Рауль Ванейгем

Письмо моим детям и детям грядущего мира

Посвящается Ариане, Ариэль, Кьяре, Тристану, Гаранс, Рено, Саше, Люнте

Нам нужно лишь одно: полноценная радость жизни. Только бы её поэтическая сила пробудилась и раскрылась, а всё остальное приложится.

Серия «Планы на Будущее»

Марка серии – рисунок Д. Бурлюка. 1914

Перевод сделан по изданию:

Raoul Vaneigem. Lettre à mes enfants et aux enfants du monde à venir. Paris: le cherche midi, 2012

В оформлении обложки использован коллаж Л. Мохой-Надя «Между небом и землёй» (ок. 1926 г.)

© le cherche midi editeur, 2012

© Книгоиздательство «Гилея», перевод, 2015

Предисловие

Как могу я обращаться к моим дочерям и сыновьям, к моим внукам и правнукам, не думая при этом обо всех тех, кого втянули в гнусную вселенную денег и власти и у кого уже завтра могут отнять обещание жизни, не предлагая ничего взамен, – жизни, что беззаветно преподносится в дар при рождении?

Если бы мне не претили моральные наставления, то я бы ограничился великодушными гуманистическими высказываниями. Однако мне видится некая непоследовательность в том, чтобы поощрять духовность благих намерений, не предупредив о чудовищах бытового насилия, коим ничего не стоит с этой духовностью разделаться.

Простота человека и мира, в котором он пытается жить, – всего лишь видимость. Поверхность существ и вещей обманчиво безмятежна, точно гладь озера, но рыбу, что беззаботно плещется в воде, уже опутали сети. Впрочем, эволюция нравов и мышления достигла такой стадии ускорения, что во тьме вчерашнего дня странные скопления очевидных свидетельств предстают в новом свете.

Быть может, с упрёком, который я часто слышу в свой адрес, согласитесь и вы: дескать, мой стиль требует от читателя большего усилия и внимания, чем любой роман.

Существует ли что-либо более несуразно доходчивое, нежели переливание из пустого в порожнее предрассудков, веками подменявших мысли, нежели эти общие места, измусоленные одним поколением за другим так, что их стали принимать за вечные истины? Философии, религии, идеологии только и делали, что утверждали такой подход, который – несмотря на всё его разнообразие – подчиняется одним и тем же якобы неизменным движущим силам: жажде власти, влечению к деньгам, соперничеству, борьбе силы и хитрости, вырывающемуся наружу и обуздываемому зверству, любви, лишённой человеческих свойств, тревоге, вызванной чувством вины, отдалению человека от самого себя, тягости бытия.

Те, чья мысль никогда не покидает пределов заурядной констатации этих вечных стимулов, те, кто не способен выйти из круга бесконечного пережёвывания устаревшей модели человечества – именно те люди корят меня за то, что я повторяюсь, стоит лишь мне насыпать несколько крупинок песка на шестерёнки механической судьбы, которая – а они это знают и давно с этим смирились – увозит их туда, куда им не надо.

Нельзя расколоть окаменевшие улики прошлого, не ударив по ним молотом идей, способных раздробить старые шаблоны и открыть будущему пути, которые всё равно в конечном итоге утратят своеобразие.

Как же не оттолкнуть читателя, обрушив на него обжигающую правду, если он, привыкший к холодному пеплу, боится до неё дотронуться? Я не собираюсь прибегать к тем литературным уловкам, на которые не скупятся авторы, пытаясь привлечь читателя. Моя дилемма заключается в том, чтобы избегать хитростей соблазнения и в то же время не отказываться от лени, каковую я в достаточной мере ценю, пользуясь её преимуществами.

Говорят, что Леонардо да Винчи построил себе комнату, где стены были сплошь покрыты маленькими зеркалами. Он приходил туда размышлять, отдаваясь игре воображения в центре этого микрокосма, который «отображал» его, преумножая и изменяя его образ. Он сидел там, посреди множества отражений, в коих ему одному был виден смысл. Не так ли и мы всю жизнь окружены разрозненными осколками мозаики, в которых те же самые предметы и существа предстают перед нами снова и снова, но каждый раз под иным углом, изменяющим освещение и наполняющим их новыми значениями?

Повтор – это иллюзия. Он напоминает музыкальные вариации на заданную мелодию. И когда в конце композитор возвращается к первоначальной теме, то её непрерывное звучание уже дополнено всеми теми импровизациями, которые он вводил и которые нанизывались одна на другую.

Мозаичная композиция играет на парадоксе сродства и отчуждённости. Читателю надлежит сосредоточиться на самом себе, чтобы по ходу моих размышлений выбирать то, что перекликается с его собственными стремлениями; чтобы догадаться, какие из возможных путей приведут его хитросплетённые желания к осуществлению.

Вы тратите столько энергии, работая над тем, что изнуряет и истощает вас, и вы ещё досадуете по поводу усилия, необходимого для сближения с миром и для желания изменить его целиком и полностью?

Я понимаю, намного легче поддерживать всеобщее заблуждение, а не настоящую жизнь, но я отказываюсь поддаваться этой трусливой простоте, равно как я отказываю гнилым и злобным чувствам в праве душить человеческое понимание жизни, которую предстоит построить.

Мы так привыкли к приметам, тоскливая череда которых обусловливает повседневное выживание, что проблески безвозмездно открывающейся нам жизни пугают нас своей необычайной яркостью и ранят, точно уколы абсурда.

Я не хочу отступать от этого нелёгкого, но увлекательного пути, по которому я хожу взад и вперёд: от того, кто я есть, к тому, кем я хочу стать. Дорога моя змеится наверх и спускается вниз, остаётся неизменной и бесконечно преображается под моими ногами, что топчут, вскапывают и бороздят землю.

Во мнимом тумане слов и высказываний, когда нам кажется, что мы заблудились, всегда приходит миг, способный пробудить жизнь. Он отделяется от жижи бытия, где мы барахтаемся, и появляется, словно предчувствие неожиданной встречи.

Это столкновение с самим собой возвращает смысл и простоту того, что казалось сложным. Сознание обогащается тем, что у нас есть. Нет лучше средства от нехватки жизни, то есть от болезни выживания, чем собственное богатство – богатство наслаждения, творчества, любви, пьянящего желания избавиться от рыночного гнёта.

Нужно дать «глаголу» время проникнуть из головы в тело, где уже другие органы слуха услышат и по-своему воспримут его, где язык эмоций отточит его, прежде чем обращаться к сознанию, зародившемуся в результате нашей умственной деятельности и управляющему тяжестью и изяществом человека, который становится всё человечнее.

Сколько дней, сколько лет должно пройти, чтобы «разум обрёл плоть»! Чтобы научиться облагораживать наше эмоциональное зверство, вместо того чтобы подавлять его и выплёскивать в выгребные ямы варварства, как это принято, судя по длинной истории нашей бесчеловечности.

Я не согласен на меньшее, чем господство жизни. Я не стремлюсь ни проповедовать, ни пророчествовать. Мысли мои возвращаются на круги своя и продвигаются вперёд с каждым шагом, ибо зов не умолкает. Я ленив и рассчитываю на эффект резонанса, на эхо, которое разнесётся повсюду само собой, без каких-либо стараний с моей стороны. Делая ставку на близкое и далёкое, я отстраняюсь и опережаю самого себя. Я придумываю способы, которые позволили бы мне без ущерба вырваться с корнем из этой трясины под названием выживание. Мои действия идут вразрез с представлениями тех, кто ценой тщетных усилий бьётся и увязает в фатализме, где их едкая трезвость ума размокает, точно труп.

Хотите знать, что меня увлекает? Песня земли, в которой по образцу вышеупомянутых вариаций начальная мелодия совпадает с конечной. Мне важно заложить основы общества, где счастье, счастье моих детей, моей любимой, моих давних возлюбленных, моих друзей, близких мне людей было бы неотделимо от счастья созданий, по всему миру терзаемых тиранией денег, власти и товара. А также от счастья всех тварей, начинай с той, что живёт у нас внутри.

Между альфой и омегой моих стремлений есть лишь попытка, желание пролить свет на обоснованность этого выбора.

У вас на глазах меняется цивилизация

Вам посчастливилось родиться в поворотный момент истории. В эпоху, когда всё изменяется и ничто больше не будет прежним.

Это исключительная удача и страшное обстоятельство. Ведь любое изменение, как бы благоприятно оно ни начиналось, сопряжено с неопределённостью, поиском вслепую, неловкостью. Такая неустойчивость чревата заблуждениями, которые могут обратить достоинства в недостатки.

На ваши плечи до сих пор давит груз бесчеловечного прошлого. И мне думается, я не единственный, кто хочет с этим прошлым покончить. На безжалостной войне между старым и новым вы оказались в самом центре поля битвы.

Одна цивилизация рушится, другая появляется на свет. Несчастье получения разорённой планеты в наследство смешивается с неописуемым счастьем: счастьем лицезреть медленное зарождение такого общества, какого история ещё не видела, – возможного разве что в безумных мечтах тысяч поколений о существовании, достойном человека, о существовании, свободном от нужды, варварства и страха.

Мы уже отчаялись ждать того, что все привыкли считать химерой, утопией, и вот оно у нас на глазах становится былью.

Новое общество постепенно выходит из тумана. Это ещё только заготовка, и лучшие замыслы соседствуют с худшими. Вы не просто стоите перед бесформенной глыбой, из которой вам надлежит высечь живую и гармоничную скульптуру, вы – часть этой глыбы.

Столкнувшись с парадоксально единоличным и коллективным опытом, вы должны отважиться на него в одиночку, и в то же время многие другие будут идти бок о бок с вами, также пытаясь «изваять собственное бытие».

Собраться вместе для того, чтобы построить собственное и всеобщее счастье – что может больше соответствовать нашему человеческому призванию? Из этого захватывающего приключения вы очень быстро извлечёте тройной урок:

а) если желать чего-то всей душой, то желание непременно сбудется;

б) ничто не даётся навечно;

в) посему остерегайтесь тщеславия и высокомерия!

Старые кошмары ещё сеют смуту в наших мечтах об обновлении

Я расскажу об удручающем меня прошлом, о воодушевляющем меня будущем и о настоящем, где каждую секунду невыносимая, на мой взгляд, действительность вступает в схватку с той живой действительностью, к которой я стремлюсь.

Достаточно лишь окинуть взглядом эти десять тысячелетий нашей истории, чтобы понять, какая пропасть лежит между технической эволюцией и нравственным прогрессом. Дорога, ведущая от неолитической кузницы к атомным электростанциям, бесконечна; чудовищно короткое расстояние пролегает между разорением первых городов-государств за шесть тысяч лет до нашей эры и нацистскими лагерями, советским ГУЛАГом, геноцидом в Руанде. За время, прошедшее от бронзового кинжала до баллистической ракеты, военные скоты ничуть не изменились.

Что такое технологический подъём и сокровища искусства по сравнению с нищетой и страхом, неизменность которых будто превращает протяжный плач страдающего человечества в бесконечный крик?

Как можно забыть, что пока гений Баха обогащает мировую культуру, миллионы несчастных умирают от голода, встречают свою смерть в муках, гибнут в побоищах, устроенных войсками принцев и правосудием знати?

Я жил в мире, где иго традиций вынуждало ходить с опущенной головой. Горе тому, кто смел расправить плечи и выделиться из рабской толпы! Сила, ложь и хитрость пинками и обещаниями заставляли его снова встать в ряды, вернуться в стадо, которое Государство, Церковь и идеологии вели со всех концов света на бойню.

В те времена мы учили детей, что общество делится на две части: на тех, кто́ пожирает, и тех, кого пожирают. С раннего детства приходилось бороться. За кого, за что? В ход шли самые благородные и самые подлые доводы, только чтобы втянуть нас в битвы, которые никогда не были нашими. Нападая на других, мы сражались против самих себя, чаще всего даже не подозревая о том зле, жертвами и в то же время пособниками коего мы становились.

Дать хищнику власть над уязвимым существом – вот преступление против детства, которое продажная цивилизация безнаказанно совершала вплоть до наших дней.

Личную и общественную историю так упорно пичкали противоречиями, разочарованиями и обманутыми надеждами, что редкие проблески счастья, как правило, тонули в циничных насмешках, полных горечи и озлобленности.

Так и не найдя себе предназначение, способное оправдать надежду на освобождение от гнёта, то́лпы с рабской покорностью подчинялись избранным или самозваным правителям, которые, обещая лучшую жизнь, доводили их до нищеты и погибели. Несмотря на все их различия, те зловещие марионетки, какими были Гитлер, Дольфус, Ленин, Троцкий, Сталин, Муссолини, Франко, Мао Цзедун, возвеличивались, в большинстве случаев следуя примеру повседневности. Ведь, по правде говоря, они были всего лишь утрированными слепками с образцовых отцов семейства и мелких начальников, копошащихся вокруг нас, точно тля.

Встряска Французской революции

Меж тем, более двух веков назад экономическое, политическое и социальное землетрясение пошатнуло рельеф и структуру мира, столь древнего и незыблемого в основе своей, что казалось, будто он построен по замыслу вечного Бога. Сегодня мы знаем, что Высший разум, этот настоящий суккуб человека, – выдумка священников и правителей, призванная гарантировать неприкосновенность закону старшинства, который определяет взаимоотношения господ и рабов.

Французская революция покончила с экономикой, семь тысячелетий подряд опиравшейся на сельское хозяйство и на присвоение земли. Бог умер на эшафоте вместе с нерадивым Людовиком XVI, павшим жертвой того символа, воплощением коего он являлся. Тогда же предали казни и двуглавый монархический и божественный принцип, венчавший иерархическую пирамиду, целостность которой была залогом нерушимой тирании. Лишившись священности своей главы, эта пирамида с отсечённой верхушкой не могла не рухнуть, сколько бы усилий ни прилагали идеологические диктатуры – от Робеспьера до Мао – в попытке восстановить её унитарную и мифическую структуру.

Крах Старого порядка и отказ от его монархического и религиозного тоталитаризма провозгласили победу свободы, равенства и братства. Благодаря революции 1789 года философия энциклопедистов, всех этих Дидро, Д’Аламберов, Гольбахов, Шамфоров, Руссо, Вольтеров, Мелье, утверждала и подпитывала идею перехода от мечты к реальности.

Надежда на истинно человеческую жизнь вызвала беспрецедентный в истории коллективный подъём. Вероятно, впервые у людей возникло ощущение, что жить не значит выживать и что достойное существование не может сводиться к тому, чтобы изо дня в день кое-как добывать себе пропитание, точно «пташки, что едят лишь со страху»[1].

Выживание свойственно животным, а не человеку.

Ловушка свободного обмена

Если религиозное мракобесие, ограниченное мышление, запреты, карающие свободомыслие, были плодом экономического и социального бездействия, присущего структуре земельных наделов, то и Декларация прав человека тоже возникла по большей части из экономических нововведений: из свободного передвижения людей и товаров, которое обозначило окончательную победу буржуазии над аристократической тиранией.

Но что же происходит? Свободный обмен, явившийся свидетельством становления свободной жизни, в скором времени превратился из мечты в кошмар.

Очень быстро стало ясно: предоставленная торговле свобода наделяла силой прибыль и алчное «обогащайтесь!», отрицая, запрещая или выхолащивая все те права человека, в формировании которых она прежде участвовала.

С 1792 года две соперничающие группы способствовали этому каждая на свой лад. Либерализм жирондистов без колебаний смешал человеческую свободу со свободой предпринимательства. Что же до этатизма Робеспьера и якобинцев, то как раз елеем свободы они и смазали брусья гильотины. Вспомним же возглас Манон Флипон: «Свобода, сколько преступлений совершается во имя твоё!» Не забудем же Олимпию де Гуж, которая лишилась головы за то, что призывала к равенству между женщиной и мужчиной.

Победа капитализма над аграрной экономикой сделала из «промышленных магнатов» образец нового человека, человека деятельного, чья энергичность и технологическая смекалка должны были привести общество к благосостоянию. Но едва разбились оковы устаревшей экономики, как в свою очередь появился капитализм в виде закрытой структуры, несокрушимого мира, где изменения происходили лишь внутри замкнутого пространства, строго ограниченного стремлением к прибыли и уничтожением любых сдерживающих факторов. Те, кому удалось вырваться из аграрного деспотизма, угодили в капкан финансовой тирании.

Дабы оправдать эксплуатацию пролетариата, промышленный капитализм распространил идеологию технического и общественного прогресса, цинично отождествляя её с буйным ростом предпринимательских прибылей. Целый арсенал законов, обеспечивающих свободу самообогащения, был нацелен на то, чтобы разрушить свободу жизни – свободу, крики которой следовало задушить.

От повышения производительности к потребительству

Погоня за максимальной прибылью неизменно руководила развитием капитализма. Именно она постепенно заменила принудительные производственные обязательства на столь же сильно навязываемую мотивацию к потреблению.

Начиная с XIX века производство товаров потребления и сырья являлось приоритетным сектором экономики и первоочередным источником дохода, но в 1950-х годах наметилась новая направленность, приведшая к ощутимому брожению умов и настроений.

Потребность в производстве сформировала рабочий класс, каторжный труд и нищенские зарплаты которого обеспечивали обогащение управленцев и буржуазии. Эти новые рабы отличались от крепостных Старого порядка лишь одной чертой: осознанием несправедливости судьбы, приговорившей их к бедности, в то время как они сами производили богатства нации. То есть они присвоили себе право бороться против лжи и буржуазного гнёта. Они считали себя двигателями исторической миссии, поскольку их освобождение повлекло бы за собой распад классового общества и заложило бы основы общественного равноправия.

Где они брали оружие? Из той же философии Просвещения, которая вооружила когда-то и буржуазию, а та, истребив тиранию Старого порядка, навязала обществу собственный деспотизм. Вышедшие из буржуазных кругов мыслители восстали против авторитарной и патриархальной власти, против этого достояния монархического и теократического режима, и вот пролетариат встретил ту же власть, но уже в светской форме: она покончила с Богом, однако оставалась, как и прежде, неистово деспотичной.

Иллюзия потребляемого благосостояния

Во второй половине XX века всемогущий сектор промышленного производства постепенно уступает место сфере потребления. Это новое направление было необходимо для сохранения капиталистического строя.

Восстание колонизированных народов фактически грозило лишить промышленные цивилизации сырьевого снабжения. Как можно было избежать подобного риска? Решение так называемой демократической Европы сводилось к тому, чтобы заменить эксплуатацию восставших колонизированных стран колонизацией рабочих масс – идея эта обладала несомненным преимуществом, поскольку для её осуществления не требовалось прибегать к силе.

Итак, пролетариев стран-колонизаторов пригласили на пир дураков, где они же и оказались дураками: их позвали на мировое застолье всеобщего потребления (в США к тому времени уже успешно экспериментировали с этой новой формой рабства). Эксплуатируемый народ привыкал каждый раз переодеваться в одежду потребителя, сняв синюю рабочую робу или белый воротничок.

Им понадобилось некоторое время, чтобы понять, что переходя от одного завода, подчинённого производственным обязательствам, к другому заводу, где привлекательность потребительских товаров побуждала их тратить зарплату, они подвергались двойной эксплуатации.

В действительности капиталисты выигрывали на обоих полях: с одной стороны, их доходы меньше страдали от забастовок и непрекращающихся протестов рабочих; с другой – доступ большего количества населения к товарам потребления, прежде предназначенным исключительно для буржуазии, обезоруживал пролетариат, тайно вынуждая его работать больше, дабы ещё больше потреблять. Его новое положение – которое давало ему иллюзию принадлежности к буржуазии – постепенно лишило его классового сознания и заставило позабыть самое имя своё, «пролетариат».

Меж тем, класс определяется через бытие, а не через обладание. Буржуазия в этом смысле – класс-полукровка, единственный, который стремится свести свое бытие к обладанию. Для аристократии бытие ограничивается правом рождения, смехотворной основой презренной тирании. Бытие пролетариата – это «долженствование бытия»; собираясь уничтожить все классы, начиная со своего собственного, он отождествляет себя с движением «бытия», упраздняющим превосходство «обладания».

Потребительство приравняло все ценности к рыночной цене

Переход от повышения производительности к потребительству вызвал настоящее землетрясение в мире, где правили до тех пор ограничения, полномочия, иерархия и преклонение перед религиозными и идеологическими ценностями.

Власть руководителей была неотделима от необходимости навязывания норм производства. Медленно, но верно она отмежевалась в сторону демократии супермаркетов, где личный выбор осуществлялся безгранично, с одним лишь исключением: «свободно» выбранные покупки необходимо было оплачивать.

Побуждение к получению удовольствия было особенно выгодным для продажи. Методики рекламной коммуникации настойчиво подчёркивали жизненную необходимость огромного количества вредных, посредственных или ненужных товаров. Бесконечная назойливость добралась до подсознания, звеня там чем-то вроде нескладного вальса с гаммами ложных потребностей и искусственных желаний, которые пытались заглушить мелодию истинной жизни, мало чувствительной к избитым напевам фанфарной лжи.

Однако иллюзия свободного личного выбора окрасила в заманчивые цвета эту идеологию удовольствия под названием гедонизм. Потребительство выбросило за борт старые нравственные и религиозные сомнения, придавившие тяжестью греха и вины сладострастные влечения. Авторитет жертвенности, этой древней добродетели, которой учили нас веками, оказался основательно подорван.

Новая экономическая волна также способствовала – хотя и непроизвольно – критике труда, ставшего для буржуазии настоящим предметом культа. Трудовой идеал и прославление его духовности порядком им опостылели, когда выяснилось, что труд, в общем-то, позволял покупать счастье в рассрочку.

Потребительство изменило первичные модели поведения. Всё, вплоть до эмансипации женщин и детей, заботы о животных и бережного отношения к природе, поощрялось лишь ради того, чтобы разработать новый спектр товаров и увеличить цифры продаж, привлекая внимание потребителей к благосостоянию младенцев, девушек и собак.

Революция повседневной жизни

Только после французского восстания мая 1968 года удалось понять, что потребительство, обещание состоятельного общества и последовавшее разочарование создали весьма благоприятные условия для настоящей революции повседневной жизни.

Когда новое экономическое течение нанесло удар по вековым традициям, молодые поколения того времени взялись за ликвидацию всех ценностей, унаследованных от устаревшего общества, а затем приспособленных к современным буржуазным условиям: патриархального строя, иерархии, Церкви, армии, труда, жертвенности, авторитета мужчины и отца в семье, пренебрежения к женщине, к ребёнку, к природе. Ничто не ускользнуло от их ядовитой критики. Цензуру подняли на смех. Так исчезли мнимое преступление богохульства, принцип оскорбления величия, нравственный порядок, подобающее уважение к высокопоставленным духовным и светским лицам.

Увы, всё, что не пустило корни в повседневной жизни и в стремлении к освобождению, тотчас же увязло и утонуло в болоте обыденного разложения. Конечно же, мода на потребляемые свободы не имела своей целью освобождение мужчин и женщин. Она лишь вторила лейтмотиву, день-деньской звучащему повсюду: «Потребляйте! Неважно, что, только потребляйте!»

Обменная ценность товара была с экономической точки зрения важнее ценности его применения – его пользы – и его качества, и потому рыночная логика стремилась уравнять и превратить во взаимозаменяемые те изделия и идеи, которые прошлое отвергло или окружило ореолом престижа.

Настоящая чистка выпотрошит религиозные и идеологические ценности, каковые прежде считались непреложными, но также и общечеловеческие ценности – самобытность, единомыслие, свободу тела и духа – из поколения в поколение противодействующие угнетению и господству лжи.

Многие поняли тогда, что лучше вкладывать свою жизненную силу в построение настоящей жизни, вместо того чтобы тратить её на идеологические и религиозные распри, кровью и грязью очерняющие ничтожные и пафосные победы.

Мысль об истинно прожитой жизни начала прокладывать себе дорогу. Это лишь первые шаги, но какими бы неуверенными они ни казались, нет сомнений, что эта мысль сможет воплотиться в превосходстве всего живого.

Финансовый капитализм, или Помойные деньги

И всё же наметилось отступление от верного пути – недолговечное, но, как и любое отступление, опасное. Новый виток эволюции капитала в очередной раз опутал тоталитарной сетью волю к жизни, залогом которой стало Оккупационное движение мая 1968 года, поддержавшее становление человеческого общества и разрушение рыночной цивилизации.

Почему же почти пятьдесят лет спустя эта сила жизни, разбуженная в 1968 году, вынуждена уйти в подполье и оттуда продолжать борьбу, по крайней мере до тех пор, пока груз отчаяния не сломит её, превратив её в рефлекс смерти, в стремление к самоуничтожению? Потому что на смену потребительскому капитализму пришёл финансовый капитализм, прекративший вложения в предприятия, отказавшийся от активных действий и получающий основные доходы от Биржи и от управления финансовыми рисками.

Циклон финансовых расчётов сравнял с землёй все ценности прошлого, как человеческие, так и бесчеловечные. Ни одно верование, ни одна идея, ни одна модель поведения не уцелела под напором денежного потока. Всё исчезает, сменяясь непонятно чем ради единственной абсолютной величины: денег. Безумных денег, денег, существующих только ради денег и разоряющих планету в исступлённой погоне за краткосрочной выгодой.

Абсурдная диктатура биржевой игры учредила господство меркантилизма «последних дней», апокалиптического меркантилизма, который, затеяв гонку в никуда, будоражит тело и туманит рассудок.

Зловещий голос продолжает звучать на манер хитроумных библейских пророков, удерживая внимание толпы, обезумевшей в предчувствии конца света. Он провозглашает: «Наслаждайтесь тем, что дано вам сегодня, потому что завтра будет хуже!» Он проповедует фатализм, он распространяет страх и покорность судьбе, из коих остатки государственной и демагогической власти спешат извлечь материальную и духовную выгоду. Сведения, которые дистиллируют средства массовой информации, прислуживающие международной мафии, систематически оболванивают толпу и заставляют её пресмыкаться и плясать с безропотной горечью.

Культура: за и против

Некогда ведущую роль играла идейная система под названием культура, влияние которой отражали светские традиции и ритуалы. Культура распоряжалась обычаями. По негласной договорённости она была высшим критерием цивилизации, с гордостью демонстрирующей свои религиозные и нравственные предрассудки, мирные или воинственные настроения, знания, искусство, науку, архитектурные сооружения, библиотеки, музеи.

Каждому школьнику полагалось быть просвещённым, в отличие от невежественного сброда, то есть работников физического труда, коих интеллектуалы должны были подчинить себе, утверждая их в низкой зависимой роли или же ведя их за руку к «поющему завтра»[2].

Передавая достижения культуры колонизованным народам, отнесённым к категории примитивных, промышленная прогрессивная позиция признавала за ними право на некий способ существования, словно по милости Божьей выходящий за рамки их положения упряжных животных. В пантеоне всемирного империализма буржуазия каким-то образом объединила догонскую или эскимосскую культуры с пролетарской. Тем самым она жаловала эксплуатируемому классу достоинство, которое она же затем и отнимала, отбрасывая его на низший уровень выживания.

Культура была боевым средством. Она завоевала всеобщее признание, обороняясь от натисков то шайки нацистских интеллектуалов, превозносящих грубую силу, то маоистских эрудитов, воспевающих изнурительный физический труд и принуждающих к нему поголовно всех студентов.

И снова её приходится защищать, с тех пор как на рынке, где бродят жалкие дипломированные рабы, Шекспир и Данте не стоят и ломаного гроша по сравнению с информационными технологиями, позволяющими продавать и продаваться.

Однако рано или поздно придётся обратить внимание на неоднозначность культуры, можно даже сказать, на её самозванство, поскольку она, по сути, не что иное, как способ незаконного присвоения знаний.

Не она ли результат отчуждения, лежащего в основе оторванности человека от самого себя: преобразование жизненной силы в рабочую и, как следствие, разделение между умственным и физическим трудом, признающее за головой право управления телом и подчиняющее земную материю игу духа?

Будучи системой мышления, отделённой от жизни, – идеологией – культура является nolens volens инструментом власти. Удивительно ли, что она несёт в себе зародыш того самого, презирающего её популизма?

Культура – это замкнутое пространство, понятийная темница, которую необходимо отпереть. Избавиться от её отчуждающего влияния можно, лишь освободив всё то, что она посадила в клетку своего стремления к господству.

Познание жизни опирается на жизненно важную страсть: любознательность, желание постигать, жажду знаний. Живая энергия блещет в детском изумлении, пока жажда власти, внушённая хищнической педагогикой, не одолевает и не иссушает её.

Знание – это желание, свойственное ребёнку и всякому, кто сохранил в себе детство. Мы хотим, чтобы каждый был знающим исходя из желания, а не ради того, чтобы удовлетворить собственную потребность в превосходстве. Что ещё может доставить такое удовольствие, как не возможность щедро сеять знание в землях, сулящих богатый урожай?

За властителем дум бездумно следует раб

С детства и до вступления во взрослую жизнь моим воспитанием руководил интеллектуальный терроризм, преподносимый под маркой «нашей» европейской культуры. Едва ли менее опасные, чем средневековые теологи и схолиасты, философы и мыслители – сколь бы сведущими и великими их ни считали – расставляли вехи и собирали мзду в виде обязательных критериев знания на королевских дорогах и просёлочных путях, по которым шла мысль.

Декарт, Кант, Спиноза, Гегель, Кьеркегор, Маркс, Ницше, Бакунин, Фрейд, Гроддек, Райх были теми камнями, что мы с вызовом кидали в лужу споров, плохо скрывая желание произвести впечатление на оппонентов, которых мы презирали.

Понятия не имея об Адорно, Блохе, Беньямине, любители рассуждать о марксизме, об этой отрыжке Ленина, Троцкого, Сталина и Мао, сталкивались лбами с тогдашними болванами – Сартрами, де Бовуар и примкнувшими к ним. Пока шла полным ходом абсурдная борьба политических догматов, толпа политико-философских инквизиторов исступлённо предавала анафеме всю эту модную ересь, то есть «уклонистские» интерпретации марксизма.

Отсылками к догмам перестали махать, точно дубинками, лишь когда закончилось это смехотворное и в то же время кровавое шарлатанство – вспомните сталинские процессы или китайскую культурную революцию. Интеллектуальное высокомерие в духе «Маркс сказал… Фрейд утверждал… Ницше обосновал…» стало вызывать лишь насмешки.

Конечно же, нельзя было не порадоваться развенчанию культа личностей, которых нам прежде было велено почитать или ненавидеть. Но когда нам, наконец, негласно позволили думать самостоятельно, что должны были мы обнаружить? Не тот ли перегной бытия, куда уходят корни по-настоящему важных прений и откуда их затем вырывают, коверкая на обширных и пустых территориях абстракции?

Погрузиться в великую мировую библиотеку и самим черпать из неё частицы человеческого разума, столь необходимые для любой жизни, – не это ли возможность вновь открыть для себя удовольствие, с которым мы учимся и учим, удовольствие, наконец-то освобождённое от удушающей жажды власти?

Властителей дум больше не существовало, и это предоставляло живой мысли огромное пространство для исследования. У нас были все возможности свернуть с путей, проложенных культурной абстракцией.

Увы, погоня за наживой превратила чистый лист, с которого мы собирались начать новое общество и новую цивилизацию, в бесплодное и грязное место, непригодное для долгожданных торжеств. Мы жили в предвкушении праздничного изобилия, а вместо этого нам предстояла генеральная уборка.

Подставляя спину под хлыст денежного тоталитаризма, мы вступили в эпоху пустоты, в эпоху нигилизма. Игру в шахматы ведёт идиот. Изнанка равна лицу. Нет больше ни низа, ни верха, ни права, ни лева. Всё унеслось в водовороте наживы, опустошающем жизнь.

Разорение всей планеты и неизбежное исчезновение видов – вот настоящее небытие. Трава не вырастет там, где прошла большая косилка прибыли. А тем, кто мечтает о посеве и урожае, финансовая диктатура не оставит ничего, кроме бесплодного гнева и отчаяния.

Все религии, идеологии и верования постепенно выпотрошила одна-единственная религия, одна идеология, одна вера: всемогущество денег.

Господство Духа не вынесло свержения божественного господства. Когда богов стащили с пьедесталов и сбросили вниз, из их обломков выросли идеологии, превратившиеся в настоящие светские религии. Затем крупнейшие идеологии в свою очередь распались и потеряли священную неприкосновенность, некогда украденную у Церквей.

Сегодня осталась лишь пустая мысль; как мысль, отделённая от жизни, она стоит особняком. Чем бы её ни наполняли, она всё равно неизменно пуста, поскольку её оправданием служит само её назначение, заключающееся в том, чтобы отнимать сознание у жизни, прожитой опосредованно, стремящейся к видимости и оттого ещё менее подлинной.

Критику, с которой молодые поколения выступают против выдающихся культурных деятелей, сформировавших наши убеждения, взяла на вооружение рыночная система, воспевая бескультурье и избавляясь от литературы, истории, философии, преподавания греческого и всего того, что не входило в программу «обогащайтесь!».

Задачей школ отныне стало не распространение знаний, а предоставление старшеклассникам оружия, необходимого для завоевания рынка и для этой постыдной борьбы за выживание, где человека судят по его склонности к успеху или к неудачам.

Естественно, рыночная цивилизация всегда отдавала предпочтение обменной ценности, то есть тому, что можно обратить в валюту. Но несмотря на ту холодность, которую она привносила в общественные взаимоотношения, она хотя бы учитывала практическую ценность изделий, их пользу. Деньги пачкали кровью и калом всё, чего они касались, но их наличие позволяло выживать. Приобретение имущества служило извращённым утешением в муках безрадостного существования. И по мере того как исступлённая погоня за прибылью разрушает планету и жизнь на ней, деньги медленно, но верно устремляются в небытие. Их обесценивание – это уже не следствие случайного стечения обстоятельств, а симптом происходящего в данный момент саморазрушения.

Меркантилизм завладел продажными интеллектуалами. Они собираются уничтожить культуру, поскольку она бьёт по карману, не приносит пользы на рынке и может подстегнуть любознательность, всегда готовую разоблачить ложь власти. Мракобесие выгодно для коммерции.

Но кто же противостоит популистскому обскурантизму, превознося культуру заурядности и опираясь на самые безнравственные предрассудки? Другие интеллектуалы, сторонники элитарной, платной культуры, культуры, предназначенной для богачей, культуры, у которой удалили нервы и которую мумифицировали в саркофаге спектакля.

Нас совершенно не интересуют эти пикрохоловы[3] войны, противопоставляющие культуре бескультурья рыночную культуру, где знание – лишь приманка для прибыли. И популизм, и элитарность в одинаковой мере распространяют невежество. А невежество всегда на руку тиранам.

Я хочу, чтобы знание во всём своём многообразии было доступно каждому. Выйти за рамки культуры значит сохранить её же как достояние общечеловеческого знания, сокрушив её как отдельную область, как идеологию и орудие власти.

Вернём же полную свободу этой страсти к знаниям, которая всегда столь сильна в детстве и которая такой бы и оставалась, если бы её не сбивали с пути и не развращали козни бытового хищничества! Начнём с бесплатного доступа к образованию, к обучению, к консерваториям и академиям, к чтению, к музеям и выставкам, к концертам, операм, публичным лекциям, семинарам учёных и исследователей! Пусть каждый беспрепятственно делится своими знаниями, и пусть радость познания подпитывает радость просвещения!

Начать всё с самого начала, так, чтобы наслаждение жизнью покончило с тоскливым выживанием – вот условие sine qua non[4] истинного человеческого прогресса. Вот наша основная задача. Вспомните об этом, когда настанет час самоуправляемого общества!

Отход в популизм, культура небытия и оглупение масс

Эрозия доходности делает почву бесплодной. Лозунг «нет истины, все позволено»[5] тиражирует выгодный для предпринимательства нигилизм, поскольку хаос способствует всем видам хищения.

Увлёкшийся биржевыми играми капитализм рассчитывается за разрушенное прошлое, истребляя настоящее; он занимается выгодной распродажей мусора и скидывает на рынок мёртвые идеи, которые – какими бы испорченными они ни были – поспешно восстанавливаются и подстраиваются под современные пристрастия.

Государство и многонациональные корпорации пользуются затхлостью страха и эмоциональной чумой, чтобы вырядить в новые платья такие гнилые и тошнотворные идеологии, как патриотизм, коммунитаризм, трибализм, неолиберализм, неокоммунизм, неофашизм. Эти аферисты вынуждают граждан выбирать из двух зол: либо дорогостоящую защиту, либо отсутствие защиты, причём опасности второй альтернативы поручено демонстрировать наёмным убийцам.

Пролетариат осознавал необходимость борьбы против эксплуатации человека человеком. Плебеи же обладают лишь животным инстинктом выживания. Их ослеплённое восприятие подчиняется силе хищника и хитрости жертвы. Они замыкаются в себе, дрожа от мелочного страха и защитной злобы, которые заставляют видеть в присутствии другого, чужака, человека «извне», иного – еврея, араба, цыгана, гомосексуалиста или даже соседа по лестничной клетке – угрозу всеобщего уничтожения.

Смутный ужас, порождённый воображением, лежал в основе кровавых попыток возрождения национализма, религиозного фанатизма, пуританства и ответной волны гедонизма.

Как этому противостоять, как бороться с консерватизмом и преградить дорогу самому нестерпимому популизму? Ни одно из предлагаемых решений не годится. Мы не хотим встречного насилия, отвечающего страхом на страх и агрессией на агрессию. Точно так же мы не признаём гуманистическое лицемерие, эту блеющую и слащавую благотворительную идеологию, превращающую права человека в рекламную упаковку, продажа которой приносит огромный доход.

Коррумпированность, характерная для культа денег, разрушила границы между правыми и левыми партиями. Она же их поспешно и залатала, пытаясь скрыть своё возмутительное распространение под масками предпринимательского карнавала, царствующего на обоих берегах.

Ведь ни в коем случае нельзя допустить, чтобы народный гнев обратился на истинных виновников экономической, политической, общественной и экзистенциальной катастрофы: а именно на финансовую систему и мафию многонациональных корпораций. Нельзя дать взглядам устремиться к горизонту, где извиваются щупальца, которыми рынок и биржевая спекуляция постепенно опутывают всё вокруг.

Проверенные на рекламе методы коммуникации применяются для того, чтобы отклонить эту ярость, направить её против козлов отпущения, подстегнуть абсурдные столкновения между Добром и Злом – двумя совершенно взаимозаменяемыми понятиями, которые в равной степени удобны для обеих фракций.

Популизм – это обман народного гнева, демагогическая обработка возмущения и протеста.

Сознание и эмоции

Человеческое сознание просеивает сумбурные эмоции и очищает их. В этом процессе оно старается преодолеть их примитивизм. Оно возвращает их к поиску той гармонии, что теоретически нам предначертана.

Поощрение эмоциональных порывов, наоборот, ослепляет сознание и сгущает тьму, где спрут хватает свою добычу. Таков стандартный способ поиска сторонников и, в частности, это приём популизма, мода на который отражает угасание пролетарского сознания и его перерастание в плебейство. Так действуют подстрекатели, демагоги, эксперты по коммуникации, журналисты-кровопийцы, караулящие «сенсацию на продажу». Информация сводится к блефу, к «жареному», она эксплуатирует слова, заставляя их прислуживать власти. Что может быть проще, чем оболванить и унизить общественность, которой стоит лишь свериться со статистикой, дабы убедиться, что народу – согласно доктрине, проверенной вековым деспотизмом, – достаточно хлеба и зрелищ.

Религиозной, идеологической, коммерческой и стяжательской пропаганде нужна скотина, чья слепая вера возьмёт верх над восприимчивым и критическим разумом. Тоталитаризм денег смог быстрее, чем промывка мозгов, создать царство дураков.

Прославление заурядности и ничтожества всегда было прерогативой авторитарной власти. Впрочем, способы бывают разными. Прежние тирании воспевали божественное величие и королевский блеск, наглядно показывая «низшим» классам, как им посчастливилось попасть в подобную кабалу.

Наши продажные демократии пользуются противоположным методом: идиотизм последних глав государств и их сообщников является образцом для предполагаемого слабоумия их избирателей. Заурядность стала лучшим компаньоном враждебности. Ничто не угрожает человеческому рассудку больше, чем озлобленное пресмыкание, поскольку рабы не успокоятся, пока им не удастся поиграть в хозяев, подчиняя себе ещё более слабых, чем они сами; так безработные, пеняя на свою жалкую участь, впадают в расизм и ксенофобию, не подозревая, что многонациональные корпорации, единственные виновники их бесправия, бесконечно рады столь благоприятному отвлечению внимания.

Коллаж Б. Пере (без назв., 1929 г.)

Пятно интеллектуальной крови

«Воды всех морей не хватит для того, чтобы отмыть пятно интеллектуальной крови». Это высказывание Лотреамона со временем стало приобретать всё более и более точное значение. Даже Гёльдерлин, мечтающий о примирении человека с самим собой, не питал доверия к интеллектуалам.

«Всем сердцем я ненавижу шайку господ и попов, / Но более прочих – гения, который якшается с ними».

Как объяснить склонность стольких художников, писателей, мыслителей терпеть, обслуживать и даже восхвалять тех, кого Морис Бланшар раз и навсегда заклеймил позором?

«О Вожди народа, свора отбросов, / Что отравляет мозги и сердца!»

В этом я вижу последствие экзистенциального разлома, который обусловливает превосходство интеллекта над ручным трудом, духа над материей, неба над землёй. Рано или поздно придётся извлечь урок из этой двойственности, которая вместе с трудом, с разделением труда, проникла, точно клин, в человека, расщепляя его напополам.

Примирение человека с природой предполагает примирение головы с телом, восстановление их первоначального единства. Подъём рыночной цивилизации повлёк за собой притупление человеческих качеств в человеке. Упадок старого мира отныне предвещает возрождение человечности, высвобожденной из скорлупы абстрактного человека.

Мне бы хотелось, чтобы мы раз и навсегда отбросили предрассудок, до основания пропитавший ядом общественное мнение. Нужно прекратить отождествлять интеллектуала с образованным человеком, эрудитом, учёным, мыслителем, поэтом, новатором.

Интеллектуал – это просто-напросто тот, кто ставит рассудок превыше чувственного разума тела. Все мы в разной мере обладаем способностями как к физическому, так и к умственному труду, поскольку веками образование предписывало нам подчинение хищной силе, которой нас якобы наградили боги. Новый союз человека с формирующейся человечностью уничтожит это одноклеточное деление. Мы научимся преодолевать противоречия между головой и телом.

Оторванная от жизни мысль стремится управлять жизнью. Первоначально она была одета в рясы религии, но в современный мир она вошла в нелепом светском наряде философии и идеологии.

Разногласия между идеями и жизненными стремлениями свидетельствуют об отдалении человека от его естества. В этом кроется причина экзистенциального недомогания, которое тревожит нас уже не первое тысячелетие и которое универсальная, но совершенно глупая диагностика определяет как «онтологическое».

Неправда, что человек рождён покалеченным изнутри, словно на нём лежит какое-то генетическое проклятие. Его единство раздробил злополучный экономический вектор, лишив его собственного я. Эксплуатация человека человеком нарушила процесс преодоления животного состояния, который начался в период палеолита – эпоху, характеризующуюся отсутствием войны и особым вниманием, уделяемым женщине. Возникшая затем цивилизация задержала движение человека в сторону человеческого становления, она сбила с курса судьбу, ведущую к творческой жизни, превратив её в убогие поиски пропитания.

Человечество застряло на стадии зародыша. Рыночная цивилизация помешала ему родиться. Она сделала из человека жалкого и нелепого недоноска.

Хищнический инстинкт, присущий царству животных, удалось превозмочь, одухотворить, превратить в нечто ангельское под предлогом покорения и усмирения живущего в нас зверя. Но зачем ещё его укрощать, если только не для того, чтобы заставить его работать?

Почему никто так и не понял, что процесс вытеснения и вымещения подавленных желаний, толчком которому послужило преобразование жизненной силы в рабочую, завершился победой варварства, обратившего всю историю от неолита и до наших дней в длинный след из кровавых потрохов?

Мысль, вырванная из жизни, цепляет и уносит с собой клочья, ими она и питается. У экзистенциального страдания нет иного объяснения.

Животное начало, мучительно дрессируемое небесным духом, сделало из нас гибридов. Посмотрите, как мировой театр срежиссировал на вселенских подмостках патетические и шутовские телодвижения этих бедолаг, рождённых от противоестественной связи ангела со зверем!

И только искусство жизни – какой-нибудь dolce stil nuovo[6] – избавит нас от этого душевного состояния, которое со свойственным ему высокомерием зажигает звёзды в грязи.

Интеллектуал выделяет идеологию, как паук – нить для паутины. Он в плену у того, что его кормит. И освободится он от этого лишь тогда, когда, услышав шёпот и крик собственного тела, станет глашатаем той жизни, что пульсирует у него внутри.

Идеология, болезнь бытия

Всегда есть опасность, что лучшие идеи могут стать худшими. В книге «Нет ничего святого, всё можно говорить»[7] я отстаивал принцип, которому до сих пор остаюсь безоговорочно верен: «Терпимость по отношению ко всем идеям, какими бы отвратительными, смехотворными и абсурдными они ни были! Нетерпимость к любому бесчеловечному поступку, совершённому будь то Государством, этнической группой или же отдельным человеком!» Наказание и уголовное осуждение расистских, сексистских, ксенофобских, любых ошибочных и безнравственных высказываний никаким образом не могут решить задачу их искоренения. Тюремное заключение или правовые взыскания, наложенные на пособников тошнотворных идей, слишком напоминают «популистское правосудие», спешащее изгнать собственную зачаточную мерзость, точь-в-точь как те толпы, что, крича во всё горло, требуют казни убийцы.

Тем не менее, признав во имя свободы самовыражения, что низости можно произносить вслух, мы вовсе не предполагаем, что с ними нельзя бороться. Мы уже видели, как на одном из самых очевидных принципов индивидуальной и коллективной свободы была основана идеология, дарующая экуменическое благословление любому, какому угодно мнению. Несносная манера называть антисемитизмом протест против политики израильского правительства или расизмом – неприятие положения женщины в исламе приводит к тому, что на весах ничтожного мышления самые благородные идеи весят столько же, сколько и их полные противоположности. Дабы уравновесить хвалебные речи в адрес женщины, природы, ребёнка и человечества, нужно ведь, согласитесь, чтобы спектакль вступил в полемику и с поборниками женоненавистничества, загрязнения среды, ксенофобии, гомофобии и – коли уж режиссура требует постоянного нарастания напряжения – почему бы не педофилии, насилия или убийства?

Не так давно было принято дразнить хромых, горбатых, инвалидов, смеяться над позором обманутых мужей и растлённых девушек. Прогресс нравов объявил о неуместности и архаичности подобного поведения. Метеоризм рассудка, некогда вызывавший презрительный смех, кажется нам теперь ошеломляющим и нелепым. Позволим ли мы прибыльному спектаклю нашей потенциальной несостоятельности стать опорой для угнетения тех, кто пытается существовать по-человечески?

Так же, как во имя жизни фанатики растущей рождаемости убивают миллионы детей и женщин, во имя свободы самовыражения общество пренебрегает свободой жизни и ставит её под угрозу.

Как легко превратить нас в абстракцию!

Сколько бы мы ни твердили о вреде оторванной от жизни мысли, этого всегда мало. Почему идеологии по-прежнему причиняют зло, даже когда из них вынимают религиозную, политическую и философскую начинку? Потому что они стали симптомами отдаления от естественного состояния. Они усугубляют раскол и разлад между человеком и земной средой, которую тот, надо сказать, впитывает с колыбели. Таким образом они выбивают его из равновесия и заставляют хромать.

Вследствие обязательного труда иерархические общества с самого начала вобрали в себя разграничение между умственной и физической функциями. Так получило распространение превосходство духа над телом, подражающее власти экономики над природой и хозяина над рабом.

Противостояние между телом и головой аналогично тому, которое возникает между общественной группой, попавшей в ловушку собственных беспорядочных эмоций, и вождём – светским и духовным – навязывающим ей свою тиранию под видом установления порядка.

То есть управляя инстинктами, разум стремится их подавить. Он их сдерживает, притесняет, а затем даёт им выход на потребу тирании, развязывающей конфликты, чтобы присвоить себе право их разрешать.

Так называемая предрасположенность к несчастью и саморазрушению, заставляющая людей пресмыкаться и убивающая в них стремление к счастью, является плодом тоталитарного мира, системы эксплуатации, в которой взрывы ярости служат разрядкой для вытесненных чувств. На этом зиждется извечное движение, прогибающее человека до самого низа, дабы затем вновь дать ему подняться, направив его против его же собственной человеческой природы.

Уильям Блейк блистательно раскритиковал ту мерзость, что лежит в основе власти интеллекта: «В каждом душераздирающем крике ребёнка я слышу звон цепей разума».

Ребёнок – это жизнь, природа, земная материя, из которой рождается человек. Эту жизнетворную мощь и пытается подавить кичливая и сухая абстракция, расставляя ловушки для прожитой реальности и пожирая её.

Озлобленный человек, или Месть тела, лишённого желаний

Пользуясь фашизмом, религиозным фундаментализмом, большевизмом, демократической погоней за единомышленниками или же радикализмом с претензией на революцию, популизм с готовностью нашивает жёлтую звезду на тех, кого Селин называет «буйно помешанными» или «светлыми головами». Длинная линия преемственности тянется от апологета христианства Тертуллиана до франкистского генерала Мильяна Астрая, и все они в один голос призывают: «Долой разум, да здравствует смерть!» Но ещё длиннее та линия, что исподволь присоединяясь к первой, предоставляет мудрости головы преимущество над мудростью сердца.

Почему же роль интеллекта неприемлема? Потому что она утверждает превосходство духа над плотью. Она не даёт телу права слова, и лишь из глубины темницы доносится голос раба, проклинающего тюремщика.

Абстрактный разум вытеснил чувственный разум, затуманивая, разлагая и отвергая его. Как будто встроенные в нас антенны, ловящие отзвуки жизни, отключены в угоду системе мышления, что принимает сигналы земной песни и превращает их в небесный гимн.

Арфа плоти, струны которой дрожат при малейшем дуновении, заставляя вибрировать всю вселенную, не затерялась в громогласной симфонии рыночной логики, но кто её слышит?

Однако каждое мгновение сталкивает человека с абстрактным существом, которое, изо всех сил стараясь превратить зверя в ангела, лишь добивается победы одухотворённого зверства.

Хитрость духа заключается в том, чтобы скрыть возможность воссоединения каждого человека с самим собой. С раннего детства она не даёт телу развить чувственное восприятие, это универсальное практическое и в то же время теоретическое знание, за которое ратовали Рабле и Монтень и которое стало вдохновением для множества анархистских учений.

Целостный человек, неотступно следующий за самыми безумными гуманистическими мечтами, – не кто иной, как существо, познающее себя в процессе человеческого становления.

Надменный разум открывает двери глупости. Когда-то, несмотря на заносчивость, у такого разума был ещё стиль. Он обладал той живостью, без которой идеи превращаются в кладбища. Но мы видели, как в век, охваченный катастрофами, рождались умы, прославлявшие глупость и полагавшие, что тем самым они возвышают себя над певцами бессодержательности, которые задавали тон в обществе. В пустынях творческого воображения первые старались оживить самые что ни на есть сомнительные ценности прошлого – национальное, религиозное, этническое и общинное самоопределение, догму очищения и жертвоприношения… – противопоставляя их идеологии антирасизма, идеологической борьбе против антисемитизма, образчикам авторитарного и сутяжнического гуманизма, манипуляторам добродетели. Причём делали они это с таким лицемерием, что мерзости их оппонентов производили впечатление «истины».

Между пустопорожними прогрессивными идеями и многословием консерваторов существует некое тайное соглашение. С завидным единодушием слепцы, что мнят себя ясными умами и провидцами, скатываются в итоге в общую выгребную яму.

Мы притворяемся интеллектуалами каждый раз, когда нас охватывает ощущение раскола между нашими мыслями и жизненной силой, каждый раз, когда из-за некоего абстрактного понятия оскудевает и лишается плоти наше единственное неотъемлемое богатство – эта телесная жизнь, которой мы зачастую не даём высказаться, эта физиологическая, психологическая и умственная материя, голосом которой мы гнушаемся до тех пор, пока она не обратится к нам на языке тревоги и болезни, эта кобылица, которую мы, пытаясь обуздать, лишь раздражаем, вместо того чтобы успокоить, эта жизнь, которую мы, надрываясь, так сильно пичкаем всевозможным сором, что в итоге она изрыгает проклятия смерти.

Будь он хоть невеждой, хоть мудрецом, интеллектуал в своём экзистенциальном отчаянии – всего лишь надломленное существо, чья вырванная из жизни мысль истекает кровью.

Что за мрачная шутка эта популистская демагогия, извлекающая выгоду из абстракции культуры – то есть отчуждённой формы жизни и знания – для того, чтобы настроить против принадлежащего ей уникального наследия искусства и мысли толпу невежд, посредственностей, завистников, которые не ведают, что творят. И всё это во имя чего, кого? Не жажды жизни, а жажды власти, приводящей к деградации жизни. Не поэта, опьянённого жизнью, а параноика, которому ударило в голову зверство.

Быть может, в будущем сохранятся ещё тут и там крупицы этого национализма, который стал первой обширной идеологией, способной занять место религии и мифа социального единства, основанного на всеобщей вере.

В период территориальных завоеваний и капиталистического империализма «маленький человек», портрет которого нарисовал Вильгельм Райх, увидел в национализме кормушку, где его тщеславие могло нажираться, отращивая брюхо. Сегодня же упадок Государств и немощность их лидеров оставляют ему лишь пустой пузырь из кишок, и наполнить его способна только злоба.

Однако шквал варварства вызывают не пушки, не бомбы, не расистские речи, не ксенофобия и не фанатизм. А именно ненависть, страх, озлобленность тех, у кого рыночная цивилизация изо дня в день отнимает жизнь и любовь к себе, без которой любовь к окружающим неизбежно увядает.

Прежде затяжная война стравливала религию и философию. Отныне она продолжается, сталкивая прогрессивный дух и консервативный обскурантизм. Но основная битва разворачивается вовсе не на общественных аренах, где соперничающие за власть стороны дают волю эмоциям. Она разгорается там, где она возникла: в запутанном переплетении головы – главы – и подневольного тела.

До тех пор пока мы не преодолеем раздвоенность тела и головы, мы будем зажаты в тисках между абстрактным разумом и звериным инстинктом выживания, между псевдознанием, на которое притязают хозяева, и невежеством, приписанным рабам, о котором с гордостью заявляют сторонники добровольного рабства. До тех пор пока новый союз тела и чувственного разума не восстановит нашу утерянную целостность, невзгоды бытия не прекратятся. Сколь бы счастливо ни складывались наши обстоятельства, над нами по-прежнему нависает зловещая угроза возврата в бесчеловечность. Без этого основополагающего умиротворения мира на земле не будет.

Победа сердец состоит не в том, чтобы любить одних и ненавидеть других, и не в том, чтобы прославлять духовное братство, обрекающее себя на нечистоты гуманитарной лжи. Только молчаливая сила индивида, осознающего всеобщую жизненную мощь, к которой он причастен, может стереть бесчеловечность с лица земли. Потому что ей нет места в этом осмосе, возникшем внутри человека, между человеком и ему подобными, а также между человеком и минеральным, растительным и животным миром.

Для того чтобы человек преобразовался в человеческое существо, ему необходимо каждый день упражняться, отождествляя себя с волей к жизни. Причём не через какое-то мистическое озарение, а через удовольствия, получаемые среди прочих даров жизни, которая нам дана и которую мы хотим открыть для всех.

Разум, управляющий телом и физическим трудом, – это всеобщий порок. Во имя небесного и мирского духа он доводит людей до звериного выживания.

Его высокомерие течёт в жилах солдафона, фундаменталиста, демагога или насильника, и точно так же бушует оно в груди утончённого художника, моралиста или литератора.

Были ли Монтень, Дидро, Кьеркегор, Арто или Ницше интеллектуалами? Да, но они тяготились этим свойством и пытались от него избавиться с гораздо бо́льшим усердием, чем Валери, Селин, Сартр, Мао или Геббельс!

Нацистская доктрина, ратующая за хищного зверя, – не лучший ли это пример умозрительной баланды, которую состряпали «буйно помешанные»? Можно ли назвать культурными людьми тех, кто выхватывает пистолет, услышав слово «культура»? Разве они не то же отродье, что и пресловутые conducator[8] народа, делающие вид, будто «ведут его в левую сторону»? Они ненавидят друг друга и восхищаются друг другом, как Сталин и Гитлер, потому что родом они из одной небесной канцелярии. Они – сеиды господствующего духа, духа, что покоряет материю и указывает путь заблудшим… которым он выколол глаза. Любой, кто наделён полномочиями, ведёт себя как интеллектуал; у любого, кто замкнулся на интеллекте, изо рта горько пахнет властью.

Конечно же, знания недостаточно для того, чтобы обеспечить победу жизни, зато невежество всегда прислуживает тирании. Религиозный и идеологический обскурантизм доказал это сполна, запрещая и сжигая книги. Более того, щит, которым прикрываются образцы нежизнеспособной культуры от тех, кто их презирает, не может полностью оградить их от популистского и стяжательского варварства.

Инертность общества и психологическое закрепощение заставляют нас коситься на прошлое, развалины которого обступают нас со всех сторон, и пытаться построить настоящее из вороха идеологических и религиозных догм, в полной мере продемонстрировавших свою кровавую эксцентричность и совершенную несостоятельность. В мнимых столкновениях, где перемены лишь упрочивают незыблемость, границы между врагами стираются. Общее презрение ко всему живому сплачивает этих людей, хотя кажется, что оно должно их разделять.

Всё, что не удалось преодолеть, загнивает. Принесённое в жертву счастье ищет спасение в проклятии и в самоотрицании. Жизнь, потерявшая очарование, охотно насыщается ужасом. Уязвлённые чувства – это наковальня, на которой куют палачей. Люди, разочарованные и побеждённые в той жизни, которую они планировали сокрушить, громче всех воспевают смерть.

Если предполагаемая свобода не даёт вам права жить в соответствии с вашими желаниями, то остерегайтесь тех, кто, как говорил Бодлер, «думают, что провозглашают независимость, лая в унисон». Стадное существо не принадлежит себе, оно состоит в жалком и страшном братстве ненависти – ненависти к себе и к окружающим. Стадное существо – это сосуд, наполненный варварством, и одной лишь капли достаточно, чтобы содержимое перелилось через край.

Со всех сторон нас обступили живые, которые боятся жизни и презирают её. Став врагами самим себе, они повсюду видят врагов в зеркалах собственных навязчивых идей. Как всё смешалось вокруг! Тот, чьи мысли затерялись в расизме и ксенофобии, обнаруживает благородство и неожиданное чувство солидарности. А революционер в душе, проповедующий освобождение, ведёт себя на удивление подло, заставляя сомневаться в его добрых намерениях.

Чего стоят идеи, которые не прошли испытание жизни? Я ищу союза лишь с тем и с теми, кто помогает мне оживить жизнь – мою жизнь и жизнь окружающих.

И хотя с незапамятных времён нам приходилось сталкиваться с бесконечной чередой войн и конфликтов, мы продолжаем прятать лицо за двойным обманом: за вечно немощным сочувственным пацифизмом и за мыслью, что хищническая война встроена в наш генетический код, словно это какое-то последствие нашей неудавшейся эволюции.

Существует потребность в ненависти, и её постоянно необходимо удовлетворять. Ссоры в семьях и между соседями – это всё то же зловоние, в котором утопают распри между религиозными общинами, политическими фракциями и этническими группами.

Стал бы озлобленный человек так нетерпимо относиться к Другому, если бы он не видел в нём, как в зеркале, мутное отражение своего собственного образа? Ему нужна искусственно взращённая ненависть, чтобы изгнать своих же призраков. Его не тревожит ни страх перед осязаемой угрозой, исходящей от чужака, ни доказательства его потенциального пагубного влияния. Он согласен на всё, лишь бы анафема, которой будет предан Другой, избавила его от собственного ничтожества.

Он утопился бы в слезах, горько оплакивая самого себя, если бы ненависть к другому не стала для него спасательным кругом. Диалог невозможен. Имеет ли смысл объяснять ему, что ненависть к себе распаляет длительную агонию, именуемую выживанием, урезанной жизнью, сведённой к навязчивым желаниям и вымещению накопившихся страстей?

Справиться с этим можно лишь через стремление к жизни, каковое необходимо повсюду поощрять. Через своего рода оживление живого, которому иногда всё-таки удаётся не зачахнуть в сердце превратившегося в робота зверя.

Однако нужно ещё, чтобы эта жизнь проявилась со всей своей непреодолимой энергией, бросив вызов тому, что кажется непобедимым. Она должна быть не состраданием, а яростным желанием жить, яростью, которая разгорается наперекор ярости хищника.

Как бы биение жизни ни нарушалось, оно никогда не останавливается. И неизменно наступает тот миг, когда оно начинает звучать с новой силой.

Последний бой оборачивается затяжной войной, которая противопоставляет выбору смерти настойчивость жизни

Сколько раз видели мы, как народ устремляется к собственному уничтожению, точно лемминги, совершающие массовое самоубийство: солдаты, с гордостью ушедшие воевать в 1914 году, мазохистская волна китайской культурной революции, народы, превозносившие абсурдную программу нацистов, рукоплескавшие преступлениям Сталина, Мао, Пол Пота, Милошевича?

Мало ли умов зажигалось в те времена от первой же искры под барабанную дробь национализма, под знамёнами воинствующего самозванства? Склонность к самоубийству легко прикрывалась саваном идиотской славы. Что же до денежного тоталитаризма, то он, наоборот, убивает открыто и без мук совести: хищническая алчность заменяет ему категоричность мышления.

Но какая бесстрастность не таит в себе душевных мук? Внутри холодной громады эгоистического расчёта извивается клубок фрустраций. Кишащие черви несостоявшейся жизни завершают дело, которым методично занимается рыночное поглощение.

Говоря о нацизме, Эрнст Вихерт пишет следующее: «Из бесконечного множества скромных жизней, которые даже не перестраивались, возник ужас, погубивший землю, а вместе с ней и сердца».

Выбор смерти патологически притягивает тех, кого корысть и заведомое отчаяние вынудили отказаться от жизни. Это болезненное тяготение само по себе значительно как никогда прежде. Религиозные и идеологические движущие силы, за которыми ему ещё удаётся скрываться, больше похожи на безделушки, чем на маски. «Чистая и очищающая» ненависть отныне самостоятельно подкладывает бомбы и устраивает резню.

Внезапные вспышки самоубийственной чумы, лихорадочный подъём братства смерти, зараза террористов-камикадзе – всё это лишь побочные явления бытовой бесчеловечности – той, что растёт на навозной куче хищничества, обесценивает нравы и отбрасывает людей назад к варварскому прошлому. Именно такую бьющуюся в агонии и тревожную жизнь поддерживает популизм своими паллиативными средствами, стравливая друг с другом этнические, религиозные, идеологические, коммерческие и спортивные сообщества, чьи безжалостные битвы придают смерти иллюзорный смысл. Популизм наделяет смертоносное безумие, бьющее ключом из мук бытия, крыльями разума и целесообразности.

Индивидуальная или коллективная бойня отныне является неотъемлемой частью войны, которую ведёт выбор смерти против настойчивости жизни. Ни этические наставления, ни гуманитарные проповеди не способны повлиять на приступы ненависти. И лишь стремление к счастью, правом на которое обладают все и каждый, сможет с этим покончить.

Там, где любовь побеждает ненависть, жизнь вступает в свои права. Такая любовь проистекает не из небесной благодати, не из чистых помыслов и не из мистики Нью Эйджа. Это, как и полагается любовной страсти, дорога, которую прокладывает себе щедрость жизни, несмотря на преграды и противоречия, не останавливаясь, обходя ловушки, огибая или уничтожая препятствия. Самые различные и порой самые ничтожные предлоги служат оправданием слепого насилия и варварства. Поощрение бесчеловечности и тактика поиска козла отпущения являются частью замысла государственных, популистских и аферистских преступных объединений, жадно вытягивающих всё до последнего из организации хаоса.

То, что я так часто подчеркивал причину вспышек бытовой ненависти – а именно мышление существа, оторванного от самого себя и превращённого в своего же злейшего врага – вовсе не пророчество и не навязчивая идея, а призыв обратить внимание на всё более явный процесс: у меня такое чувство, что наше утерянное единство начинает восстанавливаться в ответ на то чудовищное положение, что давит на людей и на сообщества, раскалывая, узурпируя и лишая их солидарности.

Вот эта настойчивость жизни: вновь и вновь возрождаясь из пепла, она всегда готова озарить нас своим светом.

Парадокс ситуации, с которой мы столкнулись, заключается в том, что каждый смутно ощущает подземное бурление вулкана, а его фумаролы предвещают неизбежное общественное извержение – свидетельством тому стали восстания в Магрибе. Но в то же время мягкотелость, которую Ла Боэси называл «добровольным рабством», превращает толпу в скопище личинок, согласных на любые деспотические меры, продиктованные Государству международными финансовыми силами: на деградацию образования, здравоохранения, общественных служб, транспорта, почтовых услуг, пенсий, первичных секторов производства (металлургии, текстильной промышленности, сельского хозяйства), отравление продуктов питания, контроль над распределением питьевой воды, присвоение альтернативных и бесплатных источников энергии, химическое, ядерное и фармацевтическое загрязнение окружающей среды.

Вот к чему привели фатализм, безынициативность и безропотность предыдущих поколений, вытолкнувших вас в этот мир и не позаботившихся о том, чтобы оградить вас от этого вырождения тела и сознания, спровоцированного товарами, властью, деньгами и экономической системой, которая, превратив жизнь в выживание, на сегодняшний день подвергает опасности всё живое на планете.

Новое шарлатанство: экологический неокапитализм

Нет ничего необратимого. Вы причаливаете к берегам такого времени, где новый пейзаж пытается перечертить мировое пространство, глубоко поражённое бешенством наживы. И несмотря на то что подобный исход был весьма предсказуем ещё десятилетия назад, понадобилось около тридцати лет, чтобы стадо превратившихся в бюрократов мыслителей открыло глаза.

Вчера, пока над землёй нависала угроза ядерной войны, по всему свету трубили об Апокалипсисе. Затем последовали мрачные экологические пророчества, с завидным убеждением сулившие очередной конец света – превращение земли в пустыню.

И всё же к панихидам и стенаниям примешиваются новые победные песни. Они возносятся к небесам, восславляя неокапитализм, который обещает облегчить участь людей, снова на них наживаясь. Погребальная молитва финансового капитализма, находящегося на грани распада, привлекла внимание расчётливых кровососов, прикидывающих, как бы извлечь выгоду из «щадящей эксплуатации» природы.

Новое поколение рвачей медленно выходит из тени, горя желанием пробудить экономику и очистить источник прибыли, заражённый ядовитой смесью биржевых сделок и распространением виртуальных денег.

Не обольщайтесь! Капитализм с притязаниями на этику оденет прежнюю эксплуатацию человека человеком в костюм старого гуманизма. Дорого же заплатят пользователи за такой красивый гимн природе, как усиленное использование дармовой энергии! Что происходит на самом деле? – Прибыльный договор между алчностью и гарантией природной щедрости, надлежащим образом пущенной в оборот.

Но как же нелогично с нашей стороны негодовать по этому поводу, когда нам именно сейчас представилась уникальная возможность – возможность заполнить трещину, что углубляется и расширяется, разделяя ослабевающий капитализм и новую гвардию, полную решимости его вытеснить. Не в наших ли силах сделать так, чтобы жизнь, уничтожающая экономику наживы, получила право абсолютного преимущества?

Оцепенение и добровольное рабство народов позволяют межнациональным преступным группировкам отравлять продукты питания, воздух, воду, землю. И не думайте, что волюнтаристского гуманизма и этики хватит для того, чтобы восстановить природные богатства планеты! Бороться надо именно против повсеместного извращения человеческой и земной природы.

Под покровом, который организация спектакля расстилает словно летаргическое полотно, оживает и распространяется индивидуальное творчество, закладывая фундамент радикально нового социума. Каждый пробуждается со своим огоньком посреди мрака, на который господствующее общество обрекло всё, что не попало в лучи медийных прожекторов.

Будущие неисчерпаемые и безвозмездные источники энергии принадлежат всем, а не одной лишь рыночной системе. И только самоуправляемое общество способно усовершенствовать их и направить на общее благо.

Больше всего не хватает самосознания и осознания мира

Раньше после изнуряющего труда у рабочих оставалось время размышлять о своей судьбе, возмущаться, протестовать. Потребительское пичканье отняло у них то ограниченное свободное время, когда они принадлежали сами себе. Якобы обладая свободой выбора, они «свободно» выбрали рабство ничтожества, фальши и, что самое страшное, псевдонужд и искусственных желаний.

Но берегитесь дурных последствий! Пока средства массовой информации пресмыкались у ног коррумпированных демократий с таким же рвением, с каким ещё вчера извивались они у сапог диктатур, возмущение распространилось через информационную сеть, которая изначально была нацелена на расширение рынка одиночества и всеобщего отчуждения.

Поодиночке сидя перед клавиатурой компьютера или с мобильным телефоном в руках, отдельные люди связались с угнетёнными группами, призывая к отказу от всех видов рабства. Они объединились с ними на улицах и в общественных местах. В излучинах, по которым прежде перетекала лишь культура изоляции, поднялся шквал свободы для всех и каждого. Сознание может сбиться с пути, но оно никогда не потеряется.

Именно из творческого наслаждения родится мир, которым позволено будет наслаждаться, ибо никто не посмеет его себе присвоить. Творчество – это бесконечное движение сознания, исходящее из тела и неизменно в него же возвращающееся. Это сознание, пришедшее из тьмы и осветившее её, – неотъемлемая часть нашей жизненной энергии и исходящей из неё силы разума. Оно способно существовать в беспорядочном вихре, что, ни на секунду не утихая, уносит нас с собой, и таким образом, действуя изнутри, оно помогает исполнению наших «сокровенных» желаний.

Будучи одновременно материей и энергией, этот чувственный разум ведёт нас вглубь нашего естества. Он погружает нас в слияние отзвуков, где возникает связь между нашим стремлением удовлетворить желания и «броуновским» потоком, сталкивающим события того мира, сотрясения которого мы и ощущаем.

Приключение начинается с того мгновения, когда нам удаётся убедить себя, что все сокровенные желания рано или поздно сбываются – при непременном условии, что мы никогда не будем мыслить в категориях успеха или поражения. Я не знаю ничего более захватывающего, чем сей извилистый путь, где индивидуальное осознание воли к жизни открывает перед нами всеобщее осознание самой жизни, подводя нас к порогу мира, который нам предстоит создать.

Чтобы распрощаться с бесчеловечным прошлым

Дабы ясно и со знанием дела говорить о некоторых вещах, позвольте мне вернуться к этому настоящему колдовскому котлу, каким предстаёт наш сегодняшний день. В нём и вправду кипят, бултыхаясь, худшие ингредиенты прошлого и невероятно сильные приворотные снадобья.

Мне думается, будущее находит свои компоненты в некоей неугасимой воле к жизни, той самой воле, благодаря которой люди, несмотря ни на что, всегда встают на ноги, как бы сильно войны, истязания, эпидемии, голод и стихийные бедствия ни прогибали и ни унижали их.

Крах экономики, по сути своей основанной на эксплуатации земной и человеческой природы, пробуждает и разжигает безудержную силу, свойственную нашему телу и ощутимую во всём живом.

То, что живёт внутри и вокруг нас, способно заложить фундамент человеческого общества, не прибегая к обычному сопротивлению, выходя за пределы яростного неповиновения, в котором так долго простаивала человеческая творческая способность.

Помогать рождению цивилизации, с большим трудом отделяющейся от разорённого мира, – задача не из лёгких. Создание таких условий, которые бы не дали нам сделать ни шагу назад, требует неусыпного внимания.

Что следует понимать под «шагом назад»? Наверное, проще всего ответить на этот вопрос, если вспомнить те условия, в которых вело борьбу моё поколение.

Я вовсе не собираюсь рассказывать о том, как вам повезло, что вы не застали тягот прошлого. Я всего лишь хочу предостеречь вас от того отлива, который могут вызвать волны отчаяния, внезапно поднявшиеся из сомнений и тяжкого бремени ответственности за воссоздание мира.

Сколько раз история впадала в коллективное безумство, а цивилизованное поведение превращалось в непредсказуемую дикость? Вспомните, как немецкая демократия тридцатых годов утонула в нацистском ужасе!

Научитесь же истреблять ab ovo[9] всякую попытку упрочить или восстановить какую бы то ни было форму бесчеловечности!

Сознание жизни может порой задремать, но оно никогда не угасает. Оккупационное движение мая 1968 года повсюду развеяло зёрна радикального мышления, и оно непременно принесёт миру весну, какими бы суровыми ни были зимы.

В 1968 году было покончено с патриархатом, этой системой, где главенство отца семейства над женой и детьми служило образцом для власти, которой обладали Государство и иерархия господ, каскадом сходящая с высших до низших ступеней социальной лестницы. И даже те режимы, где преобладает ещё сельский строй, будут уничтожены в ходе восстаний каких-нибудь магрибских стран, вновь охваченных духом Французской революции.

Вас не коснётся это жуткое главенство армии или чудовищная всеобщая воинская служба, что обучает людей убийству, насилию, ненависти, презрению и ксенофобии. И хотя полиция по-прежнему выполняет карательную функцию, порученную ей Государством, намного меньше вероятность того, что очередной легавый будет в четыре часа утра выламывать вам дверь прикладом.

Христианство долго царствовало, пытало, истребляло всех с криками «любите друг друга», теперь же оно превратилось лишь в некий устаревший фольклорный обряд. Демократия супермаркетов выставила Библию на одну полку с фаллоимитаторами. Ислам, популярность которого наводит на мысль о религиозном рецидиве, ждёт та же участь. В сопротивлении исламизму, служащему прикрытием для аферистских криминальных сообществ, мусульманскую демократизацию поглотит, точно гигантский лист промокательной бумаги, общественная борьба, которую повсюду порождает тоталитаризм финансовых держав.

Вам не придётся больше видеть яростную ненависть в отношении женщины, ребёнка или природы, поводом которой служит мужское хищническое тщеславие. В пятидесятых годах женщина, избитая и униженная главой семьи, или ребёнок, с которым плохо обращались и к которому подчас применяли насилие, вызывали в качестве реакции скорее скабрёзные шутки, нежели возмущение.

Прошло несколько веков, прежде чем была отменена смертная казнь, посредством которой лицемерное общество изгоняло своё неизбывное чувство вины. Сейчас остаётся лишь обновить юридические основы, чтобы покончить с тюремной системой и стереть с лица земли позорные пятна темниц.

Возведение труда в культ становится отныне частью циничного шутовства банкиров и их государственных холуев. Обвиняя в паразитизме безработных и пенсионеров, капитализм-паразит сам закрывает предприятия, превращая их в биржевые ставки. Он устраняет полезный труд в приоритетных отраслях (в металлургии, текстильной промышленности, образовании, здравоохранении, транспорте, сфере почтовых услуг), выдвигая на первый план иной труд, выполняемый единственно ради зарплаты, заработанной и тотчас же потраченной на товары потребления.

Вас не затронут идеологические распри, поглотившие предыдущие поколения, эти столкновения абстрактных слов – вроде древних библейских толкований и переложений туманных догм – в которых марксизм, ленинизм, фашизм, фрейдизм и всевозможные виды ярого уклонизма выбивали почву из-под ног лидеров движений и заливали траншеи кровью активистов.

Я всегда с осторожностью относился к активизму. Я не отрицаю эффективности «мобилизации» общественного сознания. Я признаю, что количество предрассудков и несправедливостей убавилось перед лицом массового негодования и доблестного сопротивления гнёту. Но активизм изначально пахнет гнильцой: как можно построить настоящее единство личного и общественного счастья на жертвенности и самоотречении?

То, что отдаёшь, нельзя сберечь. Целесообразность и решимость человеческого поведения обладают иными свойствами. Дыхание жизни неожиданно толкает индивида на отказ от невыносимых вещей (таковыми стали притеснения со стороны Государства для Дэвида Торо, апартеид для Розы Паркс). Активисты принимают эстафету, они становятся рупором общественного мнения. Но если бунтарь создаёт зону турбулентности и резонирующих звуков, которые нарушают оцепенение, пробуждают сознание и сокрушают стену смирения, то активист отдаёт радость творчества в жертву пропаганде. Самый смысл освобождения теряется, выливаясь в обязательство, в моральный долг.

Отделить от прошлого линию жизни, которую оно заслоняет

Бесчеловечность нашего прошлого сплошь устлана развалинами, и, тем не менее, она непрестанно открывает для нас сверкающие, словно драгоценные камни, великие произведения, которые подлинно человеческий гений завещал нам, дабы пробудить в нас желание усовершенствовать или хотя бы продолжить его творения. Отныне каждый человек волен почерпнуть в библиотеках и хранилищах мировой культуры всё необходимое для того, чтобы скрасить своё повседневное существование, и среду, которая это существование обрамляет. Он один может решить свою судьбу, столкнувшись с жёстким и безапелляционным ультиматумом: подчиниться требованиям изнуряющего выживания или же прислушаться к своим желаниям и исполнить их ради собственного счастья и счастья окружающих.

Именно из нашего тела, из его физиологии и эмоций и возникло всё происходящее с нами, но отнюдь не потому, что неподвластные нашей воле внешние обстоятельства не могут нас коснуться: как запах страха привлекает хищников, так и мы порождаем внутри себя многие из тех событий, которые, как нам кажется потом, проистекают извне.

Случайность, как говорил Ницше, – это ты сам, случившийся с самим собой. Творческая сила человека обладает уникальным преимуществом: сознанием того, что происходит у нас внутри, способностью пролить свет на физиологическое и психологическое смешение, на тот эмоциональный хаос, который разрушает или создаёт нас в зависимости от того, отдаём ли мы его на расправу зверству или же посвящаем его неисчерпаемому великодушию жизни.

Всё больше людей среди нас осознаёт не только то, что мир, где мы живём, нам же и принадлежит, но и в первую очередь то, что личный выбор в пользу жизни вместо выживания обладает поэтической силой, которая вставляет палки в колёса старого мира и даёт ход новому.

Сегодня ни для кого не секрет, что хищническая экономика на протяжении тысячелетий превращала всё живое в машину и ограничивала наш образ жизни. Думая, что побеждает природу, человек превратился в раба системы, беспощадно задержавшей его человеческое развитие.

Не быть больше ни господином, ни рабом и жить свободой и желанием, избавившись от иллюзий, значит навсегда отказаться:

– от инстинкта хищника, свойственного животной природе и со всей очевидностью подтверждающего отдаление человека от его естества;

– от права сильнейшего или хитрейшего, навязанного культом конкуренции и соревнования;

– от чувства вины, которое оправдывает себя, обвиняя окружающих, и которое неотделимо от рыночного обмена (поскольку каждый виноват в том, что никогда в достаточной мере не преобразует свою жизненную силу в рабочую);

– от жертвенности, зародившейся в битвах за выживание, где жертва только и ждёт возможности выхватить нож у того, кто совершает жертвоприношение. Лишь в поисках собственного счастья человек понимает, что счастье одного зависит от счастья всех;

– от тактических, стратегических, статистических манипуляций и от диктатуры количества над качеством. Ведь жизнь даёт и даётся без какого-либо расчёта, не ожидая ничего взамен. Она есть великодушие в чистом виде, она не учитывает и не рассчитывает;

– от власти над другими, которую кто-либо присваивает себе. Мы не должны ни отдавать, ни получать приказов. Мы не должны мириться с угрозами, упрёками или страхом;

– от повсеместного господства денег. Деньги необходимы для выживания и посему остаются одним из величайших унижений, коим подвергается человек. Но поскольку они не имеют никакого отношения к сильной, влюблённой, радостной жизни, то их холодная рука лишь увечит её;

– от вырванной из жизни мысли, которая порождает эту абстрактную систему, именуемую идеологией, и та, следуя примеру религий, подчиняющих землю и людей воле внеземных и призрачных богов, создаёт небеса идей – некий Дух – дабы посылать оттуда приказания телу, переступая через сознание и презирая его;

– от порочного круга запретов и нарушений, закрепощения и попустительства, подавления эмоций и их вымещения – круга, где противоречия не преодолеваются, а удерживаются взаперти, где они затвердевают и сталкиваются друг с другом в битвах, жертвой которых каждый раз становится жизнь;

– от догмы врождённой слабости человека, пропагандируемой религиями и идеологиями, которые бы потеряли доход и влияние, если бы не поставили на конвейер производство калеˊк, чтобы было кому продавать костыли;

– от понятия успеха и провала, которое обусловлено системой, основанной на конкуренции и соревновании.

Любовь к жизни нисколько не нуждается в этике

Ни в коем случае не принимайте за руководство к действию приведённые ниже наблюдения! Речь вовсе не идёт о следовании императивам нравственности. Проблема этических предписаний в том, что они не всегда соответствуют нашим желаниям; что порой наши удовольствия не в ладу с ними, а наши неугомонные страсти подчас не уживаются с их суровостью, чуть ли не пуританством. Борьба, которую мы ежеминутно ведём ради того, чтобы преобразить наше повседневное существование – вот самый надёжный и важный фундамент, служащий опорой нашим притязаниям.

Даже заставив себя отречься от власти, высокомерия, тщеславия, самомнения, мы по-прежнему подчиняемся абстрактному волюнтаризму. Довольно благих деспотических намерений! Порицание суть та же тирания, посредством которой дух подавляет тело. Никакую свободу нельзя выковать из железа.

В выживании нет прав без обязанностей. Жизнь – это право, и за него не нужно платить никакой обязанностью.

Тело – это наш природный материал, materia prima[10], о которой говорили алхимики. Всё восходит к нему, начиная с того самого человеческого сознания, что облагораживает наше порывистое животное начало и превосходит его вместо того, чтобы пытаться его пресечь.

Сознание смиренно, дух спесив. Сознание преумножает сокровища тела, дух истощает их. Мысль, оторванная от жизни, – это зерно всех видов деспотизма.

Опыт показывает, что сила жизни исчезает тотчас же, как только она начинает привлекать внимание, выставляет себя напоказ, превращается в жажду власти. Жизнеспособность – это энергия, которая постоянно обновляется, пока она остаётся внутри и действует в составе эликсиров загадочной алхимии, подчиняющей наши побуждения, чувства, желания и мысли неуловимому процессу усовершенствования и преобразования.

Стоит ей неосторожно пробиться наружу, как алхимический сосуд – печь алхимика – даёт трещины. Она просачивается через щель бытия и вытекает в иллюзорность, которая её и поглощает. Нет лучшего объяснения тому, почему стремление к власти являет собой обессилевшую жизненную энергию, неспособную жить.

Этика обладает лишь переходным значением. Она соприкасается с теми законами, которые до определённого момента обеспечивают свободу действия, самовыражения, мысли, желаний человека, лишь на некоторое время делая пригодным для дыхания затхлый воздух наших тюрем. Она благоприятствует тому правосудию, что управляет общественными взаимоотношениями по образцу рыночного обмена, где справедливость заключается в том, чтобы не причинять чересчур много вреда.

Призыв к бойкоту какого-либо товара, политического решения, поступка суть лицемерие и тщеславие, если взамен не предлагается иного пути, более созвучного радостям жизни. Когда человек нуждается в костылях религии, чтобы стоять на ногах, станете ли вы убеждать его тотчас же отбросить их в сторону?

Как можно проповедовать бойкот потребления, не заложив при этом основы некоего индивидуального и коллективного образа жизни, способного успешно заменить потребление?

Отвергнуть капитализм, отказавшись от щедро расточаемых им благ и удобств, – такое решение лишь укрепило бы самопожертвование, которое труд возвёл в ранг добродетели. Достижения заводов и лабораторий капитала принадлежат нам не потому, что за них заплатили кровью несметные поколения, а потому, что мы стремимся к такому миру, где за удовлетворение не придётся платить, отказываясь от чего бы то ни было. Лишь реальная возможность более полной жизни и стремление к ней ведут нас вперёд, разоружая и изгоняя бесчеловечность прошлого.

Преодоление стадии выживания предполагает зарождение некоего стиля жизни

Господствующие предрассудки уже давно приравняли жизненное изобилие к властному высокомерию господ, словно лай собак, ведущих за собой стаю, можно спутать с умением наслаждаться жизнью! Веками вынужденный оперировать категориями власти, порабощения, побед и поражений, успехов и неудач, мыслительный процесс почти полностью приравнялся к процессу управления, и в результате крах патриархального деспотизма и развал иерархической пирамиды автоматически отразились и на нём.

По мере того как рыночная цивилизация, подчинённая власти и прибыли, достигала той стадии, в которой даже её жестокость ослабевала, те, кто претендовал на звание интеллектуалов, утопали у нас на глазах в этой ничтожности, где осталась одна лишь свойственная спектаклю «недействительность», да и та едва могла привлечь внимание зевак игрой светотени, пока на таковую был спрос.

Бедолаги интеллектуалы, докатившиеся до войны друг с другом и не видящие, какая жизнь бурлит и прокисает в их собственной скорлупе, пока они без конца замазывают в ней трещины!

Но какое нам дело до вырождения мысли, которая, не считаясь ни с чем живым, отдаляет человека от всего человеческого и природного? По ту сторону раздробленности и разобщённости человека я ищу лишь одно: чувственный разум в единении с телом и всеобъемлющей жизнью; я ищу мысль, идущую по следу человеческой природы.

Интеллектуальность в любом виде деспотична. Поэтому она вполне могла бы последовать за падающей кривой прежнего гнёта. Если бы только загнивание иерархической системы, где господин приказывает, а раб повинуется, не завершилось умственной и физической кастрацией и того и другого.

Действительно, угнетение становилось всё более вялым, но в то же время летаргия общества и добровольное рабство создавали такие условия, что в самом угнетении исчезала необходимость. Хронический страх, казалось, погрузил население в мёртвый сон, наполненный ненавистью и злобой. Как будто кошмар конца света мешал людям проснуться, парализуя их трезвый ум и достоинство.

Но нам-то прекрасно известно: конец рыночной цивилизации – это не конец света. Это начало новой цивилизации.

Ещё десятилетия назад, вместо того чтобы сражаться с капитализмом, чьи ветряные мельницы и так уже разрушались, нужно было заложить основы живого и единого общества, призванного вытеснить прежнее.

А ведь возможностей было предостаточно.

1. Жестокость деспотизма, равно как и ярость мятежников, смягчалась, и это, как ни парадоксально, открыло перспективы перед жизнью, повсеместно одерживающей победу благодаря своей гибкости и неизменной настойчивости.

2. Если человек хочет примириться с природой, которая его породила и которую он предал, то ему следует научиться обращать неистовую силу смерти в неистовую силу, исходящую из воли к жизни.

3. Пусть он стремится вознаградить безвозмездность неисчерпаемых природных источников столь же неисчерпаемой щедростью жизни, которая не скупясь создаёт и воссоздаётся.

4. В погоне за быстрой наживой аферисты распространили по всему потребительскому обществу «гедонизм конца света», лозунг которого – «Наслаждайтесь сегодняшним днём, ибо завтра будет хуже!» – выгоден им вдвойне: он повышает продажи и прочно закрепляет цепи смирения, бездействия и фатализма. Именно нам предстоит освободить подлинно прожитые наслаждения от оболочки, которая удерживает их, искажает, засоряет, превращая их в товары. Однажды «быть» должно избавиться от господства «иметь».

Самые страшные последствия банковского мошенничества и рыночного цинизма возникают не столько из-за лжи или бесчестности, сколько из-за тайного благоговения перед деньгами, как будто они являются высшей ценностью, дающей право купить всё остальное. У тех, кто упорно голосует за посредников деляческой политики, в душе сидит мелкий жулик, рвущийся безнаказанно стать крупным коррупционером. Культ обладания и хищничества повсюду убивает человека.

Жизнь – это безвозмездность в чистом виде. Она отдаёт себя и не требует ничего взамен. Она несовместима с экономикой, сводящей её к никчёмному выживанию, и более того, она даже способна нас от неё освободить.

Нам необходимо вернуться к истокам. Слишком многие мнимые революционеры думали, что бьют по капитализму, проседающему под весом собственного абсурда. Предполагалось, что они наносят смертельные удары, а на деле эти хвастуны лишь выразительно махали шпагами в воздухе. Революция повседневной жизни заключается вовсе не в том, чтобы выместить гнев, сжечь символы угнетения или отомстить марионеткам власти – начальникам, полицейским, чиновникам. Старый мир привык к подобным разрядкам, к коим необузданное насилие приводит копившуюся день за днём тревогу.

Слишком долго протестная деятельность ограничивалась лишь поджогом дома, крыша которого уже давно полыхала. Сколько времени понадобилось нам для того, чтобы решиться, наконец, покинуть это жилище и построить себе другое, где пламя радости согревало бы сердца, не сжигая их?

Как только от гражданского неповиновения начнёт исходить больше жизненной силы, чем волюнтаризма, никакой гнёт не сможет противостоять бурному потоку свобод, несущихся на неукротимых волнах жизни.

Преображённая благодаря человеческому сознанию жизнь – это оружие, создающее, а не убивающее. Она преподносит нам урок, который в эти смутные времена не мешало бы учесть: бороться необходимо против угнетающей нас тоталитарной системы, а не против людей, что думают, будто управляют ею, а на самом деле лишь создают видимость.

Мы слишком часто не глядя смешивали прожитую реальность и символы, присвоившие себе право её воплощать. С удручающей непринуждённостью мы переходим от аналогии к символу. По сути же они совершенно разные.

Аналогия – это признак существ и вещей, представших в системе подобий. Это наука отзвуков, неких соответствий, чьи микрокосмические и макрокосмические эффекты только сейчас начинают интересовать исследователей.

Символ же рассчитан на обособленную мысль. Это – аналогия, пропущенная через разум и впитавшая всю его жестокость.

Как можно доверять тому, кто поджигает банк, убивает начальника, разворовывает магазин, утверждая, что его поступок ставит под угрозу банковскую систему, искореняет эксплуатацию или же ликвидирует рыночную систему?

«Убить человека, – писал Кастеллио, – не значит защитить доктрину, это значит просто убить человека».

Сколько горемык пали жертвами насилия и убийств, потому что они, к своему несчастью, были живым воплощением каких-либо символических образов; сколько людей погублено из-за ярлыка, который они позволили на себя навесить!

По крайней мере, повреждения не затрагивают системы и механизмы оплаты. Никто не рискует проливать кровь, выводя из строя арсенал контроля и получения средств. Сломать кассовые аппараты, таможенные заграждения на дорогах, бюрократические машины государственных и многонациональных мафиозных группировок – не так ли надо защищать граждан от грабительских пошлин и налогов, которые служат для того, чтобы заполнить дыры, образовавшиеся в результате банковских хищений? Что толку возмущаться, если гражданское неповиновение направлено не на все декреты сразу?

Наша война не просто проходит по развалинам рыночной цивилизации, она готовится – больше чем любая война – создать новые условия жизни. Это единственный способ раз и навсегда покончить с засильем товаров.

Вы – дети вечной весны

Я всегда был невероятно счастлив появлению детей, внуков и правнуков.

Я ненавижу политику повышения рождаемости, которая с ханжеским призывом «Пусть живут!» проповедует бездумное, механическое увеличение числа маленьких беззащитных существ, брошенных на растерзание безжалостному миру.

Одно из страшнейших преступлений религиозного, идеологического и аферистского мракобесия – обречение миллионов детей на нелюбовь, нищету, болезнь, преступность, хищническую кровожадность, трудовую, военную и сексуальную эксплуатацию.

Я не желаю, чтобы Государство или какая-либо другая власть навязывала мне свои мальтузианские постановления. Каждый вправе заводить детей или же не хотеть их вообще. Совершенно очевидно, что достаточно задуматься о качестве жизни новорождённого, чтобы безоговорочно остановить чрезмерную рождаемость, которая неизменно приводит к немилосердному уничтожению излишка.

Чтобы ребёнок был желанным, чтобы любовь окружала его колыбель, чтобы первым его подарком стал залог счастливой судьбы – вот, как мне кажется, то единственное условие, которому должно подчиняться свободное решение о произведении потомства. Впрочем, не эта ли черта больше всего отличает новые поколения от предыдущих, так долго живших под игом семейной тирании, морального и религиозного лицемерия, презрения по отношению к женщине, принципа выживания сильнейшего или хитрейшего?

Теперь, когда их наконец-то поняли, признали и осознанно полюбили, дети и подростки пытаются придать жизни то первостепенное значение, в коем ей так долго отказывал рыночный тоталитаризм и его политические лакеи. Сколь бы беспорядочными и нерешительными ни были их шаги, я вижу, что они подсознательно направлены на то человеческое становление, которое и обнаруживает исконное предназначение людей.

Чего бы стоила моя привязанность к детям, если бы она не исходила из желания, изначально живущего в моём сердце? Если мне хватает одних любовных утех, так зачем тогда захотел я согнуть тонкую ветвь под тяжестью плодов, что растут и зреют, следуя циклу жизни? Глупое стремление увековечить имя всегда было мне чуждо, и ещё больше сторонился я той мерзкой власти, которая обычно хочет подчинить себе гибкие и хрупкие существа.

Я убеждён, что рождение ребёнка – это одновременно действие любви и особенное проявление творческого дара мужчины и женщины. Если однажды жизнь, данная маленькому существу, заменит другие виды творчества и любви, то это нарушит главную закономерность. Ибо только непрерывно воссоздавая восхищение и любовь, которыми питается ребёнок, мы позволяем ему прокладывать путь собственной уникальной судьбы.

Да, у меня такое странное чувство, будто мной в глубине души «руководило» то, что по-прежнему остаётся тайной жизни: желание создать живую материю, способную наполнить своей любовью бесплодный мир. Я не устану повторять: я считаю творчество чисто человеческой особенностью, тем качеством, коего человек лишился из-за необходимости работать на собственное несчастье.

Ваше рождение вновь открыло для меня те надежды, которые я искренне лелеял в детстве и которые, несмотря на любящую семью, были перечёркнуты и высмеяны алчностью и низостью, что правят нравами.

Я мечтал о поистине благородной жизни, где я окружил бы добром животных и людей. С годами я начал увязать в липком обществе, где животных мучили, иногда прикрываясь наукой; где бытовое презрение видело в женщинах низших существ по сравнению с мужчиной, пусть даже самым глупым; где о детях, которых чаще всего считали обузой, заботились лишь из соображений их будущей окупаемости; где мужчин, гордых и покорных, затягивало в мялку повседневного труда, а оттуда они выходили надломленными и сдавались под напором организованного отупения. То было время, когда высокомерные интеллектуалы поносили бездумную толпу, не понимая, что это презрение отражалось на них самих и вызывало по отношению к ним ещё больше отвращения. Как же вы хотите, чтобы в таких условиях «сердце не разбилось или не стало бронзой»[11]? Общество, ранящее чувства ребёнка так, что тот ожесточается, – это преступное общество.

Сражаться за жизнь не значит биться против смерти

За миллионы лет наши действия и мысли выстроились в перспективу, в которой смерть была средоточием, центром схождения и пределом.

Как столько поколений могли с необычайным потворством и покорностью мириться с тем, что единственным горизонтом их существования, мыслей, чувств, поступков, творений была могила; что всё рождается, растёт и множится под игом грядущего исчезновения, безвозвратного погребения?

Я не отрицаю неотвратимость смерти (хотя будущее могло бы преподнести нам сюрприз), я лишь отвергаю тиранию, которую мысль об упадке и смерти распространяет на всю повседневную жизнь, удушая счастье, подавляя стремления, обрезая крылья надежды. Я ненавижу эту повседневную смерть, возведённую в статус высшего руководства, эту пытку, что начинается с колыбели и торжествующе систематически унижает человека, отлучая его от наслаждений жизни и принося его в жертву на алтаре богов, вознёсшихся благодаря искажению человеческого естества. Какое нам дело до этих абсурдных и жестоких существ, что, подобно Паркам, прядут, плетут и режут нить судьбы, утратившей всё самое лучшее?

Выживание – это только длительная агония, делающая даже саму смерть неестественной. Ведь конец мучений не может совпадать с концом жизни, которая должна бы завершаться лишь тогда, когда все желания исполнены, а возможности исчерпаны – своевременно и в упоении полноты.

Мы без конца возвращаемся к одному и тому же утверждению: как только человек был вынужден превратить силу жизни в рабочую силу, вся жизненная энергия сосредоточилась на борьбе за выживание, которой правит жажда наживы. Качество жизни уступило место существованию в количественных показателях. «Быть» превратилось в «обладать». Постепенное оскудение жизненного потенциала выделило текущее и исчезающее время из всех остальных временных параметров – таких как то плотное время, что свойственно наслаждению, желанию, мечте, воображению, эмоциональной встряске.

Мы выживаем в веренице часов и дней, устремляющих нас к старению, упадку сил, наступлению небытия. Это время тоталитарное, а не живущее, это – истечение скорбной жизни. Как же бедны те, у кого нет иного богатства, кроме прошлого.

Если превыше всего ценить жизнь, поможет ли это отдалить неминуемую смерть? Тому, кто попытался, ответ не важен.

Живи так, словно никогда не умрёшь, и не отчитывайся ни перед кем!

Конец рыночной цивилизации сопровождается изменением перспективы. Мы хотим, чтобы перспектива жизни преобладала над перспективой смерти, которую навязало нам прошлое.

Мы – первопроходцы общества, основанного на новом союзе человека с его телом, с землёй, с природными стихиями и со всеми видами животных, растений и минералов. Мы заново изобретаем время.

Запрет определённых обычаев и поступков обусловливает этический волюнтаризм – стремление отойти от реальности – если он не сопряжён с попыткой построить наши общественные взаимоотношения из самого живого, щедрого, человеческого, что только в нас есть.

Наши желания, как бы они ни различались, цементируют это сооружение. Они неотделимы от сознания, которое их совершенствует.

Наш единственный прочный фундамент – это повседневное существование: то, чем оно является, и одновременно то, каким мы хотим его видеть.

Вот критерий, который должен стать нашей опорой и не допустить, чтобы такое понятие, как свобода, обернулось абстракцией, оторванной от реальности. Свобода Человека не есть моя свобода. Моя свобода – это не свобода торговли, борьбы за выживание, права сильнейшего и хитрейшего. Свобода хищника лишает меня свободы жить в соответствии с моими желаниями. Свобода моих желаний отвергает сама себя, соединившись со свободой хищника.

Для праздничного общества

Зачастую наши праздники – это всего лишь утешение скорбящих сердец. Мы рождены для общества, в котором радость жизни неистово сокрушает всё, что встаёт у неё на пути.

Праздничная жизнь не имеет ничего общего с теми бурными приступами излишеств, за которые приходится платить разочарованиями и невзгодами. Она не приемлет блаженства, которые мы обретаем, понимая, что они очень быстро увянут, поскольку их жизненная сила безнадёжно слаба. Праздничная жизнь не измеряется с точки зрения созерцания. Ещё меньше согласуется она с гедонизмом, который знает, что тоска смертельна, и рассчитывает убежать от неё, без устали поглощая удовольствия из стаканов, тарелок и постели неминуемой смерти.

Праздничная жизнь – это непрерывный поток, уносящий с собой, оплодотворяющий и наделяющий смыслом всё, что нами движет. Она требует общества, где пышным цветом расцветает та человеческая щедрость, о которой каждый, и бедняк и богач, хоть однажды мечтал. Она стремится к изобилию благ, основанному на богатстве бытия, каковое воспринимает обладание лишь через удовольствие от его растраты.

Рано или поздно на останках тирании должно будет установиться это всеобщее самоуправление – как бы вы его ни назвали – которое заложит фундамент поистине человеческого общества, – общества, где деньги исчезнут, где мы будем служить себе, служа другим, где у каждого будет возможность давать своё и отдавать себя без какой-либо жертвы; где во всеобщем братстве станут расхожими скромные знаки дружеской щедрости: «Это ожерелье тебе нравится? Оно твоё!», «Тебе по душе эта вещь? Возьми её, я тебе её дарю».

Гражданские объединения, возникающие как средство борьбы против рыночного империализма, противопоставляют парламентской демократии прямую демократию, в которой место гражданина займёт конкретная личность. Отказ от бесчеловечности предполагает некую модель общества, где очеловечение мира и очеловечение индивида неотделимы друг от друга.

Я настаиваю: все мнения, даже самые абсурдные и отвратительные, могут свободно выражаться. Однако ни с одним варварским действием мириться нельзя.

Бесчеловечность не предполагает дискуссии, её не обсуждают, от неё безоговорочно отказываются. Даже понятия большинства и меньшинства для неё не существуют. Если случится, что на том или ином собрании на голосование будет вынесено варварское предложение, я буду стоять на своём: никакое преобладающее число голосов не может это предложение навязать. Я не признаю за большинством права принимать меры, жестокость которых не вызывает сомнений (например, такие, как смертная казнь).

Никакое большинство не имеет полномочий издавать в интересах жизни вредоносные указы. Человеческий выбор одного обладает бо́льшим весом, чем бесчеловечное решение многих. Качество жизни упраздняет диктатуру числа и количества.

Решение «взять дела в свои руки» ознаменует серьёзный шаг в борьбе против делячества, уничтожающего всё живое и сущее. Вам придётся отстаивать создание территорий, наконец-то освобождённых от рыночного произвола. Вам придётся выносить решение о формировании системы безвозмездности, об отмене денег, о переходном использовании валюты, введённой исключительно для обмена товарами и услугами, валюты, которую нельзя будет обращать в капитал, накапливать…

И всё же не забывайте, что система самоуправления, соприкасающаяся с экономикой, ограничится лишь укреплением строя выживания, она сохранит это отчуждение человека от самого себя, порождающее все страдания и ненависть.

Мы так привыкли платить за всё получаемое нами, что страх перед ценой не даёт нам принимать что-либо в дар. Ведь недаром экономический закон спроса и предложения обусловливает выживание самых различных народов на планете.

Перестанем же недооценивать собственное умение создавать новую жизнь! Нам всё дано, мы ничего никому не должны, поскольку нам предстоит отдать то, что мы получили. Вот принцип, на котором основывается человеческая щедрость.

Поскольку выживание – это сэкономленная жизнь, оно подчиняется законам товара. Поэтому право выживания непременно влечёт за собой обязанности. Жизнь же, наоборот, предполагает лишь права без каких-либо неустоек. Её главенство означает конец экономической тирании, отмену обладания, которое тянет руку, ожидая, что ему отплатят той же монетой.

Отказавшись потакать эгоизму манипуляторов и самовлюблённости хулителей, мы обеспечим себе счастье. Мне важно только преобразование, происходящее одномоментно в мире и во мне самом. У меня есть лишь одна страсть, и она охватывает все остальные: я «всем сердцем» желаю, чтобы подобная метаморфоза свершилась в присущей ей бесконечности.

Перемена, к которой я стремлюсь, – это превращение человека в человеческое существо, ибо человеческое существо выживает внутри нас в надежде на возможную – наконец-то – жизнь. Оно – то, чем остаётся каждый, и то, что остаётся в каждом, как бы мы его ни отрицали и ни пренебрегали им.

Революция человеческого рода – это не что иное, как примирение человека с его становлением. Она упразднит аграрную и торговую революции, не так давно поразившие историю, которую она сама же вопреки себе создавала. Мы слишком долго растрачивали энергию, безрезультатно сражаясь против вредоносной судьбы, обращавшей нас в ничто. Теперь же мы направим силы на то, чтобы построить судьбу из разрозненных фрагментов немеркнущей жизни.

Выступая против тошнотворного обилия всевозможных видов коммунитаризма, в которых человек идентифицирует себя с религией, народом, этнической группой, племенем, идеологией, я считаю необходимым повторить, что существует лишь один значимый вид идентичности: быть прежде всего человеком.

Возможно, мы застанем совместное возрождение природы и человека. Кажется, будто гнев земли, которую долго истязали трудом и алчностью, понемногу утихает под влиянием немыслимого вплоть до сегодняшнего дня союза. Будто освободившись от своего векового рабства, земля возвещает о воскрешении этого живого и свободного существа, которое люди схоронили внутри себя. Будто прекращение эксплуатации земли и подземелья, насаждённой высшим приказом разума, скрепило печатью узы небесного и дольнего царства. Будто союз человека со своим телом и со всеми его хтоническими составляющими разбил, наконец, цепь, выкованную религиями во имя богов и их сеидов, и освободил пространство для осмотического единения, для всемирной симфонии, в которой каждая нота, залигованная с остальными, восстанавливает истинный смысл religio[12].

Догма врождённой слабости человека чаще всего утверждается с отсылкой к тем депрессивным состояниям, от которых никто не застрахован и которые обостряют болезненное воображение, усиливают сомнения, окружают человека бессознательными страхами. Но разве нас не обманули, заставив поверить заведомо ложному толкованию биологического ритма, чередующего несдержанность и меланхолию и подчиняющего их систоле и диастоле? Довлеющая перспектива смерти усиливает напряжённость естественного ритма и даже нарушает его тем, что заостряет депрессивные состояния и отодвигает на задний план наслаждения, подчёркивая их эфемерность. Перспектива смерти – это последствие нашего отдаления от природы.

Страдая от внезапных приступов меланхолии, я нашёл утешение, обратившись к аналогии с приливами. Разве мы не подвластны, словно затерявшиеся в океане волны, приливам и отливам, которые несут с собой радости и горести, восторженное возбуждение и изнеможение, оживлённость и летаргический сон?

Мы не зависим от счастливых или несчастливых звёзд, и уж тем более мы не зависим от своевольного провидения, от божественного вмешательства или же от какого-нибудь существа, требующего платы за свои благодеяния. Мы – часть океана жизни, который то убывает, то прибывает.

Отлив оставляет на песчаном берегу обломки и осколки, скрываемые приливом в тайных глубинах. Вот как можно объяснить это ощущение, будто на нас резко обрушивается лавина корыстных мыслей, непроизносимых чувств, нездоровых образов, но когда приток жизни погружает их в воду, они тотчас же перестают нам докучать, растворяются и исчезают.

Лишь только наступит час жизненного отлива, как неприкрытое зверство проскальзывает в порывах наших чувств. По пути оно разбрасывает черепки неутолённых или угасших страстей, которые свидетельствуют о нашем отдалении от человеческой природы и оставляют пятна на прошлом, настоящем и будущем.

Перепады настроений, сотрясающие нас без какой-либо видимой причины, – не что иное, как постоянное колебание, движение вперёд и назад, и нам стоит следовать этому ритму, подобно пловцу, умеющему сливаться с волной.

Наши мучения, безотчётные страхи, болезненные порывы – прилив их не устраняет, а лишь покрывает жизненной силой, которая их перетасовывает и облегчает. Почему бы не сделать ставку на мгновения сильной жизни и не подтолкнуть вперёд человеческое сознание, способное принять на себя наше остаточное зверство, примирившись с ним и преодолев его? В этом действии нет ничего сверхъестественного. Ведь едва ли найдётся такой любовник, которому бы не посчастливилось возвысить в любовной страсти простейшее половое влечение.

Лучший способ никогда не отказываться от жизненных благ – неотступно к ним стремиться, так, словно эти дары и есть выражение той щедрости, что свойственна природе жизни. При этом нужно вкладывать их в богатство бытия, а не в скидки обладания.

Любая форма культа представляет собой религиозный обряд. Жизнь не священный предмет. Её не касаются ритуалы, почитание, мистическое или созерцательное видение. Жизненная энергия не требует ничего, кроме свободы от сковавшей её эксплуатации и экономической системы. Союз между природой и существом, познающим своё человеческое начало, выявит неисчерпаемую мощь жизни.

Природная щедрость отдаёт всё без разбора. Наша задача – отделить зёрна от плевел, дабы собрать лучшее из манны земной.

Тайна постоянно возобновляемой любви заключается в её слиянии с любовью к жизни. Отделить одну от другой значит лишить их центра тяжести.

Никому не позволяй завязывать нить твоей судьбы или же прясть её вместо тебя. Ты один должен принимать решения, учитывая, что у тебя внутри также действуют враждебные и разрушающие силы.

Плыви как можно ближе к жизни и в пору опасностей или блаженств говори себе, что она здесь, в тебе, даже если ты чувствуешь прикосновение смерти.

Когда я пробирался через сомнения и ошибки, несколько практических умозаключений помогли мне осветить путь в лабиринте бытия, где тело и сознание стремятся друг к другу в жизненном порыве, надеясь снять разделяющее и разрушающее их заклятие. Этих умозаключений не найти ни в колдовской, ни в поваренной книге. Утешение, которое я в них черпал, действенно лишь в зависимости от того, как их использовать.

– Желай всего, не жди ничего.

– Не оценивай ни других, ни себя. Жизнь нельзя посчитать.

– Не сравнивай себя ни с чем и ни с кем. Любое существо уникально. Только обладание пользуется весами и взвешивает каждого, как товар.

– Будь тем человеком, которым ты становишься.

– Жизнь даёт тебе то, что ты даёшь ей.

– Будь готов предлагать, но никогда не требуй.

– Истинно прожитому нет дела до внешних признаков.

– Жизнь определяет качество, выживание – количество. Качество побеждает количество.

– Намерение расчищает дорогу желанию.

– Сокровенным желаниям свойственно исполняться.

– Выживание предполагает лишь хитрость ума. Жизнь – это триумф чувственного разума. За первое надо платить, второе даётся даром.

Пусть никто не смеет тебе приказывать! Исключи из своего окружения всех, кто пускает в ход презрение и высокомерие. Остерегайся преклонения. Для того чтобы совладать с собаками, волками, дикими зверьми нужны, как говорят, властный дух и твёрдая рука, но принуждение к чему-либо себе подобного или же подчинение приказу низводит человека до положения животного.

Человеческое общество не сформируется до тех пор, пока мы не искореним власть над ближним, которую мужчина или женщина себе присваивают.

Столкнувшись со страхом и с бушеванием диких чувств, я, точно Орфей, убеждаю себя спуститься в Эреб моих неконтролируемых волнений, чтобы затем медленно подняться к свету сознания, который, пусть и неуверенно мерцая, всё же отражает мысль.

Чтобы не возвращаться к Эвридике и не обещать ей того, в чём я не уверен, я стараюсь вести её перед собой, окружив её всей любовью, которая только есть на свете.

Что бы вас ни волновало, постарайтесь привести чувства к равновесию и найти у себя внутри полюс гравитации, который излучает и рассеивает мировую гармонию. Великое Творение алхимии бытия – это преобразование и обогащение каждого мгновения.

Тому, кто умеет любить себя, не нужно учиться любить других. Распространяясь по свету, счастье отдаляет невзгоды. И лишь превратившись в обладание, оно вызывает чёрную зависть и уничтожает себя.

Тоска – это то, что сильнее всего вынуждает людей воевать друг с другом, неважно из-за чего. Главным образом эта тоска возникает из-за того, что у них отняли существование. Они чувствуют себя настолько обделёнными жизнью, что не переставая забирают её у других. Могуществен путь смерти, где каждый хочет отпраздновать свадьбу с небытием, но жизнь гораздо сильнее. Вот какой вызов бросает нам день за днём судьба.

Избавиться от костылей – тех, что религии и идеологии продают калекам, которых они же с детства и увечат – можно лишь одним способом: необходимо проповедовать принцип – до тех пор, пока он не проникнет в мысли, тело и нравы – что жизнь не предмет для эксплуатации, что ничем в ней нельзя торговать, что в ней нет места вине и расплате. Она всего лишь жизнь, пригоршнями сеющая семена, чтобы из каждого зёрнышка любой мог вырастить плод своей человечности.

Остерегайтесь тех, кто борется против варварства, не заложив фундамент общества, которому счастье даёт силу это варварство уничтожить. Как могут вооружённые группировки победить диктатуру, если их тоже захлестнул воинствующий дух?

«Смотри, чтобы враг, с которым ты сражаешься, не оказался уже в тебе самом!» Ведь такое предостережение должно подвигнуть нас бороться не с людьми, а с системой, которая ими манипулирует.

Тот факт, что старость и смерть однажды меня одолеют, так и не убедил меня в их неизбежности. Рыночная цивилизация поймала мир в ловушку, но она ошиблась в отношении его свойств, пытаясь превратить живое в машину. И вот мы видим её последние судороги, которые сталкиваются с печальным и смехотворным парадоксом комфортного, как никогда прежде, выживания и жизни, настолько вялой, что даже пляска смерти способна её развлечь.

Под скальпелем наук механика тела постепенно утрачивает свою загадочность. Медицина успешно овладевает искусством восстановления здоровья в попытке сделать каждого человека эффективным производителем на рынке труда. Не отстают и хирурги души. И всё бы удалось, если бы люди были машинами, за исправность которых отвечали бы добросовестные и умелые слесари.

Но в действительности всё происходит иначе. Механические реакции – это как раз то, что разрушает и искажает наши жизненные стремления. Общепризнанные виды терапии не учитывают и скрывают то, в какой мере мы состоим из неизведанных вселенных. Знаем ли мы, что живёт у нас внутри, вызывая внезапные тревоги, страхи, чувства блаженства и радости?

В наших пещерах живут чудовища, которые требуют, чтобы им постоянно угождали. Откуда они берутся, если не с чердака нашего огромного жилища, где мозг, созданный для того, чтобы открывать и оплодотворять обширные пространства, держат на голодном пайке, связав его духом хищничества, заставив подавлять естественные порывы, животные эмоции, вулканические извержения чувств?

Ни официальные, ни альтернативные виды медицины не могут вырваться из этой экономики, которая сводит жизненную силу к выживанию, рассчитанному на труд. И лишь желание создать свою собственную судьбу способно прислушаться к неконтролируемым всплескам тревог, давая им возможность приобщиться к человеческому языку и при этом не ослабнуть. Нет, нелегко определить собственные желания и вдохнуть жизнь в те из них, которые, столкнувшись с препятствиями, повернули к смерти, но ведь такая страсть оживляет все остальные.

Возникают странные вопросы, ставящие под сомнение предыдущие и сегодняшние доктрины и науки. Есть ли у наших органов сознание? Как обстоит дело со вторым мозгом, межклеточным сообщением, силой самовнушения, плацебо, временем, не согласующимся с догмой необратимости? Что есть наши сны, пересекающиеся с воображением и создаваемые им; как работают эффекты резонанса и поля сознания? В какой мере наше существование заключает в себе наследие тех поколений, от которых мы произошли, и содержит ли оно в себе зародыш следующих поколений? При помощи какой алхимии судьба преобразует наши сокровенные желания?

На что способна энергия преходящего или постоянного желания? Почему в тот или иной момент я становлюсь собственным врагом?

Найти ответы мы сможем, лишь воссоединившись с той частью всеобщей жизни, которая пульсирует у нас внутри.

Вновь открыть глаза на нашу родственную связь с царством животных значит примириться со зверем, живущим внутри нас, облагородить его, вместо того чтобы подавлять, вытеснять и обрекать его на приступы ярости. Наше очеловечение подразумевает способность признать за животным право на своеобразие.

Необходимо, чтобы с лица земли исчезло это мерзкое отродье, эти убийцы мужчин, женщин и детей. А вместе с ними должны исчезнуть и губители животных, деревьев, ландшафтов.

Тогда придёт время великого примирения с животными и – кто знает? – быть может, и время животных, живущих в мире друг с другом. Время союза с телом, с жизнью, которую несёт в себе земля, как женщина – её двойник – чьё желание производить потомство станет, наконец, исключительно осознанным.

Ничто так не противоречит моим намерениям, как чувство выполненного долга. Мне претит любой вид обязательства. С другой стороны, я понимаю, что всё моё бытие становится «долженствованием бытия», как только появляются первые признаки желания и как только оно устремляется к осуществлению. Именно этот процесс становления вдыхает в меня жизнь, и благодаря фантастическому уплотнению времени, коим правит желание, будущее идёт мне навстречу, дарит мне всё самое радостное, что только в нём есть, и наполняет благодатью настоящее.

Не касаясь ни трагедии – вызывающей в памяти tragos, этого жалкого козла с содранной шкурой, – ни комедии с её очистительным смехом, я иду один в окружении бесчисленных существ, живущих в настоящем или в будущем. Огромная сеялка жизни разбрасывает их как придётся, а я собираю их с мучительной и восторженной неловкостью. Каждое существо – это эгрегор, сосредоточивающий в себе все индивидуальные, коллективные и всемирные жизненные силы.

Пусть же поэзия жизни станет нашим абсолютным оружием! Ибо она пленяет, не ставя капканов, дарит и не присваивает себе, призывает к счастью, отменяя необходимость убивать.

Мы не удовлетворены только потому, что в нас нет ненасытности[13].

История рождается из попятного движения. Её создал человек вопреки самому себе. Она обманула его ожидания, нарушив его естественное развитие. Она помешала его переходу от животного к человеческому началу и расколола его на две части, которые с тех пор постоянно разрывают его существование. Именно вам теперь предстоит вывести человека из той неопределённости, где он увяз, и направить его к истинной судьбе. Задача эта не такая сложная, какой она предстаёт в привычных высокопарных речах. Достаточно лишь воссоединить всеобщее движение, в котором всё больше и больше людей стремятся к главенству жизни.

Я же хочу остаться для потомков лишь вневременной и мимолётной улыбкой, которой Льюис Кэрролл наделил Чеширского кота. Она непременно появится, когда вы не спеша будете прокладывать свой собственный путь в мире, где бытие придёт на смену обладанию.

Из страны холмов, 5 октября 2011

Примечания

1

Слова бельгийского сюрреалиста Луи Скютнера (1905–1987). (Здесь и далее, за исключением особо отмеченных случаев, – примечания переводчика.)

2

«Поющее завтра» (Les Lendemains qui chantent) – название автобиографии Габриэля Пери (1922–1941), французского политика и одного из организаторов французского Движения Сопротивления.

3

Выражение отсылает к Пикрохолу, абсурдному и беспокойному персонажу Рабле, который всегда был готов к бою. – Примеч. автора.

4

то, без чего невозможно (лат.).

5

Цитата из кн. «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше.

6

«новый нежный стиль» (ит.), направление в итальянской поэзии XIII–XIV вв.

7

см.: Vaneigem R. Rien n’est sacré, tout peut se dire. Paris: La Découverte, 2003.

8

глава государства, вождь (рум.) – титул, который носил Николае Чаушеску.

9

с самого начала, на корню (лат.).

10

первостихия, первичное вещество, основа (лат.).

11

Слова французского писателя Николя де Шамфора (1741–1794).

12

соблюдение традиций, культа (лат.). Этот термин лёг в основу современной лексемы religion (религия). Под «истинным смыслом» слова Ванейгем имеет в виду морфологию слова: латинский корень ligo – «соединять», «связывать» и префикс re-, обладающий значением «снова», «заново».

13

Автор так уточнил для нас смысл своего высказывания: «Противопоставление между неудовлетворённостью и ненасытностью я истолковываю следующим образом: неосуществлённое желание приносит нам чувство неудовлетворённости, разочарования, досады. Почему? Потому что вместо того чтобы ставить своей целью само желание, мы стремимся к его исполнению, к результату. Однако если сосредоточиться на желании, ничего не ждать и просто хотеть, то желание усиливается, делается бесконечным. Человек становится ненасытным в ницшеанском смысле “nihil mihi satis” <ничто меня не насыщает>, он пребывает в постоянном стремлении. Ненасытность дарит нам счастье сильного желания, в отличие от неудовлетворённости, приносящей несчастье. Всё это соотносится с диалектикой желания, которое усиливается, если мы ничего не ждём, и ослабевает, если мы гонимся за результатом, добиваемся эффективности».

Content

Рауль Ванейгем
Письмо моим детям и детям грядущего мира

Предисловие

У вас на глазах меняется цивилизация

Старые кошмары ещё сеют смуту в наших мечтах об обновлении

Встряска Французской революции

Ловушка свободного обмена

От повышения производительности к потребительству

Иллюзия потребляемого благосостояния

Потребительство приравняло все ценности к рыночной цене

Революция повседневной жизни

Финансовый капитализм, или Помойные деньги

Культура: за и против

За властителем дум бездумно следует раб

Отход в популизм, культура небытия и оглупение масс

Сознание и эмоции

Пятно интеллектуальной крови

Идеология, болезнь бытия

Озлобленный человек, или Месть тела, лишённого желаний

Последний бой оборачивается затяжной войной, которая противопоставляет выбору смерти настойчивость жизни

Новое шарлатанство: экологический неокапитализм

Больше всего не хватает самосознания и осознания мира

Чтобы распрощаться с бесчеловечным прошлым

Отделить от прошлого линию жизни, которую оно заслоняет

Любовь к жизни нисколько не нуждается в этике

Преодоление стадии выживания предполагает зарождение некоего стиля жизни

Вы – дети вечной весны

Сражаться за жизнь не значит биться против смерти

Для праздничного общества

Примечания