины души, напуганный, раздираемый сомнениями, грезящий наяву и видящий сны, недоступные смертным, он молча смотрел на легендарные часы.

Итак, Эдгар Аллан По умер, когда Морфи в возрасте двенадцати лет одолел своего дядю Эрнеста, тогдашнего шахматного короля Нового Орлеана. Казалось немыслимым, чтобы неисправные часы с механизмом столетней давности вдруг сами пошли снова. Тем более невозможно было поверить в то, что они способны показывать довольно точное время – показания наручных часов отличались всего на минуту.

Но не исключено, что часовой механизм сохранился куда лучше, нежели предполагали старый прибалт и сам Риттер, а часы попросту то ходили, то останавливались, по собственной прихоти. Совпадения на то и совпадения, чтобы случаться. Впрочем, Риттер никак не мог избавиться от нервной дрожи. Он даже ущипнул себя и проделал все остальное, что обычно вытворяют, стараясь убедиться, что не спят.

– Я Стирф Риттер-Ребил, – сказал он громко, – старик, который живет в Сан-Франциско и играет в шахматы. Вчера я нашел любопытную диковинку. Но все идет как обычно…

Тем не менее вдруг пришло ощущение «рыка льва-людоеда». Порой его до сих пор навещал этот вынесенный из детства страх. Минуту-другую буквально все в комнате пребывало в неподвижности и тишине, которую нарушало только тиканье часов. Потом шелохнулись шторы на окне, и Риттер вздрогнул, а стены дома будто истончились и перестали оберегать от чего бы то ни было.

Мало-помалу присутствие льва-людоеда чувствоваться перестало, и Риттер успокоился.

Он выключил лампу, и ярко освещенная доска вновь всплыла перед его мысленным взором, а тиканье теперь не пугало, но внушало уверенность. Риттер затеял новую партию в уме, разыгрывая черными классическую защиту Руя Лопеса, тоже своего любимчика.

Партия развивалась стремительно и блистательно, подобно первой. В мысленной полутьме доску словно окружало некое сияние, обретавшее очертания человеческой фигуры. Эта фигура вскоре поблекла и будто расстроилась. Но Риттера это обстоятельство нисколько не смутило; когда он в конце концов объявил мат в три хода, то ощутил утомление заодно с несказанным удовольствием.

На следующий день он проснулся в исключительно отменном настроении. Солнечный свет прогнал все ночные страхи, и Риттер спокойно занимался будничными делами. Порой, просто чтобы удостовериться, он вызывал в сознании изображение шахматной доски и размышлял о великой исторической загадке, которую ему явно предстояло разрешить. Тиканье часов Морфи приобрело между тем некий торжествующий оттенок. Ближе ко второй половине дня Риттер осознал, что его так и подмывает прогуляться до «Римини» и продемонстрировать новые умения.

Он взял старинную золотую цепочку, прикрепил ее к часам Морфи, а сами часы старательно завел до щелчка и спрятал в карман жилета, после чего вышел на улицу. Денек выдался на загляденье, прохладный и чуть ветреный, но солнечный. Риттер шагал бодро и думал не обо всяких странностях, а о шахматах. Недаром говорят, что за шахматами мужчина способен расстаться с женой и тут же забыть об этом.

В полутемном зале ресторанчика «Римини» пахло чесноком; здесь подавали бесплатную пасту в качестве закуски, наливали спиртное в отдельном крыле и разрешали играть в шахматы. Войдя в длинный Г-образный зал, Риттер с удовлетворением отметил ряд столиков с досками и обилие лиц, преимущественно молодых, над ними.

Тут подскочил Распутин, расчетливо ухмыляясь и весело болтая. Им предстояло сыграть турнирную партию. Они сели за столик, расставили фигуры и углубились в игру. За соседним столиком воевала на выбывание Царица, склонив голову набок, словно у нее свело шею: руки у подбородка, длинные нервные пальцы ловко передвигают фигуры в хитроумных комбинациях. Она походила на чародейку, плетущую заклинание.

Риттер следил за ней краем глаза. Мысленная, ярко освещенная доска вернулась, как бы наложилась на ту реальную шахматную доску, что лежала перед ним. Затейливые последовательности ходов рождались сами собой. Он разгромил Распутина, как младенца. Царица отметила это событие и что-то одобрительно проворчала. Она выигрывала свою партию. Победив Распутина, Риттер позволил ей вырваться на первое место в общем зачете. Распутин в кои-то веки замолк.

Моложавый черноусый мужчина явно осмысливал победу Риттера. Это был Мартинес, чемпион штата Калифорния; недавно он провел в «Римини» сеанс одновременной игры и взял верх в пятнадцати партиях без единого проигрыша (единственной ничьей добилась Царица). Помолчав, он как бы невзначай предложил Риттеру сыграть, и Риттер согласился почти без раздумий.

Они разыграли две чрезвычайно ожесточенные партии – сицилианскую защиту в исполнении Мартинеса, когда Риттер бросил вперед все свои пешки в самоубийственной вроде бы атаке, и дебют Руя Лопеса, на который Риттер ответил классической защитой, приложив немало усилий, чтобы спасти королевского слона. Мысленная доска продолжала накладываться на настоящую, и Риттеру даже почудилось, что фигурка, которой следовало ходить или которую он собирался взять, на мгновение окутывалась облачком света. К собственному легкому изумлению, он победил в обеих партиях.

Вокруг столика собралась немногочисленная группа увлеченных шахматами зрителей. Мартинес задумчиво поглядывал на соперника, словно желая вызнать, откуда взялся этот старик, столь уверенно переставляющий фигуры. Он ведь раньше и слыхом не слыхивал о Риттере.

Пожалуй, удовольствие Риттера было бы полным, не усмотри он в глубине зала стройного молодого человека, чье лицо неизменно оставалось в тени. Риттер видел его трижды, причем ни разу в движении и ни разу дольше чем на миг. Почему-то складывалось впечатление, что этот юнец здесь лишний. Это смутно беспокоило Риттера, и на его лице застыло отрешенное выражение, когда он покинул «Римини» и очутился на слегка сбрызнутых дождем городских улицах. Пройдя квартал, он оглянулся, но, насколько можно было судить, его никто не преследовал. Он благополучно дошел до своего дома, миновав по пути несколько памятных мест, имевших отношение к Дэшилу Хэммету, Сэму Спейду и «Мальтийскому соколу»[57].

Постепенно благодаря освежающим каплям дождя отрешенность сменилась радостным возбуждением. Он только что удачно сыграл в шахматы; он стоит на пороге раскрытия величайшей шахматной тайны, которой издавна бредил; и каким-то образом часы Морфи ему помогают – слышно, как они тикают в кармане жилета.

Этим вечером квартира была благословенным приютом, местом, где следовало находиться, как бы продолжением разума. Риттер перекусил, после чего с улыбкой Шерлока Холмса принялся обдумывать ситуацию, которую сам окрестил «Таинственной историей хронометра Морфи». Жаль, конечно, что рядом нет собственного доктора Ватсона… Часы впервые упоминались после возвращения Морфи в Нью-Йорк на борту «Персии» в 1859-м. За годы паранойи Морфи напитал их своей психической энергией и неоспоримой шахматной мудростью. Или же – прошу отметить, доктор! – он создал все условия для того, чтобы последующие владельцы часов думали, будто ему это удалось (сверхъестественное вычеркиваем, Ватсон). После де Ривьера часы попали к великому Стейницу, который бросил вызов Богу и спятил. Затем, какое-то время спустя, они перешли к безумцу Алехину, изобретавшему дьявольски искусные, гиперморфианские, если угодно, стратегии нападения; он умер в одиночестве, брошенный всеми, в жалкой лиссабонской комнатушке, где были только обшарпанная доска и о многом говорящая знатокам пешка-варвар. Минуло без малого тридцать лет – где пропадали часы и фигурки? кто ими владел? кто такой старый прибалт-торговец? – и хронометр с пешкой угодили в руки Риттеру. Уникальный случай, доктор. Не сравнить даже с пражской историей 1863 года.

Ночной туман прилипал снаружи к оконному стеклу, то и дело сыпал мелкий дождик. Сан-Франциско во многом схож с Лондоном, здесь проживал местный великий сыщик. Одним из увлечений Дэшила Хэммета были шахматы, пусть даже его герой Спейд ни разу, судя по книгам, к ним не прикасался.

Риттер поглядывал на часы Морфи, теперь лежавшие на шахматном столике, с которого убрали все лишнее. В окошечке вновь появились буквы «А. M.». Белый ферзь, отливая рубином, сдвинулся за сверкавшего черного короля – пять минут первого ночи, доктор. Ведьминская пора, как сказали бы те, кто подвержен суевериям.

Спать, Ватсон, спать! Завтра нам предстоит множество дел, да и сегодня ночью тоже, как ни парадоксально!

Если говорить серьезно, Риттер обрадовался, когда золотистое свечение вокруг циферблата погасло (хотя тиканье не смолкало). Он завернулся в одеяло и приготовился к привычной процедуре. Шахматная доска вспыхнула перед мысленным взором, и он начал играть. Прежде всего сыграл заново все свои лучшие партии – таких было немного – и обнаружил варианты, которых попросту не замечал ранее. Потом взялся за любимые партии из истории шахмат, от поединков Макдоннелла и Лабурдонне до схваток Фишера со Спасским, не забыл матч Стейница с Цукертортом и сражение Алехина с Боголюбовым[58]. Все эти партии внезапно исполнились глубокого смысла благодаря мысленной шахматной доске. Наконец он снова раздвоил сознание и устроил матч вслепую против восьмерых противников, играя черными. Вопреки собственным ожиданиям, черные взяли верх – три победы, два поражения и три ничьих.

Правда, ночь изобиловала не только творчеством и поистине заразительным восторгом. Дважды воцарялась призрачная тишина, которую лишь усугубляло тиканье часов в темной комнате, и дважды же ощущалось присутствие льва-людоеда, отчего волосы вставали дыбом. Возникли сызнова человекоподобные очертания за другим концом доски. Этот фантом не желал исчезать; хуже того, к нему присоединились два других – один приземистый и слегка горбатый, второй высокий, коренастый и суетливый. Эти трое незваных гостей все сильнее тревожили Риттера. Кто они такие? А вон там не проявляется ли четвертая тень? Он припомнил стройного неуловимого юнца в зале «Римини». Нет ли тут какой-либо связи?

Все перечисленное беспокоило, а пуще того отравляла ум назойливая мысль, что его рассудок распадается на кусочки под влиянием пулеметного образа мышления, что он уже перенесся по неким шахматным каналам с одной шахматной планеты на другую, в отдаленный уголок Вселенной.

Риттер облегченно вздохнул, когда, ближе к завершению партии против себя, его рассудок начал меркнуть. Последним, что запомнилось перед сном, была попытка придумать правила для игры на круглой доске, как на циферблате. Кажется, это удалось совершить, но затем сознание наконец-то рухнуло в пучину сновидений.

Утром Риттер проснулся мрачным и взволнованным – а то ли три, то ли четыре призрачные фигуры все маячили возле кушетки, мерцая стробоскопически в такт ритму, который отбивали часы Морфи. Чашка кофе лишь усилила снедавшую его нервозность. Он быстро оделся, сунул часы Морфи на цепочке в карман, прихватил серебряную пешку и вышел из дома, намереваясь отыскать лавку, в которой приобрел эти предметы.

Он обыскал вдоль и поперек улицы Монтгомери, Кирни, Грант, Стоктон, Клэй, Сакраменто, Калифорния, Пайн, Буш и все прочие в окрестностях. В конце концов наткнулся на пыльную витрину, в точности похожую, как он уверил себя, на ту, в которой позавчера углядел фигурку варвара.

Вот только эта витрина пустовала, как и сама лавка, где подметал пол высокий и гибкий негр с пышной африканской прической.

Риттер затеял разговор с уборщиком, постепенно завоевал его доверие и выяснил, что видит перед собой одного из трех совладельцев нового магазина, где будут торговать товарами исключительно для черных.

Когда негр приволок громадное ведро с теплой водой и швабру с длинной ручкой, чтобы смыть с витрины пыльную патину, по которой Риттер и опознал нужную лавку, он вдруг разоткровенничался.

– Ну да, тут раньше торчал какой-то чокнутый старикан, продавал всякие поделки, в основном хлам и мусор, почти ничего полезного. Позавчера он спешно загрузил все свое добро в два больших грузовика, а я на него наседал и поторапливал, ведь он должен был съехать еще раньше.

Занятный типчик, скажу я вам, – продолжал чернокожий с ухмылкой, смывая с витрины целые полуострова и архипелаги пыли. – Попросил меня погодить и, зуб даю, свернул за угол и встал там на голову! Взял и встал, прямо вот так! Я уж решил, что его удар хватит, но через три минуты – я засекал по часам – он ловко вскочил, будто молодой, и давай паковаться вдвое шустрее прежнего, совсем грузчиков загонял. Честно, так и было.

Риттер ушел, не проронив ни слова. Он получил последнюю подсказку относительно личности старого прибалта и той четвертой, пока не проявленной фигуры, что присутствовала за мысленной шахматной доской.

Привычка вставать на голову, приговаривая: «Разве вам не любопытно», – да это же вылитый Арон Нимцович, самая эксцентричная из мировых шахматных величин, отец шахматного гипермодернизма и самый опасный, но неудачливый оппонент Алехина. Старый прибалт и выглядел как пожилой Нимцович, потому-то его лицо и показалось Риттеру знакомым. Ну да, считается, что Нимцович умер в 1930-х в родной Риге[59], но что такое жизнь и смерть для сил, с которыми выпало ныне столкнуться Риттеру?

Ему вдруг почудилось, что четыре бесплотные фигуры принялись бесцеремонно трясти его прямо посреди толп Чайна-тауна, а за людским гомоном отчетливо слышится тиканье часов Морфи в кармане.

Риттер бросился в кафе отеля «Сент-Фрэнсис», жадно выпил несколько чашек кофе и съел два яйца бенедикт, а шахматная доска в его сознании то появлялась, то пропадала, будто мигал фонарик. Он было подумал, не выкинуть ли часы Морфи в залив, чтобы сорвать пелену наваждения, которая грозила уничтожить ощущение реальности.

Но с приближением вечера желание сыграть в шахматы сделалось непреодолимым, и Риттер опять направился в «Римини».

* * *

Распутин и Царица были на месте, как и Мартинес. К ним присоединился седовласый величавый старик, которого Мартинес представил как южноамериканского гроссмейстера Понтебельо и намекнул, что тот не прочь сразиться с Риттером.

Доска засияла, когда на нее наложилась ментальная проекция; появились призрачные фигуры, и Риттер расправился с южноамериканцем в два счета.

Его охватила шахматная эйфория, и он предложил сыграть вслепую одновременно с двумя гроссмейстерами, Царицей и Распутиным. Понтебельо должен был выступить арбитром.

На Риттера со всех сторон устремились озадаченные взгляды, но затем все вспомнили, что он выиграл две партии у Мартинеса и победил Понтебельо, поэтому необходимые приготовления сделали быстро, а Риттер настоял на повязке на глаза. Все прочие посетители ресторанчика столпились вокруг.

Матч начался. В сознании Риттера теперь светились сразу четыре мысленных доски. За каждой просматривалась размытая, призрачная фигура. Риттер действовал с уверенностью опытного игрока, комбинации разворачивались как бы сами собой, фигуры он переставлял резко и безошибочно. Распутина и Царицу одолел стремительно. С Понтебельо пришлось провозиться подольше, а с Мартинесом в итоге пришли к ничьей.

Под оглушительное молчание он сорвал с глаз повязку и оглядел изумленных людей (а также четыре светящиеся тени за ними). Его буквально разрывала абсолютная радость победителя. Он слышал лишь тиканье часов Морфи, грохотавшее громом в ушах.

Первым заговорил Понтебельо.

– Мастер, вы сознаете, что сейчас произошло? – спросил он у Риттера. Уточнил у Мартинеса, записал ли тот продолжительность всех партий, а затем добавил: – Прошу прощения, но что-то вы побледнели. Будто призрака увидели.

– Четырех призраков, – поправил Риттер. – Морфи, Стейница, Алехина и Нимцовича.

– В данных обстоятельствах это вполне уместно, – согласился Понтебельо, а Риттер вновь поискал взглядом тени за скоплением людей из плоти и крови. Призраки никуда не делись, лишь слегка передвинулись и понадежнее спрятались в полумраке «Римини».

Под переговоры о следующем поединке вслепую и составление письма с многочисленными подписями в Американскую федерацию шахмат (все рвались подтвердить то, чему стали свидетелями) Риттер отделался от Понтебельо, который изводил его расспросами о шахматной карьере, вырвался из ресторана и направился домой по темным улицам, не сомневаясь, что за ним по пятам следуют призрачные фигуры. Его неумолимо звала своя квартира, где игра продолжится.

Риттер запомнил все события той ночи, поскольку ему не удалось сомкнуть глаз ни на миг. Светящаяся доска в сознании служила негасимым маяком или даже всеподчиняющей мандалой. Он переиграл заново каждую значимую партию в истории шахмат, находя новые варианты. Он выдержал два матча с самим собой, после чего сыграл с Морфи, Стейницем, Алехиным и Нимцовичем (у первых двух выиграл, с третьим довольствовался ничьей, четвертому проиграл всего пол-очка). Нимцович единственный с ним заговорил и произнес: «Я жив и мертв, как вам хорошо известно. Пожалуйста, не курите и не пугайте меня сигаретой».

Риттер вообразил восемь досок и сыграл две партии в трехмерные шахматы, в обоих первенствовали черные. Он мысленно пронесся по мирозданию, обнаруживая шахматы повсюду, и ввязался в продолжительную игру, куда сложнее трехмерных шахмат, где на кону стояла судьба вселенной. Сыграл вничью.

Всю долгую ночь напролет эти четверо оставались с ним в квартире, а серогривый лев-людоед заглядывал в окно снаружи, нацепив на морду черно-белую маску в клеточку. Часы Морфи размеренно тикали, словно наигрывая похоронный марш. С первыми проблесками рассвета фигуры исчезли, но мысленная шахматная доска осталась; она висела в сознании, когда окончательно стало светло, и ничуть не собиралась пропадать. Риттер ощущал безмерную усталость и едва удерживался на пороге небытия, а рассудок грозил разлететься вдребезги.

Но он твердо знал, что нужно делать. Достал коробку с ватой внутри, уложил туда серебряную пешку-варвара, старую фотографию, дагеротип и клочок бумаги, на котором написал: «Морфи, 1859–1884; де Ривьер, 1884–?; Стейниц,?–1900; Алехин,?–1946; Нимцович, 1946 – по сей день; Риттер-Ребил, 3 дня».

Он положил в коробку часы. Те перестали тикать, стрелки замерли, и мысленная шахматная доска наконец сгинула из сознания Риттера.

Он бросил прощальный взгляд на гротескный мерцающий циферблат. Потом закрыл коробку, обвязал ее веревкой, дерзко написал на этикетке: «Чемпиону мира по шахматам» – и добавил соответствующий адрес.

Он отнес коробку в ближайшее почтовое отделение. После чего вернулся домой и заснул как убитый.

Ответа Риттер так и не дождался. Но и коробка к отправителю не вернулась. Иногда он спрашивал себя, не связаны ли странные события в карьере нового чемпиона с этим даром.

А еще реже задавался вопросом, что случилось бы с ним самим, прими он вызов смерти и позволь своему сознанию распасться – если, конечно, так и было суждено.

В целом, впрочем, он остался доволен, а от вопросов Мартинеса и прочих отделывался намеренно многословными рассуждениями.

Он до сих пор играет в шахматы в «Римини». Однажды ему удалось снова обыграть Мартинеса – тот отважился устроить сеанс против двадцати трех соперников.

Бельзенский экспресс[60]

Рассказ

Джордж Симистер наблюдал за языками синего пламени в камине, что извивались, как облитые спиртом и подожженные танцовщицы, и поздравлял себя с тем, что дожил до середины двадцатого столетия, ухитрившись остаться в стороне от военной службы, спасения мира и вообще любых действий, способных помешать зарабатывать деньги и наслаждаться ими. Снаружи моросил дождь, к городским окраинам подступала гроза, и от резких порывов ветра в дымовой трубе возникал звук, подобный скорбному плачу горлиц. Симистер повозился, умещаясь на толику дюйма поудобнее в кресле, и пригубил разбавленный скотч – у него была тяга к самым дешевым сортам спиртного. Он сызмальства не отличался крепким здоровьем, и с ранних лет некоторые вкусы и запахи в сочетании с болезнью сердца приводили к потере сознания.

Раскрытая на коленях газета начала было сползать на пол, но Симистер ее вовремя подхватил и пробежался взглядом по полосам. Один заголовок сообщал, что в Праге восстание, как в Венгрии в 1956-м. «Проклятые славяне», – пробормотал Симистер, а когда увидел следующий заголовок, о стычках на израильской границе, добавил: «Проклятые евреи» – и бросил газету. Снова глотнул виски, зевнул и залюбовался тем, как язычки синего пламени, эти стройные девичьи фигурки, испуганно трепещут, прежде чем превратиться в белых дымных призраков. Тут раздался стук в дверь.

Симистер вздрогнул, выбрался из кресла и с угрюмым видом направился к входной двери. Недавно соседские дети принялись его изводить – должно быть, потому, что его дом выглядел самым ухоженным во всем квартале. Ну, всякие звонки в дверь, непристойности на заборе и тому подобное. Да какие они дети! Великовозрастные балбесы, по которым плачут трепка и полиция! К тому моменту, когда достиг двери, он успел по-настоящему разозлиться, вот и распахнул ее рывком. Никого, лишь мрак и сырость.

Порыв студеного ветра швырнул ему в лицо горсть капель. Может, послышалось и стука не было, просто треснула деревяшка в камине? Он закрыл дверь и направился обратно в гостиную, но маленькая стопка книг на высоком столе, небрежно закутанная в оберточную бумагу, заставила задержаться и состроить гримасу.

Эти книги несколько дней назад по ошибке доставил почтальон – адрес на посылке расплылся, ничего не разобрать. Пожалуй, при желании Симистер мог бы определить адресата (тот ведь явно проживал на этой же улице), но не хотелось потакать невежде, не умеющему пользоваться перьевой ручкой. Помимо адреса, ошибку выдавало и содержание посылки – верхней оказалась книга под названием «Искоренение свастики», прочие носили похожие названия, а Симистер категорически отказывался читать какие-либо опусы, посвященные раскапыванию фактов относительно давно забытого исторического казуса – нацистской Германии.

За этим неприятием таился глубоко спрятанный страх, который Джордж Симистер разделял с миллионами других людей, но в котором не отваживался признаться даже собственной жене. Это был напрочь оторванный от реальности и сугубо анахронический страх перед гестапо.

Возник сей страх еще до Второй мировой войны, когда из Германии начали поступать сообщения о преследованиях меньшинств и организованных бесчинствах. Словно нечто темное тянулось через Атлантику и угрожало жизни Симистера, его безопасности и уверенности в том, что страдать ему доведется разве что в больнице.

Разумеется, ползучая зараза не подобралась к Симистеру сколько-нибудь близко, зато сумела утвердить свою черную тиранию над его воображением. Целая череда кошмарных сцен исправно возникала перед его мысленным взором и преследовала длительное время. Все начиналось с грубого стука в дверь, с ударов сапогами и прикладами винтовок, а не кулаками и громогласного приказа: «Открывайте! Это гестапо!» Потом он внезапно оказывался среди отчаявшейся толпы, которую гнали к воротам, где происходило деление на остающихся в живых и приговоренных к немедленному уничтожению. А потом попадал в глухой кузов грузовика, битком набитый людьми – не пошевелиться. Грузовик куда-то ехал, останавливался, не выключая мотор, и сквозь щели в полу кузова, лениво протискиваясь между плотно спрессованными телами, в замкнутое пространство проникали выхлопные газы.

Вот и теперь, в полумраке прихожей, перед глазами вдруг пронеслась эта последовательность жутких сцен. Симистер тряхнул головой, как будто этим мог прогнать видения, и напомнил себе, что с гестапо покончено уже десять лет как. Почему-то захотелось бросить в огонь книги, причастные к возвращению этого кошмара наяву, но сразу на ум пришла практичная мысль: сжечь книгу не так-то легко. Поэтому он стоял и смотрел на стопку, болезненно возбужденный фантазиями о пытках и унижениях, концлагерях и лагерях смерти, сознавая, что еще долго не избавится от гнусного осадка в сознании. Накатило новое побуждение – схватить книги и швырнуть в мусорный ящик. Правда, для этого придется выйти на улицу и промокнуть. Ладно, завтра выкинет… Он поставил ширму перед камином, в котором дымились угольки, заставляя думать о крематории, и лег спать.

Спустя несколько часов Симистер проснулся, смутно припоминая громкий стук.

– Чертовы сопляки! – воскликнул он в сердцах.

За окном, задернутым занавесками, было как-то противоестественно темно; похоже, кто-то разбил уличный фонарь.

Симистер опустил ногу на холодный пол. Было очень-очень тихо. Гроза умчалась прочь, точно игривый кот. Симистер настороженно прислушался. Рядом спала жена, ее ровное дыхание безмерно раздражало. Разбудить, что ли, пожаловаться снова на распоясавшихся хулиганов? Шатаясь среди ночи, они ведь нарушают закон. И девчонок с собой таскают, обормоты.

Стук не повторился. Симистер ждал, рассчитывая услышать удаляющиеся шаги или предательский скрип досок крыльца.

Чуть погодя он решил, что стук мог ему присниться или это был отголосок громового раската. Симистер лег, натянул одеяло до подбородка. Мало-помалу настороженность отступила, и он провалился в сон.

Утром за завтраком он рассказал о ночном происшествии жене.

– Джордж, это могли быть грабители…

– Не говори глупостей, Джоан. Грабители не стучат. Я почти уверен, это треклятые детские проказы.

– Знаешь, нам все равно не помешает засов побольше на двери.

– Чушь! Знай я заранее, что ты так отреагируешь, вообще не стал бы ничего рассказывать. Может, это и был просто гром.

Но на следующую ночь, приблизительно в тот же час, все повторилось. На сей раз Симистер не сомневался в реальности стука, который прогремел в его ушах. Более того, к стуку примешивались слова, какие-то команды на чужом языке. Наверное, резвились дети европейцев, поселившихся неподалеку.

Прошлой ночью шпана его одурачила, умудрившись затаиться, но сегодня у нее ничего не выйдет. Симистер на цыпочках прокрался из спальни, спустился по лестнице прытко, но бесшумно, потому что шагал босиком. В прихожей он ощупью отыскал нечто тяжелое, чтобы отлупить негодяев, и одним движением отдернул засов и распахнул дверь.

Снаружи было пусто.

Он долго пялился во тьму. Интересно, как хулиганам удалось улизнуть столь быстро и неслышно? Симистер закрыл дверь и включил в прихожей свет. Посмотрел на предмет, который сжимали его пальцы. Это оказалась книга. Охваченный отвращением, он кинул ее к остальным. Завтра первым делом надо вынести их из дома.

Но утром он проспал, и пришлось убегать сломя голову. Отвращение (или тревога, или что-то этакое) никуда, впрочем, не делось, и потому он невольно обращал внимание на то, чего ранее не замечал. В особенности на людей вокруг. Мужчина с распухшими руками в киоске вел себя преднамеренно грубо, пересчитывая монетки и вручая Симистеру газету. Женщина с поджатыми губами у турникета подозрительно замешкалась, как будто сочла, что Симистер пытается пройти по уже использованному билету.

Когда бежал по лестнице навстречу нараставшему перестуку колес, он случайно толкнул коротышку в пальто не по размеру – и получил в ответ взгляд, потрясший до глубины души.

Симистеру смутно припомнилось, что он уже видел этого коротышку. Узкие крылья носа, близко посаженные глаза, скошенный подбородок – при изрядном воображении этого типа можно было бы назвать крысолицым. В фильмах ему наверняка досталась бы роль стукача. Чрезмерно просторное пальто комично болталось на его фигуре.

Но во взгляде, которым коротышка ожег Симистера, было что-то настолько ядовитое, настолько коварное и одновременно злобное, что Симистер опешил, застыл как вкопанный – и чуть не опоздал на поезд.

Он едва успел втиснуться, как автоматические двери закрылись. Вагон для курящих, поезд-экспресс, судя по табличке… Сердце бешено стучало, и при иных обстоятельствах это вызвало бы беспокойство, но сейчас Симистер попросту радовался, что отпихнул коротышку в просторном пальто. Тот двигался недостаточно шустро, а Симистер и не подумал придержать ради него автоматические двери.

Плавно наращивая ход, электропоезд покатил прочь от станции. Симистер перешел из тамбура в вагон и схватился за ремень. Рядом обнаружился его привычный попутчик, дородный, красноносый (что намекало на вредные пристрастия) и брюзгливый мужчина по фамилии Холстром. Он читал сложенную пополам газету. Заметив Симистера, показал заголовок. Симистер был готов к такому началу беседы.

– «Атомное оружие для Западной Германии», – прочитал он вслух ровным голосом.

Холстром постоянно обрушивал на него какие-то древние обвинения в адрес тоталитаризма, нацистской Германии, расовых предрассудков и тому подобного.

– И что с того?

Холстром пожал плечами:

– Наверное, это логично, однако я не перестаю думать о главных наци. Всех ли мы поймали?

– Конечно всех, – ответил Симистер.

– Что-то я сомневаюсь, – возразил Холстром. – Сдается мне, кое-кто сумел удрать и теперь прячется невесть где.

Симистер не клюнул на наживку. Ему было скучно. Ну кого, скажите на милость, сегодня волнуют нацисты? Нынешняя поездка, к слову, была сплошным разочарованием: скучные разговоры, переполненный вагон, а на конечной станции еще и немилосердная толкотня.

Толпа несла Симистера к железной ограде, которая разделяла это море спешащих людей надвое, чтобы оно вновь слилось воедино через несколько метров. У прохода стоял новый охранник – во всяком случае, Симистер раньше его не встречал – нахального вида юнец с коротко подстриженными светлыми волосами и льдисто-голубыми глазами.

Внезапно Симистер сообразил, что обычно он проходил справа от ограды, но сегодня его почему-то увлекло влево. От этой досадной мелочи, усугубившей безрадостный день, он прямо-таки вскипел и решительно двинулся поперек потока, игнорируя недовольные возгласы окружающих и суровый взгляд охранника.

Он собирался пройти остаток пути пешком, но в гневе совсем забыл об этом и спохватился, только когда влез в автобус. Давка внутри была чудовищная, хуже, чем в поезде, а люди вокруг вели себя как полные придурки, и Симистер горько пожалел о своей забывчивости. Так и подмывало выйти, плюнув на деньги за проезд, но он очутился в ловушке, стиснутый в задней части автобуса; к тому же совершенно не хотелось предстать в глазах окружающих полоумным типом, у которого семь пятниц на неделе.

Вскоре к скоплению раздражителей, его одолевавших, добавился новый – запах выхлопных газов, ведь мотор автобуса располагался как раз сзади. Симистер немедленно ощутил дурноту. Он разъяренно огляделся, однако другие как будто не улавливали этого запаха или принимали его как неизбежность.

Через пару кварталов вонь сделалась настолько нестерпимой, что Симистер твердо решил выйти на следующей остановке. Когда он принялся проталкиваться к дверям, толстуха рядом смерила его настолько безразличным взглядом, что Симистер, чей рассудок, возможно, был слегка затуманен тошнотой, словно впал в прострацию; он очнулся через несколько секунд и продолжил движение. Как ни удивительно, апатичное лицо этой женщины висело у него перед глазами весь день.

Вечером после работы он заглянул в хозяйственный магазин. А поужинав, к изумлению жены, затеял возню в прихожей.

– О, ты все-таки меняешь засов, – сказала она.

– Ты же сама попросила.

– Да, но не думала, что ты соберешься…

– Ну, почему бы и нет. – Он закрутил до отказа шуруп и отступил, оценивая дело своих рук. – Мы должны чувствовать себя в безопасности.

Потом наконец припомнил, что утром намеревался выбросить книги. Стол в прихожей пустовал.

– Где они? Что ты с ними сделала?

– С чем?

– С этими дурацкими книжками.

– А… Я снова их упаковала и отдала почтальону.

– И зачем тебе это понадобилось? Там же не было обратного адреса. А вдруг мне приспичило бы их прочитать?

– Ты же сам говорил, что их принесли по ошибке и что ты ненавидишь войну.

– Да, но… – Симистер осекся.

Безнадежно; он не сможет внятно объяснить, почему для него важно самому избавиться от книг, собственными руками бросить их в мусорный ящик. Признаться, он и сам не до конца понимал, почему это так важно.

Он прошелся по прихожей.

– В общем, почтальон все забрал, – подвела итог жена. – Ты сам виноват.

– Ладно, ладно, – примирительно проворчал Симистер, направляясь в спальню.

Той ночью его разбудил уже не стук в дверь, а громкий треск дерева, сопровождавшийся металлическим скрежетом, как если бы кто-то сломал замок.

В мгновение ока Симистер выскочил из постели, полусонный, но обуреваемый праведным гневом. Вот мерзавцы! Хулиганство – это одно, а преднамеренная порча чужой собственности – уже совсем другое. Он преодолел половину лестницы, когда ему пришло в голову, что недавний грохот таил в себе угрозу. Пожалуй, малолетние преступники, взломавшие дверь, вряд ли запаникуют при виде безоружного домовладельца.

И тут он увидел входную дверь – совершенно целую.

Изрядно озадаченный и терзаемый мрачными подозрениями, он осмотрел первый этаж, даже спустился в подвал, гадая, что могло так шуметь. Водонагреватель? Оползень груды угля? Нет, все вроде бы в порядке. Может, упала решетка на крыльце?

Эта мысль побудила его выйти за порог и осмотреться. Когда он обернулся, позади кто-то стоял.

– Прости, я не хотела тебя пугать, – извинилась жена. – Что стряслось, Джордж?

– Не знаю. Мне почудился посторонний звук. Как будто что-то разбилось.

Он ждал, что жена снова ударится в панику из-за грабителей, но она лишь молча смотрела на него.

– Хватит тут торчать, – бросил он. – Идем спать.

– Джордж, тебя что-то тревожит? Что-то, о чем ты мне не рассказываешь?

– Да ерунда это все. Идем.

На следующее утро Симистер столкнулся с Холстромом еще на платформе, и они бегло обсудили, прольются ли низкие тучи дождем, прежде чем поезд доберется до вокзала. Поблизости слонялся тот тип в чересчур просторном пальто, но Симистер не удостоил его и взглядом.

Поскольку наступили банковские каникулы, в вагоне нашлись пустые места, и Симистер с Холстромом расположились с удобством. Как обычно, Холстром достал газету. Симистер ждал, что вот-вот начнется привычная идеологическая накачка, – ждал с некоторой опаской: как правило, его не смущали замшелые страхи собеседника, но сегодня он ощущал себя до странности уязвимым.

Так, начинается. Холстром покачал головой:

– В Чехословакии все плохо, дружище. Может, мы слишком сурово обошлись с нацистами?

К своему удивлению, Симистер услышал, как отвечает, отчасти нервически лукавя, а отчасти не в силах справиться с нехарактерным раздражением:

– Не глупите! Эти крысы заслужили свою участь, с ними еще мягко обошлись!

Холстром опустил газету.

– А, так вы, значит, передумали насчет нацистов?

Симистеру вдруг почудилось, будто кто-то произнес низким безжалостным голосом вполне отчетливо:

– Я вас слышал.

Он быстро обернулся. Чуть подавшись вперед, но старательно глядя в сторону, как будто его вдруг заинтересовало что-то за окном, за спиной Симистера сидел коротышка в пальто не по размеру.

– Что-то не так? – осведомился Холстром.

– Вы о чем?

– Да вы побледнели, дружище. Вид у вас нездоровый.

– Разве? Со мной все в порядке.

– Уверены? В нашем возрасте, знаете, уже пора следить за собой. Помнится, вы упоминали про сердце?

Симистер со смешком отмахнулся, но при расставании, сразу на выходе из поезда, Холстом проводил его внимательным взглядом.

Медленно шагая по перрону, Симистер напряженно размышлял. Настолько погрузился в мысли, что, подойдя к железной ограде, начал обходить ее слева. По счастью, толпа была реже обычной, и он, когда спохватился, без труда сместился вправо. Белокурый охранник пристально на него посмотрел – должно быть, вспомнил вчерашнее утро.

Симистер твердил себе, что больше ни при каких обстоятельствах не полезет в автобус, но снаружи полило как из ведра. Немного помешкав, он все-таки воспользовался транспортом. В автобусе было даже многолюднее, чем накануне, если такое вообще возможно; Симистера окружали все те же несчастные люди, а из-за сырости вонь выхлопных газов воспринималась особенно остро.

Задумчивое выражение не сходило с его лица весь день. Секретарь явно заметила, но ничего не сказала. Зато жена не смолчала, застав Симистера в прихожей после ужина.

– Ты ищешь ту посылку, Джордж? – спросила она ровным тоном.

– Конечно нет. – Он поспешил закрыть выдвинутый ящик стола.

Жена не отступалась:

– Ты уверен, что не сам заказывал те книги?

– С чего ты взяла, что я мог их заказать? – изумился он. – Знаешь же, что нет.

– Я рада. Без тебя я их пролистала. Там много фотографий. Жутких фотографий.

– По-твоему, я из тех, кто покупает книги ради мерзких фотоснимков?

– Ну что ты, милый! Я подумала, что ты увидел эти фото и впал в депрессию.

– А у меня разве депрессия?

– Да. Сердце ведь тебя не беспокоит, верно?

– Верно.

– В чем же тогда причина?

– Не знаю. – Он стиснул зубы, но потом усилием воли заставил себя выдавить: – Я не перестаю думать о войне и ее последствиях.

– О войне?! Понятно, почему ты так расстроился. Не надо думать о том, что тебе неприятно, особенно если все уже закончилось. С чего вдруг ты вспомнил о войне?

– Да Холстром постоянно напоминает по дороге на работу.

– Так не слушай его.

– Не могу.

– Значит, найди способ развеселиться.

– Хорошо.

– И не позволяй никому подсовывать тебе эти отвратительные картинки. Вроде той, где людей загоняют в газовый фургон, а потом…

– Прекрати, Джоан! Или ты будешь пересказывать все, что на них изображено?

– Прости, милый. Я и вправду сделала глупость. Обещаешь, что развеселишься?

– Обещаю.

На следующее утро жена проводила Симистера и долго смотрела ему вслед с тревогой. Почему-то ей казалось – нелепое ощущение! – что его серый костюм выглядит траурно-черным. А во сне он постанывал… Поежившись и укорив себя за разгулявшееся воображение, она захлопнула дверь.

* * *

Джордж Симистер устроил небольшой переполох в вагоне поезда, и это событие запомнилось, хотя Холстром оказался очевидцем не с самого начала. Выяснилось, что Симистер стремглав вылетел на платформу и чуть было не опоздал на поезд из-за столкновения с коротышкой в чрезмерно просторном пальто. У кого-то сей факт отложился в памяти благодаря тому забавному обстоятельству, что коротышка, упавший на колени – Симистер буквально его снес, – настойчиво просил прощения, даже когда его обидчик запрыгнул в тамбур.

Бросив взгляд на табличку с указанием типа поезда, Симистер ворвался в вагон – и практически сразу повел себя странно. Он развернулся, безуспешно попытался вырваться наружу, даже просунул пальцы в щель между косяком и резиновой кромкой двери и стал яростно дергать.

Потом наконец сообразил, что поезд тронулся, отвернулся от двери – лицо бледное, губы сжаты – и двинулся вглубь вагона, распихивая попутчиков.

Он стремился к пластинке на стене, с указанием номера и маршрута поезда, а рядом была тыльная сторона таблички, что украшала вагон снаружи; на ней значилось просто: «Экспресс». Симистер уставился на табличку с таким видом, будто не верил собственным глазам, после чего принялся вертеть рукоятку валика, перематывая черную ткань с белыми трафаретными словами. Он вчитывался в каждое название, не обращая ни малейшего внимания на изумленные и разгневанные взгляды окружающих.

Так он прокрутил все названия до конца и приступил к повторному их изучению, когда наконец вмешался обескураженный кондуктор. Игнорируя его увещевания, Симистер громко спросил, действительно ли этот поезд – экспресс. Получив утвердительный ответ, он заявил, что, когда садился, на окне был другой знак, после чего произнес какое-то странное название. Он казался уверенным в своих словах и чрезвычайно возбужденным, как позднее объяснял кондуктор. На просьбу повторить название по буквам Симистер медленно проговорил: «Б-е-л-ь-з-е-н». Кондуктор покачал головой, потом вдруг встрепенулся и воскликнул: «Эй, вы что, смеетесь надо мной? Это же один из нацистских лагерей смерти!»

Симистер шарахнулся в другой конец вагона.

Именно тогда его заметил Холстром, сообщивший, что его знакомец выглядел «как человек, чем-то до печенок потрясенный». Холстром встревожился (и даже ощутил легкий укол вины за душевное нездоровье Симистера), но не смог разговорить попутчика, несмотря на несколько попыток и ряд самых безобидных, совершенно нейтральных тем. Потом Симистер вскинул голову и изрек: «Как по-вашему, бывает ли, что судьба настигает человека, сколь бы мирно он ни жил и что бы он ни планировал?» По лицу Симистера было понятно, что он догадывается минимум об одном логичном ответе на этот вопрос, так что Холстром промолчал. Позже Симистер неожиданно бросил: «Жаль, что мы не британцы, у них в автобусах не стоят», но тут же затих. Ближе к вокзалу он как будто немного приободрился, однако Холстром продолжал беспокоиться за него и потому проводил до выхода из вокзала. «Я опасался, что он себе навредит, уж не знаю, каким образом, – пояснил Холстром. – Мы бы и дальше шли вместе, но он дал понять, что не нуждается в моей компании».

Чувство вины, усугублявшее тревогу Холстрома и, несомненно, объяснявшее, почему он возмутился, когда Симистер его прогнал, проистекало из того факта, что десять дней назад, в очередной раз оскорбленный равнодушием, узостью кругозора и предрассудками товарища по поездкам, он анонимно отправил ему три книги, в которых предельно реалистично, бескомпромиссно и документированно рассказывалось о наименее привлекательных сторонах нацистского режима. Теперь же он не мог отделаться от мысли, что этот поступок действительно встряхнул Симистера, но не так, как ожидалось; вдобавок Холстром стыдился и одновременно радовался, что, отправляя посылку, едва смог заполнить адрес – от количества выпитого пальцы слушались плохо. Впоследствии он старался обо всем этом не вспоминать, лишь произносил порой загадочную фразу – дескать, малые деяния способны распрямить пружину в человеческом сознании.

Но продолжим рассказ Холстрома. Он последовал за Симистером на расстоянии, когда тот в одиночестве брел по вокзалу. «А что такое вокзал? – заметил он мимоходом. – Это предел всех путей, верно, и предел человеческих прав. Нет ли тут какого-то подвоха?»

Когда Симистер приблизился к железной ограде, случилось кое-что еще, столь же неожиданное. Он собирался обогнуть ограду справа, но кто-то прямо перед ним споткнулся. Симистер сам чуть не упал, его повело к ограде. Ближайший охранник протянул руку, желая помочь, и Симистер устоял на ногах, но в результате его увлекло влево.

Тогда Симистер обернулся, и Холстром успел увидеть его лицо. В этом лице, в его выражении было нечто настолько дикое и пугающее, что описать, пожалуй, невозможно. Холстром напрочь отказался от мысли следовать за Симистером в отдалении и вознамерился его догнать.

Однако его окружили пассажиры следующего экспресса, и когда он все же выбрался из здания вокзала, понадобилось некоторое время, чтобы заново отыскать Симистера. Тот обнаружился в толпе, штурмующей и без того переполненный автобус на противоположной стороне улицы. Холстром изумился: он знал, что до работы Симистеру можно дойти пешком, да и недавно попутчик жаловался на давку. Оживленное движение помешало Холстрому нагнать Симистера. По его словам, он кричал, но Симистер как будто ничего не слышал. Между прочим, со стороны казалось, что Симистер вяло пытается вырваться из толпы, несущей его к автобусу, но «все впихивались и впихивались внутрь, как селедки в бочку».

Лучшим подтверждением искренней озабоченности Холстрома служит тот факт, что, едва это стало возможным, он все-таки метнулся через улицу, ловко проскочив между машинами. Увы, автобус к тому времени уже тронулся. Холстром успел только вдохнуть омерзительный выхлоп.

Добравшись до своего офиса, он сразу же позвонил Симистеру. Трубку сняла секретарь, ответ которой слегка развеял тревоги Холстрома. Какая ирония, учитывая последующие события! Как все было дальше, наиболее подробно можно узнать из рассказа секретаря.

– Я никогда раньше не видела старого брюзгу таким веселым, простите за резкость. Он вошел, сверкая улыбкой, как будто ему только что сообщили что-то дурное о конкурентах, и немедленно принялся болтать и дурачиться. Поэтому, наверное, я так удивилась, когда позвонил тот тип и спросил, все ли у нас хорошо. Теперь-то мне кажется, что начальник и вправду выглядел как-то не так, словно человек, который чудом ускользнул от смерти и безмерно тому радуется.

Так продолжалось все утро. А потом он откинул голову, хохоча над очередной собственной шуткой, схватился за грудь, испустил жуткий вопль, согнулся пополам и упал на пол. Я не могла поверить, что он умер, ведь его губы ничуть не посинели, а щеки оставались румяными, даже слишком румяными, будто он накрасился. Сердце отказало, конечно же. Хотя вы не поверите, сколько страха нагнал на нас тот чокнутый врач, что прибыл по вызову.

Как и сказала секретарь, всему виной было сердце Симистера – так или иначе. Никто не возьмется отрицать, что упомянутый врач оказался не настоящим врачом, а старым и, не исключено, малосведущим распределителем пилюль, пенициллина и морфина, и все его познания заканчивались душем Шарко. Старика вызвали исключительно потому, что его кабинет размещался в том же здании. Когда прибыл лечащий врач Симистера, мгновенно диагностировавший сердечный приступ – что все сразу и заподозрили, разумеется, – наступило всеобщее облегчение; люди принялись поносить на все лады первого доктора, обронившего нечто такое, что побудило окружающих броситься к окнам и открыть их нараспашку.

Едва войдя в помещение, первый врач бросил единственный взгляд на Симистера и проскрипел: «Сердечный приступ? Чепуха! Только взгляните на его лицо! Такой алый цвет бывает у тех, кто умирает от отравления угарным газом!»

Перчатка[61]

Рассказ

Мое персональное столкновение со сверхъестественным, да такое, что пощупать можно, – в общем, нечто такое, во что оказался по стечению обстоятельств вовлечен и чему все равно толком не веришь, как в явление красивой и искусной девушки по вызову, – связано с изнасилованием женщины, которая проживала в соседней со мной квартире, когда я обитал в Сан-Франциско; злодей был в маске. С Эвелин Мэйн мы были знакомы шапочно, а преступление я благополучно проспал, равно как прибытие и отбытие полиции, но должен признаться, что в ходе расследования полиция решила усомниться в обоих этих фактах.

Словосочетание «жертва насилия» вызывает перед мысленным взором ряд привычных образов: привлекательная молодая женщина возвращается домой поздно вечером, сворачивает в темный переулок, где на нее нападают… Или миловидная жительница пригорода, мать троих детей, просыпается среди ночи от непонятной тревоги, и тут ее хватают…

Правда жизни, увы, куда менее романтична. Эвелин Мэйн было шестьдесят пять, она давным-давно развелась и прозябала, брошенная на произвол судьбы двумя сыновьями и чрезвычайно решительными невестками. Средства к существованию ей обеспечивали разные социальные программы – поддержки стариков, медицинской опеки и психиатрической помощи. Была она костлявой и вздорной алкоголичкой, презирала цветных, верила, что живем мы на этом свете зря, и минимум трижды в год принимала чрезмерную дозу снотворного или пыталась вскрыть себе вены.

По сравнению с ней насильник выглядел стильно, на свой убогий лад. Он облачился во все серое и обтягивающее, руки спрятал под серыми перчатками, а лицо под густой копной седых волос, падавших на глаза. В его левой руке поначалу был длинный нож, сверкавший серебром в полумраке.

Хватать Эвелин никто не хватал – по крайней мере, сразу; ей просто велели хриплым шепотом из-под копны волос лежать тихо, не то глотку перережут.

Снова оставшись в одиночестве, когда все закончилось, она выждала около десяти минут, как и потребовал насильник, радуясь тому, что ее хотя бы пощадили, или жалея (кто сейчас разберет?), что не убили. Потом пошла к соседям – не ко мне, а напротив – и разбудила Марсию Эверли, продавщицу из универмага и свою почти ровесницу. Жертве насилия плеснули крепкого для успокоения нервов, затем вызвали полицию, позвонили психиатру Эвелин и социальному работнику, ее навещавшему (тот знал номер врача, лечившего Эвелин), но не смогли дозвониться до обоих. Марсия предложила позвать меня, однако Эвелин Мэйн предпочла обратиться к Мистеру Заботе, что проживал по соседству с Марсией. Мистера Заботу (иначе Лысого, его настоящего имени я знать не знал) лично я терпеть не мог, потому что он вечно строил из себя доброго самаритянина и всех подряд спрашивал, чем он может помочь (а еще в нем было шесть футов и четыре дюйма, при моем-то росте ниже среднего).

Марсия Эверли тоже очень высокая, уж для женщины-то, но с ней у меня вот почему-то все нормально. Даже более чем.

В общем, Эвелин Мэйн сказала, что я сочувствия не проявлю, зато Марсия (благослови ее Господь!) не меньше моего старалась избегать Мистера Заботу – она, как и добрая половина жильцов нашего дома, считала его полным психом.

В итоге они сошлись на том, что будить больше никого не надо, и до прибытия полиции Эвелин Мэйн сидела и пересказывала историю надругательства, снова и снова, почти машинально, а Марсия сострадательно слушала и одновременно прикидывала, кто из наших полоумных соседей лучше всего годится в насильники – на случай, если это был не посторонний, что, впрочем, казалось наиболее вероятным. Главными подозреваемыми были дородный извращенец (любитель женских нарядов и платиновый блондин) с третьего этажа, длинноволосый старый хрыч с шестого, ходивший в шапке и промышлявший, по слухам, колдовством, а также высокая и светлокудрая, смахивающая на нацистку лесбиянка с седьмого этажа (этой понадобился бы дилдо, если вообще допустить, что она вдруг окончательно слетела с катушек).

Ну да, дом у нас – еще то скопище уродов, сами видите, и с дурной славой, причем не только из-за жильцов, которых будто выпустили на время из лечебниц для душевнобольных. Нет, дом пугал и сам по себе. Несколько десятилетий назад это был отель со всей богатой и бурной внутренней жизнью, положенной таким заведениям: оравы горничных, которые пользовались бельевыми (ныне пустующими) на каждом этаже; круглые, с защелками на крышках подвальные выходы вентиляционной системы (она не работала уже невесть сколько лет); два кухонных лифта (двери накрепко заварены и закрашены). В былые дни тут были и коридорные, и оператор лифтов, и два ночных носильщика, доставлявших в номера выпивку и закуски из круглосуточно открытого ресторана.

Но все это теперь в прошлом, все без исключения; просторные холлы опустели, в них царит полумрак, по лестницам гуляет эхо, а в фойе неизменно чудится, будто ты попал в похоронное бюро, так что новые, преимущественно одинокие жильцы подозрительно смахивают на призраков, особенно когда ты сталкиваешься с кем-нибудь из них, беззвучно выплывающим из-за угла в коридоре, где не горят лампы на потолке.

Иногда мне кажется, что современный мир – семьи-то все меньше, а люди все чаще предпочитают жить в одиночестве – очень похож на наш дом.

Полиция наконец-то явилась – два суровых и дотошных парня; как рассказывала Марсия, ей понравились оба, но больше тот, что повыше и покрепче на вид. Офицер Харт – так его звали. Впервые выслушав историю Эвелин Мэйн, полицейские, опять-таки по словам Марсии, явно не поверили. Тем не менее они осмотрели комнату Эвелин, проверили пожарные лестницы, снова выслушали историю, после чего вызвали по рации женщину-врача; та прибыла удивительно быстро и сообщила, проведя надлежащий осмотр, что есть все основания говорить о недавнем сексе, доказательством чему послужат мазки с тела жертвы и с постельного белья.

Офицер Харт – я пересказываю слова Марсии – далее совершил два благородных поступка. Он разыскал социального работника, ходившего к Эвелин Мэйн, и приказал ему приехать как можно скорее. А также выяснил у него номер телефона того из сыновей старухи, который проживал в городе, позвонил по этому номеру и нагнал страха на сыночка и его дражайшую супругу – мол, вы ближайшая родня, так вас перетак, давайте займитесь-ка пострадавшей, которой изрядно досталось.

Тем временем второй коп слушал Эвелин Мэйн, излагавшую по кругу свою историю, задавал ей всякие вроде бы невинные вопросики и в конце концов вынудил признаться, что вечером она втихаря отправилась в бар неподалеку (поганое местечко, как по мне), где пропустила стаканчик (или три стаканчика) крепкого. После чего, как уверяла меня Марсия, по лицу офицера стало понятно, что он прикидывает, не сама ли Эвелин навлекла на себя неприятности – скажем, пригласила домой кого-то из бара, поразвлекалась, а потом решила придумать изнасилование. (Спросили бы меня, я бы сказал, что седовласые не в ее вкусе.)

Короче, полиция приняла заявление, попросила подписать протокол и удалилась еще более торжественно и сурово; офицер Харт всячески демонстрировал, что сочувствует всей душой.

Конечно, я ни о чем таком не подозревал, когда утром стучался в дверь Марсии перед уходом на работу – вечером мы собирались с ней в кино, и я хотел удостовериться, что все в силе. Дверь открылась; к моему изумлению, в коридор вышел Мистер Забота: лысая башка блестит, взгляд пристальный и недобрый. Он сказал Марсии таким тоном, каким общаются между собой взрослые, когда знают, что дети их слышат:

– Я обязательно загляну к вам попозже. Если что-нибудь понадобится, не стесняйтесь обращаться.

Марсия величаво кивнула.

А окончательно мои смятенные чувства добила Эвелин Мэйн, в халате и с пустым стаканом в руке; она прошла мимо, нарочито отстраняясь, как от прокаженного, и одарила меня чрезвычайно неприязненным взглядом.

– Я вернусь, милочка, вот только приведу себя в порядок, – сообщила она Марсии, – и тогда никто не скажет, что вы развлекали старую лахудру.

Дверь за ней закрылась, и Марсия, к моему несказанному облегчению, задорно мне улыбнулась.

– На самом деле мы прикончили мои запасы, и она пошла налить себе из своих. По правде сказать, Джефф, у нее есть все основания напиться поутру – и шарахаться от мужчин, коли на то пошло.

Усмешка исчезла, лицо Марсии приобрело серьезное и даже слегка испуганное выражение; она кратко посвятила меня в бурные события минувшей ночи. С ее слов, Мистер Забота заглянул напомнить о назначенном на этот вечер собрании жильцов, а когда узнал о случившемся, завел обычную волынку – дескать, как ему жаль и какой он негодяй, что бессовестно все проспал, и он готов помогать – только скажите, чем именно.

Изложив печальную историю Эвелин, Марсия обеспокоенно проговорила:

– Я вот никак не могу взять в толк, Джефф, какой мужчина способен польститься на нее.

Я пожал плечами:

– Психопат какой-нибудь. Сама знаешь, всякое бывает. Ну, женщины в возрасте – они кое для кого как матери…

– Может, он просто ненавидит женщин? – задумалась вслух Марсия. – И жаждет их унизить?

Я кивнул в знак согласия.

Марсия успела все мне рассказать до возвращения Эвелин, которая приплелась обратно чуть ли не бесплотным призраком и вяло опустилась в кресло, не удостоив меня взглядом. Переодеться она не подумала, даже причесываться не стала. Стакан в ее руке теперь полнился некой темной влагой, а другая рука сжимала большую бледно-серую кожаную перчатку, причем сжимала своеобразно: брезгливо, двумя пальцами.

Марсия принялась было расспрашивать соседку, что это такое, но Эвелин вновь взялась пересказывать ночные события сухим, начисто лишенным эмоций, механическим голосом; казалось, она способна вещать бесконечно.

Ну да, эта особа мне категорически не нравилась – манерная, бесполезная и надоедливая стерва, утомившая своими суицидами, – но ее рассказ не оставил меня равнодушным. Я понял, что истово ненавижу типа, который преднамеренно довел ее до такого состояния. Понял, едва ли не впервые в жизни, каково приходится жертвам насилия и насколько на самом деле дешевы и грубы все шутки на сей счет.

Постепенно естественным образом Эвелин стала упоминать о перчатке:

– …А чтобы это сделать, ему понадобилось снять перчатку. Он тогда как раз сильно возбудился, бросил ее за диван и забыл, а я нашла, совсем недавно.

Марсия немедленно ухватилась за ее слова и воскликнула, что это важная улика и что нужно известить полицию. Она позвонила и добилась, чтобы к телефону позвали офицера Харта, и тот велел передать Эвелин Мэйн, чтобы перчатку ни в коем случае не выбрасывали и что за уликой кто-нибудь приедет.

Мне уже давно пора было выдвигаться на работу, но я сидел, пока Марсия не закончила говорить по телефону, потому что хотел все-таки определиться насчет вечернего похода в кино.

Она отговорилась – мол, слишком устала после бессонной ночи, да и на собрании жильцов надо побывать.

– Знаешь, Джефф, – сказала она, – случившееся заставило меня осознать, что я должна принять на себя толику ответственности за происходящее вокруг. Мы смеемся над ними, над нашими добрыми соседями, но ведь это живые люди со своими невзгодами.

Честно говоря, я слегка растерялся, хотя вроде бы сумел это скрыть. Дело не в том, что мне дали от ворот поворот – просто можно было вполне обойтись без всей этой чуши насчет добрых соседей (ага, вон Мистер Забота – сплошная доброта). Вдобавок Эвелин Мэйн внезапно вынырнула из своей скорбной апатии и одарила меня широкой улыбкой, когда Марсия изрекла твердое «нет».

Сам я на вечернее собрание жильцов не пошел, хотя мог бы. Вместо этого я поужинал в городе и отправился в кино; после на редкость паршивого фильма пропустил пару-тройку стаканчиков в баре, вернулся домой поздно (ни души ни в фойе, ни в лифте, ни в коридорах) и с облегчением завалился спать.

Из блаженной неги – я только-только заснул как следует – меня вырвал настойчивый стук в дверь. Я прорычал что-то неразборчивое, ответа не дождался, через силу слез с койки и, вне себя от злости, выглянул в коридор.

Ко мне пришла Марсия. Поистине героическим усилием воли я принудил себя замолчать и даже вымучил улыбку вместо злобного оскала. Любому ведомо, что слова, произносимые человеком, которого внезапно разбудили, особенно когда он едва погрузился в пучину сновидений, способны причинить столько же вреда, сколько порой причиняет пьяная болтовня. А наши с Марсией отношения уверенно развивались, и мне нисколько не хотелось их портить, тем паче что сокровище, коим я рассчитывал завладеть, предстало воочию, под полупрозрачной ночнушкой, поверх которой был накинут неплотно завязанный халат.

Оторвав взгляд от прелестей Марсии, я посмотрел ей в лицо и понял, что она напугана.

Тоненьким девичьим голоском, который никак не вязался с ее обликом, она проговорила:

– Прости, что бужу тебя в три часа ночи, Джефф, но не мог бы ты забрать у меня эту треклятую штуку? Мне не уснуть, пока она рядом.

О прелестях Марсии, владевших моим вниманием, как нельзя лучше говорит тот факт, что лишь теперь я увидел – будто с глаз спала пелена – завернутую в обрывок туалетной бумаги кожаную перчатку, которую Эвелин Мэйн нашла за диваном. А ведь Марсия держала перчатку прямо перед собой!

– Чё? – Вряд ли мой ответ засчитали бы за образец сметливости. – Офицер Харт не приезжал, что ли, и никого так и не прислал?

Марсия покачала головой:

– Перчатка оставалась у Эвелин, пока я занималась делами; социальный работник явился сразу после твоего ухода. В обед к ней приехали сын с женой – офицер Харт как следует их припугнул! – и уговорили перебраться в больницу, так что перчатку она передала мне. Я снова позвонила в полицию, но офицер Харт, как мне сказали, ушел домой, а офицер Холстед, с которым я разговаривала, сообщил, что пришлет кого-нибудь рано утром. Пожалуйста, Джефф, подержи ее у себя. Стоит на нее посмотреть, как сразу мерещится тот седой проныра с ножиком. Меня аж в холод бросает!..

Я покосился на перчатку в обертке из туалетной бумаги (Марсия явно не хотела притрагиваться к ней голой кожей) и вдруг почувствовал, как вдоль хребта побежали мурашки. Эка невидаль, старая перчатка… Но ее словно окутывала какая-то незримая аура.

– Ладно. – Я заставил себя взять перчатку, а потом прибавил бесцеремонно, не думая, что такое несу: – Вообще-то, я удивлен, что ты не пошла сперва к Мистеру Заботе, раз уж он всем готов помогать и раз уж вы на собрании виделись.

– Я пришла к тебе. – В голосе Марсии прозвучало раздражение, но улыбнулась она тепло. – Спасибо, Джефф.

Только в этот миг до меня дошло, что я в своем полусонном состоянии упускаю драгоценную возможность, которой больше может не представиться. Так, сейчас мы это быстренько поправим… Но прежде чем я успел пригласить Марсию к себе, послышался вежливый кашель. Мы оба обернулись: в дверях своей квартиры стоял Мистер Забота в халате до пят, при поясе и в пижамных штанах (это я заметил сквозь щель между полами халата). Он заулыбался и двинулся к нам танцующей походкой – ступал легко, несмотря на свои шесть с хвостиком футов.

– Могу я быть чем-то полезен, мисс Эверли? Вас что-то беспокоит? Может, снова… э-э… – Он умолк, как если бы застеснялся того, о чем собирался спросить.

Марсия резко мотнула головой и сказала мне довольно строго:

– Нет-нет, мистер Уинтер. Но за приглашение спасибо. Спокойной ночи.

Я сообразил, что Лысый ее смутил и что она старается внушить ему, будто мы не расстаемся после проведенного вдвоем вечерка и будто у нас все чисто по-соседски (недаром меня назвала по фамилии).

Проходя мимо, она равнодушно кивнула Мистеру Заботе. Тот развернулся и двинулся обратно к своей двери, одарив меня на прощание бликом от лысой башки. (Марсия уверяет, что он бреет голову, но лично я думаю, что ему это без надобности.)

Я подождал, пока не щелкнул дважды замок в ее двери и не лязгнул засов. Потом угрюмо уставился в спину Мистеру Заботе. Тот быстро скрылся – вот счастье так счастье. После чего я вернулся к себе, кинул перчатку на стопку бумаг на столике перед открытым окном, рухнул в постель и выключил прикроватную лампочку.

Я был уверен, что не засну, пока не уляжется злость на назойливого и всего из себя такого добропорядочного соседа-подлизу (а заодно и на Марсию), но неожиданно перед мысленным взором стали возникать призрачные картины – картины нашего дома, каким он был полстолетия назад. Бесплотные коридорные носились вверх и вниз по лестницам с записками, в которых назначались и принимались свидания. Не менее бесплотные официанты бесшумно катили уставленные серебром тележки с ужином на двоих. Ловкие призрачные горничные беззвучно встряхивали постельное белье и застилали кровати, намекая улыбкой, что они не отказались бы заменить непришедших возлюбленных. Картинки кружились в этаком водовороте, где-то задувал ветер…

Проснулся я рывком, будто от чьего-то прикосновения, и сел в кровати. А потом осознал, что нечто и вправду касается моей шеи, чуть ниже уха. Что-то длинное, вроде плоского пальца или – упаси боже! – лапки крупного насекомого. Сразу вспомнилось, что большие сороконожки, по слухам, вцепляются в жертву всеми своими лапами. Жуть какая! В детстве меня до полусмерти напугал тропический жук, который вылез из низки свежекупленных бананов; воспоминание с годами ничуть не утратило своей яркости. Взбудораженный, я резко мазнул ладонью по затылку и шее, фактически залепил себе оплеуху, от которой заболели ухо и челюсть. Показалось, будто пальцы что-то задели, но ощущение было мимолетным. Я немедленно включил свет и огляделся, но вокруг, как ни странно, не обнаружилось ничего ползающего.

Мой взгляд упал на столик у окна, и я понял, что перчатка исчезла.

Воображение разыгралось: я представил, как она поднимается над столом и плывет по воздуху ко мне, шевеля пальцами… или падает со стола и ползет по полу, а затем забирается на кровать… Уж не знаю, что хуже. И да, прикосновение к моей шее было таким… кожистым…

Первым побуждением было проверить, заперта ли входная дверь. С кровати этого не разглядеть, высокий платяной шкаф закрывает от меня дверь своим торцом. Так что я внимательно осмотрел пол, убедился, что в непосредственной близости от кровати ничего подозрительного нет, и аккуратно опустил ноги.

В окно резким порывом влетел ветер. Лист бумаги – последний нетронутый – спорхнул со стола и опустился на прочие листы, валявшиеся на полу. А рядом с бумагами лежала треклятая перчатка!

Я испытал такое облегчение, что чуть не засмеялся. Наклонился, подобрал перчатку – с легким отвращением при мысли о том, кому довелось носить ее раньше и к чему она оказалась причастной. Внимательно ее оглядел, чем раньше попросту не озаботился. Кожа довольно тонкая, сама перчатка достаточно крупная и еще растянутая, как будто в нее впихивали здоровенную ручищу, но легкая – ведь ее сдуло со стола вместе с бумагами.

На перчатке присутствовали грязные разводы и жестковатое пятно засохшей жидкости; еще один красноватый развод напоминал след помады. Сама перчатка выглядела ветхой, словно ее изготовили десятилетия назад.

Я положил ее обратно на стол, придавил тяжелой пепельницей и снова лег, почему-то ощущая себя в полной безопасности.

Внезапно подумалось, что пустой палец кожаной перчатки своим прикосновением наверняка схож с жучиными лапами – знаете, бывают такие крупные жуки, почти плоские и отливающие желтизной (правда, тот, что вылез из бананов в моем детстве, был ярко-красным). Но эта мысль уже не пугала.

Я в последний раз посмотрел на перчатку, придавленную пепельницей к столу, и решительно выключил свет.

На сей раз сон приходить не спешил. Нет, мне снова виделся старый отель, но теперь в грезы надоедливо влезала перчатка. Похотливые горничные надевали точно такие же, ритмичными движениями полируя горы призрачного столового серебра. Коридорные сжимали записки, с которыми носились по этажам, в бледно-серых нитяных перчатках. И возникали перед мысленным взором бальные перчатки, в полруки длиной каждая, этакие бестелесные белые кобры, сползавшие, когда их выворачивали наизнанку, с тонких змееподобных рук богатых постоялиц. А следом кружились в хороводе другие перчатки, далеко не все связанные с отелем: черные рукавицы гробовщиков, белые перчатки полицейских, пухлые меховые рукавицы полярных исследователей, ладные черные шоферские краги, охотничьи перчатки с двумя пальцами – под большой и тот, которым нажимают на спусковой крючок, варежки любителей покататься на коньках и санках, старушечьи митенки вообще без пальцев, полупрозрачные и светящиеся резиновые перчатки хирургов, сжимающие скальпели из блистающей в свете фонарей стали… Да, целый хоровод перчаток и рукавиц, наблюдая за которым я постепенно погружался в омут сна.

Пробудился я снова резко, будто меня кто-то тронул, и сел в кровати. Опять почудилось, будто некое существо длиной около четырех дюймов сидит у меня на шее, но под другим ухом. Я хлопнул себя, задел челюсть, но теперь бил сверху вниз. И показалось, как что-то отлетело в сторону.

Включив свет, я сбегал к двери. Та оставалась надежно закрытой. После этого я посмотрел на столик у окна.

Тяжелая пепельница по-прежнему возвышалась посреди столешницы.

Но перчатки насильника и след простыл.

Наверное, я простоял в полном обалдении пару минут, твердя себе, что это невозможно. Затем приподнял пепельницу и тщательно изучил, будто перчатка могла резко сократиться в размерах и прилипнуть к донышку.

Все это время распаленная фантазия услужливо рисовала мне, как перчатка с трудом выбирается из-под пепельницы, подползает к краю стола, падает на пол и начинает по дюйму передвигаться дальше… неведомо куда.

Поверьте на слово, я перерыл всю квартиру, уделив особое внимание полу. Даже распахнул дверь в туалет и створки платяного шкафа, хоть они и были крепко заперты. Разумеется, проверил под кроватью и залез за кровать. В ходе поисков то и дело чудилось, будто я вижу краем глаза, как что-то серое подкрадывается сзади. Я тут же оборачивался – впустую.

Перчатки нигде не было.

Уже светало, причем на глазах. Я сварил себе кофе и попытался мыслить рационально.

По сути, есть три внятных объяснения, остальные выглядят притянутыми за уши.

Во-первых, я все придумал. Не исключено, конечно. Однако из того, что я видел и слышал, следует, что большинство тех, кто сходит с ума, задолго до этого события понимает: с головой творится что-то не то (параноиков в расчет не берем). Но саму возможность отвергать не стоит.

Во-вторых, кто-то с дубликатом ключа от входной двери или с главным домовым ключом забрал перчатку, пока я дрых. Такие ключи есть у владельца дома и у смотрителя. А свой ключ я время от времени одалживал посторонним. Между прочим, еще до того, как на меня окрысилась Эвелин Мэйн, однажды одолжил ей – впустить кого-то внутрь. Наверное, она вернула ключ, но помню, что я зачем-то – а зачем? – сделал дубликат. В этом объяснении главное – разобраться с мотивом. Кому пришло бы в голову умыкнуть перчатку – ну, кроме насильника, конечно?

В-третьих, вмешалось сверхъестественное. Перчатка сама по себе вещь сомнительная, упаковка для руки; если бы в Средневековье не родилось суеверие, будто ношение на себе содранной с другого живого существа кожи способно творить магию, его придумали бы сегодня. (Ага, и Руку славы сюда же – пальцы как свечи горят, гарантированно усыпляет хозяев дома, грабь себе на здоровье; правда, там речь шла о засушенной отрубленной руке, не о перчатке.) Известно множество историй о призрачных руках – они указывают местоположение кладов или заброшенных могил, разоблачают преступников, держат кинжал или факел… Может, я столкнулся с какой-то разновидностью телекинеза, благодаря которой человеческая рука на расстоянии управляет действиями перчатки? Кто-то скажет, что это псионика, а не магия, но для меня паранормальное всегда было синонимом сверхъестественного. (Кстати, зачем тогда перчатка трогала меня за шею – примеривалась, как лучше задушить, что ли?) Где-то мне доводилось читать об аристократке-убийце из Бразилии – в прошлом веке она носила перчатки из паутины; а какому-то рыцарю на турнире в решающий момент заслонила взор дамская шелковая перчатка, которую он носил в честь своей избранницы… Да уж, упаковки для рук, чтоб их. Так или иначе, сейчас меня интересует всего одна – та, что куда-то сгинула.

Я вздрогнул от размеренного стука в дверь. Осторожно открыл и увидел перед собой двух строгих и молодых копов. Из-за спин полицейских на меня жадно таращился Мистер Забота, он быстро шевелил губами, то растягивая их в улыбочке, то что-то беззвучно проговаривая. Чуть в стороне стояла Марсия, выглядела она шокированной, а ее пристальный взгляд вонзался в меня сквозь щель между одним из копов и дверным косяком.

– Джефф Уинтерс, – произнес коп таким тоном, словно подтверждал установленный факт.

Мелькнула вдруг мысль, что эти узкобедрые юнцы кажутся куда толще, чем они есть на самом деле, благодаря блестящим черным кобурам и прочему снаряжению.

– Офицер Харт! – встревоженно окликнула Марсия.

Второй коп на мгновение покосился на нее, а первый продолжил:

– Ваша соседка мисс Эверли утверждает, что ночью передала вам перчатку.

Он шагнул вперед, нарушая мое личное пространство (по-моему, так говорят?), а я инстинктивно попятился.

– Нам нужна перчатка. – Коп продолжал надвигаться на меня, а я продолжал отступать.

Я замешкался с ответом. Что им сказать? Что перчатка меня сперва напугала, а потом пропала неизвестно куда?

Офицер Харт присоединился к своему товарищу. За ними попер Мистер Забота, остановившийся на пороге. Марсия держалась позади всех и явно чего-то боялась. Офицер Харт повернулся, собираясь, должно быть, прогнать Мистера Заботу, но тут офицер Холстед (я запомнил его имя из рассказа Марсии) спросил:

– Надеюсь, перчатка у вас? Мисс Эверли утверждает, что отдала ее вам.

Я покачал головой, затем кивнул, словно изображая растерянность. Офицер придвинулся ближе и нетерпеливо воскликнул:

– Ну, так где же она?!

Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В это мгновение я увидел: на верхнем углу платяного шкафа, что стоит наискосок через комнату и чьи очертания заслоняет от меня массивная фигура полицейского, болтается треклятая перчатка – свесив вниз пальцы.

Я замер. Могу поклясться: обыскивая квартиру, я несколько раз осматривал шкаф – и на нем ничего не было. Но вот она, гадина, словно перелетела туда или была заброшена мною, когда я повторно смахивал с шеи невидимую тварь.

Офицер Холстед, похоже, неверно истолковал ужас в моем взгляде. Он наклонился ко мне и хрипло произнес:

– Ваш сосед мистер Энгус говорит, что это ваша перчатка, что он видел на вас такие перчатки позапрошлым вечером. Это правда?

Я ничего не ответил, ибо в этот миг перчатка соскользнула со своего насеста на шкафу и плюхнулась прямиком на шею Мистера Заботы (то есть Энгуса), рядышком с шеей. Точь-в-точь как рука полицейского, который тебя арестовывает.

Должно быть, Мистер Забота ощутил прикосновение и захотел посмотреть. Движением головы он зажал перчатку между подбородком и ключицей… или (как почудилось мне) перчатка сама вцепилась ему в плечо и шею и не желала отрываться, вопреки его отчаянным попыткам, которые сопровождались истошными воплями:

– Это не мое! Не мое!

Когда он на секунду разжал пальцы, перчатка свалилась на пол.

Мистер Забота затравленно огляделся, заметил проблеск понимания на лицах полисменов – и с громким всхлипом выхватил из-под одежды длинный нож.

К моему собственному изумлению, я сделал было шажок в его сторону, но офицер Харт избавил всех нас от необходимости ловить злодея: облапил его по-медвежьи и перехватил запястье руки, что держала нож.

Я прошмыгнул мимо этой парочки (хорошо помню, что постарался не наступить на перчатку) и успел вовремя подхватить Марсию, которая побледнела, зажмурилась и обмякла в обмороке.

Послышался лязг упавшего ножа. Я обнял Марсию, и она сразу пришла в себя; вдвоем мы наблюдали, как мистер Энгус словно скукоживается в медвежьей хватке офицера Харта, как его лицо сереет под цвет перчатке.

Вот и все. В квартире Энгуса Копы нашли вторую перчатку и длинный серебристый парик в запертом ящике. Марсия продолжала бояться (или притворялась, что боится) достаточно долго, для того чтобы наше знакомство переросло в прочные отношения.

Офицер (ныне детектив) Харт сообщил нам, что мистера Энгуса поместили в лечебницу для душевнобольных преступников; он ведет себя образцово, сделался крайне набожным и никогда не улыбается. А перчатку сам Харт поместил в нечто вроде музея при полицейском участке, откуда ей ни за что не выбраться по собственной воле (если она вообще на это способна).

Вот что любопытно, кстати. Перчатки эти принадлежали отцу мистера Энгуса, давно покойному, который был судьей.

Глубинный ужас[62]

Рассказ

Помнить о тебе?

Да, бедный дух, пока есть память в шаре

Разбитом этом[63].

Нижеприведенная рукопись обнаружена в медном, с мельхиором ларце, покрытом прихотливой чеканкой уникальной современной работы, что был приобретен на аукционе невостребованной собственности, переданной полицией государству по истечении положенного срока, в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния. В ларце с рукописью нашлись также два тонких сборника стихов: «Азатот и прочие ужасы» за авторством Эдуарда Пикмена Дерби («Оникс сфинкс пресс», Аркхем, Массачусетс) и «Хозяин туннелей» Георга Рейтера Фишера («Птолеми пресс», Голливуд, Калифорния). Записи были сделаны рукой второго из поэтов, если не считать двух писем и телеграммы, вложенных между листами. Ларец и его содержимое поступили в ведение полиции 16 марта 1937 года, по обнаружении изувеченного трупа Фишера рядом с его обрушенным кирпичным домом на Стервятниковом Насесте при довольно жутких обстоятельствах.

Сегодня бесполезно искать на карте района Голливудских холмов населенный пункт под названием Стервятниковый Насест, который и городом-то не считался. Вскорости после изложенных здесь событий его название (и без того давно раскритикованное) было изменено благоразумными агентами по продаже недвижимости на Райский Гребень, а само поселение в свой черед поглотил город Лос-Анджелес – событие в тамошних краях не то чтобы уникальное. Точно так же, после небезызвестных скандалов, о которых лучше бы и не вспоминать, название Раннимид[64] было изменено на Тарзану[65] – в честь главного литературного шедевра самого знаменитого и безупречного из тамошних жителей.

Магнитооптический метод, о котором пойдет здесь речь и «посредством которого уже обнаружены два новых элемента», – не обман и не вымысел, а технический прием, весьма популярный в 1930-х годах (хотя с тех пор и дискредитированный). Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в любую таблицу химических элементов того времени или в словарные статьи «алабамин» и «виргиний» в «Новом международном словаре» Уэбстера (второе, полное издание). Разумеется, в современных таблицах они отсутствуют. «Безвестный строитель Саймон Родиа», с которым общался отец Фишера, – это не кто иной, как всеми чтимый народный архитектор (ныне покойный), создатель непревзойденно прекрасных башен Уоттса[66].

Лишь усилием воли удерживаюсь я от пространного рассказа про недвусмысленно чудовищные предположения, вынуждающие меня решиться – в пределах ближайших восемнадцати часов и не позже! – на отчаянный и, по сути, пагубный шаг. Записать надо так много, а времени почти не осталось.

Самому-то мне для подкрепления собственной убежденности никакие письменные доводы не нужны. Все это для меня куда реальнее, нежели повседневная обыденность. Стоит мне только закрыть глаза – и я словно наяву вижу побелевшее от ужаса, большеротое лицо Альберта Уилмарта, мученика мигрени. Верно, есть тут нечто от ясновидения, поскольку, сдается мне, выражение его лица не то чтобы сильно изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мне ничего не стоит вновь услышать эти отвратительные манящие голоса – точно гудение адских пчел и великолепных ос, что поселились во внутреннем ухе, которое я теперь не в силах заткнуть, да и не захочу того вовеки. Больше скажу: внимая им, я задумываюсь, а стоит ли вообще записывать этот из ряда вон выходящий документ. Его найдут – если, конечно, и впрямь найдут! – в месте, где люди серьезные не придают значения странным откровениям и где шарлатаны встречаются на каждом шагу. Может, оно и к лучшему; может, стоило бы подстраховаться и порвать в клочки этот лист… Я-то сам нимало не сомневаюсь, к чему приведут систематические научные попытки исследовать те силы, что подстерегли меня в засаде и очень скоро заявят на меня права (и добрый ли прием меня ожидает?).

Однако ж писать я буду – пусть лишь из странной личной прихоти. Сколько себя помню, меня всегда влекло литературное творчество, но вплоть до сегодняшнего дня некие неопределенные обстоятельства и сумеречные силы не позволили мне закончить ничего, кроме нескольких стихотворений, по большей части коротких, и прозаических мини-этюдов. Любопытно проверить, не освободило ли меня хотя бы отчасти от этих комплексов новообретенное знание. Когда я закончу свое изложение, еще успеется подумать, не разумнее ли было бы уничтожить рукопись (до того, как я совершу акт разрушения более великий и значимый). По правде сказать, меня не особенно волнует, что случится или не случится с моими собратьями; на мой эмоциональный рост, равно как и на общую направленность моих приверженностей, оказывалось глубокое влияние (да уж, воистину из самых бездн!), как читатель убедится в свой срок.

Пожалуй, стоило бы начать повествование с простого изложения фактов: с интерпретации экспериментальных данных профессора Атвуда, с переносного магнитооптического геосканера Пейбоди или с устрашающего сообщения Альберта Уилмарта о сногсшибательных всемирных исследованиях последнего десятилетия, что вела тайная клика преподавателей далекого Мискатоникского университета в кишащем чародеями, одетом тенью Аркхеме и несколько их коллег-одиночек из Бостона и Провиденса, штат Род-Айленд, или с туманных подсказок, что с подлым простодушием просочились даже в стихи, написанные мною за последние несколько лет. Но, поступи я так, вы бы тотчас же приняли меня за психопата. Причины, приведшие меня, шаг за шагом, к нынешним моим страшным убеждениям, сошли бы за прогрессирующие симптомы, а чудовищный ужас, за ними стоящий, все сочли бы кошмарной параноидальной фантазией. На самом деле, вероятно, именно так вы в конце концов и решите в любом случае, и тем не менее я поведаю вам обо всем, что случилось, – так, как оно все произошло со мной, шаг за шагом. Тогда вы окажетесь ровно в том же положении, что и я: у вас будут те же самые шансы распознать, где заканчивается реальность и вступает в игру воображение и где иссякает воображение и начинается душевное расстройство.

Возможно, за последующие семнадцать часов случится или откроется что-нибудь, что отчасти подтвердит истинность моих записей. Но я так не думаю: ведь проклятое космическое сообщество, заманившее меня в ловушку, исполнено неизъяснимого коварства. Вероятно, мне не дадут докончить рассказ; не исключено, что меня опередят в моем намерении. Я почти не сомневаюсь, что они до сих пор держались в стороне, только потому что уверены: я все сделаю за них. Впрочем, не важно.

Встает солнце – алое, кровоточащее, над предательскими, осыпающимися холмами Гриффит-парка. (Название «Глухомань» здесь подошло бы куда больше.) Морской туман все еще обволакивает расползающиеся предместья внизу, его последние струи стекают с высот сухого Лаврового каньона, но далеко на юге я уже начинаю различать черные скопления нефтяных вышек близ Калвер-Сити: ни дать ни взять роботы на негнущихся ногах изготовились к атаке. А будь я у окна спальни, что выходит на северо-запад, я бы видел, как ночные тени еще мешкают на обрывистых пустошах Голливуда над смутно различимыми тропами – извилистыми, заросшими травой, кишащими змеями. По ним я бродил, прихрамывая, едва ли не каждый день моего земного бытия, разбирая и осваивая их все более настойчиво.

Свет теперь можно и выключить: мой кабинет уже заливают лучи неяркого алого света. Я сижу за столом – я готов писать весь день напролет. Вокруг меня все на первый взгляд кажется надежным и безопасным: все в порядке, все как надо. Не осталось никаких следов лихорадочного полуночного отъезда Альберта Уилмарта вместе с его магнитооптическим аппаратом, привезенным с Востока, но, однако ж, я словно вещим взором прозреваю перед собою его искаженное страхом, большеротое лицо; вот он, машинально вцепившись в руль своего миниатюрного «остина», удирает через пустыню, точно перепуганный жук, а геосканер лежит на сиденье рядом. Солнце нового дня настигло его раньше, чем меня, – на обратном пути в его обожаемую, невероятно далекую Новую Англию. Дымный алый блеск этого солнца отражается в его расширенных от страха глазах, ибо не знаю, какая сила заставила бы его повернуть к той земле, что неуклюже сползает в необъятный Тихий океан. Я обиды на него не держу – с чего бы? Нервы его вконец расшатаны ужасами, которые он храбро помогал расследовать в течение десяти долгих лет, вопреки советам более уравновешенных товарищей. А в самом конце ему, надо думать, открылись такие кошмары, которых и вообразить невозможно. И однако ж, он выждал, чтобы позвать меня с собою, и один только я знаю, чего ему это стоило. Он дал мне возможность бежать; если бы я того хотел, я мог бы и попытаться.

Призрачный светильник[67]

Повесть

Впоследствии Вольф и Терри разошлись во мнениях по поводу того, попросил ли малыш Томми, слегка невпопад, выключить сине-зеленый ночник (позднее известный как призрачный светильник) до или после первого застольного разговора о призраках с седоволосым стариком (овдовевшим почетным профессором, бывшим алкоголиком – четыре года как в завязке – и отцом Вольфа Кассиусом Крюгером) в гостиной его темного, чрезмерно большого и, пожалуй, жутковатого дома на крытом лесистом склоне узкой, точно каньон, долины Гудленд в округе Марин, к северу от Сан-Франциско, где в сезон дождей нередко случались оползни.

Начнем с того, что таких разговоров было не один и не два, а несколько, в разные вечера. Да и в их содержании не было ничего чрезмерно пугающего, во всяком случае на первых порах – больше обсуждали знаменитые литературные произведения о призраках, чем реальные или вымышленные житейские истории. Так что ни Терри, ни Вольф не беспокоились всерьез, услышит ли Томми.

Малыш Томми Крюгер, крепкий, не по годам развитый четырехлетний мальчик, отличался привычкой говорить почти по-взрослому, еще не испорченной ни школой, ни болтовней других детей. Не то чтобы за ним водилась склонность бояться темноты, но спал он всегда с включенным ночником, и это была скорее идея его матери, а не пожелание мальчика. В доме дедушки ночником ему служила тусклая лампочка, включавшаяся на уровне пола и упрятанная в крошечный абажур со стеклянными, обрамленными жестью пластинами темно-зеленого и темно-синего оттенков, сделанный в Мексике.

На второй (а может, на третий или четвертый) вечер пребывания в гостях, когда настало время желать спокойной ночи, Вольф присел на корточки, чтобы включить ночник, но Томми вдруг сказал:

– Не надо, папа. Мне не нужен свет.

Вольф вопросительно поглядел на закутавшегося в одеяло сына.

У Терри имелись собственные мысли насчет света, которыми она предпочитала не делиться.

– Тебе не нравится цвет, Томми? – спросила она. – Вольф, я видела такой же абажур, только молочно-белый, под тем странным портретом твоей матери в гостиной. Я уверена, твой отец не станет возражать, если мы поменяем…

– Нет, мама, не надо, – перебил Томми. – Мне все равно, какой цвет, я просто не хочу света.

– Мне забрать лампу? – уточнил Вольф.

– Нет, пап, оставь. Просто не включай. А дверь в коридор пусть открытой будет, хорошо?

– Хорошо, – удовлетворенно согласился отец.

Родители поцеловали ребенка, вышли в коридор, где Томми уже не мог их слышать, и Вольф проговорил:

– Думаю, Томми решил, что он уже достаточно большой, чтобы спать при свете.

– Наверное, ты прав. – Терри неохотно кивнула. – Если честно, я даже рада. Лони говорит, от этого светильника комната будто в склеп превращается, и я ее понимаю.

Лони Миллс, привлекательная младшая сестра Терри Крюгер, тоже приехала погостить к отцу Вольфа, но почти сразу сообразила, что ей следует возвратиться в кампус Орегонского колледжа, где она училась на втором курсе, за пару дней до окончания зимних каникул.

Терри нахмурилась:

– Интересно, почему он попросил не забирать ночник?

– Ну, все очевидно. – Вольф усмехнулся. – Малыш просто подстраховывается. Если ему таки станет страшно, он щелкнет выключателем. Молодец парень. И цвета его явно не смущают. Кстати, а с чего Лони взяла, что синий и зеленый – это как в склепе?

– Ты же видел утопленников, милый? – почти весело ответила Терри. – Вообще-то, лучше задай этот вопрос своему отцу. Обычно у него находится очередная поучительная история.

– Верно. – Вольф ничуть не обиделся на отповедь. – Так и сделаю.

Действительно, минимум дважды за время их пребывания здесь (но все же не так часто, как изначально опасался Вольф), стоило общей беседе провиснуть и всем замереть в ожидании, когда кто-нибудь подкинет новую тему для разговора, этим кем-то оказывался Кассиус, предлагавший обсудить то причуды психологии, сферу его ученых интересов, то истории о призраках, которыми, как выяснилось, интересовались все. Сказать по правде, этот визит был со стороны Вольфа шагом к примирению с отцом после длительного, едва ли не двадцатилетнего отчуждения, а Терри и Томми впервые увидели своего свекра и деда вживую.

Причина заключалась в том, что брак отца и матери Вольфа, Кассиуса Крюгера и Хелен Хостелфорд, уверенно становился – уже с раннего детства Вольфа – все более несчастливым, изобиловал скандалами, алкоголем, долгими разлуками и мимолетными примирениями, но никому из супругов недоставало мужества или искреннего желания отринуть брачную клятву и начать все сначала. Еще подростком Вольф (полностью его звали Вольфрам, так захотелось отцу) при первой же возможности отдалился от родителей и зажил собственной жизнью, получил степень по биологии, строил карьеру в ветеринарии и уходе за животными. За его спиной к моменту встречи с Терри был неудачный брак и несколько интрижек. Смерть матери, спровоцированная алкоголем заодно со снотворным, несколько лет назад вовсе не улучшила отношения Вольфа с отцом – скорее наоборот, поскольку сын сызмальства был ближе к матери и обычно занимал ее сторону в бесконечной семейной войне. Но потом старик-отец, от которого ждали, что он в одиночестве быстро сопьется окончательно, удивил сына тем, что совершенно избавился от алкоголизма (который ставил под угрозу его академическую карьеру и тем самым порождал лишний повод для бытовых драм) и мало-помалу сумел привести свое искалеченное тело в относительно приличное, с учетом возраста и всех проблем, состояние.

Вольф следил за тем, как продвигается дело, через письма давней подруги своей покойной матери, не лишенной чувства юмора театральной актрисы и заядлой сплетницы по имени Матильда Хойт, коротко Тилли, тоже проживавшей в округе Марин, неподалеку от долины Гудленд. Она зачастила к старому Кассиусу после смерти Хелен; в конце концов Вольф несколько раз приезжал сам (визиты из разряда «привет-как-дела-пока»), руководствуясь неким смутным чувством ответственности за родную кровь, и с каждым посещением у него прибавлялось веры в отца, веры, которой он стеснялся и которую почти не желал признавать.

Так прошло несколько лет, поведение отца внушало оптимизм, а самому Вольфу вспоминались первые годы жизни, не омраченные родительской войной; старик выказывал неподдельный, едва ли не восторженный интерес к профессии и к жизни сына, да и Терри, что называется, подкидывала дровишек в этот костерок. Все вместе заставило Вольфа пересмотреть отношения с отцом. Он стал дольше разговаривать с Кассиусом, обнаружил, что отец мыслит здраво и ясно, и наконец по-настоящему задумался над очередным отцовским приглашением погостить у него всей семьей.

Сначала он переговорил с Тилли Хойт, навестив ее в коттедже на берегу грохочущего, стылого, обильного подводными течениями и водоворотами Тихого океана; там, где она жила, частенько светило солнце, когда в бурых холмах поблизости лил проливной дождь.

– Разумеется, он изменился, мой дорогой, – уверяла Тилли. – Что до спиртного, то, насколько мне известно, он не брал в рот ни капли с тех пор, как прошло два или три месяца после смерти Хелен. Полагаю, он ощущает какую-то вину; это проявлялось по-всякому, знаешь ли. Между прочим, он притащил с чердака ту странную картину, ее портрет, написанный чокнутым франкоканадцем – или испаномексиканцем, не помню, – который у них тогда околачивался. – Она помолчала и грустно добавила: – Кассиус вел себя с Хелен очень грубо, когда напивался, но тебе ли, дружок, этого не знать…

Вольф мрачно кивнул.

– Господь свидетель, – продолжала Тилли, – я сама изрядно натерпелась от своего Пата, когда он был жив, скотина. – Она скорчила гримасу. – Но я как-то справилась, смею надеяться, и всем нам приходится сражаться в этой жизни, однако мы идем от победы к победе. Правда, у Хелен с Кассиусом все было уж как-то слишком, до мяса, как говорят, и такие раны дольше затягиваются. Какой они были чудесной парой – идеалисты, перфекционисты, честные, милые; никогда не могла понять, откуда в них эта тяга к насилию. Между нами, не стоит винить во всем одного Кассиуса. С твоей матерью было непросто ужиться, уж поверь; в ней сидела эта ведьмовская зараза, эта упертость… Ладно, не мне тебе рассказывать. В общем, нынешний Кассиус, можно сказать, очистился. – Она пожевала нижнюю губу, изображая комический ужас от употребленного слова, и прибавила: – Мне точно известно, Вольф, что ему не терпится увидеть твою семью. При каждой нашей встрече он засыпает меня новостями о Томми – гордится тем, что стал дедом, – говорит о Терри и даже о Лони, фотографии показывает, а ты для него и вовсе герой.

В итоге Вольф принял приглашение отца приехать вместе с Терри, Томом и Лони; с самого начала все складывалось как нельзя лучше. Они проводили дни в прогулках вдоль залива, на север и юг от Золотых Ворот, побывали в винодельнях Напы и выбирались в Беркли-Окленд, куда Кассиус обычно отказывался ездить, а Вольф с удовольствием строил из себя опытного гида. Вечерами болтали о дневных впечатлениях и наверстывали упущенные годы, постепенно и незаметно сближаясь. Старик расстарался к приезду гостей, не просто вычистил свой громадный дом, но нанял семейную чету Мартинес, чтобы приглядывали за хозяйством и готовили еду. Кроме того, он иногда приглашал на огонек соседей – а Тилли и подавно являлась к ужину чуть ли не каждый день, – и за столом наливали спиртное, но он сам неизменно избегал крепких напитков, хотя и старался делать это незаметно. Последнее обстоятельство настолько тронуло Вольфа, что он почти не критиковал другое пристрастие отца – профессор не расставался с сигаретой, несмотря на довольно частые приступы спазматического кашля. Впрочем, другие старики тоже курили, в особенности Тилли, и в целом все шло настолько замечательно, что общее впечатление не портили ни скоропалительный отъезд Лони, ни возникавшие порой длительные паузы в беседах.

* * *

Разговор о призраках начался сразу после ужина за большим столом в гостиной; с каминной полки над ночником с белым абажуром взирал похожий на причудливую маску портрет матери Вольфа, по обе стороны от которого выстроилось с полдесятка бутылок шерри, виски и прочих напитков, – Кассиус держал все это для гостей. Сперва обсуждали призрачные картины, а затем Вольф припомнил «Меццо-тинто» – рассказ М. Р. Джеймса, где фигурировала загадочная гравюра.

– Точно, – согласилась Терри, – эта гравюра за пару дней многократно менялась под взглядами разных людей, а потом они сравнили свои записи и выяснили, что видят какой-то древний ужас, а сама гравюра сделана по его горячим следам…

– Ну, не все так просто, – вставила было Тилли, но Кассиус ее перебил:

– Еще как просто! Призрака видят со спины и не догадываются, кто он такой. Обычная фигура в черном плаще, крадущаяся в лунном свете к большому дому.

– А в следующий раз, когда гравюру видит другой человек, – присоединился к рассказу Вольф, – фигуры уже нет, зато окно на первом этаже дома открыто, и любой сообразит, что ночной гость проник внутрь.

– Да, гравюра менялась постоянно, – подтвердила Терри. – Последнее изображение показывало ту же фигуру, уходящую от дома: лица под капюшоном плаща почти не видно, лишь угадываются тонкие черты, а в руках похищенный младенец… – Внезапно она замолчала, приметив, что Томми завороженно слушает взрослых.

– А что было дальше, мам? – спросил мальчик.

– В конце концов, – спокойно ответил вместо Терри ее муж, – фигура исчезла вместе со своей ношей. На гравюре остались дом и лунный свет.

Томми утвердительно кивнул:

– Значит, призрак залез в картину, как в кино. И может из нее выйти, правильно?

Кассиус нахмурился и закурил:

– Амброзу Бирсу пришла в голову похожая идея, Томми, и он тоже сочинил рассказ о картине, которая постоянно менялась. Правда, никто не видел, как это происходило. Сама картина изображала море и кусочек берега. Человек на лодке греб к этому берегу. Лодка все приближалась, и постепенно стало понятно, что в ней сидит китаеза с длинными усами…

– Китаец, – поправила Лони, недовольно скривив губы.

– Китаец, – повторил Кассиус с мимолетной усмешкой. – Когда лодка пристала к берегу и этот человек вышел на сушу, оказалось, что в руке он держит длинный нож. Потом человек куда-то пропал, на картине была только лодка у линии прибоя. Потом китаец появился снова, уже в лодке, и греб от берега. А на носу суденышка лежало тело – тело того, кого он убил. Наверное, можно сказать, что в каком-то смысле он выбрался ненадолго из картины.

Томми качнул головой:

– Здорово, дедушка, но я не о том спрашивал. Может быть так, что человек сойдет с картины к тебе, как живой?

– А это было бы занятно, – ухмыльнулся Вольф. – Микки-Маус размером с настоящую мышь… нет, такого роста, как рисуют в комиксах… носится по кофейному столику… Совсем кроха, и не расслышишь, что он там пищит.

– Папа, Микки-Маус никакой не призрак, – возразил Томми.

– Ты прав, малыш, – ответил дед, – но я помню один старый мультик, где Микки попал в замок с призраками и сражался на дуэли с шестиногим пауком. Любопытную мысль ты нам подбросил, Томми. – Его взгляд обежал комнату и задержался на копии «Герники» Пикассо, украшавшей одну из стен. – Хотя есть такие картины, с фигурами на которых лично мне что-то не хочется встречаться.

– Угу. – Томми наморщил нос, вглядываясь в громадного человека-быка и искаженные мукой лица на репродукции шедевра Пикассо.

Терри хотела что-то сказать, но промолчала, лишь выразительно покосилась на Кассиуса.

Вольф наблюдал за женой. Лони, ее сестра, поддалась объяснимому порыву и стала рассматривать другие картины на стенах гостиной, словно прикидывая, способны ли те ожить. Ее взор уткнулся в темное полотно с портретом молодой Хелен Крюгер, выполненным в стиле масок Бенды[68]; лицо художник изобразил яркими, почти кричащими мазками. Лони собралась было что-то прокомментировать, раскрыла рот, но передумала.

Однако Томми, глядевший на нее, припомнил услышанное до ужина и догадался, что, собственно, намеревалась произнести его тетя:

– Спорим, что бабушка Хелен была бы зеленым призраком, выйди она из картины!

– Томми! – прикрикнула Терри.

Лони попыталась было оправдаться, но Кассиус, чьи глаза при словах внука сверкнули – от интереса, не от обиды, – заговорил раньше, торопливо, глотая окончания, с шутливыми интонациями, отчего все присутствующие уставились на него.

– Верно, Томми, верно. Давай подумаем. Вот розовая и зеленая краска клочьями, хлопьями сползает с холста, но лицо сохраняет очертания… Эстебан всегда отличался пристрастием к зеленому цвету, утверждал, что тот добавляет жизни… Ну да, целый поток, косяк, водопад, ага, водопад зеленой краски стекает с картины, изгибается туда и сюда в воздухе, как если бы его привязали к невидимому воздушному шарику, который реагирует на малейшие дуновения ветра… Самый настоящий ведьминский шабаш… А дальше что? Никто не знает. Быть может, когда призрак сойдет с картины, вся эта краска вернется обратно на холст и ляжет так ровно, что всего одной крохотной трещинки, всего одного пятнышка будет достаточно, чтобы…

Он затянулся сигаретой и неожиданно закашлялся, согнулся чуть ли не вдвое, однако, прежде чем кто-либо успел хоть что-то спросить или кинуться на помощь, справился с кашлем. Пристально оглядел гостей и продолжил, уже совсем иначе, размеренно, без всякой смешинки в голосе:

– Прошу прощения, мои дорогие, что позволил воображению разгуляться. Так сказать, отравился гротеском. Каюсь, я поощрял увлечение Томми сверхъестественным, и за это тоже прошу меня простить. – Кассиус прервался, закурил следующую сигарету. – Замечу в свое оправдание, что Эстебан Бернадорр был тем еще фантазером, он носился с чрезвычайно странными идеями, странными даже для художника, насчет света и сочетаний цветов и оттенков. Ты должен его помнить, Вольф, пускай ты был тогда немногим старше Томми.

– Конечно, я помню Эстебана, – подтвердил Вольф, искоса поглядывая на отца и явно стараясь осмыслить обе части его длинного рассуждения (и торопливую речь про краски, и спокойное, расчетливое продолжение). – Но не как он рисовал, а как помог мне починить сломавшегося игрушечного робота и как гонял на мотоцикле. Он казался мне жутко старым, потому что у него были очень светлые, почти седые волосы.

Кассиус хмыкнул:

– Точно. Эстебан обладал инженерным талантом, что редкость для художника, и всегда работал над каким-нибудь механическим изобретением. В свободное время он мыл золото, вообще постоянно нуждался в деньгах, и отчасти для этого, кстати, ему был нужен мотоцикл – чтобы объезжать каньоны, где текли золотоносные речушки. Помню, он много болтал о вибрациях, тогда еще это не вошло в моду. Говорил, что все вибрации суть формы целого и что все цвета живые, но лишь красный и желтый могут считаться настоящими, это цвета крови и солнца, а синий связан со смертью, нет, с посмертной жизнью, ну, знаете, голубизна пустого неба, индиго открытого космоса… – Профессор снова хмыкнул. – Я бы сказал, что рисовальщиком он был так себе, едва ли мог уверенно изобразить хоть что-то, не считая лиц. Потому и писал портреты, придумав собственную манеру в духе масок Бенды, чтобы от него не требовали изображать руки, уши и другие части тела.

– Странно, – протянул Вольф. – Единственная его картина, которая мне запомнилась, не считая вот этого портрета, изображала леопарда. Думаю, она как-то повлияла на мою жизнь, на выбор профессии.

Кассиус довольно рассмеялся:

– А знаешь, Вольф, сдается мне, что эта картина лежит у меня на чердаке! Заодно с кое-какими другими вещами, которые Эстебан попросил разрешения оставить. Он собирался кого-то прислать за ними или приехать сам, но так и не объявился. Это, к слову, был последний раз, когда я его видел, а с тех пор он как сгинул. Картина-то плохонькая, с анатомией он изрядно напортачил, да и со своим любимыми зеленым, так что покупателей не нашлось. Если хочешь, давай залезем на чердак, и я тебе ее покажу. Но не сегодня, а завтра. Сейчас уже поздновато.

– Правильно! – одобрительно заметила Терри. – Томми пора спать. Давно пора.

Позднее, в уединении спальни, она призналась Вольфу:

– Твой отец заставил меня кое о чем задуматься, когда рассказывал об этих хлопьях зеленой краски, вибрирующих в воздухе в форме лица. Он так подробно и ярко все описывал, будто видел воочию. Наверное, поэтому его и скрутило кашлем.

– Может быть, – рассудительно произнес Вольф.

* * *

Чердак, третий этаж большого дома, протянулся на всю длину постройки. Фасадные окна располагались, казалось, высоко над склоном холма, зато задние едва не упирались в склон, а потому не пропускали солнечный свет. Кассиус провел Вольфа сквозь залежи своего академического прошлого туда, где хранилось с полдюжины полотен. Одни были обернуты коричневой бумагой, другие щеголяли наготой у стены за кухонным табуретом, на котором громоздился пыльный цилиндрический объект, напоминавший размерами и формой герметизированный электрогенератор.

– Что это? – спросил Вольф.

– Очередное безумное изобретение Эстебана, – отмахнулся профессор, перебирая полотна в поисках леопарда. – Что-то вроде ультразвукового генератора, который должен то ли испарять размолотую породу, то ли утяжелять растворенное в воде золото, чтобы оно выпадало в осадок. В общем, такой механический катализатор… Вот оно! – Кассиус вскинул голову и посмотрел на Вольфа. – Эстебана, помнится, всегда восхищало заявление пожилого Тесла – ну, ты знаешь, соперника Эдисона, открывшего переменный ток, – что вполне возможно построить компактное портативное устройство, способное разрушать до основания здания и даже вызывать локальные землетрясения посредством соответствующих вибраций. Этот ультразвуковой генератор, уж не вспомнить, как сам Эстебан его величал, был попыткой создать нечто подобное, правда для куда более скромных целей; учитывая натуру Эстебана, просто чудо, что ему хватило терпения довести дело до конца. Хотя… генератор ведь не заработал. Ни одно из великих изобретений Эстебана не работало.

– Он починил моего робота, – возразил Вольф задумчиво, а потом спросил недоумевающе: – Хочешь сказать, он оставил всю эту машинерию у тебя вместе с картинами и не вернулся за ними? Даже не писал тебе? А ты сам не пробовал его разыскать?

Кассиус снова пожал плечами, как бы признавая неизбежное.

– Такой вот он человек. Что касается меня, то я вроде писал ему пару раз, но письма возвращались без ответа. – Профессор грустно улыбнулся. – Поверь, сынок, алкоголь губит память, заставляет многое забывать, делает воспоминания смутными и зыбкими… – Взмахом руки он указал на книжные стеллажи, на груду коробок с бумагами между ними и на лесенку в верхнюю секцию чердака. – Алкоголь отравил все это – мою работу в университете, брак с Хелен, общение с Эстебаном, все мое прошлое, окрасил жизнь в серые тона. На книгах лежит алкогольная пыль. – Он хмыкнул и добавил с показной веселостью: – Ладно, хватит ворошить былое. Вот та картина, о которой мы говорили.

Профессор выпрямился, рывком извлек холст, смахнул пыль рукавом и развернул картину лицевой стороной к Вольфу.

Полотно среднего размера, в ширину больше, чем в высоту, изображало леопарда – золотистая шкура испещрена черными пятнами, точно чьими-то следами; зверь возлежал на ветке над бескрайним морем зеленой листвы. Сразу было понятно, что тонкая ветка расположена высоко по стволу; листва искрилась в солнечном свете, настолько ярком, что даже тени на гладкой шкуре леопарда приобрели зеленоватый оттенок. Кассиус не преувеличивал, когда рассуждал о болезненном пристрастии художника к зеленому цвету. И по поводу скверного знания анатомии он тоже был прав: взгляд Вольфа мгновенно уловил несообразности в изображении мышц и костяка.

Но вот морда, звериная морда, схожая с маской, была отрисована столь тщательно и броско, что моментально запечатлевалась в памяти. Любому, кто смотрел на картину, виделся грозный дикий зверь, настороженный и грациозный, воплощение всех черт кошачьих, идеальная большая кошка…

– Видишь, он и с глазами напортачил, – продолжал Кассиус, – зрачки круглые, а не вытянутые по вертикали.

– Здесь нет ошибки, – возразил Вольф, радуясь возможности встать на защиту человека, который в детстве был для него почти героем. – У леопарда зрачки как у людей, а не как у домашних кошек. Поэтому его морда такая выразительная.

– Этого я не знал. Как говорится, учиться никогда не поздно. Эстебан мог бы и не выпендриваться, рисовал бы просто маску, как он поступал с портретами людей.

Вольф опять уставился на черный объект на табурете, ощущая какое-то странное влечение к нему. Тщательно осмотрел, не прикасаясь, только сдул кое-где слой пыли.

– Как это, черт подери, включается? Не вижу ни одного провода, только выключатель наверху. Он же работает от электричества?

– Кажется, Эстебан упоминал о батареях. – Профессор, то ли более отважный, то ли менее осмотрительный, чем его сын, протянул руку и нажал на выключатель.

В первое мгновение Вольфу, который обхватил прибор ладонями, почудилось, будто пробудился дремлющий в изрядном отдалении хищный зверь, начавший перемещаться и приближаться через невообразимое расстояние – через световые годы. Под его пальцами генератор мелко задрожал, потом завибрировал, чаще и чаще, а слабое жужжание превратилось в уверенный гул, который постепенно перерос в громкий, пронзительный вой.

От неожиданности Вольф словно окаменел, но все же именно ему, а не его отцу хватило ума и решимости снова надавить на выключатель и вырубить непонятную штуковину.

Кассиус выглядел немного удивленным и самую чуточку смущенным.

– Ничего себе! – воскликнул он. – Эстебан вернулся к нам в своих творениях. Я и вообразить не мог… Похоже, утро у меня не задалось – то и дело впросак попадаю.

– Батареи держали заряд больше двадцати лет… – Вольф недоверчиво покачал головой.

Его отец пожал плечами (не тот ответ, на который Вольф в глубине души рассчитывал) и сказал:

– Думаю, надо отнести эту картину вниз. Что-то в ней, безусловно, есть. А ты прихвати, пожалуйста, этот… агрегат. Мне самому не справиться, слишком он тяжелый, но я хотел бы изучить его получше. Или… – Он не закончил фразу.

Вольф коротко кивнул. Ну да, оттащить вниз и спрятать понадежнее, чтобы ни Томми, ни кто другой не наложил на прибор шаловливые ручки. Он внезапно понял, что его неприятно обеспокоило отцовское легкомыслие – или отцовская безответственность, называйте как хотите. До сего момента старик казался образцовым бывшим алкоголиком, сумевшим справиться с пагубной привычкой, но теперь… Вольф приподнял черный цилиндр. Действительно тяжелый.

Следуя за неторопливо бредущим Кассиусом, он поневоле размышлял, какие еще опасные сюрпризы могут таиться вокруг – в старом доме и в нетвердом разуме старика.

Взгляд скользнул по фасадному окну, и Вольф отвлекся от мрачных размышлений, восхитившись открывшимся видом. На склоне холма, наискосок от дома, за рядком деревьев купалась в солнечном свете травянистая лужайка, по дальней стороне которой тянулись кусты. Посреди лужайки, на длинном черном пляжном полотенце, нежилась Лони – лицо прикрыто большими солнцезащитными очками… Почему-то вспомнилось, как Терри, когда Вольф ухаживал за ней, переживала за свою тринадцатилетнюю сестру. Надо, пожалуй, предупредить Лони, что в этих краях не столь уж безопасно – рассказать, допустим, пару историй о Лесном убийце, что орудовал в округе Марин несколько лет назад.

По указанию отца Вольф взгромоздил черный цилиндр на каминную полку – надо полагать, здесь Томми до него не доберется – и на всякий случай закрепил выключатель в холостом положении двумя отрезами клейкой ленты. Профессор тем временем установил картину с леопардом на стул с высокой спинкой у стены.

Дневная суета окончательно прогнала все тревожные мысли насчет опасностей старого дома и душевного здоровья Кассиуса (или вытеснила их в отдаленные, сумрачные уголки сознания). Вольф прокатил Терри с сыном по округу Сонома – через Лунную долину и музей Джека Лондона, – а потом провел под густой сенью деревьев к опаленным пламенем руинам Волчьего дома[69]. Томми пошутил, что это «папин дом», а Вольф в ответ пообещал сынишке показать завтра настоящих волков в парке Золотые Ворота.

Позднее Вольф пришел к выводу, что именно в этот день Лони взбрело в голову уехать обратно в колледж; на следующее утро ее точно не было среди тех, кто выслушивал рассказ Кассиуса, которому приснился Эстебан с гигантским пауком (но Тилли Хойт была – приехала рано и поспела к завтраку). Еще в этот день погодная служба сообщила по радио, что над северной частью Тихого океана формируется буря, которая пойдет на юг, в направлении Сан-Франциско.

* * *

Свой рассказ о чудном сновидении Кассиус сопровождал возбужденной и какой-то нервической болтовней на разные сторонние темы. Профессор выглядел слегка утомленным, как будто ночной сон не позволил ему отдохнуть и теперь он пыжился изо всех сил, стараясь утаить это обстоятельство. Вольф даже впервые задумался, а не устал ли его отец принимать гостей.

– Обычно сны мне не снятся, – начал наконец Кассиус, – так, всякие мимолетные обрывки, я вроде говорил Терри, но этой ночью я видел самый настоящий сон. Это ты виноват, Вольф, заставил залезть на чердак и порыться в добре Эстебана, о котором я и думать забыл. – Он кивком указал на черный цилиндр и на залитую искрящейся зеленью картину с леопардом. – Да, малыш Томми, твой папа, можно сказать, наслал на меня сновидение. – Кассиус наморщил нос и с комическим ужасом покосился на Вольфа. – Хотя нет, все не так было, да? Это я тебе рассказал и отвел тебя наверх. Моя вина, признаю. Видишь, малыш Томми, твоему дедушке нельзя верить, он такой старый, что ничего не помнит.

Ладно, вот что мне приснилось. Я стоял на чердаке, у фасадного окна, которое почему-то превратилось во французское окно девяти футов высотой и с желтыми шелковыми занавесками. В руке у меня был глубокий стакан с киршвассером. Увы, милая, – профессор повернулся к Терри, – во сне я иногда пью спиртное. Одно из немногих оставшихся мне удовольствий. Порой я пробуждаюсь и чувствую себя под хмельком после сна – так приятно…

Дом вокруг меня ходил ходуном, а чердак и вовсе словно сделался бальным залом. Толпа людей, всюду огни, музыка, этакая воплотившаяся фантазия алкогольного угара. Благословенная долина Гудленд тоже сотрясалась, до последнего камешка, до последней травинки. Я вдруг понял, малыш Томми, что твоя бабушка решила устроить большой праздник, на который пригласила всех на свете. А меня такие вечеринки всегда отпугивали… – Кассиус прервался и хлопнул себя по губам. – Опять соврал, – пожаловался он. – На самом деле я наслаждался этими вечеринками больше, чем Хелен. Она собирала народ, чтобы порадовать меня. Помни, малыш Томми, дедушке нельзя верить.

Так или иначе, я стоял на чердаке, на границе между былью и небылью, опираясь о дружелюбную темноту снаружи, ведь французское окно было чистейшей воды фикцией. – Он пояснил для Томми: – В английских парках развлечений есть такие аттракционы – ты вроде видишь лестницу, а ее нет. Делаешь шаг – и падаешь. Очень смешно. У англичан такой тонкий юмор…

Но во сне я обладал поразительным чувством равновесия. Мне было по силам пройти по канату с того места, где я стоял, до другого конца долины, попивая старый добрый киршвассер. И тут что-то – или кто-то – потянуло меня за штанину, как бы норовя опрокинуть.

Я посмотрел вниз и увидел нагого младенца ростом мне по колено, очаровательного херувимчика прямо с полотен Тьеполо или Тициана. Правда, мордашка у него была какая-то недобрая. Он дергал меня за штанину обеими руками. Тогда я выглянул в окно и различил внизу, подо мной, дверь нового погреба – знаете, из таких скошенных… Дверь была распахнута настежь, виднелась короткая череда ступенек, а из глубины лился свет, будто веселье шло и в подвале.

Впрочем, зеленоватый оттенок этого света сигнализировал об опасности, и предупреждение было нелишним, поскольку в этот миг из подвала ко мне метнулся громадный желто-зеленый паук с восемью светящимися глазищами и с длинными лапами. Первая пара лап смахивала на щупальца кальмара, и по их длине я понял, что они дотянутся до чердака.

Некое непривычное ощущение заставило меня опустить голову, и я увидел, что херувим отпустил мою штанину и не удержался на пухлых ножках (крыльев, как на картинах, у него не было и в помине).

Одной рукой я успел подхватить голенького младенчика, а тыльной стороной другой (о, мое чувство равновесия было идеальным) отпихнул паучьи шупальца, готовые сомкнуться вокруг херувима.

В то же мгновение я сообразил, что чудовище не более чем плюшевая игрушка, обмазанная каким-то светящимся составом, что глаза – просто блестки и что меня бессовестно пытались разыграть.

Кассиус глотнул остывший кофе и закурил очередную сигарету.

– Что ж, на сем эта часть сна закончилась. Потом я осознал, что уже стою на темном склоне холма рядом с домом, где продолжается гульба, и прикидываю, на сколько дюймов склон сместился вниз после недавнего дождя (сказать по правде, он никуда и никогда не смещался), одновременно гадая, что произойдет после следующего дождя, – короче, я предвидел сегодняшнюю перемену погоды. Тут кто-то негромко окликнул меня по имени.

Я посмотрел в сторону дороги и увидел небольшой автомобиль, то ли раннюю модель «остина», то ли «хиллман-минкс». Машина притормозила, и даже в ночной тьме я, что забавно, различил силуэт за рулем, как если бы на него упал заблудившийся лучик закатного солнца. На водителе был белый мотоциклетный шлем, но я сразу его узнал – возможно, из-за позы, из-за манеры держаться. Это был Эстебан Бернадорр, с которым мы расстались без малого четверть века назад.

«Эстебан!» – хрипло позвал я. Из машины четко и внятно донеслось в ответ: «Да, это я, Кассиус. Буду рад выпить с тобой кофе».

В следующий миг мы с Эстебаном шли вверх по склону, направляясь к дому. Перед входной дверью, раскрытой настежь – в проеме толпились оживленно болтающие гуляки, а изнутри тек несмолкаемый и неразборчивый гул, – я осознал, что Эстебан до сих пор не снял ни здоровенный шлем, ни длинные краги, а сам я до сих пор с ним толком не поздоровался.

Собираясь представить его гостям, я на крыльце обернулся, протянул руку и попытался разглядеть его лицо в пещерообразном шлеме. Он снял краги, и мы обменялись рукопожатием. Его ладонь была крупной, как раз под размер краги, и влажной, а еще жесткой и мягкой одновременно. После рукопожатия он сделал такое движение, будто хотел тыльной стороной кисти вытереть пот со лба, и я вдруг понял, что его рука покрыта слоем серого пепла, за исключением узкой полосы отслаивающейся розовой кожи в том месте, где она коснулась лба. А глаза его представляли собой угольно-черные дыры, бесконечно глубокие и мрачные, да и лицо как таковое было глыбой спекшегося угля.

Я быстро повернулся к гулякам на пороге, чтобы выяснить, успели ли они это заметить. Неожиданно выяснилось, что центром компании была моя жена Хелен, крайне привлекательная в серебристом парчовом вечернем платье.

Она нетерпеливо помахала пустым бокалом и проговорила:

– О, мы хорошо знакомы с шуточками Эстебана, с этой его привычкой давить на сострадание. Тебе давно бы следовало это усвоить. Он вечно жалуется на царапины и строит из себя жертву.

В это мгновение я вспомнил, что Хелен, вообще-то, умерла, на чем и проснулся, как обычно бывает.

Кассиус шумно выдохнул, демонстрируя, какой он молодец, и оглядел собравшихся, явно рассчитывая на аплодисменты. Вместо этого он удостоился недоуменных, мягко говоря, взглядов от Терри и Тилли Хойт; Вольф выглядел смущенным и несколько раздосадованным, а с лица Томми сползла восторженная улыбка (малыш улыбался, пока слушал о херувиме и пауке), и теперь мальчик избегал смотреть на деда.

– Ладно, – произнес профессор чуть погодя, – я должен был догадаться заранее, что это сон из категории «только для взрослых». Не потому, что в нем были секс или насилие, а потому, что он жуткий. Прошу прощения, дамы, что-то я увлекся. Знаешь, Томми, твой дед не просто врунишка, но и не умеет вовремя остановиться. Я-то думал, что мой рассказ отлично развлечет вас, но, пожалуй, в нем и правда чересчур много жутких подробностей. Конечно, такое по вкусу далеко не всем.

– Совершенно верно, – откликнулся Вольф с коротким смешком, наблюдая, как Кассиус встает, идет на кухню и устраивает, судя по жестам, легкий разнос Мартинесам.

* * *

С утра отправились в парк Золотые Ворота. Вольф и Томми поехали вдвоем: Терри решила, что устала от дальних разъездов, и захотела посплетничать с Тилли – быть может, наведаться к ней в гости. Вольф не стал возражать; ему пришло в голову, что и Терри, похоже, утомилась от пребывания в доме Кассиуса, а денек у Тилли, глядишь, ее отвлечет. Кроме того, решение жены в какой-то степени развязывало ему руки.

По дороге Томми все больше молчал, что было совсем на него не похоже, но прогулка на катере по озеру Стоу и разглядывание бизонов приободрили мальчика, и он снова заболтал, почти с прежней живостью. Вольф так и не смог показать сыну живых волков, зато предъявил группу чучел в аттракционе «Академия наук», а потом они любовались резвыми дельфинами, нарезавшими круги по воде в аквариуме, изучали нарочито упрощенные скульптуры животных во дворе снаружи и ели еще более простую пищу в кафетерии внизу.

Когда вышли на улицу, в глаза сразу бросились черные тучи, быстро надвигавшиеся на окрестности и пожравшие, казалось, скелетообразную телебашню.

– Папа, а облака живые? – спросил Томми.

– Они ведут себя как живые, да, – согласился Вольф. – Но жизни в них не больше, чем в океане или в горах.

– Они ведь из снежинок, правильно?

– Не все, Томми. Снег есть только в облаках, которые летают высоко; их называют перистыми. Они состоят из крупинок льда, из крошечных таких ледяных иголок. Но те тучи, на которые мы смотрим, сделаны из воды – это миллиарды крохотных водяных капель, и ветер гонит их вместе по воздуху.

– Капли воды не белые, пап. Белые – значит молочные облака.

– Верно, Томми, но эти капли воды очень-очень маленькие, и на расстоянии они и вправду выглядят белыми, особенно в солнечном свете или на голубом небе.

– А маленькие облака – они живые, папа? Ну, те, что в домах бывают? Как дым от печи или другой дым, который хлопьями. Вон, дедушка умеет выдувать маленькие облака, он мне показывал.

– Нет, не живые, Томми. И о дыме обычно не говорят, что он идет хлопьями, хотя в густом дыму встречаются хлопья сажи, и можно выдуть целое облако капель – капель, а не хлопьев – из распылителя красок, но я бы не советовал этого делать.

– Дедушка вчера говорил про хлопья краски, летящие с картины.

– Это выдумка, Томми, нарочно, чтобы лучше слушали. Всего лишь выдумка. Пошли, на небо мы с тобой насмотрелись.

День, начавшийся с солнечного света, продолжал портиться и мрачнеть, так что после посещения японского чайного садика, где Томми никак не удавалось оторвать от миниатюрных поделок и где нашелся крутой мостик, с которого вполне можно было упасть, Вольф решил, что пора ехать домой.

Дождь начался, когда они проехали половину моста Золотые Ворота, налетел пеленой брызг, мгновенно окутавших машину, как если бы этот дождевой заряд был живым существом – диким и хищным. Им, по счастью, удалось вырваться на шоссе до всех пробок, зато дождь сопровождал отца и сына всю дорогу до долины Гудленд, и Вольф с превеликим облегчением поставил наконец свой «фольксваген» в гараж рядом со старым «бьюиком» Кассиуса. Подхватив Томми на руку, он двинулся к дому по скользкому склону холма. Обнаружилось, что в их отсутствие обстановка в профессорском доме слегка наладилась – во всяком случае, внешне, – благодаря прежде всего тому, что обитатели дома разъехались: Мартинесы рано отправились к себе, оставив ужин на плите, а Тилли, планировавшая задержаться, передумала и уехала проверять, не пострадало ли ее жилище от бури. Словом, все посторонние отбыли, предоставив Крюгеров самим себе.

Дождь размеренно стучал по крыше и стеклам, утратив ту ярость, которая выплеснулась в первом его заряде. По тому, как держалась Терри, Вольф понял, что ей очень хочется многое обсудить с мужем, но позже, наедине; поэтому за едой, к радости Вольфа, общий разговор вертелся вокруг поездки в парк и быстро закончился (а черный цилиндр на каминной полке и зеленая картина с леопардом поблизости от камина как бы служили напоминанием о том, что осталось несказанным). Томми засыпал прямо на стуле, и родители поспешили уложить его в кровать (опять без ночника), пожелали спокойной ночи Кассиусу (тот тоже заметно утомился) и ушли к себе в спальню.

* * *

Терри скинула туфли и платье и принялась расхаживать по комнате в одной сорочке.

– Мне столько надо тебе рассказать! – изрекла она, глядя на Вольфа с каким-то нездоровым восторгом, почти с предвкушением.

Это прозвучало неожиданно и отчасти пугающе.

– Полагаю, твой рассказ в основном связан с визитом к Тилли? – уточнил Вольф, откидываясь на спинку кровати. – Не подумай, я вовсе не насмехаюсь. Ее словам можно доверять, это я твердо знаю, пусть она и любит посплетничать.

Терри кивнула:

– В основном да. Кроме того, Лони поделилась со мной кое-чем, что я от тебя скрывала, а об остальном я догадалась сама.

– Так начинай, – предложил он с усмешкой, хотя на душе почему-то стало гадко.

– Хорошо. Сначала всякие мелочи. – Она подошла ближе и понизила голос. – Это, между прочим, насущный вопрос, раз уж дождь полил. Вольф, земля под этим домом, да и вся долина Гудленд – местные называют ее каньоном, потому что она узкая и в ней полным-полно скалистых уступов, – далеко не такая стабильная, как думает твой отец или как он нас уверяет. Когда идут сильные дожди, всех жителей обзванивают и советуют приготовиться к эвакуации, а иногда приезжает полиция и заставляет людей покидать места проживания. Ну, или пытается это сделать. В окрестностях залива произошло три оползня, Вольф, похоронивших целые дома; тела погибших извлечь не удалось. Как раз в таких вот долинах – например, в Лав-Каньоне и не только.

Вольф дернул головой, но молчал, пока встревоженная речь Терри не прервалась.

– Не скажу, что удивлен, милая. Я слыхал о подобном и нисколько не расположен принимать на веру все утверждения отца о прочности фундамента, но раньше как-то не появлялось повода об этом говорить.

– А Тилли сказала, – продолжила Терри, – что в последних случаях, когда население оповещали об угрозе, Кассиус уезжал и пережидал в ее доме. Нам он об этом не говорил. По ее словам, не исключено, что оползень случится и здесь, поэтому нам надо быть начеку.

– Конечно. Но пока никаких предупреждений не было, а дождь вроде слабеет. Думаю, мой отец ничем не отличается от обитателей всех подобных местечек. Они с жаром защищают достоинства своих домов, отвергают любые доводы – мол, этот дом надежен, как Гибралтарская скала, а любой, кто считает иначе, просто-напросто паникер из Фриско или Лос-Анджелеса, наслушался страшилок про землетрясения. Зато, когда начинается дождь и поступает предупреждение, все мгновенно меняется и эти люди уезжают, но потом склонны быстро забывать о своем бегстве. Поверь, Терри, я сам испытал похожее чувство, когда ехал обратно и тащил Тома по скользкому склону. – Вольф помолчал. – Какие еще новости?

Терри снова принялась расхаживать по комнате, остановилась, закусила губу и с вызовом посмотрела на мужа:

– Вольф, я хочу поговорить с тобой о том, о чем обычно не говорю без сигареты. Ты ведь не станешь возражать?

– Валяй, кури. – Он протянул пачку.

Терри зажгла сигарету и призналась:

– Я курила в гостях у Тилли, когда она делилась со мной подробностями, а по дороге домой купила пару пачек. Чувствую, сигареты мне понадобятся.

Слушай внимательно, Вольф. Лони перед отъездом призналась мне кое в чем, и я обещала тебе не рассказывать. Это одна из причин, почему она уехала так внезапно. Твой отец… э-э… приставал к ней.

– Знаешь, это меня тоже не слишком удивляет, – произнес Вольф. – Правда, нужно уточнить, как далеко зашли его приставания и как вела себя Лони. – После чего поведал, что сам видел Лони принимающей солнечные ванны вчера днем; Кассиус вполне мог застать девушку за этим занятием, и наверняка застал. – Не стану скрывать, Терри, это было крайне возбуждающее зрелище – красотка в черных очках, распростертая на полотенце посреди леса…

– Вот дурочка! – прошипела Терри разъяренно, но быстро успокоилась. – Вообще-то, в наши дни женщины любого возраста могут загорать, где им заблагорассудится, разве нет? Лони не стала рассказывать – не захотела, – что именно твой отец сделал или пытался сделать, но у меня сложилось впечатление, что она и вправду была потрясена. Отчасти ради этого я напросилась в гости к Тилли – разузнать подробности о твоем отце.

– И что? – слегка поторопил Вольф.

Закурив следующую сигарету и яростно затянувшись, Терри продолжила:

– Когда мы с Тилли беседовали за обедом, разговор каким-то образом свернул на твоего отца и… его отношение к сексу. По-моему, я намекнула на историю Лони… И Тилли вдруг выпалила – ты же помнишь, в запале она слов не выбирает: «Кассиус?! Этот ненасытный старый распутник?!» Я не стала тянуть кота за хвост и спросила – вежливо, конечно, – не подбивал ли Кассиус клинья к ней. Она хмыкнула и ответила: «Дорогуша, для него я – рухлядь. Чтобы вы знали, Кассиуса возбуждают лишь молоденькие студенточки и цыпочки из старшей школы».

Вольф скривился, как от зубной боли. Почему-то он не ожидал, что отец окажется таким вот классическим старым сатиром. От бывшего алкоголика ждешь смирения и достойного поведения.

Когда муж пожал плечами, но промолчал, Терри принялась рассказывать дальше:

– Разумеется, я заинтересовалась подробностями. Тилли знакома с одной местной девчушкой из старших школьниц. Этакая молодая копия ее самой – дерзкая и острая на язык… В общем, Кассиус, похоже, подкатывал и к ней, и к ее однокласснице. Знакомая Тилли высмеяла попытки «стариковского ухаживания», как она выразилась, но, судя по всему, это было не просто ухаживание. Тилли даже записала ее рассказ, так что я буду цитировать. «Мистер Крюгер? Ну, сначала он читает тебе стишки и рассуждает о природе, восторгается, какая ты юная, свежая и красивая, может выпивкой угостить. Потом вспоминает о своей умершей жене, жалуется, как ему одиноко, жизнь кончилась и все такое. Потом, если тебе не хватило ума удрать, начинает намекать, что уже много лет страдает импотенцией, мол, до чего паскудно ощущать себя беспомощным, но ты, девочка, такая замечательная, ты только потрогай меня, только прояви немного доброты, одно прикосновение, большего старику и не надо… Если развесишь уши, если решишь, что с тебя не убудет, он говорит, что хочет в ответ потрогать тебя, а сам уже лезет целоваться, да еще взасос, и не успеешь оглянуться, как его рука у тебя под блузкой шарит… Нет, мисс Хойт, лично со мной такого не случалось, но я уверена, что именно об этом помышляет мистер Крюгер, когда несет романтическую чушь, читает стихи и молит о бла-а-аженном касании твоих пальчиков».

– Господи, – прошептал Вольф и тяжело вздохнул. – Видели бы мы себя со стороны… – Он тряхнул головой. – Давай, милая, выкладывай. Что дальше? Это ведь наверняка не все?

– Не все, – подтвердила Терри, – осталось самое главное. Но я хочу отвлечься, эта крысиная возня меня утомила. – Вид у нее и вправду был усталый. – К черту! – Она затушила сигарету и облизнула пересохшие губы. – Возьми меня!

Вольф немедленно приступил к делу.

Значительно позже Терри уселась в кровати, кивнула собственным мыслям, с разочарованным вздохом встала, накинула халат, закурила и снова присела на кровать. Она улыбнулась Вольфу. Дробь дождя была едва слышна, а ветер практически стих.

– Знаешь, – проговорила Терри, – мне вроде должно было полегчать, когда я с тобой поделилась. Должно было, но не полегчало. Дело, наверное, в том, – ее голос звучал все громче, – что, пока я пересказывала историю той девушки, услышанную от Тилли, я сама возбудилась, и отсюда вопрос: а насколько искреннее мое негодование на твоего отца? Именно это мне хочется понять. Та же Тилли и ее знакомая не столько злятся, сколько посмеиваются, хотя бы на словах – дескать, разве приходится ждать чего-то другого от похотливых мужиков, во всяком случае от пожилых…

Я не до конца пока разобралась в своих чувствах, не осознала, откуда берется это негодование, ну, или раздражение. Постараюсь объяснить попроще. Похоже, у моих чувств две причины, и одна совершенно точно не связана с сексом. Как ни пытаюсь, я не могу выкинуть из головы те жуткие байки, которые твой отец рассказывал за столом в присутствии Томми. Он так красочно все излагал, буквально наслаждался каждым словом, будто хотел заразить внука и всех остальных своими страхами и суевериями! Вспомни, как он поглядывал на Томми, когда делился с нами этим жутким сном про обгорелого Эстебана. Вспомни, как он описывал лицо твоей матери, словно сошедшее с картины и плывущее по комнате в облаке зеленой краски. Не сомневаюсь, что Томми ничего не забыл.

– Ты права, – согласился Вольф, садясь в постели.

С мрачным лицом он повторил все те вопросы, которые Томми задавал ему в парке – насчет живых облаков.

– Вот видишь. – Терри быстро закивала. – Томми думает о хлопьях краски, о страшном вибрирующем призрачном лице. Брр! – Ее передернуло от отвращения. – Вторая же причина связана с сексом, как минимум из него вырастает. Выслушав рассказ Тилли о той девушке, я не могла, сам понимаешь, не спросить, как скоро после смерти твоей матери Кассиус начал бегать за старшими школьницами и за молодыми женщинами. Тилли снова зафыркала и ответила, что он всегда был таким, это бросалось в глаза на вечеринках, которые устраивала твоя мать; послушать Тилли, так Кассиус увлекся твоей матерью из-за ее роста и фигуры, потому что она выглядела по-девичьи. «Хелен, конечно, знала о пристрастиях Кассиуса, – заявила Тилли. – Мы с ней обсуждали это, когда выпивали вместе. Нас сблизило то, что у обеих мужья слетели с катушек. Я-то своего просто чихвостила, зато Хелен жаловалась на жизнь. Потом мой Пат умер, остался один Кассиус, о котором мы сплетничали – в основном о том, как он напивался вдрызг на вечеринках и волочился за каждой свежей цыпочкой». Вольф, мне неприятно тебя об этом спрашивать, но ты-то что запомнил из детства о своем отце?

Вольф моргнул, затем неуверенно кивнул.

– По-моему, последние пару лет до того, как я сбежал от родителей, что-то такое было… Господи, я тогда так изнывал от этой взрослой фигни! Тоска зеленая, поскорее бы удрать – ни о чем другом не думал.

– Как уверяет Тилли, – продолжала Терри, – после твоего ухода Хелен и Кассиус на время помирились, но потом их стычки возобновились и стали ожесточеннее прежнего. Хелен дважды пыталась отравиться снотворным – ну, или так считал Кассиус, которому приходилось возить ее в больницу на промывание желудка. А сама Хелен не помнила о передозе, говорила, что просто теряла сознание. А дальше… Одним воскресным утром Кассиус позвонил Тилли около десяти, голосок у него был тонкий, испуганный, но рассуждал он трезво и попросил приехать – мол, ему кажется, что Хелен умерла, однако он не уверен, да к тому же – оцени, Вольф! – не знает, это он ее убил или нет. Лечащий врач Хелен уже едет, его вызвали, но Тилли очень нужна.

Естественно, Тилли примчалась раньше врача – дело ведь было утром в воскресенье – и нашла Хелен в постели, совсем холодной, а спальня выглядела так, словно там небольшой ураган прошел: повсюду недопитые стаканы, остатки закусок, пара пустых флакончиков из-под снотворного, рассыпанные пилюли на кровати и на полу – целая россыпь красно-синих пилюль. Кассиус в халате и шлепанцах слонялся по дому этаким неуемным призраком, глушил тревогу пивом и повторял снова и снова, что накануне вечером все было как обычно, что сам он принял две или три пилюли заодно со спиртным, этого достаточно, чтобы его вырубило, а Хелен вдруг начала на него вопить, потрясая флакончиком со снотворным, и он не помнит, сколько ни пытался напрячь память, угрожала ли она покончить с собой или всего лишь орала на него, обвиняла, быть может, в том, что он опять покусился на ее таблетки, хотя ему запретили, а он попробовал ее успокоить, отговаривал принять снотворное, если она и вправду собиралась, но пилюли начали действовать, и он сомлел.

Следующее, что он помнит – или думает, что помнит, – это пьяная прогулка по дому. Он разговаривал с Хелен, лег спать, потом спорил с ней, потом то ли тряс ее за плечи, то ли душил (в памяти все смазано), потом опять темнота. Впрочем, он не мог сказать наверняка, было все это на самом деле или нет, а если они с Хелен о чем-то и говорили, ни единого словечка в голове не отложилось.

Когда он снова очнулся, было светло, он чувствовал себя отдохнувшим, но в сердце сидела какая-то заноза. Хелен как будто мирно спала, так что он встал с кровати, приготовил себе кофе и начал прибираться в доме, время от времени заглядывая в спальню: проснулась ли жена и не сварить ли кофе для нее. Потом ему показалось странным, что она ни разу не пошевелилась, да и дыхания не слышно, на оклики и движения не реагирует. Он поднес к ее губам зеркало, приложил перышко – никаких перемен; вот он и побежал звонить Тилли.

Тилли жалела Хелен и злилась на Кассиуса, в особенности за то, что он равнодушно бродит по дому. Но она не заметила на теле никаких синяков или следов удушения, никаких признаков насильственной смерти, да и в беспорядке, что царил в спальне, не просматривалось следов борьбы, за исключением рассыпанных пилюль (несколько штук она подобрала и спрятала в сумочку, подумав, что снотворное может пригодиться ей самой). И постепенно, хотя злость никуда не делась, Тилли начала сочувствовать Кассиусу, этому тупоумному ослу, чтоб его, и держалась с ним так, как она держалась бы со своим мужем Патом в подобной ситуации.

Например, она сказала ему: «Ради всего святого, не вздумай болтать об удушении, когда приедет врач, если только не уверен, что ты и вправду ее придушил. Не говори врачу ничего такого, чего не знаешь наверняка». Но сложно сказать, прислушался ли он к ее советам, потому что, похоже, его по-прежнему не отпускала безумная надежда – врач скажет, что Хелен жива; вдобавок он бормотал что-то насчет рассказов По и Конан Дойла.

– «Преждевременное погребение» и «Постоянный пациент», – механически уточнил Вольф. – О жертвах каталепсии.

– Тут наконец приехал лечащий врач Хелен, чрезвычайно осторожный молодой человек – очередной трепетун, как выразилась Тилли. После довольно быстрого осмотра он подтвердил смерть и позвонил в полицию, а вскоре явились двое полицейских – из Сан-Рафаэля, как решила Тилли.

То ли прибытие полиции напугало Кассиуса, сказала она, то ли он наконец проникся серьезностью случившегося, но в его рассказе не было ни слова об удушении, ничего о блужданиях по темному дому; версия, которую Тилли выслушала вместе с полицейскими, была короткой и сухой, намного более осмысленной. А когда Кассиус упомянул, что Хелен дважды принимала лишние пилюли, врач это подтвердил.

По просьбе полицейских врач снова осмотрел тело, после чего был проведен обыск на скорую руку. Казалось, врача больше всего смущают и отвлекают рассыпанные по полу таблетки, они словно конфликтовали с его представлениями о достойной смерти, но подбирать их он не спешил. А полицейские вели себя вполне корректно – твой отец, по словам Тилли, выдал им то еще шоу, – хотя младший из них часто дергался, будто не успел еще привыкнуть к таким вещам. Он не мог понять, почему Кассиус не догадался, когда проснулся, что Хелен мертва, и его беспокоило присутствие Тилли (он смерил ее странным взглядом, и она мгновенно ощутила себя подозреваемой в убийстве).

Затем приехала машина, которую вызвал врач, и забрала тело Хелен, а копы укатили следом, и врач тоже уехал.

Терри сделала паузу, и Вольф задумчиво произнес:

– Отец никогда мне этого не рассказывал, не говорил, что подозревал себя и что полицию вызвал врач. Да и Тилли многое скрывала, но это ты уже знаешь.

Терри кивнула:

– Она сказала, что совершенно не хотела ворошить давнее прошлое, благо ты помирился с отцом, а он сам завязал с выпивкой.

– Но что все-таки произошло? – спросил Вольф. – В смысле – что было дальше? Отец написал мне только после похорон и в подробности не слишком-то вдавался.

– В том-то и штука, что не произошло ровным счетом ничего. По словам Тилли, впечатление было такое, будто того суматошного утра, когда Хелен умерла, не было и в помине. Вскрытие показало избыток барбитуратов в организме, об алкоголе не упоминалось вовсе; Кассиус позвонил Тилли и зачитал ей медицинское заключение. Потом они встретились на похоронах, после чего не виделись почти год; к моменту их новой встречи он уже шесть месяцев как бросил пить. Они подружились, можно сказать, заново, под девизом «Долой прошлое». Больше ни разу не обсуждали то утро и редко вспоминали Хелен. Тилли заявила, что сама почти забыла о Хелен, лишь Кассиус встряхнул память, когда с полгода назад отыскал на чердаке портрет кисти Эстебана и повесил в гостиной…

– Не исключено, что он готовился к нашему приезду, – предположил Вольф.

Терри утвердительно кивнула:

– Но пару раз, когда Тилли заезжала в гости после предварительного звонка, он занавешивал портрет полотенцем, словно не хотел, чтобы жена за ним следила постоянно…

В этот миг снаружи сверкнула яркая белая вспышка, озарив спальню даже через задернутые шторы, следом прогремел оглушительный гром, и Терри сама не поняла, как очутилась в объятиях Вольфа. Когда слух вернулся, дождь за окнами барабанил с удвоенной силой.

Бормоча ласковые слова, Вольф аккуратно высвободился, встал и торопливо накинул халат. Терри явно подумала о том же самом: как там Томми?

Дверь распахнулась, Томми ворвался в родительскую спальню и замер, переводя взгляд с отца на мать и обратно. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты.

Наконец он выкрикнул, разом позабыв старательно выученные за три года слова:

– Мама, на ручки! Нет, папа, на ручки! Хлоп-пя!

Вольф подхватил сына, позволил тому обвить руками его шею, принялся утешать и успокаивать, похлопывать по спине, как перепуганную обезьянку. Терри потянулась было забрать Томми у мужа, хотя бы обнять самой, но передумала и настороженно уставилась в темный проем двери.

Молния вновь осветила спальню, а за ней последовал уже не такой оглушительный раскат.

Словно в раскате прозвучал какой-то вопрос, Томми отлип от плеча Вольфа и заговорил быстро, но связно, как будто вспоминал кое-какие слова и одновременно в страхе изобретал новые:

– Я проснулся! Призрачный свет! Дедушкина бабушка в хлоп-пях пошла ко мне, со стенки на пол. Папа, свет ее вызвал! Ее зеленое лицо жужжало, пап!

Набравшись мужества – преимущественно от заново вспыхнувшего гнева, – Терри выскользнула в дверной проем. Она шла, невольно ускоряя шаг, и к комнате Томми почти подбежала.

Сине-зеленый ночник был включен, и его мертвящий свет выхватывал из полумрака след из постельного белья – подушки, одеяло и простыня, – тянувшийся от кровати до двери.

За спиной к шуму дождя присоединились чьи-то шаги.

– А где Томми? – недоуменно спросил Кассиус. – В спальне Вольфа? Грозы испугался?

Терри вместо ответа метнулась вперед и резким движением выключила треклятый ночник.

Протискиваясь обратно в коридор мимо закутанного в линялый халат, точно мумия, старика-профессора, чье лицо белело в темноте, она прорычала:

– Это ваш кошмарный светильник напугал Томми!

После чего устремилась вниз, не вслушиваясь в сбивчивые оправдания.

В темной гостиной портрет Хелен Хостелфорд Крюгер кисти Эстебана Бернадорра был слабо освещен стоявшей на каминной полке одинокой лампой. Терри медленно приблизилась, заставляя себя успокоиться и не выплескивать на окружение рвавшийся наружу гнев. Ей почудилось, что лицо на портрете кривится в издевательской ухмылке. Она подметила кое-что, чего раньше не замечала: суженные глаза Хелен напоминали черные провалы, которые то проявлялись, то пропадали, словно это был не портрет, а ведьминская маска, розовая с зеленоватым отливом, дожидавшаяся, когда ее наденут, – и тогда в глазницах блеснут глаза, а во рту, быть может, вырастут зубы.

Смерив портрет свирепым продолжительным взглядом, пока гром приглушенно грохотал над домом, Терри – сердце колотилось, кулаки сжимались и разжимались сами собой – слегка остыла. Выключила лампу в ее молочно-белом абажуре (если молоко, то точно отравленное!), злобно процедила: «Хлоп-пя!», словно выплюнув проклятие, и поспешила наверх.

В коридоре она снова столкнулась с Кассиусом, выходившим из спальни – из спальни Вольфа, как он сам сказал. Терри окинула свекра уничтожающим взглядом, но тот, возбужденный на вид и чем-то озабоченный, проигнорировал ее раздражение.

Томми лежал посередине родительской кровати, а Вольф сидел рядом с сыном.

– Он проведет остаток ночи у нас, да, Терри? Семья снова вместе.

– Отлично! – Терри усилием воли заставила себя улыбнуться.

– Я уже разрешил, а он согласился, – продолжал Вольф, – так что твое слово все равно ничего не решает.

– Но хорошо, что ты пришла, мама, – уверил Томми, чуточку приподнявшись.

Терри упала на постель рядом с сыном.

– Да, хорошо, что я пришла. – Она обняла Томми и крепко поцеловала. Потом повернулась к Вольфу. – Я выключила тот светильник.

Личико Томми исказила гримаса, а Вольф уточнил:

– Ты про светильник в спальне Томми? Хорошая идея. Мы тут немножко поболтали, пока тебя не было, о призраках и всяких видениях, о грозе, летающих кочанах и прочих разных разностях. Ты вот знала, что, если море вскипятить, будет большая рыбная похлебка?

– А если свинкам приделать крылья, – Томми чуть оживился, самую малость, – то получатся космические свинки.

– Кстати, – добавил Вольф, – мы заодно выяснили, почему вообще ночник горел. Никакой мистики. Отец проходил мимо комнаты Томми, увидел, что там темно, и, не ведая, что наш малыш Том теперь спит без света…

– Так и знала, что без твоего отца не обошлось! – процедила Терри, но быстро спохватилась и взяла себя в руки.

– Он осторожно прокрался в комнату, не разбудив Томми, и включил ночник. – Вольф пристально посмотрел на Терри. – Загадка решена, верно? – Он встал. – Пойду взгляну, как там буря, успела ли что-нибудь натворить. Я рассказывал Томми, что такие бури здесь редкость, обычно они гораздо слабее. Терри, пока меня нет, поведай-ка нашему сыну о чудесах Среднего Запада – там ведь бывают ураганы, по сравнению с которыми это легкий ветерок. Я скоро вернусь.

Проходя мимо спальни Томми, он уловил запах табачного дыма.

* * *

Кассиус стоял на коленях, спиной к двери. Вот он сунул что-то в карман – что именно, при свете ночника было не разглядеть – и медленно поднялся. Профессор выглядел утомленным и растерянным. Он начал было объяснять, но Вольф коротким кивком указал на коридор – дескать, нас могут услышать – и жестом предложил отцу спуститься в гостиную.

Эта короткая пауза позволила старику собраться с мыслями и немного приободриться. В гостиной, когда они уселись друг напротив друга, Кассиус начал так:

– Я менял абажур на лампе, вместо того, который напугал Томми, ставил белый из-под портрета Хелен. – Он показал на картину-маску, теперь погруженную в сумрак. – Подумал, что не стоит давать кошмарам хотя бы малейший повод вернуться. Но послушай меня, Вольф. – Его голос обрел силу. – На самом деле я собирался признаться, что лгал тебе, и неоднократно. Во всяком случае, кое-что скрывал, потому что считал не важным, и мне казалось, так будет лучше. Ну, убеждал себя, что действую из лучших побуждений.

Вольф кивнул, не проронив ни слова, и посмотрел на отца с подозрением.

– Самая невинная ложь заключается в том, что я будто бы редко вижу сны, что сон с Эстебаном был чем-то особенным. Сказать по правде, последние полгода меня мучают кошмары, Хелен восстает из мертвых и повсюду за мной ходит… А хуже всего те сны – зеленые сны, как я их называю, – в которых ее лицо сползает с портрета и принимается летать вокруг меня, шепчет и жалуется на судьбу… Ни дать ни взять черепа с зелеными огоньками вместо глаз, которые снились мне в детстве. Грозит задушить меня…

Естественным образом эти сновидения подводят нас к более серьезному из моих прегрешений. Позволь напомнить, что я не лгал в открытую, а просто кое-что скрывал. С самой кончины Хелен меня преследует страх, что в пьяном угаре я мог сыграть в ее смерти куда более активную роль, чем сыграл, не очнувшись вовремя и не доставив ее в больницу.

Порой этот страх почти полностью исчезает, но я понимаю, что совсем он не исчезнет никогда, а порой он становится неотвратимым, как смертный приговор. Это ощущение одолевает меня все чаще с тех пор, как начались зеленые сны. Меня снедает подозрение, что где-то глубоко в моем сознании или в подсознании спрятана реальная картина случившегося, что до нее можно добраться, рассеяв алкогольную пелену, быть может, через одиночество, лишения и страдания, быть может, через наркотики или сильные таблетки, быть может, через психоанализ и прочие техники расширения сознания… Или достаточно просто наслать мои сны и кошмары на другого, чтобы он попытался в них разобраться… Вольф, сегодня вечером до меня вдруг дошло, что я, сам того не понимая, попытался проделать это с Томми – с вами всеми, но с Томми в особенности, использовать его как подопытного кролика. Потому-то я и ходил такой задумчивый.

К этому моменту и Вольф собрался с мыслями, справился с обуревавшими его чувствами, подавил гнев на отца, подвергшего Томми опасности случайно или все-таки почти преднамеренно. Его нисколько не огорчил приступ кашля, в котором Кассиус зашелся, закурив очередную сигарету. Зато было время принять некоторые решения, и он твердо знал, что Терри его поддержит.

– Думаю, о ночнике можно забыть, – сказал он. – Эту ночь Томми проспит у нас. А утром мы соберемся и уедем, не важно, будет дождь или нет. Если будет, кстати, тебе тоже лучше уехать. Я рад, что мы тебя навестили, здесь было по-настоящему хорошо, но, похоже, не стоило так затягивать с отъездом. Что касается твоих снов, переживаний и страданий, откуда мне-то знать? – Он на мгновение сорвался, и в голосе проскользнула нотка раздражения. – В конце концов, это ты у нас психолог! В сегодняшнем испуге Томми хватает и забавного, и странного, но я не вижу смысла это подробно обсуждать. Не прямо сейчас.

Прежде чем Кассиус успел ответить, зазвонил телефон. Это была Тилли – с вестями для Кассиуса и для Вольфа. По ее словам, власти начали оповещать население нескольких районов, в том числе долины Гудленд, о необходимости подготовиться к эвакуации, если погода продолжит портиться и если поступит соответствующее указание. «Вам еще не звонили, нет? Ладно, имейте в виду, что всех вас, не только Кассиуса, – она особо это уточнила, – я буду рада видеть у себя. Мой дом стоит крепко, хотя на кухне крыша протекла, а гараж слегка подтопило».

Когда Тилли наконец отсоединилась, наказав передать привет Терри и напомнив, что ждет всех в гости, Кассиус явно намеревался возобновить разговор с сыном, но обнаружил, что утратил нить рассуждений, побудившую его пойти на признание, и теперь никак не может вернуть прежнюю ясность мыслей. Он говорил бессвязно и путано, и его опять перебил телефонный звонок: на сей раз прозвучало официальное оповещение о чрезвычайной ситуации, как и предупреждала Тилли.

На сем разговор оборвался. Вольф ушел наверх, а Кассиус остался в гостиной, проворчав, что поспать не помешает.

Гроза между тем заметно отдалилась, но дождь барабанил по крыше и стеклам с прежним упорством.

В спальне Вольф увидел, что Терри и Томми лежат обнявшись. Терри не спала. Жестом она призвала Вольфа к молчанию, дав понять, что сынишка едва заснул.

Вольф прилег рядом и прошептал жене на ухо:

– Мы уезжаем завтра. Остановимся где-нибудь в Сан-Франциско, идет?

Терри улыбнулась и кивнула, они поцеловались, после чего Вольф поднялся и перелег на кровать с другого бока Томми.

Вот и все, подумалось ему. Уехать завтра, положиться на милость бури в скорости и свободе перемещения – на милость бури и властей. Первая уже сейчас, похоже, слабела, а вторые пока никак себя не проявляли, не считая предупреждения по телефону. Ну и ладно, ну и славно, без того забот хватает. Что же все-таки случилось в доме Кассиуса в последние дни? Наверное, он сам виноват, слишком уж старался помириться с отцом, слишком уж погрузился в житейские неурядицы старика, а в результате они с Томми, Терри, да и Лони тоже, оказались вовлечены в стародавнюю семейную драму со всеми ее призраками, в драму, которая ныне единственное достояние Кассиуса. А спасение, как и в те дни, когда Вольф был еще подростком, заключается только в том, чтобы бежать как можно дальше. Да, и никак иначе.

Мысли постепенно путались, дремота накатывала все увереннее, и наконец Вольф заснул.

Утром выяснилось, что буря отнюдь не собирается заканчиваться. Гроза с молниями и громом, слава богу, осталась во вчерашнем дне, зато дождь лил беспрерывно. По радио и по телевидению угрюмо предрекали дальнейшее ухудшение погоды.

Мартинесы позвонили и предупредили, что сегодня не появятся. Мол, вчерашняя гроза обернулась проблемами, которые надо срочно решать.

На их звонок ответил Вольф. Переполненная пепельница в гостиной доказывала, что Кассиус засиделся допоздна, поэтому старику дали отоспаться. Вольф сам приготовил завтрак для жены и сына и расставил тарелки на столе в кухне. Так будет проще, сказал он себе, а Томми вдобавок не придется поглядывать на злополучную картину.

Потом позвонила Тилли со свежими новостями насчет местной погоды. С ней разговаривала Терри, им нашлось, что обсудить.

Сборы заняли довольно много времени. Вольфа не то чтобы снедало нетерпение, однако он понемногу закипал.

Забронировать отель или мотель в Сан-Франциско он предоставил Терри. Та уселась перед телефоном с толстым справочником адресов в руках.

Вольф велел Томми одеться по погоде, отправился вместе с сыном в гараж и обнаружил, как и опасался, что бензобак почти пуст. Они доехали до ближайшей работавшей заправки (первые две, самые ближние, были закрыты), заправились, и Вольф заодно проверил уровень масла и давление в шинах. Еще он вспомнил, что большой фонарь, хранившийся в бардачке, стал светить тусклее, и купил запасные батарейки.

На обратной дороге он мимоходом фиксировал в памяти следы разрушений, оставленные бурей, – упавшие деревья, каменные и галечные осыпи, ручейки, пересекавшие дорогу. В гараже напомнил себе, что надо до отъезда проверить, в рабочем ли состоянии «бьюик» Кассиуса.

Терри забронировала номер в мотеле на Ломбард-стрит, до того выслушав с полдюжины отказов от других заведений, где свободных мест не осталось.

Кассиус успел встать и вел себя вполне прилично, разве что держался чуть скованно (присмирел, как выразилась Тилли) и не пытался, по своему обыкновению, всех заболтать, лишь ворчал, наполовину в шутку, что, дескать, у здешнего народа скверная привычка бояться каждого чиха, понаслушаются, понимаешь, радио и ТВ… Словом, удачно изображал брюзгливого старика. Против отъезда сына он не возражал, более того, сам сказал, что переберется к Тилли и погостит у нее, пока буря не уляжется.

Вольф воспользовался этим отцовским настроением, увлек Кассиуса в гараж и заставил проверить, на ходу ли «бьюик» и достаточно ли бензина. Мотор завелся с пол-оборота, и Вольф попросил отца вывести машину из гаража и заехать обратно задом, чтобы автомобиль стоял капотом к дверям. Кассиус проворчал что-то насчет того, что уж водить-то он всяко не разучился, но подчинился, а в остальном никаких разговоров между собой они не вели.

В доме, когда поступил долгожданный звонок от властей, рекомендовавших обитателям долины Гудленд временно переселиться в другие места, Вольф подхватил все собранные сумки с вещами и отнес их в машину, а Кассиус, продолжая ворчать, упаковал свой саквояж и позвонил Тилли, сообщив, что скоро будет.

– Имейте в виду, я не уеду, пока вы тут шляетесь, – уведомил он семейство сына. – Не пристало хозяину сбегать раньше гостей из собственного дома! Выедем вместе, и я очень рад, честно, что вы меня навестили. Спасибо за отличную неделю.

Иных проявлений радушия от него никто не дождался. Он молча обменялся рукопожатиями с Вольфом и Томми и коротко кивнул на прощание Терри. Правда, она рассмотрела слезы в его глазах и была настолько тронута этим обстоятельством, что, поддавшись внезапному порыву, обняла старика и поцеловала в щеку. Он вздрогнул, было попятился, но спохватился и проговорил негромко:

– Спасибо, дорогая: это было приятно.

Вольф, наблюдавший за сценой, заметил на лице жены изумление и шок, но Терри быстро совладала с собой и улыбнулась. Он хотел спросить, что все это значит, да отвлекся на выезд из гаража, тем более что к дому как раз подкатила патрульная полицейская машина.

– Вы из дома Крюгеров? – уточнил офицер, сверяясь со списком. Когда Вольф подтвердил, последовал второй вопрос: – Кто-то еще там остался?

– Да, владелец дома, мой отец. Он тоже скоро уедет, на своем автомобиле.

Полицейские поблагодарили. Вольф думал, что они уедут, но в зеркале заднего вида фигуры в форме двинулись к дому.

– Хорошо, что полиция прибыла, – сказал он Терри. – Теперь отца точно выставят вон.

За этой шуткой скрывался неприятный осадок на душе: появление полиции напомнило ему рассказ Тилли о двух офицерах, что явились в отцовский дом после смерти матери.

На первом перекрестке их поджидал дорожный барьер, установленный на въезде в долину Гудленд. Выезжать из долины никто не препятствовал, однако дорога до Сан-Франциско заняла вдвое больше времени, чем рассчитывал Вольф, из-за дождя, обилия машин и оползня, заблокировавшего две полосы шоссе недалеко от туннеля Уолдо, к северу от моста.

Ломбард-стрит, сразу за мостом, живо напомнила Вольфу и Терри о тех городках Среднего Запада, что строились вдоль дорог до появления скоростных шоссе. Широкая проезжая часть, светофоры на каждом углу, неоновые вывески заправок, кругом сетевые рестораны и мотели. Отыскав свой мотель, они с облегчением выбрались из машины. Томми уже начал капризничать, а вокруг из-за бури царил почти вечерний сумрак.

Впрочем, Вольфу показалось, что Терри что-то гложет. Когда Томми отправили купаться и пускать кораблики в ванной, Вольф спросил жену:

– Что-то стряслось? Только честно.

Терри мрачно уставилась в пол.

– Пожалуй, я должна тебе рассказать, – произнесла она с видимой неохотой. – Когда я поцеловала твоего отца…

– Я видел! – перебил он. – Хотел спросить, но забыл. Он что, тебя ущипнул или еще что-то сотворил? У тебя был такой странный вид.

Тон Терри внезапно сделался трагическим:

– Дело в том, Вольф, что от твоего отца пахло спиртным. Вот почему он так старательно держался от нас подальше все утро.

– Господи! – Вольф зажмурился и уронил голову.

– Знаешь, – прибавила Терри тихо, – надо бы позвонить Тилли и убедиться, что он до нее доехал.

– Конечно. – Вольф протянул руку к телефонному аппарату. – Это все равно надо было сделать.

После нескольких попыток он дозвонился и понял, что опасения не были беспочвенными: Кассиус не приехал. Тилли принялась было строить предположения, но Вольф ее прервал:

– Я ему сейчас позвоню, а потом сообщу вам, как обстоят дела.

На сей раз он дозвонился с первой попытки: механический голос известил, что номер неактивен в связи с бурей.

Вольф попробовал перезвонить Тилли. Снова сбой на линии, после чего зазвучал тот же механический голос.

– Похоже, телефоны отключили по всему округу Марин, – сказал он Терри, пряча терзавшее его беспокойство. – Полагаю, выбирать не приходится. Я должен съездить за ним.

– Нет, Вольф, – возразила Терри сурово. – Давай сначала позвоним в полицию. Во-первых, Кассиус может все еще быть дома, а во-вторых, он мог поехать куда угодно, например заглянуть в какой-нибудь бар по дороге. Где ты будешь его искать?

Вольф поразмыслил и ответил:

– Поступим так. Я схожу в ближайшую лавку, куплю нам кофе с пончиками или чего посущественнее, а ты пока позвони в полицию. Возможно, узнаешь какие-то новости. Мне показалось, у них там все более или менее отлажено.

Минут через двадцать он вернулся из магазина – Терри разговаривала по телефону.

– Ш-ш-ш! – прошептала она. – По-моему, мне сейчас что-то наконец скажут. – Она вслушалась в голос незримого собеседника, дважды кивнула, переспросила: «Оползни?» – снова кивнула и завершила беседу решительным: – Да, поняла. Большое спасибо, офицер.

Повесив трубку, она посмотрела на Вольфа.

– Конкретно про Крюгера они не знают, но в долине Гудленд хватает людей, которые не успели выехать вовремя. Оползней вроде бы не отмечено, хотя ожидается, что без них не обойдется. В общем, прямая и явная угроза. Вольф, я не хочу тебя отпускать. Твой отец может быть где угодно.

Она смотрела строго и пристально – как и Томми, мокрый после ванны, замерший в дверном проеме.

Вольф понимающе улыбнулся и покачал головой:

– Извини, милая, но я должен поехать. Обещаю быть чертовски осторожным и никуда не лезть. Не исключено, что отец торчит в гараже.

Снаружи прогрохотал гром.

– Пора! – Вольф едва ли не бегом покинул номер.

Забрался в «фольксваген», выехал на мост, косясь на датчик топлива, и понял, что чувствует себя почти прекрасно. Кофеин изрядно взбодрил, а грозы ему всегда нравились; осталось лишь разыскать Кассиуса – и жизнь наладится окончательно. Было просто здорово очутиться одному на приволье, оставить позади город, окунуться в дикую природу и водную пелену, наблюдать ослепительные зигзаги молний, бившие с небес и словно рисовавшие на земле некую загадочную схему, которую неутомимо рассекал автомобиль под громовые раскаты, сотрясавшие твердь под колесами. Ну да, он отправился в благородную спасательную миссию, но это все ерунда, и беспокойство, которое он испытывал по поводу Кассиуса, не шло ни в какое сравнение с заботой о Томми или Терри. А буря хороша, пусть и разгулялась всерьез, пусть ее размах заставляет забыть о всяких сентиментальных привязанностях и прочих мелких человеческих треволнениях. Она смывает все подчистую, смывает сомнения насчет того, был ли он, Вольф, хорошим сыном, отцом и мужем, уносит прочь все мысли о том, правильно ли он поступил, поехав обратно в долину Гудленд, смывает все домыслы Терри и Тилли относительно приставаний, реальных или мнимых, Кассиуса к Лони, даже жуткие фантазии самого Кассиуса, гадавшего, не задушил ли он собственную жену, смывает, словом, все и оставляет тебя наедине со стихией – где в центре мироздания эта буря, воплощение всех на свете бурь, где из материи рождаются мельчайшие водовороты в чайных чашках и могучие ураганы, колеблющие галактики и срывающие с мест ярчайшие звезды…

В таком подозрительно возбужденном состоянии, воспаряя, что называется, духом, Вольф пересек мост и уперся в первый дорожный затор, практически сразу за туннелем Уолдо. На сей раз заблокированными оказались сразу четыре полосы, и продираться пришлось долго, потому что машины пропускали партиями в каждую сторону. Но этот затор позволил Вольфу отвлечься от вождения, сосредоточиться на явлениях и причинах, а не на страхах и последствиях. Взять хотя бы сновидения, на которые жаловались Кассиус и Томми (оба уверяли, что призрачный портрет летает); это совпадение или нечто иное? Способен ли один человек передавать свои сны другому? Неужели грезы материальны? И остаются ли они снами, когда внезапно обретают зримость наяву?

А этот звуковой генератор, или как его там, который якобы изобрел Эстебан? Сколь внезапно он ожил в его руках, когда Кассиус нажал на выключатель, как сильно и мощно завибрировал! Генератор заработал, четверть столетия простояв впустую. Почему, кстати, он больше не подходил к загадочному агрегату? Нет, решено – если доберется до отцовского дом, он не станет слушать возражения и заберет таинственную штуковину с собой.

А зеленый свет? Тот ведьминский зеленый и мертвящий синий от светильника в спальне Томми. Это ведь цвета осознания, произвольная, если угодно, обстановка мозга… Что они такое, почему выпадают из восприятия? Ощущения, некие силы, сама суть жизни? Могут ли они убивать? Волновые колебания, вибрации, кружения и мельтешения… Движение всюду.

Такие вот мысли крутились в голове у Вольфа на протяжении всей поездки, под оглушительный грохот грома, под яростные вспышки молний, под непрерывный и нескончаемый поток влаги с небес…

Примерно в миле от долины Гудленд все уличные фонари, все вывески и все окна домов одновременно погасли. Этого следовало ожидать, сказал себе Вольф, буря обязательно сопровождается отключениями электричества. А дождь как будто припустил сильнее прежнего.

Так или иначе, он обрадовался, когда сквозь дождевую пелену проступили ярко-красные огни дорожного барьера.

Вольф намеревался честно сообщить, что едет к Кассиусу, но вместо этого, дивясь своему поведению как бы со стороны, достал свидетельство ветеринара и пустился объяснять, что у семьи, проживающей в долине Гудленд, есть ручной ягуар; мол, эта семья отказывается уезжать, пока не заберут животное, и его вызвали сделать ягуару укол снотворного.

Полицейские не стали его задерживать, пожелали доброго пути и посоветовали быть поосторожнее; к стыду Вольфа, они купились на байку о «ручном ягуаре». По всей видимости, домашние животные были в округе Марин в большом почете.

Мимоходом он подивился собственной фантазии. Может, заразился этой болезнью от Эстебана Бернадорра, большого любителя присочинить, хотя бы ради того, чтобы произвести впечатление на доверчивого мальчишку?

Вольф свернул на идущую под уклон дорогу к долине Гудленд; ливень вроде бы поутих, но фары все равно с трудом пробивали завесу капель, а гром погромыхивал в отдалении, будто указывая путь. Наконец, когда уже начало казаться, что ехать предстоит вечно, он разглядел огни на обоих склонах (наверное, здесь электричество не выключали), и почти в тот же миг свет фар выхватил из мрака гараж Кассиуса: одна дверная створка приоткрыта, как Вольф ее и оставил перед отъездом. Он подъехал ближе и различил внутри темные очертания «бьюика».

По какому-то наитию Вольф развернул машину и поставил ее передними фарами в сторону дороги к городу. Дернул за ручник, чтобы машина не вздумала уехать самостоятельно. Достал из бардачка фонарь и вылез наружу. Мотор глушить не стал, фары тоже не выключил.

От стылого ветра, ловко забравшегося под одежду, мгновенно стало зябко.

Но только ли от ветра? Вглядываясь в окна дома выше по склону, Вольф вдруг подметил зеленоватое свечение на втором этаже. А между тем местом, где он стоял, и домом виднелась человеческая фигура со светлым пятном вместо головы. Седоволосый Кассиус? Или Эстебан в белом мотоциклетном шлеме?

Вспышка молнии, ярче всех предыдущих, посеребрила склон. Фигура пропала, призрачный свет на втором этаже исчез.

«Ну ты и фантазер», – сказал себе Вольф.

Прогремел гром. Буря, похоже, возвращалась, надвигалась.

Вольф включил фонарь и, ориентируясь по яркому лучу, быстро поднялся по склону, ни разу не поскользнувшись.

Входная дверь была распахнута настежь. Вольф закрыл ее за собой и очутился в маленьком холле, откуда вела лестница на второй этаж и можно было попасть в гостиную.

Сделав шаг вперед, мимо лестницы, он внезапно ощутил низкую уверенную вибрацию, от которой старый дом ритмично содрогался; вибрация исходила от пола под ногами, от стены, которой касалась его рука, была разлита в воздухе, которым он дышал. В уши бился тонкий противный гул, подобный звуку на пределе слышимости, такой, от которого заходятся в лае собаки и гибнут летучие мыши.

На полпути к гостиной дом неожиданно сотрясся от подвала до крыши, и Вольф едва устоял на ногах. Потом все успокоилось, но вибрации и гул, откуда бы они ни исходили, продолжались.

Вольф остановился на пороге гостиной. От двери он хорошо видел камин у дальней стены, полку над ним, окна с обоих сторон камина, выходившие на склон холма, маленький кофейный столик и кресло, развернутое тыльной стороной ко входу. Над краем спинки просматривался венчик седых волос.

Бутылки с каминной полки перекочевали на кофейный столик, одна валялась на боку, и теперь на полке высился в горделивом одиночестве загадочный черный цилиндр, звуковой генератор Эстебана, прямо под портретом Хелен его же кисти; почему-то к портрету прилепили серую тряпку.

Причем все это Вольф разглядел не столько благодаря своему фонарю, луч которого бил в пол под ногами, сколько благодаря сине-зеленому свету призрачного светильника, стоявшего под картиной с тряпкой.

Яркая вспышка молнии залила нестерпимым блеском, казалось, все вокруг, но, как ни странно, оставила темными оба окна по бокам камина. Сразу за молнией оглушительно ударил гром.

Как если бы этот раскат содержал в себе команду к действию, Вольф быстро двинулся к камину, светя фонарем. С каждым его шагом усиливались вибрация в полу и воздухе и противный гул, вынуждая болезненно морщиться.

Он замер у кофейного столика и повел лучом фонаря по изобретению Эстебана. С выключателя содрали липкую ленту, которую Вольф наклеивал собственноручно, и перебросили его в положение «Вкл.».

Вольф перевел луч на картину. То, что он поначалу принял за серую тряпку, оказалось полосой голого холста, с которого исчезла вся краска – точнее, ее стряхнуло вибрацией, исходившей от цилиндра. Вольф видел, как дрожит этот холст, как он быстро вибрирует, словно под неслышимую барабанную дробь.

А вот каминная полка под картиной была пуста. Ни следа хлопьев краски.

Ведя луч дальше в сторону кресла – поневоле вспомнилась та ведьминская розовато-зеленая маска, которая так напугала Томми и Кассиуса в их снах, – Вольф осветил соседнее окно, и ему моментально стало ясно, почему сквозь стекло не пробилась вспышка молнии. Снаружи окно было завалено грудой сырой земли.

Луч достиг кресла. Пальцы Кассиуса сжимали подлокотники, на лице застыл ужас, голова была вывернута под неестественным углом; кожа полиловела, даже в выпученных белесых глазах будто расплескалось лиловое кружево.

Причину, по которой он задохнулся, долго искать не пришлось. Ноздри и искаженный гримасой рот были забиты розовато-зелеными хлопьями краски.

Со сдавленным стоном оба окна лопнули под напором оползня; в комнату брызнули осколки стекла.

Вольф стремительно выскочил в холл, выбежал из дома, опрометью слетел по склону холма туда, где горели фары «фольксвагена», и плюхнулся на водительское место.

Он одновременно снял машину с ручника, выжал сцепление и дал полный газ. Приглушенное рычание двигателя мгновенно переросло в рев. В зеркало заднего вида Вольф увидел, как дом словно бросается в погоню, выпрастывает из-под себя могучий земляной вал, катит выкорчеванные деревья.

Секунду-другую Вольфу чудилось, что эта земляная волна нагонит улепетывающий «фольксваген», но его страхи не сбылись. Тогда он притормозил – и услышал глухой протяжный рокот, с которым склон холма обрушился окончательно, навсегда похоронив долину Гудленд и все ее тайны.

Примечания

1

Перевод К. Королева

2

Бертран Рассел и Альфред Уайтхед – английские философы, создатели труда «Основания математики» (1910–1913), во многом определившего современное состояние математической логики.

3

«Золотая ветвь» – книга известного английского этнографа Джеймса Д. Фрэзера о происхождении религии.

4

Парки – богини судьбы в греческой мифологии.

5

Калбертсон и Блэквуд – авторы популярных учебников по бриджу.

6

Лилит – злой дух женского пола в иудейской демонологии. Иштар – богиня плодородия и плотской любви в аккадской мифологии.

7

Перевод А. Лисочкина

8

Хайджекеры – здесь: бандиты, грабившие бутлегерские транспорты со спиртным во времена сухого закона.

9

Перевод А. Лисочкина

10

Перевод А. Шейкиной

11

Перевод А. Лисочкина

12

Перевод А. Лисочкина

13

Перевод А. Лисочкина

14

Реперная отметка – знак на местности, координаты и высота над уровнем моря которого заведомо известны, точка отсчета для последующих измерений.

15

Линия Мэйсона—Диксона – граница, проведенная в 1763–1767 гг. английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длящегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке. Линия четко определила границы современных американских штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Виргиния. До Гражданской войны линия Мэйсона—Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

16

Перевод К. Королева

17

Перевод А. Лисочкина

18

Американская кинозвезда Грета Гарбо (1905–1990) отличалась крайне скрытным образом жизни – не участвовала в светских мероприятиях, не появлялась на премьерах своих фильмов, не давала автографов, не отвечала на письма.

19

Перевод Е. Кисленковой

20

Перевод Ю. Павлова

21

Перевод Е. Клиповой

22

Перевод Э. Несимовой

23

Перевод Э. Несимовой

24

Перевод Ю. Павлова

25

Перевод Э. Несимовой

26

Перевод М. Загота

27

Перевод А. Лисочкина

28

Эл-Эй (LA) – обиходное название Лос-Анджелеса.

29

Перефразированная цитата из стихотворения Уильяма Блейка «Тигр».

30

Карл Роберт Эдуард фон Гартман (1842–1906) – немецкий философ, автор «Философии бессознательного».

31

Перевод Ю. Павлова

32

Перевод А. Полошака

33

Монстер-муви – фильм ужасов, комедийная или фантастическая лента, в которой фигурируют монстры – как правило, антагонисты особо крупных размеров.

34

Прошу прощения, господа и дама, у меня тут паук… (нем.)

35

Перевод Ю. Павлова

36

«Большой каньон» (1931) – оркестровая сюита американского композитора Ферди Грофе.

37

Общество Джона Берча – праворадикальная антикоммунистическая организация, основанная в США в 1958 г.

38

Вейчел Линдсей (1879–1931) – американский поэт, придававший особое значение фонетической стороне стиха, что вызывало интерес и у У. Б. Йейтса, с которым Линдсей переписывался по этому поводу. «Конго» – самое известное произведение Линдсея, большую роль в нем играют звукоподражания.

39

Перевод А. Килановой

40

Ей следовало после умереть, / Когда бы смерть пришлась бы больше в пору. / О, эти завтра, завтра, завтра… / День ото дня они вползают / К нам незаметно через поры бытия. / И получается, что наши все вчера / На то лишь и пригодны только, / Чтоб освещать к могиле путь для дураков. / О, угасай, короткая свеча. / Жизнь – только тень бродячая, / Она – актер несчастный, / Которому отмерен краткий срок / Носиться или шествовать на сцене, / Но вот уж больше не слыхать его. / Она – история, что рассказал дурак, / Наполненная яростью и шумом, / Которая не значит ничего. (Перевод В. Рапопорта.)

41

Доска Уиджа – доска для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем. По одной из версий, Ouija – это комбинация двух слов, означающих «да»: французского «oui» и немецкого «ja».

42

Джон Гилгуд (1904–2000) – английский актер, театральный режиссер, один из крупнейших исполнителей шекспировских ролей в истории театра; Лоуренс Оливье (1907–1989) – один из известнейших актеров XX в., репертуар которого включал как античную драму и произведения Шекспира, так и современные американские и британские пьесы; Морис Эванс (1901–1989) – английский актер театра, кино и телевидения, исполнитель ролей Гамлета, Яго и Ричарда Второго; Иэн Уильям Ричардсон (1934–2007) – шотландский актер, широко известный в Великобритании как один из ведущих шекспировских театральных актеров.

43

Фрэнсис Бенсон (1858–1939) – английский актер-антрепренер, создавший свою труппу в 1883 г. и поставивший все пьесы Шекспира, за исключением трех.

44

Царица Боудикка – вдова Прасутага, вождя бриттского племени иценов, возглавившая антиримское восстание в 61 г. н. э.

45

Пьер Мари Феликс Жане (1859–1947) – французский психолог, психиатр, невропатолог.

46

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов.

47

Мы – послушные куклы в руках у творца! / Это сказано мною не ради словца. / Нас по сцене Всевышний на ниточках водит / И пихает в сундук, доведя до конца. (Омар Хайям. Рубайят. Перевод Г. Плисецкого.)

48

Здесь и далее перевод М. Лозинского.

49

Перевод Э. Несимовой

50

Перевод К. Королева

51

Юджин (Джин) Маккарти – американский политик, сенатор, активный противник Вьетнамской войны; участвовал как независимый кандидат в президентских выборах в США 1976 г. после ухода в отставку президента Р. Никсона.

52

«Серебряный призрак» (англ. The Silver Ghost) – первоначально собственное имя «роллс-ройса» с номером шасси 60551; позднее так стали называть всю серию «Роллс-Ройс 40/50HP». «Король дороги» – фирменное название велосипедных и автомобильных фар производства английской компании «Лукас».

53

Post meridiem – после полудня (лат.), принятое в англоязычных странах обозначение второй половины суток при 12-часовом исчислении.

54

Макс Эйве – пятый чемпион мира по шахматам; Евгений Зноско-Боровский – шахматист, чьи обзоры партий высоко оценивал В. Набоков; Даниель Нотебоом – на шахматной олимпиаде 1930 г. получил 11,5 очка из 15 возможных; Федор Дуз-Хотимирский – известен «вариантом дракона» в сицилианской защите.

55

Фантастические шахматы (фр. устар.).

56

Ante meridiem – до полудня (лат.), принятое в англоязычных странах обозначение первой половины суток при 12-часовом исчислении.

57

Главный герой ряда произведений американского писателя Д. Хэммета, в том числе романа «Мальтийский сокол», частный детектив Сэм Спейд, живет и действует в Сан-Франциско.

58

Матчи Александра Макдоннелла и Луи Лабурдонне стали главным шахматным событием 1830-х гг.; Роберт Фишер в 1972 г. победил Бориса Спасского и завоевал титул чемпиона мира по шахматам; поединок Германа Цукерторта и Вильгельма Стейница в 1886 г. считается первым в истории шахмат матчем за мировое первенство; Александр Алехин в 1929-м и 1934 г. защищал титул чемпиона мира в матчах против Ефима Боголюбова.

59

В действительности А. Нимцович умер от пневмонии в 1935 г. в Копенгагене.

60

Перевод К. Королева

61

Перевод К. Королева

62

Перевод С. Лихачевой

63

Шекспир У. Гамлет. Акт I, сцена 5. Перевод Б. Пастернака.

64

Раннимид – небольшой населенный пункт в той же местности. В 1927 г. разросшийся город был назван Тарзаной – в честь Берроуза и его знаменитого персонажа.

65

Тарзана – один из пригородов Лос-Анджелеса; основан в 1919 г. писателем Эдгаром Райсом Берроузом. Берроуз приобрел там 200 гектаров земли и назвал поместье «Тарзана-ранч» – в честь героя своей книги «Тарзан, человек среди обезьян».

66

Башни Уоттса – башни в Уоттсе, одном из районов Лос-Анджелеса; построены архитектором Саймоном Родиа (1879–1965) с использованием битой кафельной плитки, посуды, бутылок, а также ракушек.

67

Перевод К. Королева

68

Американский художник польского происхождения Владислав Бенда прославился своими причудливыми масками из папье-маше.

69

Имеется в виду дом в калифорнийском поселке Глен-Эллен, построенный Дж. Лондоном для своей семьи; был уничтожен пожаром в августе 1913 г. Сегодня эти развалины включены в список национальных достопримечательностей и являются одним из экспонатов государственного Исторического парка Джека Лондона.

Content

Фриц Лейбер
Черный гондольер

Ведьма Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Автоматический пистолет Рассказ

Дух копоти Рассказ

Власть кукол Рассказ

1 Злой умысел?

2 Странные происшествия

3 Панч и Джуди

4 Мрачное наследие

Пес Рассказ

Наследство Рассказ

Гора и яма Рассказ

Алиса и аллергия Рассказ

Девчонка с голодными глазами Рассказ

В рентгеновских лучах Рассказ

Мертвец Рассказ

Черная овца Рассказ

Я ищу Джеффа Рассказ

Рукопись, найденная в Мальстрёме Рассказ

Шизик Джимми Рассказ

Черный катафалк Рассказ

Человек, который дружил с электричеством Рассказ

Крупинка Темного Царства Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Демон из ларца Рассказ

Паук Рассказ

Черный гондольер

Четыре Призрака из «Гамлета» Повесть

Вы знаете Дейва Вензела? Рассказ

Полночь по часам Морфи Рассказ

Бельзенский экспресс Рассказ

Перчатка Рассказ

Глубинный ужас Рассказ

Призрачный светильник Повесть

Примечания