Геннадий Иванович Алексеев

Неизвестный Алексеев

Том 3

Неизданная проза Геннадия Алексеева

Геннадий Иванович Алексеев

Геннадий Иванович Алексеев вошел в мою жизнь в 1975 году. В тот год я стала студенткой архитектурного факультета Ленинградского инженерно-строительного института (ныне Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный университет). Геннадий Иванович весь первый курс читал нам лекции по истории искусств. Вчерашних обычных школьников и даже выпускников художественных школ его лекции ошеломили. Это было не сухое перечисление стилей, исторических дат, эпох. Он давал нам картину мира, вечного, непознанного, со всеми бесконечными проблемами, такими же, какие настигали и нас. И странно, что после лекций Алексеева великие мастера прошлого как-то приближались, становились понятнее. Лекции Алексеева скорее напоминали размышления о минувших эпохах, в которых присутствовали не только архитекторы, скульпторы, художники, по и музыканты, философы, поэты, и обычные ремесленники, крестьяне, воины, кухарки, трактирщики… На Алексеева ходили из других институтов. Сработало студенческое сарафанное радио. Студенты из Политехнического, из Военмеха сбегали со своих занятий, чтобы посетить лекции Алексеева по истории искусств. Что-то было такое в его монологах, сопровождавших видеоряд репродукций и фотографий, чего нам тогда, в конце 1970-х очень не хватало. По крайней мере, таким было моё восприятие этого удивительного человека. А потом вышла книга его стихов. Верлибров. И опять ошеломление. Какая-то тайна сопровождала личность Геннадия Ивановича. Дистанция между преподавателем и учеником позволяла только наблюдать издалека. Его внешность дореволюционного петербургского интеллигента, некоторая отстраненность, взгляд, как-будто обращенный в другое измерение…

После первого курса Геннадий Иванович руководил нашей обмерной практикой. Нам досталось выполнение архитектурных обмеров исторических надгробий на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Именно наша группа, состоящая из четверых студентов, занималась обмерами надгробия певицы Анастасии Вяльцевой. Геннадий Иванович приходил каждый день, давал короткие консультации. Но чаще прохаживался по дорожкам Никольского кладбища или одиноко стоял в отдалении. Дни были дождливыми. Я так и запомнила его темный силуэт под зонтиком среди старых деревьев. Один раз перехватила его задумчивый взгляд – он смотрел на барабан с утраченной луковкой над часовней надгробия Вяльцевой.

Курс лекций по истории искусств закончился. Сдали экзамены. Теперь я встречала его только в коридорах института. Очень редко в городе. Один раз в Эрмитаже. Потом он читал нам курс лекций по истории модерна. Тогда этот стиль был только-только реабилитирован. И опять это были не лекции, но погружение в тот ушедший мир особой эстетики, сложных переживаний, отношений, музыки поэзии, моды. Отголоски этого мира таились в пространстве города, который окружал нас.

Один раз, очень волнуясь, я звонила Геннадию Ивановичу с просьбой встретиться с участниками одного литературного объединения. Он легко согласился. Читал тогда свои стихи, отвечал на вопросы. Помню, что удивилась, как легко по окончании этой встречи его обступили участники, просили посмотреть их сочинения. А я робела. По-прежнему он казался мне окруженным тайной, недоступным. Тогда, в литературном объединении, он подошел ко мне, сказал, что надо бы нам встретиться, но его тотчас отвлекли. Я все думала, что решусь еще раз позвонить, показать ему свои стихи. Но опоздала. Помню прощание в Доме писателей на улице Воинова, 18 (теперешней Шпалерной). Очень пожилую женщину, его мать. Помню слова, с которыми к нему обращались друзья, писатели. И даже помню погоду за окнами Дома писателей. Петербург с ним прощался.

А потом началось странное. Сначала в архитектурную мастерскую, где я работала по окончании института, кто-то из сотрудников принес рукопись неизданного романа Геннадия Алексеева «Зеленые берега». Я читала всю ночь. И это было некое открытие его жизни. Я вспомнила надгробие Анастасии Вяльцевой, его лекции по истории модерна, перечитала его верлибры. Он действительно умел жить одновременно в разных временах. Он был человеком другой эпохи, опоздавший со своим рождением. И Петербург помогал ему возвращаться к самому себе.

Потом была выставка художественных работ Алексеева в Доме Архитекторов. Потом новая книга верлибров. Посмертная. Верлибр – не очень понятный жанр для русского читателя. Лично я люблю только верлибры Геннадия Алексеева. Его спасает самоирония и удивительное чувство юмора.

В 1990-е годы на ленинградском радио у меня был цикл литературных передач «Петербургские новеллы». Одна из передач называлась «Так долго не было меня…» и была посвящена творчеству Геннадия Ивановича. После этого многие, кто знал его при жизни, стали рассказывать мне о нем. Его сотрудники, друзья. Что-то я узнавала из этих рассказов. Не то, чтобы подробности жизни, но детали, которые запоминались. Например, что его любимыми цветами были розы. Или, что к своему дню рождения он любил сам изысканно сервировать праздничный стол. Что на его рабочем столе, где бы он ни был, даже на отдыхе, всегда стоял портрет Анастасии Вяльцевой.

Был издан роман «Зеленые берега», потом было второе издание. Я перечитывала и поражалась удивительному совпадению автора с Петербургом. Мне казалось, что и после смерти Геннадий Иванович Алексеев продолжает свой одинокий путь в петербургской литературе. Его сочинения до сих пор – для посвященных, для тех, кто чувствует душу Петербурга. Его роман, как драгоценный кристалл, в котором преломляется время, и Петербург существует одновременно и в прошлом, и в будущем, и в настоящем.

Когда я говорю, что Геннадий Иванович вошел в мою жизнь, то нисколько не преувеличиваю. Конечно, я была одной из многих его студентов. Наверное, как и меня, он многих задел своим творчеством. Знаю, что у него есть свои фанаты, не побоюсь этого слова. Но главное, стоит лишь увидеть привычные городские брандмауэры, или остановиться на мосту, или различить в саду силуэт статуи, как тотчас почувствуешь присутствие поэта, архитектора, художника. Никто лучше не сказал о петербургских брандмауэрах.

* * *

Алексеев Геннадий Иваныч уехал.

Куда?

В самый-самый конец века прошлого. Помнишь певицу

Вяльцеву? Очень блистала тогда.

Вот он к ней и поехал. И жизнью пришлось расплатиться

за дорогу в один лишь конец.

Никому не сказал,

не простился ни с кем, был внезапным отъезд и тревожным.

Здесь он был одинок, тосковал, и о ней всё писал.

Нам остались стихи о любви и судьбе невозможной.

О невстрече, о жизни, когда торопились часы

на полвека.

Однажды заветную дверцу

приоткрыли и цену назвали, и сердце,

не задумавшись, бросило жизнь на весы.

Валентина Лелина,

член Союза писателей, член Союза архитекторов

От составителя

Последние тетради дневников Г. И. Алексеева мне передали его жена и дочь с просьбой подготовить дневники к публикации.

Дневники, включенные в очередной том «Неизвестного Алексеева» занимают в творчестве поэта особое место. В 1986 году, за год до смерти, Геннадий Алексеев сравнил свою жизнь с жизнью Мопассана, прожившего всего 42 года. Перечисляя написанное им за последние десять лет, кроме стихов, романов и рассказов (два из них включены в данный том) он упомянул 600 страниц «дневниковой прозы», из которых «ни одна страница разумеется не опубликована».

Геннадий Алексеев называл свои дневники литературным произведением. Недаром в дневнике 1967 года он вспоминает, как в 1952 году описал в дневнике «озеро, дорогу, лес и свои чувства», охватившие его от «всей этой красоты и от желания высказать свой восторг». Именно эту запись он считает своим «первым литературным произведением – стихотворением в прозе».

Самая ранняя опубликованная дневниковая запись поэта относится к декабрю 1958 года. Не найдены, а по всей вероятности и не сохранились не только его первые дневники, но и дневники 1972–1979 годов, дневник 1981 года.

Алексеев тщательно готовил свои записи к публикации, иногда датируя отдельные места не тем числом, когда они действительно были сделаны. Последний отредактированный автором и перепечатанный на пишущей машинке дневник относится к 1980 году. Дневники 1982–1987 годов существуют только в рукописном варианте. В них точная дата отдельных записей часто не указывалась.

Ощущение течения времени характерно для всего творчества Алексеева. Он считал, что дневники – «та же машина времени», работающая «в одну сторону – к прошлому, грустная машина».

В дневниках Геннадия Алексеева, очень откровенных, можно найти ключ к пониманию особенностей его мироощущения. Несмотря на свой успех у женщин, обожание студентов, поэт ощущал себя одиноким. Он признавался, что ему не с кем «затеять душевный разговор» и жалел, что не может «поговорить с Гейне или Джоном Рескиным и поболтать с Врубелем или с Леонидом Андреевым».

Именно поэтому Геннадий Алексеев с жадностью читал «всяческие мемуары, автобиографические записки, дневники, думая, будто здесь можно найти какие-то ответы или хотя бы намеки на них».

Хочется надеяться, что читатели дневников Геннадия Алексеева тоже станут искать и может быть, найдут ответы на мучащие их вопросы.

А. М. Ельяшевич

Дневники

1980

1.1

Приветствую тебя, 1980-й! Что сулят мне твои 365 дней? Уповаю на твою благосклонность, на твою осмотрительность, на твою порядочность, на твое великодушие.

2.1

Человек лет сорока. Одет странно: длинное помятое пальто, нелепая, надетая набекрень шапка, кирзовые солдатские сапоги. На лице человека бессмысленная младенческая улыбка. Он тащит за собой на веревочке игрушечный автомобильчик.

7.1

Давно не был на кладбище, давно не навещал могилу отца. Приехал и удивился – кладбище не узнать. Оно превратилось в парк с красивыми зелеными газонами и прямыми, посыпанными желтым песком дорожками. Памятников нигде не видно. Однако наш «семейный склеп» почему-то уцелел, только ограда исчезла. «А без ограды даже лучше», – подумал я и вдруг заметил, что у надгробия отца появился металлический люк. «Что еще за новости!» – рассердился я и, подняв крышку люка, заглянул внутрь.

Вниз шла узкая металлическая лесенка, и оттуда, снизу, доносились человеческие голоса. С замирающим сердцем стал спускаться в отцовскую могилу. «А где же гроб? – недоумевал я. – Куда он подевался?» Подземелье было глубоким, и чем ниже я опускался, тем светлее становилось, тем громче звучали голоса. И вот я очутился в большом, ярко освещенном зале современной архитектуры. Потолок поддерживали тонкие бетонные столбы, стены были облицованы красновато-коричневым мрамором. Тут и там группами стояли люди. Они что-то оживленно обсуждали, о чем-то спорили. Некоторые сидели за столами и что-то читали.

– Как это прикажете понимать? – обратился я к проходившему мимо человеку. – Где останки моего отца, моего деда и моей бабки? Почему не сообщили? Отчего не предупредили? Это безобразие! Это сущий произвол! Кто позволил разорять кладбище? Кто разрешил строить под землей это учреждение? На земле, что ли, места мало?

– Мало, – ответил человек, – на земле уже совсем места не осталось. А от кладбищ никакого проку.

– Но ведь есть же какие-то моральные принципы! – закричал я. Есть традиции, которые нельзя разрушать! Это цинизм! Вы осквернили прах моих родственников!

– Обратитесь к директору, – сказал человек. – Впрочем, его сейчас нет, он придет через час. Вы пока погуляйте.

Целый час я слонялся по подземелью. Оно было обширным. Анфилады высоких светлых залов сменялись узкими полутемными коридорами. Кое-где потолки были стеклянными. Сквозь них проникал солнечный свет.

Открыв какую-то дверь я очутился вдруг на многолюдной улице, которая показалась мне знакомой. «Что же это за улица?» – думал я, стараясь припомнить, как она называется. Но так и не припомнил.

В одном из залов под стеклянной крышей цвели какие-то экзотические цветы, лианы вились по стенам и оплетали мраморные колонны. «Чудеса! – думал я. – Что же это за учреждение? Куда я попал?»

Наконец я вернулся туда, откуда началась моя прогулка по подземелью. Мне показали директора. Он был в грязной рабочей одежде – в ватнике, в заляпанных белой краской штанах. На голове у него была кепка, надетая козырьком назад. За ухом торчал карандаш. «Какой смешной директор!» – подумал я и без обиняков спросил его:

– Где мои родственники?

– Они там, – сказал директор и постучал ногой в пол.

– Где это там? – спросил я строго. – Вы мне голову не морочьте! Я на вас жалобу напишу! В верховный совет, в Организацию Объединенных Наций!

– Пойдемте, – сказал директор, смачно сплюнув в угол и утершись рукавом ватника.

И мы стали спускаться по еще одной лестнице, которая, как мне показалось, вела прямехонько к центру Земли.

– Вот, пожалуйста! – сказал директор, ткнув рукой куда-то в сторону.

Я увидел, что из стены на разной высоте торчат толстые закоптелые деревянные балки. На них положены доски, а на досках навален всякий хлам – колеса велосипедов, жестяные тазы, безногие стулья, поломанные рамы от картин, допотопные радиоприемники и телевизоры. Среди этих предметов я разыскал глазами три гроба. Они были очень старинные, добротные, обитые железом и испещренные какими-то непонятными надписями.

– Вот здесь ваш отец, – сказал директор и постучал согнутым пальцем по крышке того гроба, что стоял поближе. – А вот там ваши дедушка и бабушка, – добавил он, указав на другие гробы.

– Это не те гробы! – заявил я. – Зачем вы потревожили кости моих предков? Зачем вы их переложили?

– Да ну вас! – произнес директор и исчез.

Одно из велосипедных колес сорвалось с досок и подкатилось к моим ногам. Где-то высоко надо мной скрипнула дверь, и тотчас погас свет. «Вот и хорошо, – подумал я, вот и прекрасно!»

8.1

За столом восемь человек: поэт, две поэтессы, актриса, актер, самодеятельная певица, художник и инженер.

Самодеятельная певица неплохо спела арию Маргариты из «Фауста», инженер ловко спародировал одесскую блатную песню, а актриса с большим чувством прочитала стихи Рубцова.

Тогда заговорил поэт. Он дал понять всем присутствующим, что не ставит ни в грош творения Рубцова. И сразу с ним согласились обе поэтессы. Но актер стал возражать, и возник спор. Через полчаса все сошлись на том, что Евтушенко, Вознесенский и Ахмадулина – дерьмовые стихотворцы. Но поэт не унимался и высказал предположение, что современные поэты тоже пишут дрянь. При этом было ясно, что себя он к «прочим» не относит.

Поэтессы спросили: «А Кушнер? А Соснора?» Поэт стушевался и умолк. Тут стали рассказывать анекдоты. Лучше всех это делали инженер и актриса.

Анекдоты имели шумный успех.

Потом кто-то попросил поэта почитать стихи. Поэт насупился и сказал, что после анекдотов он никогда не читает.

– Конечно! Конечно! – закричали поэтессы. – Лучше в другой раз!

– Еще один анекдот! – сказала актриса. – Самый последний, – и она рассказала нечто очень смешное, но крайне непристойное.

– Ну вы даете! – изумился поэт.

Актриса покраснела и нервно засмеялась.

10.1

Отдел художественных открыток в магазине изопродукции.

На витрине лежит открытка с репродукцией «Красного коня» Петрова-Водкина. Перед витриной стоят двое – мужчина пенсионного возраста в меховой шапке и женщина лет сорока в клетчатом шерстяном платке. Мужчина явно городской, а женщина – из деревни. Мужчина обращается к молоденькой, модно одетой продавщице:

– Скажите, девушка, почему здесь, на открытке, красный конь? Ведь красных коней не бывает!

Продавщица улыбается. Не отвечает.

– Нет, вы мне все-таки объясните, – настаивает пенсионер, – чего ради конь стал красным? Что за причуда? Почему художникам разрешают делать такие нелепости? Почему они безнаказанно издеваются над народом? Нет, вы, пожалуйста, ответьте.!

– И зачем разрешают выпускать такие открытки? – подхватывает женщина в платке. – Ведь это же надо придумать! Красный, совершенно красный конь!

Продавщица смеется:

– А я-то тут при чем? Я продаю то, что у меня есть. Не сама я печатаю репродукции!

– Вот именно! – говорит мужчина. – Все умывают руки! Полнейшая безответственность!

13.1

Юбилей Улановой. Ей исполнилось 70. Чествование великой балерины в Большом театре передают по телевидению.

Уланова сидит одна в ложе у сцены. О ней говорят. На экране возникает ее детская фотография – девочка лет пяти со светлой челочкой и с бантиками в коротких косичках. Далее идут кинокадры 30-х, 40-х, 50-х, 60-х годов. Уланова на сцене. Уланова на улицах Лондона. Уланова в тренировочном зале с учениками и ученицами. И снова объектив телекамеры направлен на живую, семидесятилетнюю женщину все с той же светлой челкой над глазами.

Потом актеры, танцовщики, певицы подносят ей цветы. Уланова кладет их пред собой на ограду ложи. Гора цветов все растет, постепенно закрывая балерину. Ее руки и грудь уже скрылись, а цветы всё подносят и подносят.

Читают посвященные ей тексты Бернарда Шоу, Томаса Манна, Ромена Роллана. Она спокойна. Она даже не улыбается, лишь едва кивая головой в ответ на славословия.

Ее называют неповторимой, единственной, несравненной, ослепительной, чудом века. Говорят, что эпитет «гениальный» для нее слишком скромен, что следует придумать какое-нибудь другое, новое слово.

И снова кинокадры, и снова восхваления.

14.1

Пишу рассказ о своей поэме «Жар-птица», о том, как она создавалась и что было с нею после. Мне не нравится то, что я пишу, но, как всегда, мною овладевает неодолимое желание закончить начатое.

С брезгливостью дописываю вполне реалистический и довольно длинный рассказ о поэме, которая появилась на свет 19 лет тому назад и которую я уже давно не люблю.

16.1

Я не от мира сего и не от века сего, и мой удел – недоумение.

Почему эпигонские стихи Мандельштама столь волнуют интеллигенцию? Отчего посредственный прозаик, посредственный актер и посредственный кинорежиссер Шукшин стал любимцем публики? Почему люди часами стоят в очереди, чтобы попасть на выставку авантюриста Глазунова?

Встретил в Доме писателя Глеба Горбовского. Постояли, поговорили.

– Меня по-прежнему не печатают, – пожаловался я.

– Пеняй на себя, – ответил Горбовский, – ты же сам придумал себе такую биографию. Пиши, как все, – будут печатать.

– Теперь уже поздно, – сказал я.

17.1

Истинная поэзия – это всегда формула времени.

Каждая эпоха оставляет нам несколько, всего лишь несколько таких формул. Прочие стихи – лишь приближение к поэзии или бессмысленное противостояние ей. Умение писать, но неумение формулировать порождает потоки подчас красивых, но вовсе не обязательных слов и строчек, которые быстро теряются в пустоте забвения.

Смысл творчества, как и жизни вообще, в постоянном генерировании нового.

Я повторяюсь – значит, я мертв. Я еще могу воскреснуть, но не исключено, что это последнее, окончательное мое исчезновение.

20.1

Она была наделена той очаровательной глупостью, которая так к лицу молодым хорошеньким женщинам. «Ой, – говорила она, – а я и не знала!» Или: «Вы шутите, я вам не верю! Вы просто надо мною смеетесь!»

«Господи, до чего же она глупа!» – думал я, наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством.

Но она превосходила меня искренностью, доверчивостью и жизнелюбием.

Акмеисты предали породивший их двадцатый век. Они искусны, но это искусство копиизма.

24.1

В моих картинах и в моих стихах запечатлена суть реальности, а не ее видимая оболочка.

В моем пространстве очень тесно. Его загромождают чудовища. С трудом пробираюсь между их чешуйчатыми когтистыми лапами. Почему мне досталось такое пространство?

Тревожно в мире, по-прежнему тревожно. И все в нем не ново: нетерпимость, коварство, фанатизм, жадность, трусость, властолюбие и недомыслие. Великие идеи по-прежнему требуют человеческих жертв. И жертвенная кровь брызжет в небеса.

А ведь уже побывали на Луне, увидели вблизи Венеру, Марс и даже Юпитер.

Я пишу по-своему. Никто в России не пишет ничего подобного. Я вполне самобытен, и в этом мое несчастье.

Читатель сторонится оригинальности, он предпочитает узнавать в стихах нечто знакомое. Поэтому у меня нет читателя.

Я актер, с усердием играющий свою роль перед пустым залом. Когда я закончу, я поклонюсь в пространство, и аплодисментов не будет.

Мое существование в литературе противоестественно. В его прекращении не было бы ни крупицы трагического. Естественность восторжествовала бы.

25.1

Дом писателя. Литературный вечер, посвященный Крылову. Великий баснописец был неопрятен, много ел и много спал. Спать он умудрялся везде – и дома, и в гостях, и на службе…

14 декабря 1825 года Иван Андреевич весь день простоял на Сенатской площади – наблюдал. Вскоре его вызвал Николай и спросил, зачем он явился на мятежную площадь. «А я думал, что пожар», – простодушно ответил баснописец.

Он был женат на своей кухарке и имел от нее детей. В молодости он уповал на Павла, но когда тот стал царем, в нем разочаровался. Николай его любил и награждал орденами. Частенько его приглашали в Зимний дворец, где он обедал в присутствии царской семьи.

На смертном одре, до самой последней своей минуты, Крылов мутил и балагурил.

27.1

Истина мне неведома, но временами мне кажется, что она где-то рядом.

Поэзия – это сама жизнь. А проза – работа, тяжкое изнурительное ремесло.

Стихотворение – это вздох печали, вопль отчаянья или ироническая улыбка. А роман – большой корабль или многоэтажный дом. Его надо строить и строить. И неизвестно, что получится: поплывет ли кораблю? Не рухнет ли возведенное сооружение?

Сезанн циничен. Он препарирует мир, как патологоанатом. Он говорит: «Поглядите, как просто все устроено – желтая плоскость, серая плоскость, зеленая плоскость… А вы молились этому цветку, этой женской руке, этому облаку!»

29.1

Рукопись моей второй книги сдана в набор два месяца тому назад.

– Чего они тянут? – спрашиваю я в редакции.

– Некому набирать, – отвечают мне, – не хватает наборщиков. А те, что работают, все пьяницы, неделями не появляются в типографии. Если их уволят, типографию вообще придется закрыть.

Три года назад, когда я принес рукопись в издательство, в ней было восемьдесят стихотворений. Сейчас осталось шестьдесят. Среди отвергнутых – все лучшее.

– Да, это действительно самое лучшее, – говорит мой редактор, – но не будем дразнить гусей, они больно щиплются. Если вы хотите иметь вторую книгу, соглашайтесь на жертвы. Поверьте мне, я желаю вам добра!

Я знаю, что у редактора есть нюх и он действительно желает мне добра. И я соглашаюсь на тяжкие жертвы.

Грех жаловаться и не верить в прогресс: моя первая книга провалялась в этом же издательстве целых семь лет.

30.1

Вспоминаю прошлое лето.

«Старая Сильвия» в Павловском парке. Сижу на скамейке. Предо мною зеленый луг. Слева и справа купы густых деревьев. В глубине, на лугу, одинокий раскидистый дуб. За ним роща серебристых ив.

Тихо, тепло. На небе прозрачные волокнистые облака. Вдруг порыв ветра. Шум листвы, ее мерцание под солнцем.

Мимо меня по аллее проходят две женщины. Одна говорит другой: «Никто не знает, никто не знает. И я не знаю, и я ничего не знаю».

Тень от набежавшего кучевого облака упала на лужайку, на дуб, на дальние ивы. Прилетел шмель. Сел рядом со мной на скамейку, поползал, пошевелил усиками. Улетел.

Рижское взморье. Булдури. Пивная на берегу. Сижу, пью пиво, гляжу на море. Оно серое, неподвижное. На горизонте оно сливается с таким же серым небом. По его почти неразличимой кромке медленно ползет небольшое судно. Оно тащит за собой длинный хвост дыма.

По пляжу бродят полуголые люди. Девушка в красном платье босиком бегает по сырому песку у воды. Старик собирает пустые бутылки в большую зеленую сумку.

Поэзия – это крик души. Но она же и игра в слова. Когда только крик или игра, поэзия исчезает. Она боится однозначности.

Не могу сказать о себе как о поэте: «Я пою». Поэзия и музыка существуют для меня отдельно. Но мои стихи не чужды музыке двадцатого столетия.

31.1

Продолжаю вспоминать прошлогоднее лето.

Сигулда. Чистенькая привокзальная площадь. Свежие, незатопленные газоны, цветники. Иду к реке. Справа – старинная белая церковь. Перед ней небольшой пруд. В пруду плавают лебеди.

Длинный пологий спуск в речную долину. С двух сторон на высоких холмах лиственный лес, напоминающий наши пригородные парки. Наконец, мост через реку. Стою и любуюсь пейзажем.

Река неширока и неглубока, но до крайности живописна. В ее красной воде отражается небо. Внизу, под мостом, мальчики ловят рыбу. Они стоят в воде по пояс, то и дело забрасывая свои удочки. Течение быстрое, и поплавки сразу сносит в сторону. По мосту не останавливаясь проходят толпы туристов.

1.2

Русский человек – особенный человек. Никто не способен его понять. Сам себя он тоже не понимает.

Молодой, а точнее, еще не старый поэт из «непризнаваемых» более часу читал длиннейшую поэму о половом акте. Это было написано ровным, величавым классическим стихом в духе Тютчева и Мандельштама. Когда он кончил, я спросил его, к чему он стремится в своем творчестве. «К духовности», – ответил он.

Поэты всех мастей объединились в своей ненависти к Вознесенскому. Они невзлюбили его за успех.

2.2

Проза удручает своим многословием. Так и подмывает убрать все лишнее, выжать воду и оставить субстрат. А он не что иное, как поэзия.

Пишу прозу и мучаюсь.

3.2

Парадная жилого дома на Невском. На полу осколки бутылок, окурки, клочки бумаги, лужа мочи. Стены исцарапаны непристойными надписями.

Прогулка к новой гостинице, построенной на самом берегу залива шведской строительной фирмой. По странной иронии судьбы она находится на том самом месте, где 280 лет тому назад стоял Петр и думал о том, что «отсель грозить мы будем шведу».

Здание воздвигнуто с таким тщанием, которое немыслимо в нашем великом отечестве. Шведы взяли реванш.

С эспланады гостиницы открывается вид на белую, снежную пустыню. На горизонте чуть заметна серая полоска Кронштадта с зубцом собора. У кромки берега еще видны остатки гигантской городской свалки, располагавшейся здесь столь недавно.

Пытаюсь найти свой прозаический стиль. Мне не по душе тягуче-описательная проза. Предпочитаю динамику, упругость и немногословие. Все необязательное следует безжалостно отбрасывать. Главная трудность – точно определить, что обязательно.

Менее всего я ценю в поэзии пресловутую задушевность. Растрогать читателя не так уж трудно. Столь же легко дается внешнее «изящество».

Подлинные стихи – это сложные, многозначные смысловые и ритмические структуры, чья красота подобна красоте мироздания и чья правда, высшая, опаляющая душу правда, доступна лишь немногим.

Адольф Лоос, имея в виду архитектуру, говорил, что орнамент – это преступление. Рифма – тот же орнамент. Она мешает воспринимать само «тело» стиха, его форму. Часто она маскирует отсутствие этого тела, и появляются тысячи стихов-призраков, рифмованных опусов, которые лишь выглядят стихами. Рифма профанирует искусство поэзии и порождает толпы рифмачей.

В непременной рифменной орнаментальности, столь привычной для русских стихотворцев и их читателей, есть нечто восточное, что вообще присуще русской культуре.

5.2

Надо иметь мужество быть в искусстве одиноким.

Я всегда сторонился всяких кружков, сообществ, объединений, я всегда был сам по себе. За это многие меня не любили. И сейчас не любят.

Но одиночество помогало мне сохранить свое лицо, его «необщее выражение».

1945 год. Осень. Орел. После четырехлетнего перерыва я впервые в театре – родители взяли меня на вечерний спектакль, потому что я уже большой, мне тринадцать лет.

В наскоро восстановленном здании показывают пьесу Погодина «Кремлевские куранты». Когда на сцене появляются Ленин и Сталин, все зрители встают и долго аплодируют. И я встаю, и я аплодирую, испытывая волнение от сопричастности к чему-то великому.

Моя поэзия – интонационно-смысловая. Это игра в смысл и бессмыслицу. Это вопросы и ответы. Или вопросы без ответов. Или ответы на никем не заданные вопросы.

Это бесконечные диалоги с тем, кто во мне, предо мною и надо мною.

От природы чувствительный, я борюсь с эмоциями изо всех сил. В этом мне помогает ирония.

Моя борьба небезуспешна: некоторые полагают, что у меня нет эмоций.

1944 год. Лето. Станция Геок-Тепе. В нашем дворе живет девочка лет четырнадцати (мне – двенадцать). Я безумно в нее влюблен.

Я невинен, но тайны половой жизни мне уже известны. Меня мучает вполне осознанное желание к этому длинноногому курносому существу с едва наметившимися женскими формами. По ночам мне снятся сладкие, но пока еще расплывчатые сексуальные сны.

Простота всегда возвращает нас назад, к архетипу, к первозданности и в конце концов к нулю, к пустоте. Сложность же ведет вперед, в неведомое и бесконечное. Будущее в сложности.

Но часто дурная простота лишь притворяется многозначительной сложностью, а настоящая сложность выглядит простоватой.

6.2

Шумная многолюдная улица в центре города. Импозантный фасад бывшего доходного дома в неоклассическом духе. Высокая арка, ведущая во двор. Куча мусора посреди двора (кто-то, развлекаясь, вывалил мусор из жестяных баков). Полутемная лестница. Совсем темная кабина лифта (кто-то для удовольствия разбил лампочку). Огромная коммунальная квартира (семь звонков у входной двери). Большая комната, тесно заставленная старой мебелью. Пожилая интеллигентная женщина с широким округлым лицом и грузным телом.

Говорим о литературе. Она показывает рукописи, фотографии. Потом читает свои стихи и под конец угощает меня чачей. Стихи обыкновенные, каких много. А чача очень крепкая и сразу ударяет в голову.

За окном фиолетовые петербургские сумерки – заснеженная крыша, трубы, телевизионные антенны.

Я пишу стихи, потому что мне надо высказаться.

Поэзия для меня не роковая губительная страсть и не спасительная религия, а средство для выражения моего сокровенного, моей «самости». Поэтому я не испытываю чувства единения со своими собратьями по перу и ощущаю себя так, будто я единственный поэт на свете.

Я одинок, и я должен быть одинок, ибо я есть я, а все остальные – это всего лишь все остальные.

Я одинок, но я должен страдать от своего одиночества, а не упиваться им, ибо упоение одиночеством растворит меня в предельности и я исчезну.

7.2

1945 год. Орел. Мы с отцом собираем грибы в пригородном лесу. Грибов великое множество, а грибников не видно – мы совсем одни. Берем только белые. Они растут под березами и под дубами большими семьями, по 10–15 штук. Никогда в жизни, ни до, ни после этого послевоенного сентября, я не видел такого грибного изобилия. Говорят, что грибы к войне, а это было начало мира. В городском парке еще стояли подбитые «тигры» и «пантеры», а город был в руинах. Перед отступлением, как рассказывали местные жители, немцы методично взрывали дом за домом.

10.2

Человек – существо сомнительное. Но в мире пока что не обнаружено ничего лучшего.

Часами разглядываю фотографии Пергамского фриза. Будь проклято средневековье!

15.2

В гостях у композитора «легкого жанра» Пожлакова. Он с утра пьян, но продолжает пить и угощает меня. То и дело он садится за рояль и играет сочиненные им мелодии для «Стеклянного зверинца» Уильямса – эту пьесу мы с ним пытаемся приспособить для Театра музыкальной комедии.

– Зося! – кричит Пожлаков. – Зоська! Куда ты подевалась?

Из кухни появляется его жена – довольно пикантная особа лет тридцати. Поставив на стол жареную курицу, она подходит к роялю и поет песню на стихи Горбовского. Пожлаков с большим чувством ей аккомпанирует. Потом едим курицу, и Пожлаков объясняется мне в любви – я понравился ему с первого взгляда.

Приходят гости, приехавшие из Москвы. Следует новый взрыв пьяного энтузиазма. Снова пьем водку. Снова Пожлаков играет, а Зося поет. Внезапно выясняется, что она не Зося, а Нина. Пожлаков упорно зовет ее «Зося», потому что ему страшно нравится это имя. А она Нина, по отчеству Александровна. И она певица из Ленконцерта.

Около полуночи, изрядно выпивши, я отправляюсь домой.

– Вы извините, если что не так, – говорит мне Зося-Нина в прихожей.

– Ах, что вы! Все как раз так! Все чудесно! – отвечаю я и целую ей руку.

16.2

Было время смутных предчувствий. Было время утомительных, но неустанных поисков. Было время удивительных, редкостных находок. Было время великих, радостных надежд. Было время трагических разочарований. Наступило время позорного прозябания. Близится время безмерного отчаянья, и вслед за ним придет последнее время – время гибели.

У Бунина каждый второй «любовный» рассказ кончается смертью героини. Бунин был эгоист и собственник, он не хотел, чтобы придуманные им женщины продолжали жить какой-то своей, неизвестной ему жизнью. И он безжалостно убивал их.

Рассказы от этого выигрывали – появлялся впечатляющий драматизм, получалась композиционная завершенность. Но когда читаешь все рассказы подряд, однообразие их сюжетных развязок начинает восприниматься почти юмористически. Прелестные молодые создания, им бы еще жить да жить, но они умирают одна за другой, и весьма неожиданным образом. Причины смерти Бунин старался разнообразить: тут и чахотка, и неудачные роды, и кровожадная ревность любовника, и самоубийство.

Но как красиво, как пронзительно пишет, подлец!

До Пушкина русская поэзия была доморощенной, наивно-провинциальной. Трудно сейчас без улыбки читать Тредьяковского, Державина и даже Жуковского. Пушкин поднял русскую словесность на европейскую высоту, но эту высоту он не превзошел.

Для России он был великим новатором и просветителем, для Европы – способным учеником.

Русскому читателю Пушкин представляется величайшим светочем поэзии, европейскому – не лишенным таланта стихотворцем с неустоявшимся стилем и мировоззрением. В мировом масштабе Пушкин поэт средний.

Культ Пушкина приобрел у нас болезненно гипертрофированные формы. Пушкин сделался опорой и знаменем литературного конформизма. Тысячи поэтических улиток присосались к подножию его гигантского монумента. Все они дышат Пушкиным и его берегут.

Двадцатый век страшноват, но живописен. В нем есть своеобразная мрачная красота. Весь тяжкий опыт мировой и отечественной истории последних семи десятилетий зовет к новому, невиданно экспрессивному, трагическому искусству. Но такого искусства нет. Опутанная паутиной традиций русская литература и не пытается освободиться.

Нынешняя наша поэзия не более чем литературный музей и похожа на нынешний балет: красиво, но так танцевали и в XVIII веке.

У дверей Дома писателя повстречался с критиком Р.

– Мне не понравилась ваша подборка в «Звезде», – сказал он. – Какие-то совсем не ваши стихи. Даже странно.

– Они написаны в дни моей литературной юности, – ответил я. – Это мое начало. Даже не само начало, а то, что было перед ним, прелюдия.

– Зря вы их напечатали, – продолжал Р., – это ваша ошибка. Я везде вас хвалю, и вдруг на тебе! Вы меня подвели.

– Простите, больше не буду! – сказал я.

17.2

Любая религия – род самогипноза. Но беспощадная явь лучше успокоительной полудремы. Здоровый интеллигент не приемлет идею Бога как высшего существа, заинтересованного в человечестве. Это выглядит слишком просто и наивно. Это приманка для несложных людей.

Но в искусстве воистину есть нечто божественное, трансцендентное, ибо часто оно не подвластно разуму и преисполнено загадочного величия. В минуты творческого экстаза поэт и художник подобны богам. Но бессмертны, увы, только их творения.

Рембрандт мягок сердцем и правдолюбив. Людские несчастья не дают ему покоя. Как все реалисты, он смотрит на человека в упор. При такой позиции человек кажется маленьким, беспомощным и эфемерным, над ним хочется плакать.

Куда важнее взглянуть на человека издалека. Тогда становится очевидным, что он не слишком мал.

Так глядели древние эллины, делла Франческа, Леонардо и современник Рембрандта – Жорж де Латур. Даже Караваджо, при всей его пристрастии к грубой телесности, видел в человеке величие.

Любовь к ближнему, столь нужная в человеческом общежитии, в искусстве скорее вредна. Она закрывает перспективу.

Идет снег. Прижимаясь лицом к стопам своей музы, я стараюсь не думать о будущем. Его контуры скрыты за пеленой снега. Муза стоит неподвижно. О чем она думает?

18.2

Перечитываю свою «классику» – стихи 1965–1970 годов. Как сладко, как хорошо мне тогда писалось!

Мир и человек таинственны. В этом их очарование. И не надо бороться с тайной, надо полюбить ее.

Жизнь – это Голгофа. И следует верить в свое воскресение. Иного выхода нет.

Беседа с одной из поклонниц.

Наивное, чистое душой, большеглазое существо. Искренне удивляется, что я совсем неизвестен, что меня так мало печатают. «Но почему? Неужели они не понимают? Как можно это не понимать? Как можно это не печатать? Эти стихи должны читать все!»

Поэт обязан быть культурным. Но культура – это лишь почва, на которой произрастает вечно юное и вечно дикое древо поэзии. Поэтическая форма, быстро становящаяся культурной, традиционной, то и дело взламывается, разрушается, преодолевается и творится заново. Этим и жива поэзия. Без этого она превращается в унылое ремесло.

19.2

У Жюля Ренара наткнулся на фразу: «Робеспьер ел одни только апельсины».

Робеспьер сказал:

– Неплохо бы подкрепиться!

Ему принесли ростбиф с кровью, а он заявил:

– Это я не ем!

Ему предложили паштет из гусиной печенки, а он крикнул:

– Это я тоже не ем!

Ему притащили молодого фазана по-авиньонски, а он прошептал:

– И это я тоже никогда не ем!

Тогда ему сунули вазу с апельсинами, и он не произнес ни слова, он стал поедать апельсины один за другим.

– Ай да Робеспьер! – сказали все. – Ну и умница! Тащите сюда ящик апельсинов!

А Робеспьер молчал и только чавкал. Робеспьер пожирал апельсины. Еле оттащили его от ящика – побоялись, что объестся.

Вот какой был Робеспьер странный!

Есть только две достойные философии – эпикурейство и стоицизм. Существует множество их вариаций.

Христианство – одна из разновидностей стоицизма.

Моя заброшенность и моя неуместность безысходны. Они всегда будут порождать во мне отчаянье. Поэтому стоицизм – единственно возможная для меня философская опора.

Конкретизируясь, мой стоицизм становится экзистенциализмом. Хочется верить, что в муках и таится мое истинное счастье.

20.2

Поклонник из Вологды. Работает в театре, пишет стихи под Вознесенского. Два часа говорил без умолку. Время от времени извинялся: «Вы простите, мне надо выговориться. В Вологде, знаете ли, некому».

Искусство – это метод плюс мастерство. Возможны три варианта: 1) банальный метод и высокое мастерство – искусство ущербно-традиционное, 2) своеобразный метод, но недостаток мастерства – искусство поверхностно-новаторское, 3) и метод и мастерство безукоризненны – искусство высочайшее. Метод порождает мироощущение и чувство времени. Мастерство может быть следствием природной талантливости или усердия. Большинство творений профессиональных литераторов – плоды бесталанного усердия.

21.2

Май 1942 года. Краснодар.

Я сплю. Мне снится довоенное лето. В чистых новеньких штанишках и в красивой, только что купленной курточке я стою на берегу пруда и сачком ловлю тритонов. Поскользнувшись, я падаю в жидкую грязь, барахтаюсь в ней и не могу подняться. Подбегает мама.

– Вставай, вставай скорее.

Я просыпаюсь и вижу над собой мамино лицо.

– Вставай! – повторяет мама. – Тревога!

Быстро надеваю ботинки (спал я одетым) и хватаю «бомбежный» чемоданчик – в нем шерстяные носки, полотенце, кулек с сухарями и довоенная плитка шоколада.

Торопясь, спускаемся с мамой по лестнице. Уже бьют зенитки, и стекла звенят от их выстрелов. Когда мы добираемся до подъезда, начинают падать бомбы – ясно, что до бомбоубежища нам не добежать.

Садимся на ступеньку. Мама прижимает к себе меня, а я прижимаю к груди бесценный чемоданчик. Бомбы падают все ближе. Сначала где-то высоко возникает тонкий пронзительный свист, который становится все толще и громче, превращаясь в оглушительный вой. Потом – грохот взрыва. От взрывной волны дверь парадного распахивается настежь. Становится виден ярко освещенный двор – вместе с бомбами немцы бросают осветительные ракеты. Посреди двора, эффектно фонтанируя, горят зажигалки.

Рядом с нами сидят наши соседи по лестнице, они тоже опоздали в бомбоубежище. В промежутках между разрывами и выстрелами зениток слышен ровный, густой гул самолетов. Они продолжают спокойно бомбить нас, зенитки, видимо, им не помеха.

Одна из зажигалок падает около раскрытой двери, и сноп белых искр сыпется в подъезд. Плачут перепуганные дети.

22.2

1941 год. Июнь. Еду с родителями в Краснодар. Через несколько дней начнется война.

Гляжу в окно. Поезд подходит к большому городу где-то в средней полосе России. Впереди виднеются колокольни и главы церквей. Над ними вьются тучи галок. Какой это был город? Тула? Орел? Курск? Или, может быть, Воронеж?

Есть писатели, которые очень любят народ, и народ платит им тем же. Есть писатели, которые обожают народ, но народ к ним равнодушен. Любовь без взаимности терзает писателей, но они не охладевают к народу и всё ждут – а вдруг народ их наконец-то полюбит! Есть и такие писатели, которые к народу равнодушны, но народ их за что-то любит. Наверное, за то, что они хорошие писатели.

23.2

Отчего я с таким нетерпением жду вторую свою книгу? Она ничего не изменит в моей судьбе.

С наслаждением наблюдаю агонию зимы. Не люблю я зиму. Дни становятся длиннее, света все больше. Воробьи уже не сидят нахохлившись на карнизах, а с веселым чириканьем порхают по двору. Иногда они собираются в стаи и поднимают галдеж, который длится часами. Чувствуют, что весна близко.

Новый главный редактор «Невы» Хренков наотрез отказался печатать мои стихи. «Это естественно», – говорят мне друзья и доброжелатели. Весь ужас в том, что мое многолетнее прозябание и впрямь вполне естественно. Мой успех мне самому показался бы странным. Для чего же пишу? Как опостылела мне позорная двусмысленность моего бытия! Как омерзительна мне моя служба – эти лекции, из года в год одни и те же, эта «наука», которой я обязан заниматься, это «начальство», пред которым мне приходится склонять голову! Чего бы не отдал я за один год свободы.

У Платонова все держится на языке, на стиле. Сюжеты его рассказов и повестей незамысловаты, а герои его в большинстве первозданно просты и невзыскательны, как растения. Но какое густое письмо! Какая речь! Какой изумительный синтез наивности, иронии и некоей восточной пышности!

«Солнце зашло в раскаленном свирепом пространстве, а внизу на земле осталась тьма и озабоченные люди с трудным чувством в сердце, поникшие в своих избах без всякой защиты от беды и смерти».

«Я шел один в темном поле, молодой, бедный и спокойный».

Стихи Платонова до сих пор не переизданы. Интересно, похожи ли они на его прозу?

24.2

Стремление человека до конца познать себя кощунственно. Человек должен оставаться величайшей тайной вселенной.

Он – зеркало, в котором отражается все сущее.

Он – узел, к которому сходятся все нити.

Он – чаша, наполненная неведомой влагой.

Он – кристалл, светящийся загадочным внутренним светом. Человек должен смотреть на себя снизу вверх.

25.2

Банкет выпускников нашего факультета в Доме журналиста.

Пью водку и танцую с девицами, которые еще вчера были студентками. Оказывается, все они читали мои стихи и все от них в восторге. Просто раньше они стеснялись мне это сказать.

Парни заводят со мной разговоры на «скользкие темы»: почему не выставляют Филонова и Малевича? Почему так мало пишут о Мельникове и Леонидове? Почему у нас так плохо строят?

Глухонемые в автобусе. Три парня и одна девица. Рослые, стройные, модно одетые. Весело толкают друг друга и улыбаются. Жестами что-то говорят, видимо шутят. У них вполне естественный и счастливый вид. Только они не издают ни звука.

Это похоже на кадры немого кино.

27.2

Римская империя погибла, но римская цивилизация оказалась бессмертной, она возродилась в Европе Нового времени.

И вот опять гибнет великий Рим. Дряхлеющая, изнеженная Европа на краю пропасти. Мыслимо ли второе Возрождение?

28.2

1943 год. Фергана. Вдвоем с приятелем пытаемся забраться в чужой сад, который огорожен высоким старым дувалом. Приятель лезет первым, я его подсаживаю. Он ставит ступню на глиняный выступ и, чтобы удержаться, засовывает руку в широкую щель.

И вдруг раздается страшный, душераздирающий вопль – мальчишка падает на меня, и мы вместе валимся на землю. С ужасом я замечаю большого скорпиона, повисшего на пальце моего дружка. Парень непрерывно истошно орет. С разных сторон сбегаются люди. Скорпиона отрывают, швыряют на землю и растаптывают. Вскоре приезжает санитарная машина, в которую сажают нас обоих. Едем в ближайшую больницу, и там пострадавшему делают укол, после чего он быстро успокаивается. На той же санитарной машине нас отвозят домой. Мы чувствуем себя героями.

29.2

Держу в руках корректуру своей второй книги. Читать как-то боязно – вдруг совсем не понравится? Вдруг все это покажется мне бледным, скучным, никуда не годным?

В книжке 61 стихотворение (в первой были сорок пять стихотворений и одна поэма). Если не произойдет ничего сверхъестественного, к лету книга будет напечатана.

1.3

Завидую прозаикам, которые умеют писать длинно и витиевато, которые ловко плетут тончайшие кружева из слов. У меня же все выходит как-то просто, кратко и оголенно. Быть может, это и есть мой прозаический стиль?

Пишу на кухне. В квартире все уже спят. Бодрствуют только механизмы: урчит холодильник, тикают часы. Издалека, с улицы, доносится гул ночных трамваев.

2.3

Весь день идет крупный мокрый снег. В городе слякотно, но красиво.

Гуляли с Е. по Каменному острову, бродили по протоптанным в снегу тропинкам. Е. похудела и еще больше похорошела. В ее бледном лице, в светло-зеленых прозрачных глазах, в тонких запястьях, во всей ее узкой, почти мальчишеской фигуре появилось что-то хрустальное. Глядя на нее, я думал: «Упаси бог, если она поскользнется и упадет – она разобьется на тысячу осколков! Их и не собрать-то будет»!

5.3

Совсем, совсем раннее детское воспоминание.

Зеленый луг. На лугу – старые ветвистые дубы. Где-то рядом берег моря. Под дубами растут белые грибы. Раздвинешь траву руками – они так и сидят. С кем-то из взрослых я собираю эти грибы.

6.3

На Литейном меня остановил весьма нетрезвый, но в меру растерзанный человек с добродушным лицом.

– Ты не бойся, я деньги у тебя не стану клянчить, – сказал он, приветливо улыбаясь, – просто ты мне понравился. Борода твоя приглянулась. Люблю бородатых. Я, когда на флоте служил, бывал в Кронштадте. Там памятник стоит адмиралу Макарову. Знаешь, был такой адмирал, он в японскую войну погиб геройски. Песня еще такая есть – «Варяг». Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает… Так этот корабль «Варяг» тоже в японскую войну погиб, и тоже геройски. Со всем экипажем. У адмирала Макарова борода была, как у тебя, точь-в-точь. Ты страшно на него похож. Да ты погоди, куда ты спешишь! Успеешь. Я тебя увидел, сразу подумал: вот адмирал Макаров идет, живой и невредимый! У меня борода плохо растет, а то бы я ее тоже отпустил. Да постой ты! Ты что, на работу, что ли, спешишь? Какая же вечером работа! А ты на флоте не служил? И жаль. На флоте настоящие люди служат. Я, когда служил, был мужик хоть куда. А теперь вот спился совсем, разнорабочим устроился. Ты памятник «Стерегущему» видел? Это тоже японская война. Тогда был сплошной героизм. Но царское правительство было говенным. Японцы нас измордовали. Жаль Макарова. А тебе его жаль? Жаль, я тебя спрашиваю? Слушай, а может, найдется у тебя копеек шесть? А лучше – двадцать. Я пару пирожков купил бы. Весь день не жравши. Ну спасибо тебе, борода! Я, как тебя заметил, сразу смекнул, что ты не жадный, что ты русский, настоящий русский бородатый мужик. Дай бог тебе удачи! Ты, видать, не пьешь? И не пей, не пей, борода, держись!

Спасо-Преображенский всей гвардии собор. Вечерняя служба уже кончилась, но у правого крыла иконостаса дьякон читает евангелие. Рядом с ним небольшая толпа старушек. Царские врата в лесах. По доскам ходят рабочие, переговариваются вполголоса, чтобы не мешать дьякону.

Постоял, послушал. Вышел наружу. У входа на белом утрамбованном снегу сидит белая кошка с черным пятном на носу. У ворот ограды несколько нищих. Они прилично одеты, и вид у них не голодный. Наверное, пенсионеры. Подрабатывает у храма по вечерам. За оградой стоят две женщины. Одна говорит другой:

– В среду померла. Сначала здоровая была, румяная, веселая. А потом захворала, бледная стала, грустная. Долго-долго хворала и вот померла. Я весь день проплакала – жалко ее страшно. Совсем еще молодая – тридцать лет. Мне вот шестьдесят, а я живая. Хорошая она была, добрая, умная, образованная.

Бываю ли я счастлив хоть иногда? О да, разумеется!

Просыпаюсь на даче в своей мансарде. За окнами колышется пронизанная солнцем листва берез.

Встаю, отворяю дверь, делаю шаг и оказываюсь в утреннем июньском лесу. Я слышу все его звуки, ощущаю все его запахи, вижу все его великолепие. Он приветствует меня, и я отвечаю ему тем же.

Возвращаюсь в свою комнату и замечаю осу, которая бьется о стекло.

Беру носовой платок и пытаюсь поймать ее. Она ускользает, она отчаянно сопротивляется, она готова к самому худшему. Но вот наконец она поймана. Подношу платок к раскрытому окну и разжимаю пальцы.

Почувствовав свободу, оса вылезает из складок платка наружу и несколько секунд еще сидит в недоумении, не веря в свое чудесное спасение. Потом она улетает.

Вот это и есть мое счастье. Счастье «без дураков», как принято теперь говорить.

7.3

Первый поистине весенний день. На улицах озёра грязной воды. Солнце уже высокое, и у него очень бодрый, уверенный вид. Пришла его пора.

Сестрорецк. Курорт. Красные стволы сосен, белый снег, синие тени и нежно-голубое небо. Темная быстрая вода реки Сестры. Когда-то здесь проходила государственная граница – совсем рядом от санатория.

1948 год. Воскресная толкучка на Обводном канале. Великое скопище народу и множество всякого барахла. Оно разложено на земле, висит на руках и плечах торгующих.

Продают одежду, обувь, разное тряпье, патефоны, посуду, шелковые абажуры, слесарные инструменты, старые радиоприемники и детали к ним, книги, открытки, репродукции и лубочные картины (пышнотелые обнаженные красавицы, невероятной архитектуры замки, олени в дремучих лесах и белые лебеди на прудах, по берегам которых растут невиданные цветы). Тут же безногие инвалиды за деньги показывают хитроумные фокусы с картами. А рядом продают собак, кроликов, певчих птиц и золотых рыбок в банках.

Часами брожу в толпе, разглядывая людей и вещи и вслушиваясь в звуки грандиозного базара: приценяются, зазывают, сыпят прибаутками, хохочут, ссорятся, выкрикивают ругательства, плачут (у кого-то что-то украли), играют на аккордеонах и губных гармошках.

8.3

Я тот самый воин, который в поле один. С кем я сражаюсь? Пока ни с кем. Врагов-то тьма, но они меня еще не замечают. Поэтому я все еще жив. Но рано или поздно враги кинутся на меня. Если не кинутся, значит, я вовсе не воин – в поле мне только ромашки собирать.

Шел по улице. Откуда-то сверху, с пятого или шестого этажа нового многоэтажного дома донеслось кукареканье петуха. Кто-то на балконе разводит кур.

Истина – это то, чего нет и быть не может. Но помыслы об истине не напрасно нас волнуют.

Плоский, безоглядный, безапелляционный оптимизм облегчает жизнь чрезвычайно. Но он превращает ее в некое условное геометрическое тело, наподобие подстриженного дерева в форме шара или куба – вроде бы и дерево, а вроде бы и нет.

Последовательный, честный, бескомпромиссный пессимизм делает жизнь страшно трудной и обрекает живущего на мученичество. Но при этом бытие сохраняет всё же свои естественные формы – все ветки растут, как им хочется.

Самая выгодная профессия второй половины XX века – профессия космонавта.

Вращаясь вокруг Земли в своих стальных закупоренных банках, космоплаватели, несомненно, испытывают некоторый страх и некоторое неудобство. Но они знают, что их уже ждут ордена и великие почести. Этим ребятам выпадает счастливая карта.

А по части самопожертвования молодой человек, спасающий ночью на пустынной улице незнакомую девушку от хулиганов, даст им много очков вперед. Тут героизм подлинный, бескорыстный.

9.3

Нынешняя женская мода – брюки в обтяжку – эротична до непристойности. Бедра и ягодицы в таких брюках выглядят почти голыми, а у некоторых девиц заметно даже, как раздваивается нижняя часть лобка. Чем уже брюки, чем плотнее прилипают они к тазу, тем шикарнее.

Интересно проследить, как в разные века мода выделяла те или иные «волнующие» места женского тела. Например, в прошлом и восемнадцатом веках до предела обнажали грудь, прикрывая лишь соски, а лет десять тому назад мини-юбки почти полностью оголяли ноги.

11.3

Витиеватость барокко оставляет меня равнодушным. В ней слишком много двусмысленной игривости.

Экстаз великомучеников в католических соборах XVIII века неоднозначен. То ли конвульсии духа, который рвется вон из грешной плоти. То ли это судорога тела, изнывающего от сладострастия, – не поймешь.

История долго водила нас за нос. Миновала эпоха великих надежд и величавого гуманизма. Миновала эпоха неясных тревог и романтических восторгов. Миновала эпоха невиданных ужасов и катастрофических разочарований. Настала эпоха вульгарного прагматизма и изнурительного скепсиса. В наши дни разумный человек может воспринимать мир только иронически.

12.3

Умело и вдохновенно прочитанные бездарные стишки кажутся почти гениальными. Звучащему слову я не доверяю, верю слову печатному. На бумаге оно голое, без прикрас, и видно, чего оно стоит.

Поэт – не эстрадный артист. Читателю лицезреть его необязательно и даже вредно. Обаяние его внешности и красота его голоса могут помешать восприятию его творений.

Однако поэты из кожи лезут вон, кривляясь на эстрадных подмостках, дабы завоевать любовь не искушенной в литературе публики. Один оглушительно выкрикивает свои тексты, нажимая на гласные или согласные, другой со страстью шепчет стихи в микрофон, будто это ухо его возлюбленной, а третья просто рыдает на эстраде, явно оплакивая кого-то из ближайших родственников. Наиболее эффектный прием – петь свои стихи под гитару. Перед этим не устоит даже самый стойкий слушатель, самый отъявленный скептик, самый бесчувственный чурбан.

13.3

То, что меня слегка печатают, порождает робкую надежду на лучшее, на светлые времена, когда меня станут печатать вовсю. Но эти времена никогда не настанут. Если бы меня вообще не печатали, моя судьба была бы определеннее, честнее.

Несмотря на свой скепсис, я стал жертвой иллюзий. Мираж успеха заманивает меня дальше и дальше в пустыню безнадежности.

15.3

Вестники весны – гигантские ледяные сосульки, падая с карнизов, убивают людей наповал.

Красивая весенняя смерть.

Истинный человек, это всегда не человек толпы, это всегда человек отдельный.

16.3

Похоронная церемония в крематории.

Черные двери открываются, и провожающие входят в ритуальный зал. Гроб в цветах. Траурная музыка. Распорядительница – молодая женщина в черном строгом костюме проникновенным голосом произносит шаблонные фразы об усопшей. Последние всхлипывания родственников. Присутствующие выстраиваются в цепочку и обходят вокруг гроба. Закрывают крышку, громко щелкают ее замки. Наступает тишина. Все напряженно смотрят на гроб. Он вздрагивает и начинает медленно опускаться.

Выход через другую дверь, прямо на улицу. За первыми, входными дверями уже стоят провожающие следующего покойника. Через десять минут они будут стоять на нашем месте вокруг другого гроба с другим трупом, и женщина в черном будет снова произносить стандартные слова о доброте и отзывчивости усопшего или усопшей.

Крематорий работает с полной нагрузкой, его морг набит мертвецами, которые неделями ждут своей очереди.

Из трубы крематория непрерывно струится серый прозрачный дымок.

В гостях у Дудина. М. А. внимательно читает корректуру моей книжки и, как мне кажется, вполне искренне поздравляет меня с успехом. Приходит живущий в Ленинграде югославский поэт Станишич. М. А. нас знакомит. Пьем кофе. Беседуем о превратностях судьбы и о поэзии. И. Н. предается воспоминаниям о довоенной жизни в Москве, о молодости Дудина, об их первой встрече. М. А., прерывая ее, читает мои стихи из сборника.

– Вот, видите, – говорит мне он, – все у вас получается неплохо. Выходит вторая книга. Вас приняли в Союз писателей. Скоро и третья книжка, небось, появится. Тогда мы сделаем сборник потолще – возьмем стихи из трех книг и добавим новое. Правда, все это делается медленно, но зато верно. Терпение приведет нас к победе.

17.3

В сотнях стихотворений советских поэтов слово «Родина» рифмуется со словом «пройдено», а «осень» рифмуется с «просинью». Эта типизация никого не смущает. Стихи, как здания заводского изготовления, собираются из одинаковых стандартных элементов и столь же уныло однообразны.

Почему я так люблю Петроградскую сторону? Не оттого ли, что она напоминает мне Европу, в которой я никогда не был?

Траурный марш из седьмой симфонии Бетховена. Прекраснейшая в мире музыка. Долго слушать такое невозможно, не выдержит сердце.

Есть два пути в развитии верлибра. Первый – усложненная образность, острая метафоричность, сознательная сгущенность письма (французские сюрреалисты). Второй – четко явленная архитектоничность, заданная структурность, игра словесных масс и ритмов, создающая своеобразный музыкальный эффект (Лорка, Чак, Ружевич).

Мой свободный стих где-то между.

19.3

1945 год. Июль. Ашхабад. Зоопарк. В мутной воде небольшого бассейна плавает белый медведь. Белый он только номинально – шерсть у него грязно-желтая. А в глазах у него тоска – жарища страшная.

1939 год. Зима. Театр Госнардома. Играют оперетту «На берегу Амура». Я сижу в зале вместе с родителями. Спектакль идет по случаю какого-то праздника, кажется, Дня Красной Армии. В антракте к отцу подходит знакомый офицер (тогда говорили – командир). У него на груди новенькая медаль «XX лет РККА». Я гляжу на нее с восторгом. Ее обладатель кажется мне героем.

Обрывок разговора:

«День проживешь – ночь наступит. Ну, думаешь, хоть бы уснуть и подохнуть, не просыпаясь. Но не подыхаешь, просыпаешься. Вот ведь хреновина какая!»

21.3

Саша Житинский привел двоих венгров – редактора журнала «Галактика» и переводчика.

Пили «Гурджаани», беседовали о литературе и искусстве. Мои стихи гостям понравились. Переводчик тут же переводил их, вернее, пересказывал их содержание по-венгерски для редактора, который не знал русского. Редактор очень живо реагировал на услышанное. Моя живопись тоже не осталась без внимания. Больше всего хвалили «Одинокого рыбака» и «Вавилонскую башню». Попросили сделать с них слайды и прислать их в Венгрию. Пообещали мои стихи и репродукции с моих картин опубликовать в «Галактике».

Пробыв у меня часа полтора, венгры удалились, а Саша остался. Я читал ему прозу, и он ее хвалил. И он наговорил мне кучу комплиментов, и он сказал, что со мной все в порядке – сделанное мною не пропадет и не будет забыто, и журил меня за пассивность, и мы снова пили с ним «Гурджаани», вспоминая венгров – какие они умные, всё понимающие люди!

22.3

Подлинная культура творится немногими для немногих. Многие довольствуются создаваемой многими облегченной полукультурой или откровенной подделкой под нее.

Рахманинов делал в музыке то же самое, что Бунин – в литературе. Оба предпочитали новациям старый, добрый, всеми любимый сладостный стиль и отказывали двадцатому столетию в праве иметь свое собственное искусство. Рахманинов подражал Чайковскому, Бунин – Тургеневу. И оба они изощренностью превзошли своих учителей.

Весь день занимался живописью. Появилась на свет «Падающая статуя». Она мне нравится.

27.3

Парочка. Она – в старом, выцветшем пальто, в столь же старых грязных ботинках. На голове какого-то тюремного цвета платок. Из-под него торчат пряди нечесаных, свалявшихся волос. Он – тоже во всем старом и грязном. Вместо лица у него страшная красная маска. Веки вывернуты. Носа почти нет. Ноздри зияют, как на черепе у скелета.

Идут, взявшись под ручку, раскачиваясь и делая зигзаги. Оба пьяны.

1944 год. Февраль. Казанджик. Всем семейством в воскресенье отправились на прогулку в горы – они совсем близко.

Голые розовато-серые скалы, осыпи камней. Кое-где небольшие, поросшие свежей травой лужайки. В траве тут и там краснеют тюльпаны.

Отец взял с собой пистолет. Найдя укромное место, мы развлекаемся стрельбой. Стреляем в платок, повешенный на палку. Сначала мама, потом отец, после я. Пистолет тяжелый, большой (марки «ТТ»). Я держу его обеими руками, но дуло все равно перевешивает и клонится вниз.

– Не надо целиться долго, – говорит отец, – подымай пистолет и сразу стреляй. Рука не должна уставать.

Наконец я нажимаю на спуск, и раздается выстрел. Пистолет дергается вверх, и гильза со свистом пролетает у меня над головой.

– Спокойнее, спокойнее, не нервничай! – говорит отец. – И не надо с такой силой зажмуривать левый глаз, у тебя все лицо перекосилось.

Я делаю еще два выстрела, и мы подходим к платку. Все три мои пули попали в цель.

– Молодчина! – говорит отец. – Из тебя выйдет неплохой стрелок!

28.3

Вечер у Житинского. Он демонстрирует мне зонтик, только что купленный на «боны», полученные за публикации в ГДР и в Польше. Зонтик изумительный, импортный.

Саша пишет новый роман – каждый день четыре страницы.

Ах, Моцарт, мне бы твою безмятежность!

31.3

Большое зеркало в фойе Театра комедии. Я отражаюсь в нем целиком, во весь рост.

Предо мною грузноватый, не первой молодости субъект с усталым и слегка надменным лицом.

Кто он? Актер? Математик? Инженер-радиотехник? Профессиональный фотограф? Спортивный тренер? И отчего он один пришел в театр? Где его жена? Куда подевалась его возлюбленная?

Звучит третий звонок, и я направляюсь в зал, искать свое место.

На сцене советская пьеса, так себе пьеса, хотя и не без претензии на глубокомыслие. Поставлена она так себе, хотя и не без претензии на изысканность. Актеры тоже играют так себе, хотя упрекнуть их вроде бы и не в чем. И публика хлопает не слишком усердно, так себе хлопает. Режиссер – мой приятель. Когда-то он ходил в модернистах, за что его не единожды наказывали. Теперь он угомонился и стал почти реалистом. Спектакль сделан вполне профессионально, добротно, со вкусом. Ругать его не будут, но и спорить о нем тоже не станут.

В антракте зрители стремглав бросились в буфет – «давали» шоколадные конфеты в коробках. Конфеты довольно дорогие, но их мгновенно расхватали.

Возвращаясь домой, проезжаю на троллейбусе мимо Адмиралтейства. Курсанты Морского училища красят якоря, лежащие на гранитных постаментах. На часах около одиннадцати. В такое время курсанты должны уже спать. Видимо, якоря красят штрафники.

Осень 1945 года. Орел. Я учусь в шестом классе. Школа ютится в полуразрушенном здании. Мой сосед по парте – упитанный розовощекий мальчик по имени Витя. Мы с ним дружим. Витин папа – первый секретарь орловского обкома.

Я с родителями живу в маленькой узкой каморке, которую мы снимаем у бедной одинокой женщины, пережившей оккупацию. Витя с родителями располагается в восьмикомнатном, только что восстановленном особняке. Во дворе особняка – гараж, в нем три автомобиля, два заграничных и один советский.

У Вити своя комната. В ней много книг. На стене висят четыре малокалиберных ружья. «Вот это подарил мне Маленков!» – с гордостью говорит мне Витя.

Любимая Витина забава – стрелять в ворон. Время от времени он предлагает мне принять участие в этом веселом занятии. Стреляем мы прямо с крыльца особняка, которое выходит во двор. А вороны сидят на ближайших деревьях за оградой.

Другое Витино развлечение – носиться по городу на одной из папиных машин, которую ведет один из папиных шоферов. Это пожилой, недавно демобилизовавшийся из армии добродушный дядька. Он любит Витю и выполняет все его прихоти.

– Быстрее, дядя Коля! – кричит Витя. – Все же нас обгоняют!

И дядя Коля послушно переключает скорость.

Учится Витя плохо, совсем плохо. Не хочется Вите учиться. Я помогаю ему решать задачи по арифметике и писать домашние сочинения, но он все равно двоечник.

Однажды в школу пришел один из заместителей Витиного папы. Он просидел целый урок в классе на задней парте, слушал, как Витя отвечает у доски. После урока, не сказав учительнице ни слова, заместитель поспешно ушел.

В конце ноября я с родителями уехал из Орла в Ленинград. С Витей мы простились очень тепло. Он подарил мне на память книгу Сергеева-Ценского «Севастопольская страда», а я ему – ножик с наборной пластмассовой ручкой.

Почему мне нравился этот толстый, ленивый и глуповатый барчук? Он был добр и по-своему обаятелен.

И разумеется, мне, сыну простого армейского капитана, было лестно бывать в его «губернаторском» доме. Я с удовольствием разъезжал в «виллисе» по улицам разрушенного Орла и с еще большим удовольствием палил из малокалиберки в несчастных ворон. Раза два я попал. Вороны падали, растопырив крылья, роняя перья, стукаясь о толстые ветки. Вместе с перьями падали осенние листья. Я был жесток, как все подростки. Мне (не) жалко было ворон.

1.4

Где же ты, мой дорогой читатель? Кажется, я небездарен, неглуп, неленив, и я давно жду тебя. В ожидании твоего появления я успел написать множество стихов. Среди них, на мой взгляд, есть весьма недурные.

Где ты блуждаешь, мой долгожданный читатель, кого читаешь вместо меня? Но, быть может, я заблуждаюсь, и тебя вовсе нет, мой бесценный, мой умный, мой благородный читатель?

Молоденький, стройненький, чистенький, румяненький, рыжеволосенький морской офицерик. От него пахнет цветочным одеколоном. Видимо, он направляется на свидание с любимой девушкой. И она тоже молоденькая, стройненькая, чистенькая, румяненькая. Быть может, она даже рыжеволосенькая. Хорошо, если бы это было именно так. Но пахнуть от девушки должно приличными духами. Лучше всего, если они окажутся французскими.

В девятом классе школы я мечтал стать морским офицером. Потом расхотелось.

Идеи должны питать литературу, но не подавлять ее. Русская словесность уже два столетия изнемогает под бременем общественных идей. Невозможно представить себе вполне безыдейного русского писателя.

Но каковы же идеи моего творчества?

2.4

Я пережил себя уже на три года. Все должно было кончиться в 77-ом. Этот конец выглядел бы вполне естественно. Лишний кусок жизни обременителен, он доставляет мне мало удовольствия.

Стою на остановке и от нечего делать разглядываю фасад дома на углу Литейного и Фурштатской (Петра Лаврова). Рядом стоит старик в серой заячьей шапке.

Проходит пять минут, десять, пятнадцать. Моего трамвая все нет.

– Этот дом принадлежал купцу первой гильдии Черепенникову, – говорит вдруг старик, обращаясь ко мне, – в первом этаже у него были магазины.

– Вот как! – говорю я заинтересованно.

– Прекрасные были магазины, – продолжает старик, – бакалея, гастрономия, фрукты… А какие были приказчики! Учтивые, проворные, красивые! Все с усами!

Анастасия Вяльцева.

Это имя слышал еще в юности. И после попадалось оно мне в мемуарах, в статьях и книгах об искусстве той томительной, предгрозовой поры. И всегда упоминалось оно как-то вскользь, с оттенком пренебрежения (эстрадная певичка… успех у низкопробной публики… цыганский надрыв и слезливость).

Лет восемь тому назад случайно довелось мне осматривать ее особняк на Карповке, который должны были снести, чтобы на его месте воздвигнуть новое здание. Особняк был уже пуст (ранее в нем располагалось какое-то учреждение), стекла были выбиты, в комнатах валялся мусор, остатки сломанной мебели. На стенах и на потолках не сохранилось никаких украшений, видимо, внутри особняк при новых хозяевах был перестроен. И я тогда подумал: «Всего-то певичка, а такой дворец!»

А лет пять тому назад руководил я студенческой практикой – обмеряли надгробия Никольского кладбища Александро-Невской лавры, в том числе и часовенку над ее могилой (нерусский стиль, резьба по белому камню, золоченая луковица со сломанным крестом). Над входом надпись:

Анастасия Дмитриевна

БИСКУПСКАЯ-ВЯЛЬЦЕВА

ум. 4 февраля 1913 г.

И снова стало мне странно: исполнительница цыганских романсов – и такой мавзолей!

Тогда же кто-то сказал мне, что, когда ее хоронили, весь Невский был запружен народом от Адмиралтейства до ворот лавры и бросали цветы под копыта лошадей, запряженных в катафалк.

Это вовсе привело меня в смущение: эстрадная артистка – а такие похороны!

И вот только что выпущенная пластинка с ее романсами, записанными в начале века. Вспомнили ее, бедную.

На футляре, в рамке, стилизованной под модерн, фотография красивой женщины с кокетливой улыбкой, с тонким пальчиком, приставленным к щеке. Она в роскошном белом платье. На шее жемчужное ожерелье, на груди большая золотая брошь, на запястье массивный золотой браслет.

На обороте футляра рассказ о ее жизни, о редкостной ее судьбе.

Деревенская девчонка, швея, горничная в дешевой гостинице, а спустя несколько лет – всероссийская известность, восторги поклонников и несметное богатство. В собственном железнодорожном вагоне она разъезжала по России, и везде ее ждал феноменальный успех.

И вдруг в расцвете жизни, таланта, красоты и славы – гибель от роковой неизлечимой болезни.

Говорят, что ее безумно любил некий аристократ, блестящий гвардейский офицер. Чтобы вырвать ее из объятий курносой, он сделал все, что было в ту пору возможно (лучшие врачи России и Европы, знаменитые знахари, тибетская медицина). Но ничто не помогло, и предначертанное судьбой свершилось: белый катафалк, шестерка белых коней в белых попонах и с белыми султанами на головах, белый, обтянутый шелком гроб, горы белых цветов.

Голос загадочный, удивительный, мягкого теплого тембра с необычными интонациями. В нем и страсть, и печаль, и какие-то предчувствия, и какая-то запредельность. В нем живет то время – начало нашего апокалипсического века, время надежд и тревожных ожиданий.

Все это – и ее жизнь, и легенды о ней, и ее лицо, и ее голос, и ее могила, и нынешняя ее безвестность – волнует меня чрезвычайно. Что связывает меня с этой женщиной, меня, родившегося спустя 19 лет после ее похорон?

3.4

Эксперименты Мейерхольда были естественной реакцией на стилистику Станиславского, в которой театр изгонялся из театра. Сценическая условность заменялась натуралистическим воспроизведением жизни, и правда искусства была отдана в жертву правдоподобию. Актер на сцене ничем не должен был отличаться от обычных «живых» людей, естественность его поведения становилась абсурдом.

Это был тупик, и Мейерхольд взбунтовался (параллель – бунт футуристов против позднего символизма и акмеизма).

Стоят двое, умный и дурак.

Умный невысок, сутул, узкоплеч. Клочковатая бороденка, очки, высокий морщинистый лоб, плешь, просвечивающая сквозь редкие волосенки на затылке. За очками прячутся выпуклые близорукие глаза. В них кроется печаль и неверие в будущее.

А дурак высок ростом, строен, плечист волосы у него кудрявые, и с его круглого розового лица не сходит самодовольная ухмылка. Его маленькие глазки посверкивают весело и нагловато.

Что и говорить – интеллект портит мужчин.

Как известно, обыватель подобен растению. У него есть корни и листья, он даже может цвести. Но он не любит, когда его называют обывателем. Ему нравится, когда говорят, что очень нужен и важен, что без него картина мира трагически исказилась бы, что из таких, как он, и состоит народ, а народ – это нечто величественное. Обыватель верит всему, что ему говорят. Тем он и хорош.

4.4

«Аврора» опубликовала 4 моих стихотворения. В редакции мне вручили письмо от незнакомой читательницы.

«Я начала следить за его публикациями с его прекрасной поэмы „Жар-птица“… Огромную радость мне подарили стихи из сборника „На мосту“… Я думаю, что это один из интереснейших ленинградских поэтов… Буду с радостью видеть на страницах журналов и книг такую обыкновенную фамилию такого необыкновенного поэта…»

Вот он, мой читатель! Он меня ценит, он меня понимает! А я-то думал, что его нет!

Когда-то в юности я мечтал стать писателем, и непременно знаменитым. И вот я писатель, но, увы, не знаменитый. Чего же мне хотелось больше – быть писателем или быть знаменитостью?

5.4

В «Неве» сказали: «Принесите побольше стихов. Отберем, предложим еще раз „главному“. Авось что-нибудь получится».

И опять, стиснув зубы, я перебираю свои рукописи, стараясь почувствовать, что может понравиться «главному», что может «пройти». Вот уже двадцать лет, с первых попыток напечататься, я занимаюсь этой постыдной самоцензурой.

Несмотря на свой эгоцентризм, я так и не научился жить в себе. Я по-прежнему на сцене. Но зрителей в зале раз-два и обчелся. После каждого акта своего затянувшегося спектакля я слышу лишь жидкие хлопки.

Покинуть сцену? Стать зрителем?

Моя дочь говорит мне:

– Папа, твои картины какие-то непонятные. Они куда-то манят – далеко-далеко. Они таинственные. Зачем ты пишешь такие картины?

– Не знаю, – отвечаю я, – так пишется.

– А ты попробуй по-другому!

– Пробовал. Не получается. Получается только так.

– Странный ты художник, папа, очень странный!

Простота поистине хуже воровства. Творения истинного искусства невероятно сложны и лишь кажутся порой простыми людям незамысловатым. Спекуляция на «благородной простоте» – одно из великих зол, разрушающих литературу.

Вторая корректура книги направлена в Горлит. Разговаривал со своим редактором по телефону. «Будьте готовы ко всему, – сказала она, – если выбросят несколько, стихов, это еще не так плохо. Может быть куда хуже».

Страшновато, но интересно. Как это, оказывается, опасно – быть поэтом! На каждом шагу тебя поджидают смертельные неприятности. Сколько в этом жгучей романтики!

Позвонил М. А., я рассказал ему о своей тревоге.

– Все будет хорошо! – успокоил он меня. – В любом случае книга будет опубликована.

Позвонила Г. Ей я тоже поведал о своих мрачных предчувствиях.

– Зачем расстраиваться, – сказала она, – зачем страдать раньше времени!

«Она права, – подумал я, – страдать надо вовремя, ни раньше, ни позже, чем требуется».

8.4

Кто-то где-то за что-то меня судит. Грядет приговор. В чем я провинился? По каким законам ведется судопроизводство?

О, великий Кафка!

Рифма прельщает, соблазняет, порабощает стихотворца, уводит его в леса, в болота, в горы, бросает его в морскую пучину. Рифма лишает поэта воли, рифма глаголет за него.

Я хочу говорить сам и поэтому пытаюсь обходиться без рифмы. Когда мне это угодно, я подзываю рифму к себе, но не надолго – чтобы не зазнавалась.

Тютчев и Фет талантом не уступали Пушкину, но были ленивы и не очень верили в себя, потому написали мало и не раскрылись полностью в творчестве. Лермонтов был талантливее Пушкина, Лермонтов был фантастически талантлив, но ему чертовски не повезло – слишком рано погиб. Не случись это, он мог бы стать одним из величайших поэтов человечества.

Благоговею перед стилем, но презираю стилизации.

9.4

Несмотря на нелепость и постыдность своей жизни, я все еще на что-то надеюсь.

Надеюсь, что вторая моя книжка будет напечатана, надеюсь, что ее заметят читатели и критики. Надеюсь, что стану писать хорошую прозу. Надеюсь, что мне удастся сделать выставку своих картин. Словом, надеюсь на лучшее.

Скоро мне стукнет сорок восемь, а я все еще не теряю надежд! Хорош гусь!

Пил кофе в Нижней столовой дворца Великого князя Владимира Александровича (Дом ученых). Теперь здесь кафе с баром, скромное кафе для научных работников, располагающееся в роскошнейшем и, слава богу, прилично сохранившемся интерьере в духе итальянского Ренессанса.

Когда одевался, гардеробщик – старик с пышной седой бородой, под стать великокняжеским хоромам – попросил у меня сигарету.

– К сожалению, не курю сигареты, – сказал я.

– «К сожалению!» – передразнил меня старик (он был явно нетрезв). – А баб ты щупаешь или тоже «к сожалению»?

– Какие уж там бабы! – ответил я. – Не до них мне сейчас.

– А что, болен? – полюбопытствовал гардеробщик.

– Да нет, здоров. Огорчения у меня всякие – заботы, тревоги.

– Мать твою так! – воскликнул старик. – Ты что, и водку не пьешь?

– Водку пью, – ответил я, – водку не забываю.

– Ну, значит, ты все же православный, – резюмировал старик, – значит, все хорошо.

10.4

Форма должна быть максимально активной. Подлинная, глубинная философия писателя раскрывается только через форму. Все, что рассказывается или изображается, – лишь предлог для решения формальной задачи, а она всегда невероятно сложна.

Только полноценный, талантливый читатель способен почувствовать, понять и оценить совершенство и оригинальность формы. Рядовой потребитель литературы воспринимает преимущественно содержание. В лучшем случае он способен оценить достоинства традиционной, хорошо знакомой ему стилистики. Заурядному читателю невдомек, что развлечь, рассмешить, растрогать, напугать или озадачить – простейшие из всех функций искусства.

12.4

Петергоф. Никогда не бывал в Петергофе ранней весной.

Парк какой-то маленький и голый, весь он просматривается насквозь. Над деревьями непрерывно каркая, летают вороны. С залива дует пронзительных, холодный, совсем еще зимний ветер. Все статуи в дощатых футлярах. Бассейны фонтанов пусты, и на их дне видны трубы, незаметные под водою летом.

Из тридцати принесенных мною стихотворений заместитель главного редактора «Невы» Корнев отобрал двенадцать и положил их на стол «главному».

Корнев благосклонно относится к моим верлибрам. «Моему сыну очень нравится, как вы пишете», – говорит он мне.

13.4

Нельзя быть всеядным, но нетерпимым тоже нельзя быть. Оптимальная позиция: всё, или по крайней мере многое, понимать и принимать, но предпочитать всё же одно.

Перед Хлебниковым склоняю голову, но он меня не потрясает. Его шаманство над словом и его нарочитый инфантилизм от меня далеки.

Питаю слабость к старым фотографиям. В них есть нечто сверхъестественное.

Фото начала нашего века – вокзал в Новой деревне.

Перрон. Поезд пригородной железной дороги с допотопными, какими-то куцыми вагончиками. Толпа на перроне. Видимо, люди только что вышли и направляются в город.

Солидные господа в котелках, дамы в светлых летних шляпах с широкими полями, студенты в форменных фуражках, мастеровой в помятом картузе, крестьянка (видимо чухонка) в платочке. Идут, молчат, разговаривают, жестикулируют, двигают ногами, машут руками. Идут в сторону будущего, в мою сторону. Идут и надеются, что будущее их не подведет. Идут и не догадываются, какие сюрпризы готовит им время, и не подозревают, чем грозит им кровожадный двадцатый век. Идут и не знают, что все они давно уже умерли, давно покинули пределы мира сего. Впрочем, вот тот мальчишка, который перебегает железнодорожные пути, может быть, еще и жив. Но он уже дряхлый старец, ему, небось, за восемьдесят.

На указателях знакомые названия: Сестрорецк, Курорт, Скачки, Лисий нос. Только они не постарели.

14.4

Моя тревога была не напрасной. «Высокий суд» постановил изъять из моей книжки тринадцать стихотворений, а два стихотворения слегка укоротить. Доводы обвинения убийственно нелепы (к примеру: «Катулл и Лесбия» выброшено по той причине, что меня-де могут заподозрить в сочувствии к лесбиянству!).

Судьба нанесла мне еще один удар – короткий, мощный удар под ложечку. Бессмысленно задавать вопрос – за что?

Вот она – награда за мое долготерпение! Чаще надо меня бить и больнее!

17.4

Все трое – Леонардо, Рафаэль и Микеланджело – были холостяками. Рафаэль, вероятно, связал бы себя узами брака, да не успел этого сделать. Смерти было угодно застать его неженатым.

«Главный» отобрал из двенадцати стихотворений восемь и грозится напечатать их в сентябрьском номере. Дай-то бог!

Что в зарубежной поэзии мне близко?

Катулл, Марциал, средневековая лирика Японии и Китая, Вийон, Гонгора, Эдгар По, Гейне, Бодлер, Рембо, Верхарн, Аполлинер, французские сюрреалисты, Элиот, Каммингс, Превер, Мишо.

20.4

Дача. Все завалено снегом (он шел всю ночь). Время от времени выглядывает прорывающееся сквозь тучи солнце, и тотчас из-под снега появляются зеленые листья и стебли оживших трав. Холодная нынче весна, похожа на позднюю осень. Будто не апрель на дворе, а ноябрь.

По стволу сосны вниз головой спустилась белка. Побегала по снегу, нашла кусочек сухаря (для нее приготовленный), взяла его в зубы, вспрыгнула на забор и побежала по штакетнику, аккуратно ступая лапками по узким торцам реек. Шерстка у нее еще серая, только хвост рыжеватый.

Ем мороженые яблоки. Они коричневые, сморщенные, некрасивые, но вкусные и очень сочные. Яблочный сок течет по подбородку.

1941 год. Лето. Краснодарский авиагородок. На поле, рядом с домами, в которых живут семьи летчиков, вырыты на случай бомбежек узкие глубокие щели. В этих щелях я целыми днями играю со своими сверстниками в войну.

У меня деревянный меч, фанерный щит и почти настоящий лук со стрелами – все это появилось после того, как мы, мальчишки, посмотрели фильм «Александр Невский». Еще у меня есть пистолет, стреляющий пистонами, отличный ленинградский довоенный пистолет. По вечерам я помогаю маме дежурить во дворе – мы следим, чтобы во всех квартирах было затемнение.

Вместо киножурналов в кино показывают короткометражные ленты о том, как бороться с зажигательными бомбами и поражать танки бутылками с горючей смесью (лучший способ – прикинуться мертвым, пропустить танк мимо себя и бросить бутылку ему вслед). Немцы где-то под Киевом, в районе Смоленска и у Пскова. Все говорят, что дальше их не пустят, что вот-вот начнется мощное наступление Красной армии.

22.4

Живу я тихо и кротко, как голубь. И все жду, когда кротость мою оценят, когда мне за нее воздастся. Должны же, черт побери, где-нибудь восхититься моей безропотностью! Должны же когда-нибудь поклониться мне в ноги за мое мягкосердечие! И получается, что кротость моя корыстна. От того, небось, и душа моя терзается – наказание это за корысть.

Христианство – это экзистенциализм для широкого потребления. Христос не понял человечество? Или человечество было не способно понять Христа? А может быть, непонимание было обоюдным? Так или иначе, но спасение человечества не состоялось.

Перечитал «Жили-были». За 30 лет до моего возникновения Леонид Андреев смотрел на мир моими глазами и моя, озадаченная жизнью душа уже томилась в его теле.

Только два писателя во всей русской литературе знали подлинную цену смерти – Бунин и Андреев.

Ибсен утверждал, что «самый сильный человек на свете – это самый одинокий». Я не самый сильный, стало быть, я и не самый одинокий. Я попросту слабый человек, хотя и изрядно одинокий.

23.4

Два человека – один с острым, другой с тупым лицом. У первого – длинный гоголевский нос, узко посаженные глаза, впалые щеки и скошенный подбородок. У второго – торчащие скулы, плоский нос, глаза у висков, широкий лоб и круглый подбородок.

Первый говорит сквозь зубы на высоких резких нотах и как бы с присвистом. Второй басит – голос его глуховат и мягок, он будто исходит из живота.

Наверное, этим людям неприятно общаться, наверное, они не терпят друг друга.

24.4

Позвонил Дудину. «Не унывайте! – сказал он. – Мы все равно победим!»

Я познакомился с ним в 1971 году. И тогда, девять лет тому назад, он произнес почти такую же фразу таким же бодрым голосом. Но, может быть, он и впрямь обладает даром предвидения?

25.4

В моих стихах мало русского. Ироничность, многозначность, «умственность», пренебрежение словесным декором – все это, разумеется, не русское. Но какое? Немецкое? Французское? Польское? Еврейское?

Я истый отщепенец. И напрасны мои сетования на несправедливость ко мне моих соплеменников. Я могу сетовать только на судьбу, которая создала меня таким и заставила жить.

Грязные, захламленные берега Смоленки. Черная, густая, зловонная вода. Полусгнившие, покрытые мазутом бревна и полузатопленные дырявые лодки. Смоленское кладбище. Покосившиеся кресты и вывороченные из земли плиты склепов. В некоторых местах надгробия сплошь разрушены, будто прошел здесь бульдозер. Кладбищенская церковь. Служба уже кончается. Молодой рыжебородый священник. Два десятка старушек в белых платочках. – Христос воскресе! – громогласно восклицает батюшка. – Воистину воскресе! – нестройным хором вторят старушки. Электричество гаснет. Церковь пустеет. Вспомнилось: лет 40 тому назад зимой был я впервые в этой церкви с родителями – гуляли мы по кладбищу и забрели в храм погреться. В правом приделе на скамьях стояли два гроба с покойниками, и я очень испугался. Тогда, до войны, на Смоленском еще хоронили. Покидая кладбище, заметил у ворот памятную доску: «Здесь, на Смоленском кладбище, похоронена няня Пушкина Арина Родионовна». Могила няни утеряна, но доску всё же повесили.

Сегодня было как-то особенно тяжко моей душе, как-то особенно бесприютно.

27.4

Всю прозу можно разделить на две категории: на прозу изобразительную и прозу концептуальную.

К первой категории следует отнести Вальтера Скотта, Бальзака, Стендаля, Флобера, Диккенса, Тургенева, Толстого, Чехова, Бунина, Золя, Мопассана, Голсуорси, Хемингуэя, Ремарка. Ко второй – Рабле, Сервантеса, Свифта, Вольтера, Эдгара По, Гюго, Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Леонида Андреева, Платонова, Булгакова, Набокова, Андрея Белого, Джойса, Пруста, Кафку, Камо. Почти вся серьезная проза XX столетия концептуальна.

30.4

В распивочной двое уже пьяненьких мужичков «соображают на троих». В поисках третьего им не везет – все отказываются. А у мужиков только два рубля – на бутылку не хватает. У одного лицо сплошь малиновое, только уши, как ни странно, бледные. У другого лицо пятнистое: по желтому, шафранному фону – пурпурные пятна. В смысле колорита – весьма приятные мужички.

1.5

Мне подарили фотографию Вяльцевой. Милое, спокойно-задумчивое, какое-то домашнее и будто бы давно знакомое лицо. Чистый высокий лоб. Брови крутыми дугами разлетаются от переносицы к вискам. Светлые, видимо серые, глаза. Тонкие ноздри. Красивого рисунка рот. Мягкие линии щек. Нежный, округлый подбородок. Она сидит на стуле с высокой спинкой, сидит чуть боком, опираясь о спинку левым плечом и, судя по наклону торса, положив ногу на ногу. Руки сложены на коленях, но кисти рук не видны – в фотографии они не поместились. На ней белая кофточка с узкими кружевными прошивками и с высоким, плотно облегающим шею воротничком, и темная, видимо шерстяная, юбка. В ушах крупные бриллиантовые серьги, на шее нитка жемчужных бус и тонкая золотая цепочка с брелоком, похожим на небольшую медаль, на груди у воротничка бриллиантовая брошь в виде полумесяца. На той, первой фотографии, что украшает футляр для пластинки, драгоценности другие. Судя по всему Анастасия Дмитриевна любила роскошь и наслаждалась столь неожиданно свалившимся на нее богатством. Слегка подвитые пышные волосы (наверное, каштановые) подобраны снизу и, по-видимому, стянуты на затылке в узел по моде тех лет. На фотографии автограф. Размашистым, небрежным почерком написано: «На добрую память Н. Л. Со… (далее неразборчиво) от Вяльцевой. 5 февраля 1907 года». Фотография наклеена на картонное паспарту с оттиснутым золотом фирменным знаком:

«Е. Морозовская

С.-Петербургъ

Невский № 20

у Полицейского Моста».

1945 год. Июль. Едем с мамой из Ашхабада в Орел. Поезд идет где-то между Уралом и Волгой. Стою у окна и гляжу на проплывающее мимо бесконечное поле, поросшее низким кустарником. Между кустов вьется неширокая тихая речка. Она петляет по полю, то приближаясь к железнодорожному полотну, то уходя от него. Проходит час, проходит два часа – за окном все то же поле и все та же загадочная, как бы сопровождающая наш поезд речка. В ее воде отражается розовый закат.

2.5

Воспоминания о прошлом лете.

В конце июня поехали мы с Сашей Моревым за город. День был пригожий, солнечный, не жаркий, но теплый. Настроение у нас было преотличнейшее.

Вышли из электрички в Стрельне. Рядом со станцией обнаружили буфет. Взяли по стакану портвейна и бутерброды и расположились на травке среди ромашек. Выпили, закусили, поговорили («жизнь-то вроде бы не так уж плоха, терпеть ее можно»), поднялись и пошли дальше.

По шоссе дотопали до Михайловки, прогулялись по парку, миновали дворец, спустились на нижнюю парковую дорогу и вскоре свернули с нее к заливу. Здесь далеко в воду вдается узкий песчаный мыс, со всех сторон заросший высоченным тростником. Посреди мыса из песка торчат железобетонные сваи, верхушки которых разбиты ударами копра и оплетены причудливо изогнутыми прутьями арматуры. (Для чего забивали их здесь и после бросили, оставили безо всякого употребления?) Полюбовались сваями, из которых получились абстрактные скульптуры, и панорамой города, открывшейся вдруг в просвете между тростниками. Вернулись на дорогу и миновали хорошо знакомое мне маленькое прибрежное кладбище, спрятавшееся в густой зелени парка.

– Тут есть могила самоубийцы, – сказал Саша, – хочешь поглядеть?

Невдалеке от дороги под старой липой торчал ржавый чугунный крест. Никакой надписи на нем не было. Постояли, помолчали, побрели дальше.

– Споем, что ли? – сказал вдруг Морев и начал:

Выхожу один я на дорогу…

Я подтянул. Потом мы спели «Иоанна Дамаскина»:

Благословляю вас, леса…

Так мы шли, и пели, и, дурачась, что-то кричали, и снова пели. Деревья склоняли к нам свои ветви и слушали нас с явным удовольствием.

Прошли Знаменку, прошли Александрию, вышли в Нижний петергофский парк, дошли до большого канала. Здесь наткнулись на летнее кафе. Взяли еще по стакану портвейна, сели у берега и долго смотрели на паруса яхт, белевшие вдали.

Через неделю меня опять потянуло в Петергоф. Часов в шесть вечера я сел на «Метеор» у Зимнего дворца.

Когда «Метеор» вылетел в залив, подул шквальный предгрозовой ветер. Вода потемнела, там и тут запрыгали белые барашки. Катер перескакивал с волны на волну, касаясь только их вершин. Вода гулко ударяла в его стальное брюхо. Нос то взлетал вверх, то зарывался в водяную пену. Тучи над заливом были невиданно хороши. Гигантские, многоярусные, многокупольные, уже не лиловые, а иссиня-черные с желтоватыми и голубыми бликами по краям, они, казалось, стояли неподвижно, однако вид их изменялся на глазах. Кое-где их уже пробили солнечные лучи, и наклонные светлые столбы уперлись в залив. Вода под ними вспыхнула ослепительным серебряным пламенем.

Пошел крупный, бойкий дождь, но тут же унялся. Гроза проходила стороной.

В петергофском парке было пустынно – испугавшись надвигавшегося ливня, туристы разбежались. Шум фонтанов казался непривычно громким. И было что-то загадочное в том, что эти бесчисленные водяные струи извергались в небо среди полного покоя и безлюдья.

Между столиков знакомого кафе у канала расхаживали голуби, вороны и чайки. Я купил пару бутербродов и стал кормить птиц хлебом. Больше всего доставалось чайкам. Голуби были трусливы и неповоротливы, а вороны – слишком осторожны.

Домой я вернулся на электричке, и меня еще долго не покидал восторг перед красотой мира, которая мне снова открылась в этот вечер.

Едва я вошел в квартиру – зазвонил телефон. Мне сообщили, что Саша Морев покончил с собой. Его труп найден в морге Боткинской больницы.

3.5

Сюжет.

Женщина купила в деревне старую избу. Прежний хозяин впал в безумие и повесился на чердаке. Его жена продала дом и переселилась в другую деревню.

К новой владелице по ночам, во сне, приходит старый хозяин и силой овладевает ею. Далее он является каждую ночь, и женщине начинает это нравиться. Постепенно она сходит с ума и однажды утром вешается на том же чердаке.

Продолжение воспоминаний о прошлом лете.

Конец августа. Рига. Кладбище латышских стрелков. Ни души. Один брожу среди могил и читаю надписи на надгробных плитах. Потом сажусь на каменную скамью и раскуриваю трубку.

Лесное кладбище. В его центре, на главной аллее, воздвигнут грандиозный монумент: атлетического сложения бронзовый юноша сидит на черном полированном граните, над ним нависает причудливых очертаний бронзовая волна. Краткая надпись у основания монумента неразборчива, она воспроизводит чье-то факсимиле. Кто же здесь похоронен? Памятник на могиле Райниса куда скромнее.

Смущаясь, подошел к женщине, хлопотавшей у скромной могилки неподалеку.

– Это памятник Вилису Лацису! – сказала женщина с некоторым вызовом – как, мол, можно об этом не знать!

«Черт побери! – подумал я. – Ведь мною не прочитана ни одна из его книг!»

Кладбище Райниса. С трудом отыскал могилу Александра Чака. Никакого памятника. На зеленом холмике лежит маленькая гранитная плитка с надписью:

Александр Чак

поэт

1901–1950

4.5

Жюль Ренар сказал, что ирония – это стыдливость человечества. А я так часто злюсь на свою иронию и говорю ей, что она мне опостылела.

Н. Банк сказала, что у меня есть литературное имя. Это мало похоже на правду, но все равно приятно.

Странный парадокс: за последние тридцать лет город вырос раза в два, но в моем восприятии он все уменьшается и уменьшается. Видимо, это происходит оттого, что с годами я познаю его все лучше и лучше, сотни раз проходя по одним и тем же улицам, переулкам и площадям. Город постепенно приближается ко мне и как бы уплотняется.

Надписи в витринах магазина канцелярских принадлежностей:

Кисти-краски.

Лекала-кнопки.

Ручки-перья.

Портфели-папки.

Бумага разная.

Чернила-тушь.

Неплохие стихи.

6.5

В лавке писателей мне вручили увесистый пакет. В нем сто экземпляров моей несчастной второй книжки.

Вид у нее вполне благопристойный – обложка как обложка, даже не без элегантности. И бумага неплохая – не газетная. И фотография моя имеется. Правда, сделана она десять лет тому назад и я похож на ней на священника, но это ничего.

Только книжка как-то подозрительно тонковата. «Мало, небось, пишет Геннадий Алексеев, – скажет несведущий читатель, – ленится небось».

И то сказать – я дожил до второй книги! Жалкая она, тощенькая, но все же вторая.

«Это лучше, чем ничего», – говорят мне друзья. «Да, это лучше, чем совсем ничего», – соглашаюсь я.

В книжечке 70 страничек и 47 стихотворений.

Сколько лет мне ждать третью? Увижу ли ее?

7.5

Коттедж в Александрии – убежище Николая Первого и его семейства. Полностью восстановленные интерьеры с мебелью, картинами, скульптурой и всевозможной утварью.

Кабинет императора. Спальня императора. Умывальная комната императора. На стенах всех комнат (кроме клозета) портреты государя императора.

Детская комната наследника-цесаревича. Портреты совсем еще юных великих князей и княжон. Пейзажи Сильвестра Щедрина и Айвазовского.

Из окна кабинета императрицы Александры Федоровны открывается великолепный вид на парк и на Финский залив.

Всюду безукоризненный порядок и чистота. Почти в каждой комнате сидят музейные служительницы и даже не дремлют. Посетители надевают на свою обувь мягкие войлочные тапочки.

Благоухающий всеми запахами весны Александрийский парк. Поют зяблики. По уже зеленым лужайкам деловито расхаживают скворцы. В траве голубеют первые фиалки.

Я говорил себе: вот дождусь второй книжки, а там видно будет. Дождался. И ни черта, однако, не видно. Чего теперь ждать?

К 48 годам мне удалось опубликовать 130 стихотворений. По нынешним меркам это смехотворно мало. Но у Бодлера в «Цветах зла» было приблизительно столько же, и этого ему хватило для бессмертия. Стоит ли гнаться за количеством?

Правда, Бодлер напечатал все, что хотел. Счастливчик!

Как это вам удалось, месье? Поделились бы опытом!

8.5

Вирджиния Вулф сказала о Льюисе Кэрролле, что «у него не было жизни». Обо мне можно сказать то же самое. Моя жизнь не изобилует событиями и внешне начисто лишена драматизма. Я – этакий умный, осторожный и довольно ленивый кот, который всю жизнь лежит на сундуке в чьей-то прихожей.

Истинная литература всегда творит миф, в этом ее отличие от беллетристики. Мифы бессмертны. Поэтому истинная литература переживает века.

Надо жить легко, без натуги. А я тужусь и потому несчастен.

9.5

На даче. Стоят «дни юного мая». Лес еще прозрачен, но цвет его изменился: раньше он был голубовато-серым, а теперь появились лиловые, бледно-желтые и бледно-зеленые оттенки. На березах проклюнулись почки. Птицы поют на разные голоса, поют вдохновенно, со страстью, с ликованием. В саду первые вешние цветы.

Не торопясь, но с аппетитом читаю Радищева.

Стиль Радищева, несмотря на тяжеловесность и архаизм, по-своему красив и не лишен экспрессии.

Похоже на Платонова. То есть Платонов похож на Радищева. Но чтил ли Андрей Платонович своего предшественника?

Дома. Вечер. За окном во дворе кто-то хохочет не переставая, хохочет нарочито громко, чтобы все слышали, чтобы все знали, как весело, как хорошо хохочущему.

И в автобусе полчаса тому назад кто-то хохотал точно так же, и в электричке час тому назад, и вчера я где-то слышал этот наглый хамский хохот, и в прошлом месяце, и в прошлом году… И будто хохочет один человек, один и тот же жизнерадостный, никогда не унывающий, безумно довольный собой молодой человек – ему всегда от 18 до 25. Временами я начинаю завидовать его бесхитростному животному оптимизму.

13.5

Радищев истинный интеллигент, один из светлейших умов в российской истории.

Удивительная глава из «Путешествия», посвященная Ломоносову. Преклоняясь перед холмогорским самородком, Радищев остается объективным и ничуть не преувеличивает его заслуг, понимая, что научные достижения Ломоносова были велики лишь в пределах отечества. Такая трезвость суждений для склонного к чувствительности и преувеличениям XVIII века кажется невероятной.

Знакомые наперебой хвалят мою книжку.

Позвонила Лена М. и сказала, что книга великолепна.

Позвонила Галя Р. и сказала, что у нее нет слов, что она просто потрясена.

Повстречался Горбовский и сказал, что мою книжку уже нигде не купить – всё распродано, что он почти выучил ее наизусть, что он показывал ее каким-то москвичам и они пришли в восторг.

15.5

Фотографию Вяльцевой я поставил на своем столе. Все, кто приходят, спрашивают, кто это. Я отвечаю:

– Это Настя, моя возлюбленная.

И подробно рассказываю о своем необычном романе. Все охают и ахают, все восхищаются Настей, говорят – красивая. Но жена сказала:

– Совсем ты, Алексеев свихнулся на старости лет! Мало тебе, что ли, живых женщин?

1942 год. Осень. Фергана. В школе на завтрак дают «затируху» – мучной суп особого рода. Муку сначала спрыскивают водой и «затирают», отчего она скатывается в комочки. Развариваясь, комочки увеличиваются и суп как бы густеет. Затируху нам наливают в жестяные кружки, которые мы приносим из дому. Изредка эту похлебку готовят на отваре из костей и требухи, и тогда она кажется невероятно вкусной.

20.5

Ощущение «доживаемости» жизни становится все отчетливее. Творческие экстазы навещают меня все реже, и женщины волнуют меня все меньше. Лучшие годы мои, как видно, миновали. Близится старость.

Часы, проведенные в одиночестве среди природы – на берегах озер и извилистых лесных речек, в полумраке дремучих еловых зарослей и на солнечных полянах, – были самыми светлыми в моей жизни. Там, на природе, наступали минуты, когда душа моя ликовала, пела и бесстрашно парила над безднами. Эти минуты были подобны векам. Время, пронизывая меня, уносилось в прошлое, я был ему неподвластен. И глядя на зеленую гусеницу, ползущую по стеблю иван-чая, я понимал, что она тоже бессмертна.

23.5

Размышления о нонсенсе.

Нонсенс у Кэрролла, у сюрреалистов и абсурдистов. Нонсенс у меня.

Я его не заимствовал, я его сам изобрел, не зная, что он уже давным-давно изобретен. «Алису» я читал в детстве и, разумеется, по-детски, не воспринимал литературных тонкостей.

Но я отлично помню, с чего все началось. Все началось со стихотворения «Чем пахнет солнце», написанного мною в 57-м году. Тогда оно было одиноким среди прочих моих, «правильных», рифмованных стихов, но его своеобразие, его таинственность меня волновали, и я часто его перечитывал, пытаясь понять, в чем его секрет.

Секрет его был заключен в нонсенсе, а нонсенс состоял в том, что я воспринимал солнце как некий съедобный сочный плод, вроде апельсина, и даже намекнул на то обстоятельство, что и все прочие, подобные солнцу светила тоже вполне съедобные.

C 63-го года нонсенс становится обязательным элементом моего поэтического стиля. Его поэтика заменила мне рифму и традиционные поэтические размеры.

В рецензии на мою первую книжку И. Малярова написала, что я добрый сказочник. Пусть будет так – я добрый и немножко хитрый сказочник, почти как Льюис Кэрролл.

24.5

Национализм – религия маленьких и недобрых людей. Сбившись в кучку, они кричат: «Мы, немцы, лучше всех!», «Мы, китайцы, самые хорошие!» И им начинает казаться, что они уже не маленькие, а большие.

25.5

Прозрачные, совсем прозрачные, неподвижные глаза Лены В. Глаза смотрят мимо меня, куда-то в бесконечность.

Лена слепая. Она живет во Львове и очень любит мои стихи. Она приехала погостить.

Лена ослепла от родов. Врачи говорили, что ей нельзя иметь детей, но она не послушалась. Ребенок умер, а она ослепла.

Но она нашла в себе силы жить и писать стихи.

Лена восторженная, доверчива и чиста душой необыкновенно. Мне, старому нытику и пессимисту, немножко стыдно рядом с нею.

– Не огорчайтесь, – говорит мне она, – ведь это так здорово, что ваши стихи печатают! Такие стихи не должны были бы печатать, а их всё же печатают! Это же просто чудо, что их публикуют! Так радуйтесь же чуду!

Книжку мою раскупили в течение двух-трех дней. Ни в одном магазине города ее уже нет.

26.5

Я сущий выродок. Мной покойный отец вовсю матерился, и нередко в присутствии матери (ее это не шокировало – настоящий мужчина должен ругаться). Я же матерщину не переношу. Особое отвращение у меня вызывают матерящиеся интеллигенты. Впрочем, интеллигенты ли они, если матерятся? И вообще – существует ли сейчас подлинная интеллигенция?

27.5

Думая о неминуемости смерти, всегда пытаешься представить себе людей, которые будут существовать, несмотря на твое исчезновение. И всякий раз почему-то забываешь, что все они, все до одного, тоже обязательно умрут, только чуть попозже.

Иногда, когда я иду по многолюдной улице в солнечный летний день и вдруг вспоминаю, что эти веселые, улыбающиеся прохожие – потенциальные мертвецы, меня охватывает ужас.

Хорошо быть женщиной. Женщины не размышляют о бренности бытия, и смерть их мало тревожит. Они ближе к природе, к животным.

Ночью, едва лишь заснул, как тут же и проснулся. Гляжу – она сидит на краю постели и разглядывает свои ногти – они длинные, острые, лак на них перламутровый, современный.

Инстинктивно поджал под себя ноги и затаил дыхание.

– Что, испугались? – спросила она.

– Испугался, – признался я чистосердечно.

– Не торопитесь! – сказала она после минутной паузы и улыбнулась знакомой кокетливой улыбкой, приставив пальчик к щеке.

– Куда не торопиться-то? – спросил я и проснулся во второй раз, уже по-настоящему. Ноги у меня были подогнуты, а на краю постели, как мне показалось, была примятость – будто кто-то здесь только что сидел. Мне почудилось также, что в комнате пахнет какими-то незнакомыми духами.

Проблема преемственности – забота посредственностей. Творческое бессилие легко оправдать заботой о сохранении культурных ценностей.

Мой город. До отчаянья, до умопомешательства, до сладкой обморочности, «никогда не падал, однако, в обморок». Что я без него? Куда я без него? Кто я без него? Вдруг полез из меня отвергаемый мною Мандельштам.

Русская проза и поэзия середины XX столетия оказалась на обочине скоростной автострады мировой литературы.

«А куда спешить? Мы и пешком доплетемся».

Два пьяных офицера. Один полковник, второй подполковник. Первый стоит, качаясь на каблуках, изгибаясь назад и с трудом удерживая равновесие. Второй по-женски льнет к нему и кладет щеку на его полковничий погон. В глазах его пьяные слезы умиления. Подходит третий офицер – майор, высоченный мужчина. Обнимает за плечи первых двух и хохочет, и что-то говорит, и что-то бубнит пьяно – не разберешь. Славное российское воинство.

28.5

Еще совсем недавно был я поклонником Цветаевой. Ныне же Марина Ивановна быстрехонько удаляется от меня, широко, по-цветаевски шагая. (Громогласие, мужеподобие, агрессивность, европофобия.) При всей остроте и свежести ее поэтической формы ее мышление не поднялось над уровнем русского стереотипа.

Оказывается, мне снятся цветные сны. Сегодня приснилось: где-то на даче, зимой, вышел на крыльцо в синем халате. «Откуда взялся этот халат?» – подумал я во сне. – «Не было у меня такого синего, василькового халата!»

Говорят, что цветные сны снятся гениям и безумцам. Стало быть, я безумец.

Все люди разные. Даже простейшие, вульгарнейшие обыватели не лишены индивидуальности. Отчего же в творчестве столь часто господствует унылое единообразие? Почему пишущие картины, симфонии, романы и поэмы боятся заглянуть в колодцы своих душ – ведь каждая душа – колодец? Почему предпочитают они коситься на соседа справа и соседа слева или глядеть в спину идущего впереди? Один из печальных симптомов массового сознания.

29.5

Пришел знакомый португалец. Черный, короткий, весьма потертый плащ, на боку шпага в помятых ржавых ножнах, правый глаз закрыт черной перевязью.

Сидели на кухне, пили портвейн (увы, не португальский). Рассуждали о странности времени и о капризах избалованных женщин. Он вспомнил о своей Динамене и прослезился.

Около полуночи вышли из дому. В небе сияла круглая полная луна. Время от времени на нее наползали прозрачные серебристые облака.

– Не провожайте меня, – сказал он и, коснувшись моей ладони холодными пальцами, пошел прочь, растворяясь в мертвенном лунном свете.

Сегодня утром я читал его канцоны.

30.5

Стою на автобусной остановке. Подходит прилично одетый человек средних лет, вроде бы трезвый.

– Я буду откровенным, товарищи. Мне не хватает десяти копеек на бутылку вина. Я алкоголик, и если сейчас же не выпью, со мной может случиться несчастье, я черт знает чего могу натворить – вы понимаете?

– Отлично понимаю, – говорю я, – благодарю вас за откровенность.

Порывшись в кошельке, я извлекаю из него гривенник и сую монету в сухую ладонь благородного нищего. При этом у меня такое чувство, что я совершаю хороший, гуманный поступок.

– Спасибо, товарищ, вы меня спасли! – говорит алкоголик.

– Да полно, – говорю я, – что за пустяки, право!

Еще один способ попрошайничества. Тоже ведь искусство.

31.5

Юность. Начало путешествия в жизнь и в искусство. Открытия на каждом шагу. В двадцать лет открываю русский символизм, и долго пьянит меня его пряное, ароматное вино. Преклонение перед Брюсовым (Блок, Белый, Анненский – позже).

На дороге валяется кукла с оторванной ногой. Она лежит на спине, и ее широко открытые синие глаза уставились в небо. В глазах удивление.

1.6

Я слабый индивидуум с неустойчивой, зыбкой психикой, терзаемый чрезмерной рефлексией и преследуемый жестокими сомнениями. И все же мне даны были воля и сила для преодоления многих преград, воздвигавшихся неутомимой судьбой на моем пути.

Я одолел инстинкт стадности и страх одиночества, поборол неуверенность в своих способностях и в своей выносливости. Тип я все же любопытный и, по-видимому, незаурядный.

Лучшая на свете женщина – Лена Ш. Доброта, приветливость, ум, порядочность, преданность, мягкий ровный характер, обаятельная внешность. Как жаль, что я не встретил ее в молодости!

Визит поклонников. Он – главный дирижер оперного театра в Алма-Ате. Она его сестра – интеллигентная дама из ленинградского театрального мира. Пришли с цветами и пробыли минут двадцать. Говорили о моих стихах (своеобразны, умны, тонки, глубоки) и с благодарностью приняли в подарок мою вторую книжку. Хвалили мою живопись.

2.6

Первая гроза. Весь день над городом бродили подозрительные облака. И вдруг стало быстро темнеть, подул свежий ветер. Где-то вдалеке громыхнуло. Потом загремело поближе. Сверкнула молния и тотчас с неба хлынули потоки, затопившие все мостовые. Пешеходы кинулись в подворотни, и город, казалось, обезлюдел. Только машины мчались по улицам, вздымая фонтаны брызг, будто радуясь этому долгожданному потопу.

Пришла соседка и попросила что-нибудь написать на моей книжке. Сказала, что читала мои стихи у себя на службе и все сослуживцы ужасно разволновались.

– А мне ваши стихи близки необыкновенно! – добавила она. – Просто поразительно, как я их чувствую! Поверьте!

6.6

Студентка с редкой фамилией – Вернослово.

Визит к Дудину и затем прогулка с ним по городу. Он, как всегда, в прекрасном расположении духа и, как всегда, из него сыпятся непристойные частушки и прибаутки. Сказал, что книга моя, несмотря на совершенное над ней надругательство, все равно хороша. Еще сказал, что рукопись третьей книги надо подавать в то же издательство «Советский писатель».

9.6

Вечер в Репино. Благоухание юного лета. Запахи отцветающей черемухи и буйно цветущей рябины. Рощи, еще столь недавно по-весеннему прозрачные, стали густыми и тенистыми, а трава на полянах уже по колено.

Маленький жалкий ресторанчик под громким названием «Волна» у самого берега залива. В зале играет «эстрадный ансамбль», состоящий из четырех дюжих молодцов очень самоуверенного вида.

Сижу за стойкой бара и пью дешевый мускатель с минеральной водой. Барменша, женщина лет 35 с некрасивым, но приятным лицом, на меня внимательно поглядывает. Кажется, я ей понравился. Солист ансамбля с большим чувством поет в микрофон популярную песню.

Мне на руку садится комар и на моих глазах жадно пьет мою кровь с примесью алкоголя. Я его не гоню и не убиваю. Пусть напьется, хватит мне крови.

Посреди ресторанного зала медленно танцуют две пары.

Пляж. Залив серый. На горизонте темнеет силуэт острова. На переднем плане у берега неподвижны моторные лодки. Два купальщика с красными от свежего загара телами медленно входят в воду. 10 часов вечера, не совсем светло.

10.6

Утро. Сквозь дыру в заборе пролезаю на Смоленское кладбище (у моих студентов практика, они обмеряют надгробия). На меня обрушивается гомон птиц. Они поют на разные голоса со страстью и с великим усердием – щелкают, свистят, скрипят, трещат, гукают, верещат и даже как-то по-человечески вскрикивают.

Лет пять тому назад, гуляя по Смоленскому, наткнулся на могилу Лидии Чарской. Рядом с простеньким деревянным крестом стояла парта, настоящая школьная парта. На кресте висела гирлянда дешевых бумажных цветов, а к парте кнопками были прикреплены бумажки с какими-то странными невразумительными фразами, нелепыми детскими просьбами и таинственными заклинаниями. Два года спустя я пытался вновь разыскать эту могилу, но она исчезла.

Каждый из нас себе не виден, от себя спрятан, и не надо себя искать. Надо искать себя подлинного и не прельщаться собою кажущимся. Надо быть зорким и не обманываться ложными находками.

Несчастье большинства нынешних российских стихотворцев в том и состоит, что они довольствуются собою кажущимися и пишут, как пишется, полагая, что главное – быть естественным. Они не подозревают, что существует иная, высокая естественность, путь к которой порою долог и тернист.

11.6

Жарко. От станции к даче шел не торопясь. Повстречались девочка и мальчик на велосипеде. Девочка (она была постарше) крутила педали, а мальчик сидел на багажнике, свесив ноги вдоль заднего колеса. Я услышал, как мальчик сказал девочке: «Прошлый раз, когда мы ехали в город, мне показалось, что отец уже бросил пить».

В нашем саду цветут яблони. Над ними гудят пчелы. А под ними расхаживают дрозды, ловко выклевывая из земли жирных червей.

Первое в этом году купание в озере. Доплыл до середины и несколько минут лежал на воде, глядя в тусклую от зноя синеву неба.

1942 год. Июль. Поезд ползет по желтой бесплодной пустыне. Я сижу на пороге открытой вагонной двери, свесив вниз голые исцарапанные ноги, и слежу за проплывающими мимо песчаными холмами. Поезд останавливается – закрыт семафор. Спрыгиваю вниз и долго брожу по насыпи, собирая разноцветные камешки. Неподалеку пасется серый ишак. Он щиплет какие-то еле заметные, серые, как и он, травинки. Вечер. Оранжевое солнце висит в еще раскаленном бесцветном небе над горизонтом.

12.6

Мое мировоззрение можно было бы назвать пессимистическим гуманизмом. Я уверен, что человек – венец творения, самое лучшее из созданного «великим творящим». Но я скорблю и негодую, видя человеческое несовершенство.

Мать сказала: «Зачем тебе все это? (Имеется в виду празднование моего дня рождения.) Придут, нажрутся, напьются, намусорят и уйдут. Они не понимают, что тебе тяжело устраивать такие попойки – ты пожилой человек».

Моя мать уже считает меня «пожилым».

Как ни странно, в ощущении своего возраста я остановился где-то около сорока. Причиной тому, видимо, женщины. В эти годы я стал пользоваться у них некоторым успехом.

13.6

Есть у меня радость в жизни: часами бродить по городу, заглядывая в дешевые кафе и распивочные. Тут и настигает меня частенько вдохновение.

Стесняюсь писать на людях – неловко мне как-то выглядеть писателем. Значит, я не профессионал. Профессионалы ремесла своего не стыдятся.

В кафе-мороженом на Разъезжей пьяная женщина лет пятидесяти долго, смачно, по-мужичьи материлась. Не от злобы, а просто так, для удовольствия. Материлась и всё просила присутствующих извинить ее за это.

По Чернышеву переулку шел к Садовой. Солнце, низко висевшее над Гостиным двором, било в глаза и ослепляло. Шедшие навстречу прохожие плавились и сгорали в солнечных лучах.

14.6

Поэт Ш. Пишет детские стихи и пьесы. Его нигде, однако, не печатают. Сказал, что надоело шататься по редакциям. Спросил: писать дальше или бросить?

Я выразил ему сочувствие (стихи и пьесы его не так уж дурны) и посоветовал продолжить осаду редакций. «Главное в нашем деле – терпение», – сказал я, дословно повторив то, что множество раз говорили мне самому.

В мире все покоится на симметрии, на равновесии противостоящих сил. На всякую ракету должна быть антиракета, всякому танку должна угрожать противотанковая пушка, всякую бредовую, адскую идею должен сдерживать здравый рассудок.

17.6

5 часов утра. Разбудили доносившиеся с улицы голоса рабочих, в ночную смену натягивавших троллейбусные провода. Спать уже не хотелось.

Взял с полки путевые дневники Мелвилла и стал читать.

Константинополь, Александрия, Иерусалим, Афины, Рим, Неаполь.

Завтра мне исполнится 48. Я нигде не был, ничего не видел.

Тихий океан. Галапагосские острова. Киты, дельфины, гигантские ящерицы и черепахи…

18.6

Ровно сорок восемь лет тому назад в 6 часов утра (так говорит мама) я появился на свет.

Свой день рождения я провел блистательно.

Проснулся в семь, позавтракал и уселся около телефона: надо было заказать билет на самолет (3 июля я отправляюсь в Ялту, в Дом творчества писателей). Я набрал нужный номер, но никто не снимал трубку. Я еще раз набрал и услышал частые гудки – абонент был занят. После этого я полчаса непрерывно набирал один и тот же номер и все время слышал гудки.

Меня охватила тоска: не висеть же весь день на телефоне? Да и есть ли в этом смысл? Наступило время отпусков, и все кинулись к самолетам и поездам. Быстро одевшись, я выбежал из дома и направился к ближайшей кассе Аэрофлота. Еще издалека я увидел очередь, стоявшую у кассы на улице, но меня это не остановило – я решил любой ценой раздобыть билет и сделать себе этот подарок ко дню рождения.

Очередь выглядела не такой уж большой, но ее вид, как оказалось, был обманчив. Многие стоявшие не стояли: заняв место, они уходили по своим делам и возвращались не скоро. Поэтому движение очереди почти не ощущалось. Полтора часа я простоял на одном и том же месте между водосточной трубой и телефонной будкой, наблюдая проходившую на моих глазах утреннюю жизнь улицы и одновременно слушая разговоры соседей. Иногда, когда к очереди кто-то пытался примазаться, возникало волнение: произносились гневные слова, раздавался крик. Но шум быстро стихал, примазавшегося оттирали в сторону.

Пришли две молодые женщины с детьми на руках. Было очевидно, что детей они взяли лишь для того, чтобы приобрести билеты без очереди (кто теперь носит детей на руках, кто с ними таскается по доброй воле по городу?). Некто из стоявших и высказался в таком роде. Кое-кто его тут же поддержал. Но большинство сочувственно отнеслось к юным мамашам, и они получили билеты, трогательно прижимая своих очаровательных малюток.

Но вот оно – счастье! Билет на Симферополь, к тому же на нужное число и подходящий рейс, в моей потной ладони! Я протомился в очереди всего лишь каких-то три часа.

Далее началась беготня по магазинам. Вечером гости, а у меня еще не все куплено.

В каждом магазине я тоже стою в очереди, хотя и не такой внушительной, как в кассу Аэрофлота.

От жары хочется пить. Бросаюсь к пивному ларьку, но там тоже очередь, и немалая. Я выстаиваю и ее.

Часам к четырем, отягощенный покупками и вконец одуревший от стояния в бесчисленных очередях, я возвращаюсь домой. Приняв прохладный душ, начинаю приготавливать закуски. Жарю на сковороде курятину, делаю салаты, режу холодное отварное мясо, открываю банки с консервами. Затем раздвигаю обеденный стол, накрываю его скатертью, расставляю тарелки, рюмки, блюда с закуской и бутылки с вином.

Наконец мой пиршественный стол готов. Переодевшись и тщательно причесавшись, я сажусь в кресло, блаженно вытягиваю ноги (устал – страшно) и жду гостей. Они, слава богу, являются вовремя. Все с цветами, с подарками, все улыбаются, целуют меня и поздравляют.

Приглашаю их к столу и ставлю на стол вытащенные из холодильника запотевшие бутылки водки. Пир начинается.

Гости произносят тосты, славословят меня, желают мне немыслимых благ и невероятных удач. Вскоре тосты прекращаются, и все пьют как попало. После я читаю свои новые стихи, и затем начинаются танцы – все женщины по очереди со мной танцуют.

Время от времени звонит телефон, и меня поздравляют те, кто не смог попасть на мое торжество, но при этом не позабыл дату моего рождения.

Утром я проснулся с чугунной головой и с отвратительным вкусом во рту. Войдя в столовую, я увидел то, что еще столь недавно было прекрасным, пышным, красочным, изысканным (уж я постарался!) благоуханным столом.

На съехавшей вбок, залитой красным вином скатерти красовались пустые бутылки, тарелки с засохшими объедками, скомканные бумажные салфетки, окурки и апельсиновые корки. От стола исходило дикое зловоние. Превозмогая подступившую к горлу тошноту, я перетаскиваю грязную посуду в кухню.

Вот и кончился мой самый главный праздник в году.

20.6

Истинный поэт подобен Колумбу. Подлинное творчество – всегда открытие Америки или по крайней мере Австралии. Средние поэты открывают мелкие острова. Заурядные же сочинители стихов попусту бороздят океанские воды.

Впереди меня по тротуару идет гражданин в светлом, добротном шерстяном костюме. Идет он необычно. Его торс круто накренился вправо, и выпрямиться ему не удается. И все же он целеустремленно и довольно быстро движется вперед, лишь изредка отталкиваясь рукой от стены дома.

Свернув за угол, изогнутый гражданин все же теряет равновесие и падает. Из-за угла торчат его ноги в желтых ботинках. Подхожу ближе и рассматриваю эти ботинки. Они красивые, заграничные. Их широкие белые шнурки заканчиваются блестящими металлическими наконечниками.

Пытаюсь поднять гражданина, но тщетно – он крепко спит.

22.6

Рядом со мною за столиком кафе сидит негр, типичный, черный-пречерный негр с черными-пречерными мелко вьющимися волосами, напоминающими обуглившийся мох. Он пьет кофе и уплетает ватрушку. Я тоже пью кофе и ем ватрушку. Но отчего мы такие разные? Могут ли подлинные люди быть столь непохожими друг на друга? Кто-то из нас двоих, видимо, неподлинный человек. Наверное, это я. Потому что африканец одет лучше меня и держится увереннее. Таким, как он, принадлежит будущее, а такие, как я, скоро вымрут. Туда нам и дорога!

Человечество почернеет и с утра до вечера будет плясать знойные африканские пляски, виляя бедрами.

Вчера на экзамене по истории искусств мне отвечал негр из Анголы. Он ничего не знал. Абсолютно ничего. Я побеседовал с ним о трудностях изучения русского языка и поставил ему четыре. Было очевидно, что он все равно ничего знать не будет. Было очевидно также и то, что он хорошо понимал преимущества своего положения и не опасался за свою судьбу.

31.6

– Вы говорите, что хулиганствующий Есенин вас раздражает, – сказал мне некто, со мною споривший, – и при этом обожаете Вийона, который и вовсе был разбойник.

Я ответил:

– Вийон был не дурак и подсмеивался над своей разбойной удалью, а Есенин хулиганством своим упивался.

2.7

Для того чтобы попасть в дом творчества, нужна справка о состоянии здоровья. Завтра я улетаю, а справки у меня еще нет.

Отправляюсь в поликлинику Литфонда (ни разу еще в ней не был). Поликлиника располагается на Петроградской стороне в нижних этажах жилого дома, заселенного писателями.

Подхожу к дому, ищу вывеску и не нахожу. Замечаю стоящую у небольшой двери санитарную машину с красными крестами. Открываю дверь, вхожу, подымаюсь по лестнице. Кругом чистота, порядок. Людей не видно. Оказываюсь в недлинном коридоре с белыми скамьями вдоль стен. На окнах цветы. На дверях таблички с надписями: «терапевт», «лаборатория», «невропатолог». Все двери закрыты. В коридоре ни души. И не слышно никаких голосов – полнейшая тишина.

Поворачиваю назад и замечаю, что одна из дверей – без таблички и закрыта неплотно. Надавливаю на нее плечом. Она распахивается, и я попадаю в маленькую комнатку с белыми стенами. За белым столом у окна с белыми занавесками сидит пожилая женщина в белом халате и с белыми седыми волосами. Она что-то вяжет из белой шерсти.

– Я у вас впервые, – говорю я, смущаясь, – мне, видите ли, нужна справка для дома творчества. Очень срочно нужна – я завтра утром улетаю в Крым.

– Где же вы раньше-то были? – говорит женщина, поправляя очки в белой металлической оправе. – Ведь немаленький, должен знать, что во всякие такие заведения требуются медицинские справки! Вам ведь анализы надо сделать, вас обследовать надо тщательно, а вы завтра уже улетаете. Могли бы и пораньше прийти! Давайте я выпишу вам карточку, а там уж пусть врачи сами думают, что с вами делать.

С карточкой в руке подымаюсь на следующий этаж. Вокруг по-прежнему ни одной живой души. «Где же больные? – думаю я с недоумением и даже некоторым страхом. – Неужели ленинградские литераторы совсем не болеют?»

Нахожу нужный кабинет. Вхожу. Главный врач поликлиники – тоже пожилая женщина, только волосы ее густо-рыжие, видимо, покрашенные.

– Мне бы справку, – говорю я смиренно, – я сейчас вполне здоров, меня не надо лечить. Дайте мне только справочку.

Звонит телефон, главврач снимает трубку и долго говорит с кем-то, видимо, с родственницей больного писателя: «Зря вы беспокоитесь, солнышко… Нет, нет, это пустяки… Подушка должна быть высокой… Да, да, давайте так и будем лечить… Нет, это просто приток крови… Ни в коем случае, ни в коем случае!.. И, пожалуйста, следите за стулом… Звоните, звоните, солнышко!»

Повесив трубку, главврач протянула мне исписанную бумажку:

– Вот вам направление. Сначала пойдете в лабораторию, сделаете анализ крови и мочи. После – к терапевту. Потом – опять ко мне.

– Какие анализы! – взмолился я. – Мне же уезжать надо! Понимаете? Завтра утром я уезжаю!

– Не беспокойтесь, все будет в порядке! – услышал я в ответ.

По дороге в лабораторию я опять не встретил ни одного человека. В коридорах и на лестнице по-прежнему царила таинственная тишина. В лаборатории сидела третья женщина, тоже пожилая и удивительно похожая на первых двух. Не прочитав направления и не промолвив ни слова она указала мне на стул, взяла мою руку, проткнула указательный палец иголкой и стала выдавливать мою кровь на стеклянную пластинку. После она наполнила кровью три стеклянные трубочки и приложила к моему пальцу смоченную спиртом ватку.

– Мне, знаете ли, надо еще… мочу, – сказал я, ощущая некоторую неловкость.

– Туалет – третья дверь налево, – промолвила медсестра, протягивая мне баночку из-под майонеза.

Вконец озадаченный, я отправился в туалет и вскоре вернулся с баночкой в лабораторию.

– Теперь вам к терапевту, – сказала молчаливая медсестра, и я, покорный судьбе, чувствуя себя вовлеченным в какую-то странную игру, направился к двери с надписью «терапевт».

«Терапевт наверное отсутствует, – подумал я, – не может быть, чтобы все вот так и прошло – без сучка без задоринки». Но я ошибся.

В небольшом кабинете за столом сидела очаровательная, хорошо ухоженная молодая особа в поразительно белом, накрахмаленном, отлично сшитом халате и читала какой-то пухлый роман. Заметив меня, она приветливо улыбнулась и изящным движением отодвинула книгу в сторону.

В третий раз я рассказал о причине моего визита в эту невиданную поликлинику.

– На что жалуетесь? – проникновенно спросило меня прелестное созданье, решившее посвятить свою жизнь благородному делу врачевания мастеров художественной литературы.

– Да ведь я уже говорил вам, что сейчас вполне здоров, – ответил я, стараясь произвести на прекрасную женщину наилучшее впечатление.

– Ну а вообще-то есть у вас какие-нибудь недуги? – настаивала красавица.

Я жалобно вздохнул и рассказал о моих почках и моей гипертонии.

Божественная жрица Эскулапа задала еще несколько вопросов, а потом стала советовать, как мне надо себя вести и какие травы следует пить.

– Поезжайте в Трускавец, – сказала она, – там ведь тоже есть дом творчества, и путевку вам, конечно, дадут, – для члена Союза всегда найдется путевка. Попейте воду, и вам станет намного лучше. А теперь давайте я вас послушаю. Снимите рубашку.

Игра в медицину уже нравилась мне. Я с удовольствием снял рубашку и подставил спину. После мне пришлось лечь на топчан, и мой голый живот был тщательнейшим образом прощупан.

Выписывая справку, бесподобная врачиха уговаривала меня почаще посещать поликлинику Литфонда.

– У нас очень квалифицированные врачи, – говорил она, – все на уровне заведующих отделениями. Есть даже весьма известные в городе специалисты. Они работают у нас по совместительству. Вот вам справка. Зайдите к главному врачу, она поставит вам печать. Желаю хорошо отдохнуть!

«А как же анализы?» – хотелось мне спросить, но я воздержался.

Со справкой в руке я спускался по лестнице, пытаясь осознать всё со мною случившееся. «Фантастика! – думал я. – Рей Брэдбери, Айзек Азимов, Станислав Лем, Аркадий и Борис Стругацкие!» – думал я, вспоминая забитые людьми коридоры районной поликлиники, в которой, будучи еще простым смертным, столько лет я смиренно лечился. «Теперь я причислен к элите», – думал я, идя по улице и с чувством превосходства поглядывая на прохожих. «Все-таки я кое-чего добился в жизни, – думал я с гордостью, влезая в переполненный автобус, – все-таки я выбился в люди».

3.7

8 часов утра. Аэропорт Пулково. Багаж уже сдан. Диктор приглашает на посадку.

Предъявляю контролеру билет и паспорт. Меня пропускают, и я прохожу за глухую деревянную перегородку. Здесь еще раз проверяют билет и смотрят в паспорт. Потом у меня отбирают мою дорожную сумку и просят пройти по какому-то таинственному мостику, выстланному рифленой резиной, рядом с которым стоит милиционер. После прохождения мостика мне возвращают сумку, и я облегченно вздыхаю – кажется, все контрольные процедуры закончены. Но через десять метров снова барьер, и служительница аэрофлота опять проверяет билет и паспорт.

Разозленный бесконечными проверками и почти ощущая себя международным террористом, я ступаю на ленту длинного горизонтального эскалатора (наверное, это устройство называется как-то по-другому) и медленно двигаюсь под землей в глубь летного поля. Затем подымаюсь на обыкновенном, наклонном эскалаторе и оказываюсь в просторном круглом зале со стеклянными стенами. За стеклом белеют тела самолетов, торчат их высокие хвосты.

В толпе пассажиров стою в очереди у трапа. Под брюхом нашего самолета аэродромный рабочий. В его руке стеклянная полулитровая банка из-под соленых огурцов или бобов в томате, к которой прикручена проволочная ручка. Рядом, на асфальте, – обыкновенное оцинкованное ведро. С помощью банки рабочий извлекает из самолетного чрева какую-то жидкость и сливает ее в ведро. Я улыбаюсь, мне очень хочется расхохотаться: новейший, похожий на космический корабль воздушный лайнер – и такое заурядное, древнее жестяное ведро и такая жалкая стеклянная банка.

На трапе у меня в последний раз проверяют билет, и вскоре я погружаюсь в мягкое удобное самолетное кресло. По проходу между кресел снуют симпатичные и весьма приветливые стюардессы. Они раздают гигиенические пакеты и напоминают о том, что надо пристегнуться к креслу ремнем.

Наш ТУ-154 выруливает на взлетную полосу. Из окошка мне видно, как с этой полосы через каждые 2–3 минуты взлетают такие же ТУ и еще более импозантные ИЛ-62. Это зрелище завораживает. Таинственен, непостижим момент отрыва гигантского металлического аппарата от земли, когда крылатая громада, до отказа набитая людьми и всякими сложнейшими механизмами, вдруг как бы теряет свой непомерный вес и устремляется в небеса, влекомая какой-то сверхъестественной силой.

Вот и мы встали на свое место в начале полуторакилометровой прямой бетонной дороги. Наши моторы засвистели, потом загудели. Наконец издаваемый нами звук превратился в оглушительный рев, и мы помчались по бетону, все более и более убыстряя свой бег. Сначала все мелькало, а потом исчезло – превратилось в какие-то разноцветные полосы.

Как всегда при взлете, стало страшновато. Что ни говори, а передвижение по воздуху – испытание судьбы.

Я поглядел по сторонам. Рядом сидела пожилая супружеская пара довольно простецкого вида. Женщина, как видно, тоже робея, закрыла глаза. Ее муж безучастно глядел в окно. По другую сторону прохода сидела молодая блондинка с ребенком лет трех. Ребенок, видимо, тоже почувствовав ответственность момента, молча прижимался к материнской груди. «Если что случится, – подумал я, – все эти случайные незнакомые люди отправятся на тот свет вместе со мной. Одно утешение – смерть будет мгновенной».

Легкая тряска, возникавшая от неровностей взлетной дороги, внезапно прекратилась, и земля под нами стала проваливаться куда-то вниз – мы летели. Через минуту земля была уже далеко, на глазах превращалась в подобие географической карты. Еще через минуту в иллюминаторе возникла безбрежная белая волнистая пустыня – мы поднялись над облаками.

Женский голос из репродукторов разрешил отстегнуть ремни, и заботливые стюардессы стали разносить по самолету стаканчики с минеральной водой. Я замечаю, что около меня летают две мухи. Они тоже перемещаются из Ленинграда в Симферополь, даже не подозревая об этом. Родившись на брегах Невы, они окончат свой краткий мушиный век близ Черного моря. Хотя вполне вероятно, что часа через четыре они благополучно вернутся на родину. Быть может, они уже не в первый раз летят на юг в этом самолете, являясь как бы частью его экипажа вместе с пилотами и стюардессами. Им ужасно повезло, не каждой мухе выпадает такая удача.

Вытащив из кармана записную книжку, я стал записывать впечатления вчерашнего дня (посещение Литфондовой поликлиники) и не заметил, как прошли два часа. Снова раздался голос из репродукторов: «Наш самолет начинает снижаться. Просим пристегнуть ремни и не ходить по салону. Мы летим над Крымским полуостровом. Это прекрасная древняя земля, где все дышит историей… Температура воздуха в Симферополе плюс двадцать пять градусов. Благодарю за внимание».

Троллейбус, долго пробиравшийся по симферопольским улицам, вырывается наконец на свободное широкое шоссе, и мы катим на юг, где маняще синеют дальние горы. И вот мы уже среди гор. Их вершины в облачной дымке. Из лесных зарослей там и сям торчат розовые скалы. Минуем перевал. Слева вырастает величественная и мрачная гора Обвальная. На ее боку грандиозная осыпь с бесчисленными каменными обломками, а не ее вершине, как гигантские статуи, торчат вертикально стоящие камни причудливой формы. А вот и море. Оно не синее, потому что солнце за облаками, оно серовато-лиловое, гладкое, какое-то непохожее на себя и вообще ни на что не похожее.

Алушта. Дальше мы мчимся вдоль побережья. Слева – море, справа – горы. Мелькают пинии, кипарисы, платаны, ливанские кедры. С каменных подпорных стен свешиваются цветущие кусты красных роз. Склоны холмов сплошь покрыты какими-то желтыми цветами.

Крым! Шесть лет я не был в этом земном раю, вспоминая о нем постоянно.

В справочном бюро у ялтинского автовокзала мне объясняют, как проехать к Дому творчества писателей. Снова сажусь на троллейбус и еду в центр города. С главной улицы сворачиваю в тихий, обсаженный кипарисами переулок и подымаюсь в гору. В глубине густого старого парка натыкаюсь на колоннаду ионического ордера, наполовину скрытую пальмами и кустами олеандров. Обхожу ее сбоку и обнаруживаю вход.

Вечер. Сижу на своем балконе в плетеном кресле и курю трубку. Предо мною на столике начатая бутылка крымского сухого вина. У балкона зеленая стена листвы, из-за которой торчат темные острия кипарисов. Непрерывно поют птицы. Издалека доносятся звуки кинофильма – его показывают в соседнем санатории. Я блаженствую: никогда еще не жил в Крыму с таким комфортом.

4.7

Проснулся от странных, похожих на человеческие, птичьих голосов. Одна птица отчетливо произносила: «Пустите! Пустите! Пустите!» Забавная птица. Интересно, как она выглядит!

Прибрежный парк с толпами курортников. Лестницы, балюстрады, клумбы, вазы, киоски, ларьки. Сквозь деревья сквозит ослепительная синева моря.

Изящный, тоненький, узкий в плечах молодой человек с большими карими глазами и с гривой светлых, пушистых волос. Совсем как девушка. Но у девушки отчего-то выросли толстые залихватские усы с подусниками.

Маленький, серенький неказистый портовый буксир с гордым и грозным названием «Меч».

Пиния! Божественное дерево – пиния! Тобой любовались Лукреций, Цицерон и Август. Теперь тобою любуюсь и я, жалкий смертный.

Какой-то незнакомый, экзотический цветок. Нагибаюсь и нюхаю его. О, здравствуй, здравствуй, цветок неведомый! Приветствую тебя на Земле!

Городской пляж, сплошь покрытый голыми телами. Над ним стоит гул тысяч голосов.

Сажусь в автобус, идущий к Симеизу. Выхожу в Гаспре и пешком иду к Кореизу (любимый мой маршрут).

Татарские дома с балконами и верандами. Между домами узенькие, только человеку пройти, улочки. Бесконечные каменные лестницы, взбегающие вверх и сползающие вниз. Ручьи, мелодично журчащие в каменных желобах.

Кладбище на окраине Гаспры в роще темных, безмолвных старых кипарисов.

Кореиз. Здесь шоссе становится совсем узким, но машины, однако, несутся по нему, не сбавляя скорости. За шесть лет в Кореизе ничего, слава богу, не изменилось. Всё на своих местах: кафе и маленький рынок у автобусной остановки, киоск «соки-воды», в котором продают холодный и кислый кумыс, огромный развесистый платан у моста через горную речушку.

Вечером с женой и дочерью (они приехали ко мне в гости из Алупки) прогуливаюсь по ялтинской набережной. У самой пристани расположились увеселительные аттракционы. Анюте больше всего понравилась карусель новейшей модели в виде огромного, шевелящего ногами осьминога. Взяли билеты, влезли в кабинку. Осьминог закружился, плавно подымая и опуская толстые зеленые конечности. Но вдруг что-то случилось, и чудовище замерло. Мы с Анютой повисли в воздухе на высоте четырех метров. Через минуту объявили, что по техническим причинам аттракцион работать не будет, и загорелые веселые парни, обслуживавшие развлекательные аппараты, стали пригибать осьминожьи ножищи к земле и вынимать из кабинок неудачников-ездоков. Вынули и меня с дочерью.

– Вот всегда так, – сказала Анюта, – как только мы с тобой остаемся вдвоем (жена, усадив нас на осьминога, оправилась на почту), происходит что-то нехорошее. То мы в лужу упадем, то ключи дома забудем, то…

Французский фильм о молодости Эдит Пиаф. Из нищеты и грязи, из мира проституток, воров и сутенеров маленькая, невзрачная, полуграмотная обладательница редчайшего голоса подымается все выше и выше ко всемирной славе.

5.7

Проснулся часов в пять и, лежа в постели, долго слушал говорящую птицу. Она произносила теперь слово «пожалуйста» (вежлива она, однако). Потом я снова заснул, и мне приснился странный, тревожный сон.

Я приехал на дачу. Подходя к нашему дому, замечаю, что он сильно изменился – раздался вширь и стал похож на крестьянскую избу. «Ну да, – думаю я, – мама хотела настлать новые полы, чтобы в доме было потеплее. Заодно, видать, немножко перестроила дом. Страсть как любит она все переделывать». Вхожу и вижу, что в доме полно народу. Люди какие-то полузнакомые: где-то я с ними встречался, да позабыл где. Посреди большой комнаты (раньше в доме такой не было) на столе неподвижно лежит светлоголовый мальчик, который тоже кажется мне знакомым. «Покойник», – думаю я, но тут же соображаю, что мальчик живой – у него на щеках яркий румянец.

– А где же мама? – спрашиваю я у присутствующих.

– Она вышла замуж, – отвечают мне.

– Замуж? – удивился я. – За кого же?

На это мне не отвечают, но в углу кто-то тихо хихикает. Озадаченный и опечаленный выхожу из дому и замечаю, что лес, окружавший нашу дачу, исчез. Предо мною поле, вернее, поросшая травою пустошь с какими-то подозрительными ямами и канавами. К тому же я не узнаю свою одежду: поверх костюма на мне надет длинный, до пят, плащ, синий в черную клетку. Поверх плаща – куртка из непромокаемой ткани, похожая на ту, в которой я хожу за грибами. А сверху еще пальто – старенькое узенькое пальтецо, которое я не надеваю уже несколько лет и которое мама зачем-то хранит у себя в шкафу. «Почему я так тепло оделся?» – недоумеваю я.

Проснувшись во второй раз, я долго размышлял о том, кто был тот мальчик, лежавший на столе, и отчего он так лежал, будто мертвый.

После завтрака направился на автовокзал, сел на автобус маршрута 27 и через 25 минут оказался в Мисхоре. Выйдя из автобуса, я тут же увидел мертвую, задавленную машиной собаку, лежавшую на обочине шоссе. Над ее головой тучей вились жирные мухи.

Эта дохлая собачонка каким-то таинственным образом была похожа на мальчика из сна. Что у них было общего? И что вообще может быть общего у мальчика-подростка с дворнягой? К тому же мальчик был несомненно жив, а моська явно мертва. И все же собака, видимо, совсем недавно попавшая под машину, чем-то напоминала мне мальчика. «Чертовщина!» – подумал я и направился к ближайшему буфету, где выпил бутылку дешевого «Ркацители» и закусил свежепросоленным огурцом.

Пляж санатория «Маяк». У входа было написано: «Вход только по санаторным карточкам». Но никто у меня такую карточку не спросил. На пляже безлюдье, чистая галька, деревянные топчаны, бетонные волнорезы, омываемые пенистой зеленой водой.

Первое купанье. Наслаждение почти сексуальное. Море отдается мне, а я – ему. Полное единение, телесное и душевное.

Я вижу в воде свое ставшее невесомым бледно-голубое тело, повисшее над синей морской бездной.

Вдруг пошел дождь (облака были легкими, прозрачными, и вдруг – дождь). Впервые в жизни я купался в Черном море под дождем. Предо мною на колеблющейся поверхности воды появлялись большие пузыри, они тут же лопались и возникали снова. У горизонта сверкнула молния, глухо прогрохотал гром.

Обратный путь на катере. Мимо меня проплывает несказанной красоты панорама крымского побережья. В зелени бесконечных парков белеют старинные дворцы и современные санатории. Над ними громоздятся каменные утесы. А еще выше, на фоне неба, зубчатая корона Ай-Петри, похожая на древний полуразрушенный замок.

Под вечер началась гроза.

О, что творилось в небе над горами!

Там все кипело и клокотало, вспухало, росло, ширилось и распадалось на рваные лохмотья.

О, сколько было ярких вспышек, грохота, гула и треска!

О, сколько было злости, страшных угроз и гневных проклятий!

И какие потоки понеслись с гор на холмы и пригорки, по ущельям в долины, по тропинкам к дорогам, автострадам и улицам и по ним всё вниз, вниз, к морю!

О, какой был потоп изумительный!

Таврида промокла насквозь.

Отгромыхав, гроза с тихим рычанием удалилась на юг, к турецким берегам.

О, какая благодать настала в Тавриде после грозы!

Птицы снова запели, люди вышли из домов, и вечернее солнце засверкало в дождевых каплях на листве акаций, магнолий и пальм.

6.7

Мой четвертый день в Крыму.

Проснулся перед рассветом (не спится мне что-то на юге). В парке было еще тихо, птицы спали. Они пробудились, когда стало рассветать.

Моя разговорчивая знакомая на сей раз произнесла целую фразу: «Не шутите, пожалуйста». (А может быть, она говорила: «Не грустите, пожалуйста»? Или «Подождите, пожалуйста»?)

Взял полотенце и отправился к морю.

Пустынные утренние улицы Ялты. Кошки, перебегающие их. Светофоры, впустую мигающие на перекрестках. Птичий гам со всех сторон. Безлюдный, еще сырой от вчерашней грозы пляж.

С удовольствием искупался в чистой прохладной воде, посидел на гальке, выкурил трубку.

После завтрака пришла уборщица прибирать мою комнату. Увидела стоявшую на столе фотографию Вяльцевой, взяла ее в руки, стала рассматривать.

– Это ваша жена?

– В какой-то степени – да.

– А как ее зовут?

– Анастасия Дмитриевна.

– А что вы ее с собою не взяли?

– Она не могла приехать.

– Почему?

– Она умерла.

– Такая молодая – и уже умерла? Как жалко!

– Да, такая молодая – и уже умерла. Правда, умерла она давно, 67 лет тому назад. Если бы жила сейчас, ей было бы 109 лет.

– А кто она была?

– Она была знаменитой, страшно знаменитой певицей. Но теперь о ней мало кто знает, слава ее давно прошла.

– А она красивая. Вы ее любите?

– Да, очень.

– И люби́те. Вот все ее забыли, а вы ее помните, и ей на том свете от этого хорошо. А где она похоронена?

– В Ленинграде. Правда, когда ее хоронили, Ленинград еще Петербургом назывался и был столицей России.

– И вы ходите к ней на могилу?

– Хожу.

– И цветы носите?

– Ношу.

– Завидую я ей. Всех бы так любили!

– Да ведь она же покойница, от нее только кости остались! Чего же ей завидовать?

– Все равно завидно.

Опять я плыву на катере вдоль побережья. Впереди синеет громада Аю-Дага, и впрямь похожая на приникшего к воде, пьющего медведя, хотя медведь, разумеется, не станет пить горько-соленую морскую воду.

Бесчисленные крутые лестницы старого Гурзуфа. Лабиринт узеньких улиц, прорубленных в скале. Живописнейшие подпорные стены из желтого камня. Особняк Коровина, в котором теперь расположился Дом творчества художников. Многочисленные тощие кошки, бегающие по крышам и сидящие в тени под деревьями. Почти голые красавицы, расхаживающие по набережной (они демонстрируют публике телесное совершенство).

Едва не наступил на крупную улитку, которая, торопясь, но, разумеется, ужасно медленно переползала дорогу. Взял ее в руку, и она поспешно спряталась в раковину.

Мимо прошла девушка в длинном пляжном халате. На груди у нее, там, где соски оттягивали ткань, темнели два крупных, правильной формы пятна (от пота).

Пока я путешествовал в Гурзуф, в ялтинском порту пришвартовался красивый, как лебедь, корабль. Судя по надписи на корме, он был родом из Осло. Долго пришлось ему плыть из Норвегии в Крым, из Северного моря в Черное. И чего только не видели во время плавания его пассажиры! И в каких только городах они не побывали! В тех самых городах, которые мне не дано увидеть.

В Доме творчества сейчас живут в основном юго-восточные литераторы. У них желтые, неподвижные, скуластые лица. Языки, на которых они разговаривают друг с другом, гортанны и похожи на звуки, издаваемые хищными птицами и зверями, населяющими горы и степи центральной Азии. Держатся они степенно, с чувством собственного достоинства. Одеты по моде десятилетней давности. Некоторые из них с женами. Жены некрасивы, толсты, коротконоги и молчаливы.

Этих детей Востока я постоянно вижу сидящими на скамейках перед входом в наш дворец. После завтрака они сидят и ждут обеда. А после обеда снова сидят и ждут ужина. Такой способ отдыха их вполне удовлетворяет. Красоты Ялты и ее окрестностей и даже теплая морская вода не вызывает у них никакого интереса.

Ялтинское прибежище писателей не пользуется сейчас популярностью. Вся более или менее значительная литературная публика предпочитает Коктебель, Пицунду и Дубулты. Поэтому-то мне и удалось с такой легкостью получить путевку.

Вечернее гулянье на набережной. Плотная толпа людей движется от порта к парку и обратно мимо многочисленных магазинов, киосков, кафе, баров и ресторанов. Это не просто гулянье, это священный ритуал, торжественное шествие в честь некоего могущественного языческого божества, напоминающее религиозные процессии древних времен.

Женщины в своих лучших нарядах. Молодые – в плотно обтягивающих зады джинсах или вельветовых брюках, верхняя часть тела прикрыта полупрозрачной, свободного покроя блузой, очень похожей на ночную сорочку. Те, что постарше, – в длинных ярких платьях. Но те и другие в туфлях на тонком высоком каблуке. У многих эти туфли золотого или серебряного цвета.

На всех скамейках и на парапете набережной сидят люди и внимательно разглядывают гуляющих, отпуская замечания по их адресу. Из летнего театра доносятся хриплые вопли гастролирующего в Ялте «рок-ансамбля».

Сумерки сгущаются. Зажигаются фонари. Вспыхивает разноцветный неон реклам. Толпа гуляющих постепенно редеет – люди разбредаются по ресторанам, кинотеатрам и танцплощадкам.

Голос диктора с пассажирской пристани:

«Товарищи отдыхающие! В десять часов теплоход „Константин Паустовский“ совершит часовую прогулку в сторону открытого моря. Вы сможете полюбоваться огнями ночной Ялты и подышать свежим морским воздухом. Билеты продаются в кассе номер девять».

Нашел кассу номер девять, купил билет, сел на катер, гордо именуемый «теплоход», и поплыл на нем в темное открытое море.

Сверкающая огнями Ялта быстро удалялась, и предо мною разворачивалось ночное крымское побережье. Справа уже замерцали огни Гурзуфа, а слева по сгусткам светлых точек можно было различить Ливадию, Золотой пляж, Ласточкино гнездо.

Впереди же, по носу судна, была только мрачная, пугающая пустота безбрежного моря, над которым висели крупные южные звезды. Почему-то я вспомнил Колумба. Три месяца он плыл на запад, и все три месяца перед ним зияла эта недобрая, не сулившая ничего хорошего пустота. За три месяца ни одного острова, ни одного встречного судна! Небо, вода – и больше ничего! От этого можно было сойти с ума.

7.7

Поэт из Пензы. Появившись в нашей обители, он три дня пил, не протрезвляясь, выползая из своей комнаты только в уборную и в столовую. После стал пить с небольшими паузами, но по-прежнему старательно.

Лицо «простое, открытое», чрезвычайно открытое, открытое настежь, открытое нараспашку. Над низким лбом нависает лихой рыжеватый казацкий вихор. Сквозь обитую ватой дверь его комнаты в коридор сочится матерщина.

Проходил оливковой рощицей и заметил на стволе дерева нечто страшное. Из большого, неподвижно сидевшего жука вылезала толстая, зеленая, омерзительного вида личинка, похожая на вошь, увеличенную во много раз. Я тронул личинку палочкой, и она упала на землю. Тогда я тронул жука и понял, что это лишь его оболочка, сухая и тонкая (при этом лапки бывшего жука продолжали довольно крепко цепляться за кору дерева). Я стал свидетелем таинственного акта природы: одно существо непостижимым образом превратилось в другое, подчиняясь вечному закону непрерывного обновления жизни.

Признаться, мне хотелось раздавить личинку, до того она была отвратительна. Но все же я ее пожалел.

Она была совершенно беспомощна – лежала на боку, шевелила тонкими ножками и выглядела обреченной. Любая птица могла проглотить ее в два счета. Быть может, она и была проглочена, едва лишь я ушел. Мне суждено было содействовать ее появлению на свет и стать для нее своего рода акушером.

По Ялте ходят туркменки (отчего их здесь так много?). Все они, как ни странно, молоды, легки и стройны телом. На всех длинные, простого покроя платья из невероятно яркой, какой-то «фовистской» материи: по малиновому фону желтые лилии и зеленые листья, или на густо-синем фоне ослепительно алые розы, или по изумрудно-травянистому полю голубые фиалки. На головах у них такие же яркие платки. С ними ходят молодые люди, судя по всему, их соплеменники. Но одеты они обычно, по-современному.

Купание на пляже у Никитского сада. Вода удивительно чиста. В ней множество медуз. Прикосновения их скользких студенистых тел доставляют наслаждение и одновременно вызывают чувство гадливости. Поймал одну и вытащил ее из воды. Она была прозрачна и бесцветна, но в центре ее грибовидного тела располагались четыре фиолетовых кольца.

Интересно следить, как плавают медузы. Форма их при движении то и дело меняется. Они то сжимаются в комок, то становятся похожими на зонтик или тарелку. По краю тарелки колеблются тонкие отростки, напоминающие щупальца.

В этих существах, несмотря на примитивность их устройства, есть некая, не лишенная изысканности красота. Их бесцельное, безвольное, абсолютно пассивное существование для чего-то, видимо, нужно, какая-то роль все же предназначена им природой.

Любуюсь женскими телами. Как много отлично сложенных женщин и девиц! Какие благородные, плавные, гибкие линии! Как прекрасна, как выразительна пластика всех этих выпуклостей и впадин, то мягко погружающихся в тень, то ярко круглящихся на солнце! И тысячи разнообразнейших нюансов: плечи прямые и покатые, бедра крутые, преисполненные чувственности, и сдержанно узкие, целомудренные, груди крупные, тяжелые, зрело-женские и маленькие, острые, еще девичьи.

Тела в духе Фидия, в духе Праксителя и Кановы, в духе Майоля и Матвеева. Тела в стиле египетском и античном, в стиле готическом и индийском. Воистину, удивительна женщина, венец творения, лучший из цветов Земли!

Несколько необычный, экзотический вариант очереди – почти голые люди стоят на пляже за мороженым.

В литературе русской Петербург отразился куда ярче, чем Москва. Его воспели Пушкин, Гоголь, Достоевский, Тютчев, Блок, Андрей Белый. А кто воспевал Москву? Островский? Лермонтов? Толстой? Необъяснимый парадокс: казенный, чиновный, расчерченный по линейке голландско-немецкий Петербург в сочинениях русских литераторов предстает куда более поэтичным, чем живописная, непричесанная, по-русски размашистая первопрестольная столица.

Москва – столица России азиатской. Но не той древней, мудрой, величавой и утонченной Азии Россия эта сопричастна, которая подарила миру Махабхарату и Будду, Конфуция и Ли Бо, Хайяма и Хафиза, Басё и Хокусая, а совсем другой Азии – дикой, таежно-степной, по которой на лохматых лошадях с гиканьем и свистом скакали люди в мохнатых шапках, влекомые буйной, необузданной, непостижимой силой куда-то в неведомое, в хаос, в пожары и бессмысленное душегубство, и подхваченные лихим ветром катились за ними шары перекати-поле. Недаром и поднялась Москва при татарах.

Петербург – столица России европейской. Но не с той Европой Россия эта единокровна, где громоздятся руины античных храмов и цирков, где маячат шпили готических соборов, а с какой-то другой, полуреальной, призрачной, которую придумал Петр и в которой обитал творческий дух всех этих Растрелли, Ринальди, Камеронов, Монферранов, Штакеншнейдеров и Мельцеров.

И так выходит, что ни Азии тебе путной, ни Европы приличной.

Когда приезжаешь из Ташкента в Москву, то кажется, что попал в Европу. А когда прибываешь из Риги в Питер, то попадаешь прямехонько в Азию.

8.7

Поездка на катере в Симеиз. Сладостное чувство узнавания знакомых мест.

Вода у Дивы все такая же изумрудно-зеленая, и в ней плавают большие медузы.

Расположился среди камней, искупался, стал загорать. Рядом купались и ныряли, прыгая со скал, подростки лет двенадцати-тринадцати. С ними были две девочки того же возраста.

Мальчишки отчаянно шумели – орали во все горло, хохотали и нарочито громко визжали. При этом они то и дело матерились.

Девочки – видимо, их подружки – вели себя тихо и не обращали на ругань никакого внимания.

Плывя вдоль отвесной стены Дивы, я видел, как она уходила вниз, в сине-зеленую бездну, и таинственно исчезала в ней. Прилепившиеся к стене разноцветные водоросли как живые. Между ними сновали маленькие серебристые рыбешки.

Городской парк Симеиза. Камни, сосны, кипарисы, пинии. Пряный запах сосновой хвои и сухих трав.

Центр Симеиза. Старинные особняки и отели. Импозантная «Вилла Ксения» – ныне один из корпусов туберкулезного санатория.

Дошел до автостанции, сел в автобус и поехал в Алупку. Через двор Воронцовского дворца прошел в парк.

Под гигантскими крымскими соснами и ливанскими кедрами расхаживали павлины. В пруду плавали лебеди. Между камней бежали ручьи. Со скал низвергались водопады. На зеленых лужайках вращались «брызгалки», рассеивая по траве благодатную росу. В листве цветущих магнолий порхали птицы. Над черными пиками кипарисов голубела зубчатая корона Ай-Петри. Все было как в раю, все было как прежде.

Часами могу стоять на набережной и глядеть на большие, белые, какие-то неземные корабли.

Полдневная ялтинская жара измывается надо мною. Подымаясь по бесчисленным лестницам, я с ног до головы покрываюсь потом. Стирать пот с лица я даже не пытаюсь, и он привольно течет по щекам, смачивает бороду, сочится по шее, по ключицам и по груди под рубашкой. А брюки от пота липнут к ногам.

Придя в свою комнату, я поспешно сбрасываю с себя мокрую одежду, открываю кран над раковиной и сую голову под струю прохладной (о, какой приятной!) воды.

Обтершись полотенцем, я сажусь за стол, чтобы немного поработать. Но едва я надеваю очки, как моя переносица влажнеет и снова что-то течет у меня вдоль носа к губам. Облизнувшись, я ощущаю, что эта жидкость солона, как морская вода (пожалуй, еще солонее).

Но это истязание зноем доставляет мне и некоторое удовольствие, как горячая баня с паром. На то он и юг, чтобы было жарко.

Вечером стало прохладнее.

Сижу на балконе, гляжу на море и на Ялту. Море постепенно тускнеет, погружается в фиолетовую дымку. По нему медленно ползают катера, таща за собой хвосты разрезаемой воды. В Ялте зажигаются первые огни, а на небе зажигаются первые звезды.

Рядом со мною (на фотографии) сидит Настя. Сидит смирно и о чем-то думает. Руки у нее все так же сложены на коленях, а голова все так же слегка склонена к правому плечу. Ее пышные волосы уложены все так же аккуратно и эффектно оттеняют светлую чистоту ее лица.

Ах, милая Настя, ты умерла вовремя. Ты умерла не очень молодой (молодой умирать все-таки обидно), но и не старой (умирать старухой как-то вульгарно). Ты умерла очень красивой и в зените своей славы. Ты умерла накануне роковых событий, о которых, быть может, тебе не следовало и знать.

Вот и ночь настала. Прямо над моим балконом тянется Млечный путь. Стараюсь убедить себя в том, что эта бледная полоса состоит из миллиардов звезд. Но мысль об этом, как мячик, отскакивает от сознания. Грандиозность вселенной не умещается в человеческом мозгу.

Здесь, в Крыму, я впадаю время от времени в состояние эйфории. Тихое блаженство и никаких желаний. Полная гармония моего «я» и мира. В такие минуты, если закрыть глаза, начинает казаться, что ты, слегка покачиваясь, плывешь по легким волнам безмятежности. Быть может, к тем берегам, которых и нет на Земле.

Я блуждаю в собственных стихах. Я кружусь на одном месте. Как собака, я ловлю себя за хвост, но он ускользает от меня, и я в отчаянье. Меня душит собственный стиль. Меня губит мною же рожденное любимое дитя. Мне необходим некий толчок извне, некий шок, некое потрясение, которое отбросит меня в сторону от моей уже хорошо утоптанной тропы.

Взял с собою из Ленинграда набросок рассказа, сделанный в Алупке в 1974 году, дабы, вдохновясь свежими впечатлениями от Крыма, превратить его в настоящий рассказ. Но перечитав эти записи еще раз, я понял, что их не надо ни во что превращать.

Ай-Петри

Двадцать дней я прожил на глазах у знаменитой горы. И вот наконец я решил подойти к ней поближе.

Дорога в гору, к верхней автостраде. За мною увязался пьяный сумасшедший урод, которого я часто вижу у магазина. Он меня приметил и неоднократно выражал мне знаки внимания.

Безумец упорно преследует меня, двигаясь сзади, на расстоянии метров двадцати. Я прибавляю шагу, и он тоже. Я почти бегу, и он, каналья, тоже бежит.

– Стой! – орет он. – Стой, а то убью!

Я останавливаюсь. Он подходит, улыбаясь, и дружески пожимает мне руку.

– Куда ты так торопишься, чудак? – говорит он мне. – Мне так хотелось пожать тебе руку!

Автострада. Безлюдье. Только машины и мотоциклы. Лес. Из леса выглядывают скалы. Над ними синеет вершина горной гряды.

Жесткие, колючие растения у обочины. Молоденькие пушистые сосенки. Прямо передо мною в высоте розовеют на вечернем солнце зубцы Ай-Петри.

Таблички с надписями, запрещающими входить в лес. Домик лесного обходчика. Вид сверху на побережье и на море. Там, внизу, еще светло, а здесь, у подножия гор, уже густая тень, уже вечерние сумерки.

Ржавые, мрачного вида опоры недостроенной канатной дороги на вершину все той же Ай-Петри. Ветер свистит в железных решетчатых фермах.

Стук и говор в кустах. Автотуристы расположились на отдых. Рядом с машиной на земле разостлана клеенка. На ней тарелки и бутылки. Вокруг нее несколько человек, детей и взрослых.

Спуск вниз. Каменистая сухая дорога. Дикие яблони, невысокий дубняк, заросли шиповника и ежевичника. Виноградники. Виноград еще мелкий, зеленый.

Нижнее шоссе. Горы уже все погрузились в тень. Только на башнях Ай-Петри еще заметны последние блики от заходящего солнца. Но море еще освещено, и у горизонта виднеется силуэт какого-то судна, движущегося к Севастополю.

Рядом со мною останавливаются две роскошные заграничные машины. Дверца одной из них открывается. Выходит элегантно одетый иностранец и на довольно прилично русском языке спрашивает меня, как проехать к Ласточкиному гнезду.

Дорога к Кореизу. Кореиз. Автобусная остановка. Ожидание автобуса. В просвете узкой улочки на желтом фоне послезакатного неба, как гигантский гнилой зуб, темнеет зловещий силуэт Ай-Петри.

Автобус на Алупку. Густо-серая стена моря. И уже совсем черные, мрачные горы. Около меня сидит девушка с рыжим чемоданом. Она вертится и с интересом смотрит по сторонам.

– Что это там торчит? – спрашивает она, показывая на горы.

– Это Ай-Петри, – говорю я, – самая красивая и самая загадочная гора на Южном берегу Крыма.

9.7

Магазин был закрыт на перерыв. Но сквозь стекла витрин были видны сосиски, горой возвышавшиеся за прилавком. У дверей стала быстро накапливаться толпа. Люди с вожделением глядели сквозь витрины на лакомство. К открытию толпа уже имела внушительный вид, и в ней шли споры: кто занимал и кто не занимал? Кто стоял и кто не стоял? Все напряженно ждали сладостного мгновения, когда двери наконец распахнутся. И вот это мгновение настало!

Забыв, кто за кем, кто где, люди, толкаясь, бегом кинулись внутрь, к прилавку. Две старушки, зацепившись друг за дружку, упали, выронив из рук кошелки. Но никто даже не попытался им помочь, а бежавшие вслед за ними явно воспользовались их падением, чтобы прорваться вперед, поближе к сосискам. Бедные старушки оказались в самом хвосте очереди, которая еще долго гудела и колыхалась, пока не приняла свой окончательный вид.

А вокруг набитого людьми магазина во всей своей царственной роскоши располагалась крымская природа: острия кипарисов вонзались в знойное южное небо, за картинной, до неестественности эффектной скалой голубели дальние горы, а внизу синело спокойное и огромное море. Из дверей по одному выходили потные распаренные, усталые люди со счастливыми, сияющими лицами. Они бережно прижимали к груди свертки с сосисками.

Доброта и красота человеческая.

Для христиан куда важнее доброта. Но в античном язычестве красоту ставили выше.

Христианство отрывало человека от вселенской гармонии. Оставались только Бог и человек. И человек обязан был, забыв о себе, взирать на Бога и исполнять ниспосланный им нравственный закон.

А древний эллин ощущал себя зеркалом великого совершенства сотворенного богами мира и гордился своей красотой. Для него гармония форм была высшим законом всего сущего.

Доброта нужна в человеческом общежитии, красота же людей, так же как и красота природы, имеет ценность абсолютную, безотносительную, космическую, трансцендентную.

Интересно, что даже богов своих греки особой добротой не наделяли. Они у них часто злы, капризны, немилосердны.

В христианскую эпоху человек красивый, но недобрый, стал моделью особого рода прельстительной, изощренной греховности. Это был дерзкий вызов миру, где все стремится к совершенству (если человек зол, то хорошо, что он хотя бы красив).

Была ли и впрямь историческая необходимость в появлении и распространении христианства? Или это одна из трагических ошибок истории?

Каким бы стало человечество XX столетия, не будь христианства и средневековья?

Житие в некогда античном Крыму делает меня язычником.

Ветрено. Море слегка штормит. По нему бегут белые барашки. Откуда-то издалека, видимо из Турции, бегут они к берегам Тавриды. Листья пальм мелко-мелко трепещут под ветром, но тяжелая листва магнолий остается величественно-недвижимой.

В Крыму так и не выветрился запах старой России. Как и в Питере. Временами от этого запаха слегка кружится голова.

Я подобен некоему агрегату с автоматическим управлением, запрограммированному на много лет вперед. Каждый год я сочиняю 70–80 стихотворений, которые возникают во мне как бы сами по себе – я почти не прилагаю к этому усилий.

Кто же меня запрограммировал? Господь Бог, в которого я не верую? Или некий всеобъемлющий космический разум? Впрочем, это почти то же самое, что и Бог.

Черный, совсем черный человек. То ли африканец, то ли до ужаса загоревший пляжник. Улыбнулся и ослепил меня оскалом сплошь золотых крупных зубов. Редкая человеческая порода – темная кожа и золотые зубы.

В столовой за столом вместе со мною сидят две очень юные девицы – писательские дочки. Они скромны. Они все время молчат и не подымают глаз.

Сидит также весьма пожилая интеллигентная дама, сухая, высокая, горбоносая, похожая на грузинку.

Вчера появился еще один сотрапезник – темноволосый, круглолицый субъект средних лет. Он держится уверенно, то и дело самодовольно ухмыляется и при каждом удобном случае пытается со мною заговорить. Я его, видимо, заинтересовал. Вечером он спросил, где это я весь день пропадал, и мне пришлось рассказать о моем посещении Симеиза и Алупки.

– С экскурсией? – полюбопытствовал он.

– Нет, вполне самостоятельно, – ответил я и добавил: – Не люблю экскурсий.

Человек этот ест страшно быстро, будто процесс принятия пищи ему крайне неприятен и он хочет поскорее с ним покончить. При этом он низко, как собака, наклоняется над тарелкой.

А пожилая дама сегодня обратилась ко мне с вопросом:

– Ходят слухи, что вы альпинист? Правда ли это?

– Нет, что вы! – ответил я. – К спорту я всегда питал неприязнь.

– Значит, ложные слухи, – заключила дама.

После обеда отправился к дворцу, башня которого, торчащая над зарослями парка, видна с крыльца нашего Дома творчества.

Эта башня показалась мне знакомой – где-то, в каком-то старом архитектурном журнале я видел ее фотографию.

Долго пробирался вверх по склону горы, обходя какие-то сараи и кучи мусора, и наконец уперся в высоченную, красивейшую подпорную стену, выложенную из крупных известняковых камней. К стене прилепились убогие хижины с маленькими верандочками и навесами из ржавого железа. На веревках сушилось белье. Бегали тощие кошки. Тявкала сидевшая на цепи не менее тощая дворняга.

Из-за белья выглянула женщина с головой, обмотанной ярким платком. Спросил ее, как пробраться к зданию, что стоит выше на горе.

– А вот туточки! Видите – калитка деревянная? Через нее и пройдете, – ответила женщина.

Толкнул рукой калитку, она раскрылась, и я оказался на крутой лестнице, которая вела к стрельчатой арке. Перед аркой возлежали два изуродованных каменных льва.

За аркой появилась еще одна лестница, она вывела меня на широкую, вымощенную каменными плитами площадку, огороженную фигурной оградой в мавританском стиле. Над площадкой возвышалась сказочная вилла в восточном вкусе с бесчисленными галереями, лестницами, аркадами и той самой башней, которую я видел издалека. Вернее, возвышалось то, что осталось от некогда сказочной виллы, возвышались живописные руины.

И тут я вспомнил. Это была вилла Вадарской, опубликованная в Ежегоднике Общества архитекторов-художников не то в 1906, не то в 1908 году. Я открыл остатки всеми забытой виллы Вадарской, одной из самых примечательных построек начала века в Крыму!

Приглядевшись, я заметил, однако, следы строительной деятельности – виллу явно восстанавливали. Но людей не было видно, хотя откуда-то из глубины руин доносились голоса. С трудом пробравшись сквозь заросли высокой колючей травы, я вышел к противоположному фасаду и увидел четырех рабочих, которые, стоя на лесах, что-то оживленно обсуждали. Я обратился к ним с вопросом:

– Вы не скажете, кому принадлежал раньше этот дворец?

Один из четырех, недружелюбно на меня поглядев, сказал:

– У нас не справочное бюро, справок не даем!

– Зачем же так невежливо! – сказал я. – Я архитектор из Ленинграда, и меня заинтересовала архитектура этого здания.

– Идите сюда! – сказал рабочий. – Мы вам тоже зададим вопрос.

Я взобрался на леса и увидел, что строители заняты выкладыванием из кирпича стрельчатой арки.

– Вот скажите, – спросили они меня, – как надо класть кирпич в арку – стоймя или лежа?

– Конечно, стоймя, – ответил я, – иначе кирпич не заклинится. А это не вилла Вадарской? – спросил я в свою очередь.

Рабочие поглядели на меня с уважением, убедившись, что я и впрямь архитектор.

Выяснилось, что виллу богатейшего крымского винодела Вадарского, а впоследствии – его жены сейчас восстанавливают для дома отдыха некоего весьма значительного учреждения. Восстанавливают тщательно, не жалея денег и материалов, – заказчик богат. Купол уже покрыт листовой медью, и скоро все детали сооружения примут первоначальный вид.

Попрощавшись с каменщиками, я стал спускаться вниз по уже знакомым лестницам, миновал грандиозную подпорную стену, выбрался на улицу и вскоре уже был в центре Ялты неподалеку от набережной. Здесь я стал фотографировать постройки в духе модерна.

Сфотографировав гостиницу «Украина», я направился к ближайшему кафе, но был остановлен неким гражданином, который сказал, что хочет со мною о чем-то поговорить. Он взял меня за локоть и отвел в сторону. Я недоумевал.

– Вот вы фотографировали гостиницу, – начал незнакомец, – а зачем это вам? Кто вы такой?

– Я архитектор, – ответил я любопытному гражданину, – гостиница представляет интерес как произведение архитектуры начала нашего века. А в чем, собственно, дело? Вы-то кто такой?

– Я директор гостиницы, – сказал гражданин. – Что же вы так вот фотографируете? Зашли бы ко мне, представились бы, сказали, зачем вам это нужно.

– Уважаемый товарищ! – сказал я свирепея. – Вы полагаете, что, прежде чем фотографировать какое-нибудь здание, надо обязательно у кого-то спрашивать разрешения? Разве ваша гостиница – секретный объект государственной важности?

– Зря вы расстраиваетесь, – произнес директор, – ведь я же директор, и мое поведение вполне объяснимо. Извините.

10.7

Сегодня утром моя птица была сердита. Полчаса она твердила: «Черт побери! Черт побери! Черт побери!» Но после успокоилась и стала снова говорить «пожалуйста».

Как заправский курортник, в семь утра я поплелся на пляж у Массандры. Вспомнив, что не позавтракал, зашел в чебуречную, взял кружку пива и «шашлык из цыплят второй категории».

К пивной стойке подошел мужчина в зимних шерстяных брюках и нейлоновой безрукавке.

– Какое пиво? – спросил он.

– Чешское, – ответила продавщица.

– В рот не беру чешское пиво! – громко и с пафосом произнес безрукавник, после чего он с гордым видом покинул чебуречную.

О, этот непобедимый русский патриотизм! Лучшему в Европе чешскому пиву истинно русский человек предпочитает далеко не первоклассное, но зато свое родное, «жигулевское».

В половине девятого на пляже негде было и вишне упасть, не то что яблоку. Пробираясь к воде, едва не перешагиваю через распростершихся в соблазнительных позах бесчисленных Психей и Афродит. Некоторые из них лежат на животе, расстегнув лямочки лифчиков, чтобы на спине при загаре не осталось белых полосок. Они выглядят вовсе обнаженными и доступными.

Диктор спасательной станции вещает:

– Товарищи, будьте вежливы и великодушны! При таком скоплении народу все может случиться. Не лезьте, пожалуйста, в бутылку из-за пустяков – у нее узкое горлышко. Вылезти из нее будет трудно. Сейчас температура воздуха плюс двадцать семь градусов. Температура воды плюс двадцать и пять десятых. Товарищи мужчины, не курите на пляже, не загрязняйте свежий морской воздух, не заставляйте находящихся рядом отдыхающих дышать табачным дымом!

К одиннадцати часам на пляже стало невыносимо жарко. Я оделся, вышел на шоссе и двинулся к новой интуристовской гостинице, воздвигнутой у массандровского парка. Полюбовавшись бассейнами, фонтанами, декоративными вазами и скульптурами, которые со всех сторон окружают здание, я нерешительно приближался к главному входу (поглядеть бы на интерьеры!). У дверей стояли швейцар в форменной тужурке и милиционер с пистолетом на боку. Над дверью по-русски было написано: «Вход только по пропускам». Постояв, я повернул обратно. И то сказать – простому советскому литератору совсем необязательно бывать там, где живут иностранные туристы.

Когда я уезжал в Крым, родственники и знакомые советовали мне: «Отключись от всего, не думай ни о чем, позабудь обо всем. Просто отдыхай и наслаждайся жизнью». Стараюсь отключиться, не думать и позабыть. Иногда это мне удается. За десять дней курортной жизни со мной никто не разговаривал о литературе, что явно способствует моему душевному покою.

Половина второго ночи. В саду под моим балконом завывают кошки. Их много в нашей обители. Вчера я видел их всех сразу. Они сидели кружком у входа в дирекцию и молча глядели друг на друга. С ними был серенький котенок. Правда, он не сидел, как взрослые, а прыгал и ловил какого-то жучка. Я сосчитал: кошек было семь штук. Котенок был восьмым.

Наши литераторские кошки не тощие, как все прочие их крымские соплеменницы. Они питаются объедками с писательских столов и, видимо, проявляют свойственную им неблагодарность и по ночам будят писателей жутким воем.

11.7

Сколько поэзии в смене времен жизни! Как и в природе: весна, лето, осень, зима. Гляжу на себя в зеркале и умиляюсь – я еще ничего себе мужичонка! Есть даже некая матерость в моем облике, та самая, которая нравится женщинам. Мой нынешний месяц – август, быть может, его конец. Борода моя уже седеет. Скоро подуют прохладные ветры сентября.

С недоумением вспоминаю себя ребенком, отроком, юношей, тридцатилетним мужчиной. Разве все это был я?

Встреча с женой и дочерью в Алупке, у Воронцовского дворца. Прогулка по парку. Наш гид – Аня Г. Неподвижное, таинственное, как бы из потустороннего мира Верхнее озеро среди мрачных темно-серых скал. «Большой хаос». На его каменных глыбах памятные надписи любителей крымской природы: «Здесь были А. Демьяненко и С. Кривцов из Уфы», «Я люблю тебя, Нина. Г. Иванов. 1978 г.» и тому подобное. Два плечистых парня в джинсах, смеясь от удовольствия, разбивают о камни водочные бутылки. Осколки брызгами разлетаются во все стороны. Библиотека дворца. Старинные фолианты в кожаных переплетах. Огромные глобусы восемнадцатого столетия. Острый, удушливый запах старой бумаги и кожи. Аня говорит, что от этого запаха болит голова и выступает сыпь на губах.

Последним вечерним катером уезжаю в Ялту.

Снова ночная панорама крымского побережья. Катер подплывает к Ласточкиному гнезду. Окна бутафорского замка, торчащего на вершине скалы, светятся розовым светом. Вдали мерцают разноцветные огни Ялты, похожие на скопление звезд в глубине вселенной.

12.7

Никитский ботанический сад. Бамбуковые рощи, земляничные деревья, секвойи, алтайские кедры, веерные пальмы, причудливые кактусы, золотые рыбки в бассейнах.

Возвращение домой. Катер сопровождают чайки, выпрашивая у пассажиров что-нибудь съестное. Они летят совсем рядом, плавно, но энергично махая своими длинными крыльями. Кто-то бросает в воду печенье. Одна из чаек камнем падает вниз, хватает клювом добычу, тут же ее проглатывает и легко догоняет медлительный катер.

Зрелище чаек вдруг перенесло меня в иную плоскость бытия. Жгучая нежданная печаль сжала сердце.

Отчего? Вокруг по-прежнему все было прекрасно, вокруг, как и прежде, был рай: небо было голубое, море было синее, горы были великолепны, и ничто не угрожало красоте, в которую я был погружен.

Какая-то тень вдруг упала на душу, когда она безмятежно блаженствовала под солнцем.

Полдень. Термометр показывает 33 градуса в тени. По ялтинской набережной в толпе полуголых курортников степенно движутся люди в темных шерстяных костюмах, в высоких сапогах и в шапках-ушанках на головах. Они улыбаются.

Что это? Съемка кинофильма? Нашли где снимать зимние кадры!

Нет, просто это среднеазиатские пастухи приехали на отдых в знаменитую Ялту. Им дали путевки за высокие показатели прироста поголовья овец. А для Средней Азии плюс 33 в июле – сущая холодина. Кроме того, эти люди сызмальства привыкли ходить и зимой, и летом в одной и той же одежде. Так им удобнее.

Вечер. Откуда-то доносится голос Шаляпина (пластинка со старой записью). Шаляпин неоднократно бывал в Крыму, пел здесь, и ему рукоплескали. И вот он снова поет, и голос его разносится над вечерней Ялтой, над морем и отдается эхом в ближних горных ущельях. Это и есть бессмертие.

Крым сейчас является областью Украины, но украинская речь здесь не звучит. Все украинцы говорят по-русски, хотя и с украинским акцентом (мягкое «г», растягивание гласных, «шо» вместо «что», «тикай» вместо «уходи»). Впрочем, и в Киеве, помнится, на улицах почти никто не объяснялся по-украински. При этом, как ни странно, украинцы не лишены чувства национальной гордости и любят противопоставлять себя москалям.

13.7

Проснулся с рассветом и уснуть больше не смог. Одновременно со мною проснулась и говорящая птица. Сегодня она была в отличном настроении и все повторяла: «Черт возьми, какой восторг! Черт возьми, какой восторг!»

Поплыл на катере в Симеиз. С юго-востока дул свежий ветер. Море волновалось. Катер покачивало. Когда приблизились к золотому пляжу, появился туман. Белыми рваными клочьями он сползал с берега на воду и густел на глазах. Солнце исчезло. «Сейчас станет прохладно», – подумал я, но ошибся. Туман был теплым и душным, как дым, но без запаха. Волнение на море усиливалось. У Ласточкиного гнезда наш кораблик стал переваливаться с борта на борт и зарываться носом в воду. «Похоже, что идет шторм», – подумал я и пожалел, что пустился в это плаванье.

Едва мы отчалили от пристани «Ласточкиного», как берег стал исчезать и вскоре совсем растворился в плотной серой мгле. «Нам несдобровать, – подумал я, – собьемся с курса и угодим в Турцию или разобьемся о прибрежные скалы». Волны делались все выше. Наше суденышко скрипело и трещало. «А все же интересно! – думал я. – Какое романтическое приключение!»

Но тут сквозь туман пробилось солнце, и снова показался близкий берег. Наш капитан оказался молодцом – мы не сбились с курса. Когда мы подошли к Симеизу, туман почти рассеялся. «Какое странное явление природы! – удивлялся я. – Ни с того ни с сего в ясный солнечный день возник густейший туман и тут же исчез, будто его и не было!»

В Симеизе бродил по окраинным улочкам, искал свой «модерн». Обнаруженные мною особняки оказались столь обезображенными позднейшими пристройками и перестройками, что на них было больно смотреть. После революции их заселили простым людом, и они превратились в большие коммунальные квартиры. Появились самодельные сарайчики и верандочки, лоджии и балконы заколотили досками, превратив их в дополнительные комнатушки, сдаваемые «диким» курортникам, пришедшую в негодность черепицу заменили жестью, а от цветочных клумб и посыпанных песком дорожек не осталось даже воспоминаний.

Вечер. Деревья в парке тревожно шумят и гнутся под ветром. Как ни смешно, но я, всегда похвалявшийся своей нелюдимостью, начинаю ощущать некоторое душевное неудобство от одиночества.

14.7

А сегодня утренняя птица меня спрашивала: «Что, боишься? Что, боишься?» Эта птица видит меня насквозь.

Приснился страшный сон.

В предчувствии надвигающейся войны писателей увозят из Ленинграда. Я еду в поезде, гляжу в окно и вдруг вижу, как над горизонтом встает гигантский гриб атомного взрыва. Вслед за ним появляется второй. «Все-таки началось! – думаю я. – Все погибло».

Нас привозят в какой-то маленький городок, где живут эвакуированные. Все целыми днями слоняются по улицам и, собираясь в кучки, обсуждают события. Вести поступают мрачные: мы проиграли войну, американцы оказались сильнее, чем предполагалось, Ленинград и Москва полностью разрушены, количество жертв еще не подсчитано.

И вот я снова в Ленинграде. Стою на набережной Васильевского острова и с ужасом гляжу на остатки города. Посреди развалин возвышается грандиозная руина Исаакия, похожая на недавно виденную гору Обвальную. Там и сям среди обломков зданий бродят уцелевшие жители. В киосках продают американские газеты.

За обедом пожилая соседка по столу (ее зовут Александра Львовна) спросила меня без обиняков:

– Скажите, какая же все-таки у вас профессия?

– Представьте себе, я литератор, – ответил я, – точнее, поэт.

– Ах, вы поэт! – воскликнула Александра Львовна и больше не задала мне ни одного вопроса.

Ливадийский дворец. Гляжу на него издалека, подхожу к нему поближе, обхожу его кругом. Ослепительно-белые стены на фоне голубого неба и темной зелени деревьев. Аркады, колоннады, лестницы, балюстрады. Погруженные в мягкую теплую тень ренессансные галереи итальянского дворика.

Присоединяюсь к экскурсии и внимательно слушаю монолог экскурсовода. Интерьеры дворца почти не сохранились, мебель, картины, все внутреннее убранство – тоже. Дворец пострадал трижды. Первый раз в 1920 году, когда он был разгромлен убегавшими врангелевцами. Второй – в середине 20-х годов, когда в нем разместился крестьянский санаторий. И третий – в 1943 году, когда его снова ограбили, а затем и подожгли покидавшие Крым немцы. В 1944 году многострадальный дворец был наскоро восстановлен, для того чтобы можно было провести здесь Ялтинскую конференцию.

Нам показывают зал, где происходили встречи Большой тройки, кресла, в которых восседали предводители союзных держав, и комнаты, служившие апартаментами Рузвельту (Черчилль жил в Воронцовском, а Сталин – в Юсуповском дворце).

Николай II поручил строительство своей крымской резиденции не столичному, а местному, ялтинскому, малоизвестному архитектору Краснову, уже успевшему к тому времени воздвигнуть пару великокняжеских вилл. Царь сам принял участие в проектировании и настоял на том, чтобы композиция сооружения стала более свободной и живописной, чем это предполагалось вначале.

Над главным входом дворца на мраморных картушах начертаны инициалы всех членов царского семейства, успевших прожить здесь лишь лет пять.

Ночь. Сижу на балконе, курю трубку и разглядываю звездное небо. Какое счастье, однако, что эта огромная толща воздуха, дающая нам жизнь и предохраняющая нас от всяких космических неожиданностей, к тому же и абсолютно прозрачна. В противном случае человечество в течение многих тысячелетий даже не подозревало бы о существовании звезд.

Где-то вдалеке лает собака. Чуть поближе, на краю нашего парка, смеется женщина. Видимо, она с мужчиной. Они сидят на скамейке. Мужчина, обнимая ее, говорит что-то смешное, и она смеется, по-женски игриво. Под балконом, в кустах, что-то прошуршало – наверное, это кошка вышла на ночную прогулку.

15.7

Красота крымского побережья абсолютна. Его пейзажи совершенны до неестественности. Кажется, что это не реальная природа, а блестяще сконструированные картины Пуссена и Лоррена. Все здесь образцово, все на своих местах. Самое величественное, что есть на Земле – море и горы, – слилось воедино в редчайшей, поистине божественной гармонии, то и дело повергающей впечатлительного наблюдателя в столбняк восторга.

На переполненном массандровском пляже оказался лежащим между двух незнакомых женщин, которые почти касались меня бедрами и локтями. Одна из них была немолода, толста и некрасива, зато другая была молоденькой и весьма привлекательной. Исподтишка, прикрыв лицо ладонью, я любовался ее длинной шеей, тонкой продолговатой талией, безукоризненными линиями ее бедер и стройными, не слишком тонкими, но и не толстыми ногами. Вся ее загорелая кожа была покрыта светлым пушком, который на освещенных, выпуклых местах золотится под солнцем.

Вечер. Сижу за столом и пишу. Спина, плечи и живот у меня горят. Увлекшись юной соседкой на пляже, я переусердствовал в загорании.

Вокруг меня летает комар. Ему очень хочется моей крови. Я от него отмахиваюсь, но он все равно не оставляет меня в покое, а убивать его мне как-то жалко – единственный в комнате комар.

Выражение Настиного лица на фотографии все время меняется. Иногда она явно улыбается, совсем чуть-чуть, кончиками губ, как Джоконда. Иногда она печальна, и в ее глазах появляется влажный блеск, будто она вот-вот заплачет. А сейчас она явно сердита – ревнует меня к пляжной красавице.

Перечитываю Цветаеву. Перечитываю с легким разочарованием. Раздражают ее рубленые, жесткие ритмы, утомляет ее пафос. Эти стихи рассчитаны на громкое произнесение вслух, читать их про себя в тишине как-то даже неловко. Они подобны заклинаниям колдуний или выкрикам сивилл. Они обращены к толпе, как стихи Маяковского. Однако по содержанию они глубоко интимны, и это парадоксально.

Из Цветаевой-поэтессы могла бы выйти революционерка вроде Ларисы Рейснер. Но Цветаевой-человеку была уготована другая судьба. В этой женщине была заключена огромная, совсем не женская энергия. Не могу представить ее в роли возлюбленной, любовницы. Ее любовная лирика написана по-мужски размашисто, в интонациях Катулла.

16.7

Утро. Говорящая птица вопрошает: «А что теперь? А что теперь?» Увы, я не могу ответить тебе на это, милая птица! Я не знаю, что теперь, не знаю, как мне жить дальше. Легче всего, конечно, жить, как жилось. Но неужели не достоин я лучшей жизни?

Что у меня впереди? Долгое, унизительное ожидание третьей книжки, редкие публикации в ленинградских журналах и, как прежде, молчание критики, которая упорно не желает меня замечать. Похоже, что я уже достиг потолка своего официального литературного успеха.

Золотой пляж. Искупавшись, сижу на теплой гальке. Потом одеваюсь, подымаюсь к прибрежному шоссе и иду по нему на запад. Шоссе виляет, обходя каменные утесы и поросшие невысоким лесом холмы. По морю, тоже на запад, плывет теплоход, который я видел утром в ялтинском порту. Кажется, что он движется очень медленно, однако вскоре он обгоняет меня, а минут через десять и вовсе теряется из виду. Мне становится грустно, когда большой корабль уплывает куда-то, а мы остаемся на берегу.

Показался белый минарет Кичкине, бывшей великокняжеской усадьбы, приютившейся на самой кромке обрыва. Подойдя к стрельчатой арке ворот, я прочитал табличку, извещавшую о том, что здесь располагается туристская база Киевского военного округа. «Ну что ж, – подумал я, – я ведь тоже некоторым образом военный – старший лейтенант запаса дорожных войск», – и смело шагнул в ворота. Впервые я посетил Кичкине в 1958 году. Тогда здесь находился детский дом и усадьба была в плачевном состоянии. Теперь здесь полный порядок. Все дорожки вымощены бетонными плитами. На клумбах благоухают цветы. Посреди парка устроен круглый бассейн, в котором плавают золотые рыбки. Рядом с бассейном сооружен изящный павильон в том же мавританском стиле. В павильоне буфет. В буфете сухое вино и кофе. Вышел на видовую площадку, повисшую над морем, и долго любовался пейзажем. Побережье было видно до Аю-Дага. Гряды гор спускались к морю, образуя заливы и бухты. На их зеленых склонах белели старые и новые дворцы, окруженные черными пиками кипарисов. А внизу, прямо подо мною, в прозрачной воде темнели поросшие водорослями скалы.

Выпив в буфете чашку хорошего крепкого кофе, я покинул этот поистине райский уголок, где я без колебаний согласился бы провести всю жизнь, ничего более не видя, ни о чем более не зная и никуда более не стремясь. Выйдя из ворот, я снова двинулся по шоссе на запад, к Ласточкиному гнезду.

Шоссе было пустынным. Сзади послышались шаги. Судя по звуку, шла женщина в туфлях на модной деревянной подошве. Она шла быстро – цоканье деревяшек о бетон становилось все громче. Вот она поравнялась со мной, вот обогнала меня. Теперь я ее видел.

Это была высокая, длинноногая молодая блондинка в белой блузе и в джинсах. Она шла, слегка виляя задом и раскачивая плечами. На левом плече висела большая черная сумка, через которую была переброшена зеленая шерстяная кофта. Видимо, прелестная блондинка предполагала вернуться домой поздно вечером, когда станет прохладно.

«Сначала теплоход, теперь эта девица – все обгоняют меня», – подумал я с печалью, чувствуя себя непоправимо одиноким и никому не нужным.

17.7

За завтраком разговорился с соседом, который быстро ест. Оказалось, что он инженер из Донбасса. Работает диспетчером на угольной шахте. Живет он не в основном писательском корпусе, где живу я, а в доме, где располагается администрация. Там на втором этаже в комнатах на 4–6 человек поселяют всех не писателей, которым, как выясняется, тоже дают путевки в Дом творчества. Это дополнительная статья дохода Литфонда.

– Все бы ничего, – сказал инженер, – да один из моих сожителей по ночам страшно кричит, а второй до двух часов ночи читает книжку и не гасит свет. А с углем дела обстоят неважно. Его становится все меньше и меньше, и шахты приходится рыть все глубже и глубже. Но в глубоких шахтах очень жарко, и работенка там нелегкая. Недаром шахтеры выходят на пенсию в 50 лет.

По верхнему шоссе доехал на автобусе до Массандры и долго спускался вниз, к морю. Сначала был лес, густой и дикий. После он стал редеть, в нем появились дорожки и поляны. И наконец я оказался в благоустроенном парке с высокими старыми кипарисами и развесистыми пиниями.

Вспомнил, как выглядел это парк в 1960 году. Тогда он был запущен и неопрятен. По дорожкам ползали толстые метровые змеи, очень страшные на вид, но совершенно безобидные. Они только выглядели как змеи, а на самом деле они были безногими ящерицами. Курортники их безжалостно убивали, полагая, что они ядовитые и вредные.

Теперь в парке этих змей-ящериц уже не видно. Или их всех перебили, или они уползли куда-то, недовольные тем, что парк стал слишком цивилизованным.

Американский фильм «Вестсайдская история».

Свое отрочество я провел среди шпаны. Подростков другого сорта около меня в ту пору (в эвакуации) не было. Но я знал цену своим приятелям, понимая, что это не лучшее общество. «Вот вернусь в Ленинград, – думал я, – и там у меня будут настоящие друзья, такие же, как я, умные и читающие книжки. А шпаны в Ленинграде небось и нет совсем. Не может быть, чтобы в таком культурном и красивом городе водились хулиганы».

В первом я не ошибся: после возвращения из эвакуации я общался с мальчиками своего круга. Но шпаны в Ленинграде оказалось не меньше, чем в Средней Азии, и она была даже злее. От нее нам, «воспитанным детям», изрядно порой доставалось.

«Ну ничего, – думал я, – это всё последствия войны, скоро хулиганы переведутся!»

Я был наивен. На моих глазах поколения шпаны сменяли одно другое. Юных хулиганов не становилось меньше. Это особое племя молодых людей так же стойко по отношению к окружающей среде, как цыгане. Оно не меняет своих повадок и своей «философии», оно продолжает благоденствовать в цивилизованном мире, сохраняя в неприкосновенности свое звериное естество.

Всем детям в определенном возрасте свойственно стремление к самоутверждению. Но умственно недалекий и злой по натуре подросток самоутверждается простейшим и грубейшим способом.

18.7

Проснувшись, я говорю Анастасии Дмитриевне: «С добрым утром», умываюсь, сажусь за стол, записываю сны или пришедшие спросонья мысли и смакую свой утренний аперитив – отличнейший венгерский вермут. А за моим открытым настежь окном благоухают неведомые мне субтропические цветы и поют экзотические птицы. Какая жизнь однако! По иронии судьбы она досталась неисправному нытику, который уже много лет мечтает о самоубийстве.

Фильм «Таежная история», поставленный по рассказу преуспевающего прозаика Астафьева «Царь-рыба».

Астафьев – убежденный, воинствующий почвенник. Главный герой фильма – неотесанный, малообразованный, но добрый и чистый душой охотник Аким противопоставлен испорченным городским интеллигентам – капризной, избалованной, беспомощной Эльвире и ницшеанцу Гоге, который совершеннейший подлец и злодей.

Культура вредна, полагает Астафьев. Она, вкупе с нею и суетный городской образ жизни, иссушают человеческую душу, извращают натуру человека. Книги, стало быть, читать не следует (неплохо бы их просто сжечь, оставив разве что сочинения самого Астафьева), а города надо разрушить и на тех местах, где они стояли, посадить рожь и овес.

«Красные кхмеры» в Камбодже так и сделали. Интеллигентов они убивали мотыгами, чтобы не тратить на них патроны (более гуманные китайцы – «культурные революционеры» – интеллигентов перевоспитывали, доводя их до вполне скотского состояния).

Идеи Астафьева и его единомышленников благополучно возвратят нас к временам счастливой первобытной жизни, и все мы станем мужественными, незатейливыми умом, но честными и добросердечными охотниками, такими как Акимушка, в которого взбалмошная Эльвира (уж непременно ее должны были звать Эльвирой!) мгновенно влюбилась.

Простой человек лучше сложного – провозглашают почвенники. И от этого становится страшновато.

Вечером написал три стихотворения, которые, кажется, получились.

Самые лучшие минуты жизни – когда что-то сделано и это сделанное тебе нравится.

Во время ужина Александра Львовна сказала:

– Хорошо вам, поэтам. Сел на пенек, написал стихотворение и пошел дальше. Проза – другое дело.

Стало быть, Александра Львовна – прозаик.

…7

Фрагмент сумбурного утреннего сна.

В магазине Худфонда, что на Невском, стою у витрины и разглядываю выставленные для продажи курительные трубки. В магазин строем входят солдаты во главе с офицером. Офицер командует:

– Стой! На-пра-а-во! Покупай!

И солдаты в полном порядке, один за другим начинают покупать трубки.

«Все ясно, – думаю я, – их отправляют на фронт, а там без трубки не обойтись, там без трубки и шагу не ступишь. Но с кем же мы воюем?»

Тут я замечаю, что на мне надеты только плавки, и меня охватывает смущение.

«Это же не массандровский пляж, – думаю я, – надо было хоть шорты надеть».

Выйдя на Невский, я вижу, что ломают угловой дом. Внутри уже все разрушено, осталась лишь внешняя фасадная стена. Сквозь оконные проемы перебрасывают веревки. Человек двадцать, взявшись за них, начинают раскачивать стену. Раскачавшись, стена падает прямо на разрушителей, они не успевают отскочить в сторону.

«Какое головотяпство! – возмущаюсь я. – Разве так ломают дома? Двадцать человек погибло на Невском у всех на глазах! Да и я тоже хорош! Надо было крикнуть, подбежать! Надо было остановить их!»

Плыву на катере во Фрунзенское (неплохо бы узнать, как этот поселок назывался раньше). Гурзуф уже позади. Мимо, как бы медленно разворачиваясь, движутся Адалары, закрывая собою побережье с Артеком.

На катере немноголюдно – большинство пассажиров вышло в Гурзуфе. У противоположного борта сидит молодая женщина.

Приятные, мягкие черты лица, короткая стрижка, белое полотняное платье, книга на коленях. Она поглядывает на меня, а я на нее. Большие светлые глаза резко выделяются на ее коричневом, загорелом лице.

Плывем вдоль западного бока «Медведя». Бок морщинистый, гигантские каменные складки спускаются со спины к морю. Ближе к голове появляются отвесные обрывы. Море прогрызло в них глубокие гроты.

Вот и голова животного. Темно-рыжие зубчатые скалы врезаются в воду, подпирают друг друга, громоздятся все выше и выше (вспомнился Карадаг).

Женщина делает вид, что читает, но читать ей явно не хочется. Волосы у нее каштановые, почти такого же цвета, как лицо.

Теперь плывем мимо восточного склона знаменитой горы. Он изрезан многочисленными бухточками. В море вдаются острые, каменистые мысы, о которые с грохотом разбиваются волны. В бухточках на крохотных пляжах лежат люди, издали кажущиеся совсем голыми.

Миновали последний мыс, и пред нами предстал большой белый город с многоэтажными башенными домами, подступавшими к длинному, отменно благоустроенному пляжу с волноломами, соляриями, аэрариями и какими-то сооружениями неизвестного назначения.

«Господи! – поразился я. – Двадцать лет тому назад здесь был маленький рыбачий поселок с двумя десятками татарских хижин!»

Вслед за своей очаровательной незнакомкой схожу на пирс. Успеваю заметить, что она стройна, что у нее недурная походка, но тут же теряю ее в толпе.

Центр поселка. Бар. Прохлада и безлюдье. Тихая музыка. Вращение пропеллеров под потолком. Хороший кофе с хорошим ликером. Блаженство. Светлоглазая женщина уже позабыта (как скоро).

Возвращение на пристань. Мною, видимо не без помощи ликера, овладевает страсть к морским путешествиям. Беру билет до Алушты.

Снова плыву по зеленым волнам Понта, в сторону Киммерии. Природа любезно демонстрирует мне серию отличных горно-морских романтических пейзажей, которым несколько вредят торчащие там и сям современные постройки.

Гляжу из-под руки на Рабочий уголок. Название явно ироническое. Какой же дурак будет здесь работать?

Наконец Алушта. Выхожу. Брожу по улицам. Пью газировку. Ем пирожки с мясом (остался без обеда). Алушта мне не нравится, она уныла. С Ялтой, Алупкой, Симеизом – никакого сравнения.

Покупаю билет на обратный рейс.

Вхожу на катер, пробираюсь в носовую часть (оттуда все хорошо видно), усаживаюсь на скамейку у самого борта. Катер отчаливает, из-под его брюха всплывают пузыри, пена скользит по его боку от носа к корме. Гляжу на соседа по скамейке и вздрагиваю: это не сосед, а соседка, это она – недавняя моя спутница, столь быстро забытая мною за чашкой кофе с ликером!

Отвожу глаза в сторону, ерзаю, не знаю, куда деть руки, притворяюсь, что любуюсь побережьем. Проходит минут пять. Снова поворачиваю голову. Она спокойно смотрит мне в глаза своими светлыми, серыми глазами (теперь я хорошо вижу, что глаза у нее серые). Мне остается только одно – начать разговор.

– Кажется, мы с вами вместе плыли из Гурзуфа? – начинаю я.

– Да, вы не ошиблись, – говорит она.

И далее, в течение всего пути до Никитского сада (а она, как оказалось, живет там), мы с нею разговаривали, лишь иногда надолго умолкая.

– Вы ездили в Алушту по делам или просто так, прогуляться?

– Я несколько лет там жила летом и решила навестить своих старых хозяев.

– А где вы живете зимой?

– В Ленинграде.

– Какое совпадение! Я тоже из Ленинграда. Но мне показалось, что вы южанка. Это есть и во внешности, и в говоре.

– Я родом из Запорожья.

– А какая же у вас профессия?

– Плохая у меня профессия. Я филолог.

– Отчего же плохая?

– Я в ней разочаровалась. Сначала я училась на инженера-электрика, а после передумала и пошла на филологический. Теперь вот раскаиваюсь. А вы, небось, инженер? Или ученый-физик?

– Нет, я писатель. И еще архитектор. И еще художник.

– Счастливый вы! Столько у вас талантов!

– С чего вы взяли, что я талантлив? Разве мало на свете бездарных писателей, архитекторов и художников?

– Ну все-таки. Это же так здорово – быть писателем!

– А где вы в Ленинграде живете?

– В Гавани, на Гаванской улице.

– Ну, знаете ли, это уже нечто сверхъестественное! Я ведь тоже живу в Гавани и почти на Гаванской улице! И какой же областью филологии вы занимаетесь?

– Да какая там филология. Смешно говорить. Преподаю в школе русский язык и литературу.

– Как странно. В Ленинграде мы с вами несколько лет ходили по одним и тем же улицам, но ни разу не встретились. А сейчас сидим на одной скамейке и беседуем. Теперь мы сможем встретиться и в Ленинграде.

– Вряд ли. Я, наверное, уеду к родственникам в Запорожье.

– Что так? Убегаете от мужа?

– Понимаете, живут на свете два неплохих человека. Живут врозь и ничего друг о друге не знают. Но однажды они встречаются и решают, что дальше им следует жить вместе. Но вместе им становится трудно, хуже, чем врозь. Вместе им жить, наверное, не следовало. Не приспособлены они для совместной жизни.

– А ваш муж тоже гуманитарий? Или инженер?

– Гуманитарий. Историк.

– Это плохо. Оба вы хорошие и оба гуманитарии – полная симметрия. Она не способствует семейному счастью. А дети у вас есть?

– Нет.

– Ну тогда ваше положение не столь трагично.

– А ваша жена тоже архитектор? Или она художница?

– Нет, она инженер. Правда, ей надоело быть инженером, и сейчас она ткет гобелены.

– Я ей завидую. Она нашла свое счастье… У моего мужа опасный возраст. Его ужасно волнуют женщины, все без исключения. Кроме уродин, конечно. На каждую он обращает внимание даже в моем присутствии.

– А сколько же ему?

– Тридцать семь.

– Ну, это еще терпимо. Самое тревожное время наступает после сорока. Вот как у меня.

Катер приближался к причалу Ботанического сада. Солнце уже низко висело над горным хребтом, и на море от крутых берегов падали густые синие тени.

– Вот и кончается наша морская прогулка вдоль крымского побережья, – сказал я. – Приходите ко мне в гости. Посмотрите, как живут писатели. Адрес такой: Судейский переулок, дом 5, комната 36. Кстати, зовут меня Геннадий. А вас?

– Таисия, – ответила она, опустив свои черные малороссийские ресницы. – Не правда ли, смешное имя? Какое-то провинциальное. Но все меня Таей зовут.

Катер стукнулся бортом о причал. Выйдя на пирс, она оглянулась и, улыбаясь, помахала мне рукой. На набережной она еще два раза обернулась. Пока катер стоял и потом, когда он уже уплыл, я глядел, как она шла к берегу. Ее белое платье было хорошо заметным на фоне зелени и глинистого берегового откоса.

«Какая красивая встреча! – думал я. – Почти Чехов. Только собачки не хватает».

Осталось мне жить в этом земном эдеме всегошеньки 8 дней. Сегодня утром говорящая птица не произнесла ни слова. Пытаюсь припомнить облик знакомой и не могу. Вижу только светлые глаза на загорелом лице. Когда я выразил восхищение ее загаром и тем, что она похожа на мулатку, она сказала: «Не люблю, когда у меня загорает лицо, мне больше идет быть светлолицей».

В 1906 году группа революционеров забралась на Ай-Петри, и на ее отвесной стене появилась сделанная огромными буквами надпись: «Долой царизм!» Великие князья глядели на этот лозунг снизу, из Мисхора, и негодовали.

В начале 1902 года, живя в имении графини Паниной в Гаспре, Лев Толстой тяжело заболел. Родственники решили, что он, по причине старости, уже не выздоровеет, и стали поговаривать о похоронах. Хоронить Толстого решили здесь же, в Крыму, и даже приобрели для этого участок земли. Но старец все же увильнул от смерти и прожил еще целых восемь лет, поразив Россию и все человечество своей живучестью.

Интересно, показали ли ему то место, годе он должен был лежать?

Сегодня утром птица говорила загадочные слова: «В этом случае… В этом случае… В этом случае…» Какой случай она имела в виду? Ломаю над этим голову.

Ласточкино гнездо. Чтобы добраться до удобных камней с противоположной стороны бухты, надо пройти метров 200 по узенькой тропинке, протоптанной над пропастью.

Отважно преодолеваю этот путь, хотя в самых опасных местах, где тропинка почти соскальзывает с обрыва, мне становится очень страшно. Труднейшим испытанием оказался камень, нависавший над тропинкой и почти ее преграждавший. Нужно было лечь на него животом и, цепляясь руками за его выступы, осторожно переползти на другую сторону. Тут я ощутил себя настоящим мужчиной и почти альпинистом. Преодолев препятствие, я посмотрел вниз. Там громоздились омываемые волнами граненые каменные глыбы. «Хорошая была бы смерть, – подумал я. – Разбиться о скалы на мысе Ай-Тодор – что может быть лучше?»

Часа три я загорал на наклонной базальтовой плите, время от времени плавая под той самой отвесной стеной, с которой я едва не сорвался. Неподалеку, на соседнем камне, загорал человек с татуировкой во всю грудь: изображен солдат в шинели и с автоматом. Под ним красовалась надпись: «Стою на страже мира». На мою руку село незнакомое мне зеленое насекомое, ростом с большую муху, но очень изящное, продолговатое, на голове поблескивали крошечные золотистые глаза, два прозрачных крылышка были плотно сложены за спиной. Еще у насекомого были длинные, тонкие, почти невидимые усики, которые непрерывно шевелились.

Насытившись морем и солнцем, я оделся и, снова преодолев трудную тропинку, вышел к лестнице, которая вела на вершину Лимен-Буруна. Лестница оказалась невероятно длинной. Нестерпимо пекло солнце. Я медленно подымался все выше и выше, и пот тек по мне в буквальном смысле слова в три ручья. Один ручей стекал от шеи по груди и животу, другой струился по спине вдоль позвоночника, а третий весело бежал по лицу, с двух сторон обтекал нос и обильно увлажнял щеки. В этом бурном потоизвержении даже было нечто приятное: потеть так потеть. Покорившись судьбе, я брел по раскаленной каменной лестнице, оставляя на ступенях мокрые пятна, которые мгновенно высыхали.

Снова Алупка. Г. ведет меня на крышу дворца.

Взору открылась панорама немыслимой красоты.

Бесконечное, без горизонта, море, почти бесконечное горное побережье и надо всем – громада Ай-Петри. Фигурные башенки и дымовые трубы на переднем плане выглядели столь эффектно, что казались почти нереальными.

Прогулка по уже безлюдному вечернему парку. Поросшие разноцветным мохом скалы. Таинственные темные гроты. Вырубленные в скалах лестницы, заросли экзотических кустарников.

Снова дворец, вечерний, уже безлюдный дворец. Анфилады залов в разных стилях: готика, ренессанс, магометанский восток. На стенах полотна Гюбер Робера, Левицкого, Сильвестра Щедрина, Айвазовского. При вечернем электрическом освещении лица на портретах кажутся живыми.

Выходим на террасу перед южным, обращенным к морю фасадом. В уже сгустившихся сумерках белеют мраморные вазы и статуи. Внизу глухо рокочет море. Из окон дворца льется мягкий, уютный свет. Вероятно так и было здесь в ту пору, когда во дворце жили Воронцовы.

Г. провожает меня до пристани, и снова я плыву вдоль ночного побережья к мерцающим в отдалении огням Ялты.

Истинный поэт, пребывая в отечестве своем, живет во вселенной.

Приснилась Настя.

Стою и жду ее. Она спускается ко мне по склону холма, придерживая рукой подол своего белого платья, держа над головой белый кружевной зонтик.

– Смелее! – говорю я ей. – Смелее, Настенька! Прыгайте, я вас ловлю!

И она прыгает с невысокого каменного уступа прямо в мои объятия.

– Ах! – вскрикивает она и прижимается ко мне всем телом.

Потом мы идем к пляжу, и я сжимаю в своей ладони ее тонкие прохладные пальцы.

– Как давно я здесь не была! – говорит она, оглядываясь по сторонам. – Лет семьдесят! Нет, право, здесь мало что изменилось. Вот эту дачу я хорошо помню – она так и стоит. А вон в той вилле я, кажется, бывала. Да, да, я там пела однажды! Только не помню, кто был ее владельцем. Вот этот кипарис я тоже запомнила. Правда, он немного подрос за эти годы. А на этом пляже я была в 1906 году после концерта в Симферополе. Но скажите мне, милый, отчего я так молода, отчего я не старею? Неужели я умерла? Вот этого я почему-то не помню. Где же меня похоронили?

Проснувшись, я вскочил, подошел к столу. С фотографии на меня все так же спокойно глядело светлое Настино лицо. Уголки ее губ, как мне показалось, все же подрагивали.

Пытаюсь позвонить в Ленинград. У телефонных будок очередь. Приходится ждать.

Многие люди очень любят разговаривать по междугороднему телефону. Говорят долго, видимо, испытывая особое удовольствие от того, что вот, так далеко, а слышно и можно сказать все, что хочешь.

– Ну как вы там? Хорошо? Все у вас в порядке? У меня тоже все хорошо, полный порядок. Как у вас с погодой? Приличная? У нас тоже неплохая погода – жарища жуткая. А что, Зинка сдала экзамены? Ну поздравьте ее от меня. Она девка с головой, чего говорить. А я еще позавчера хотел позвонить, да не вышло. А вчера звонил, да вас дома не было. Ах, в кино ходили! Ну и как? Интересный фильм? Я на днях смотрел «Сталкера». Мура какая-то. Не понимаю, зачем снимают такое дерьмо – денег было жалко. Ведь целых две серии! Хотел купить шапку дяде Володе, да его размера нет, и цвет какой-то мрачный. Я ему рыженькую хотел, он любит рыжий цвет. А Витёк когда выйдет? Скоро? Четыре года – это не шутка, небось вернется другим человеком. Ах Витёк, Витёк! Я ж ему говорил – брось ты это! С кем ты связался? Они же тебя за полтинник продадут, за ломаный гривенник! Эх, Витёк! Что? Плохо слышу! Громче говорите, громче! Вот теперь слышно. Да, да. Ну и что? Ах, вот оно в чем дело! Ну и как же она? Не может быть! Ха-ха-ха! Вот дает! Ну и баба эта Люська! Жаль, мужики ей попадаются хреновые. Вот Жорка был парень ничего, да спился совсем. А Люська его вроде любила. Ну ладно, заболтался я с вами, на пять рублей наговорил. Будьте здоровы. Ефимовым привет, и Кольке Огурцову, и Мишке Марченко – всем. Да, забыл сказать – передайте Мишке, пусть возьмет справку с работы, он знает какую. Может, с этим делом и выйдет кое-что. Ну всё. Целую. На той неделе опять позвоню. Пока!

В Кастрополь приплыл на катере. Минут пятнадцать шел по тропе над морем и оказался в парке, который узнал по белевшим среди зелени мраморным статуям.

Парк в бывшем имении Жуковского в Кучук-Кое – уникальное творение русского искусства эпохи модерна. Его планировка, расположение статуй, гротов, фонтанов, лестниц и скамеек – все преисполнено особого смысла, все символично и поэтично. Какая-то затаенная печаль, какая-то тревожащая недосказанность есть в этих недосказанных мальчиках, в этих узких, обсаженных кипарисами аллеях, в синеве моря, проглядывающей сквозь листву платанов. И будто это не сама действительность, а воспоминания о том, что, видимо, было когда-то, то ли наяву, то ли во сне. И будто запечатлена здесь вечная тайна жизни. Сейчас в имении Жуковского располагается пансионат «Криворожский горняк». Вилла перестроена и приспособлена под столовую. Работы Матвеева во время войны были почти полностью уничтожены. Теперь установлены их точные копии, созданные матвеевскими учениками. В парке появились деревянные павильоны, в них живут горняки со своими семьями. Но и в таком виде он имеет свое лицо и свою загадочную душу.

Обратно ехал на автобусе. Шоссе забралось высоко, к самому основанию каменных утесов, венчающих гряду крымских гор. Оно петляло и все время шло по краю крутого откоса. Я глядел вперед, и сердце мое замирало, когда на внезапном повороте едва не повисал над бездной. Потом шоссе стало постепенно спускаться. Мы миновали обсерваторию, оказавшись у горы «Кошки» и вскоре остановились у автовокзала в Симеизе.

После обеда, утомленный далеким путешествием, я лег подремать и поспал часа два. Мне снилось, что я один в море. Легко рассекая руками воду, я плыл к горизонту. Там, у горизонта, меня ожидало нечто давно желанное, нечто невыразимо-прекрасное.

Что это было? Великая, еще не испытанная мною любовь? Или само бессмертие?

Александровский парк. Сижу в тени развесистого платана. Предо мною огромная старая алеппская сосна. Ее толстый розовато-серый ствол весь в глубоких морщинах. Ее длинные, причудливо изгибающиеся ветви образуют сложный фантастический узор в духе Гауди, спускаются к самой земле, будто им хочется ее потрогать. Тень под сосной легка и прозрачна – солнечные лучи пробиваются сквозь неплотную хвою. Мимо меня пролетели две желтые бабочки. Одна догоняла другую – они во что-то играли, быть может, в пятнашки.

Воздух сух и горяч. Пахнет сосновой хвоей, сухими травами, прогретой землей и немножко морем – оно синеет за высокими кипарисами. Не умолкая звенят цикады. В кустах посвистывают какие-то птахи. Издалека, с ялтинской пристани, ветер доносит слова диспетчера: «Посадка окончена».

Приближается полдень, безмятежный, благодатный полдень еще одного моего дня в Тавриде.

27.7

Маяковский в 20-х годах несколько раз бывал в Крыму. Но не потому, что был очарован крымской природой, а потому что считал Крым удобным местом для пропаганды своего творчества.

Кажется, он и впрямь верил, что и рабочие, и колхозники, и интеллигенты слушают его стихи с восторгом.

Завтра вечером я уезжаю. «Дама без собачки» так и не навестила меня. А я ждал ее каждый день.

28.7

Последнее купание на пляже у Никитского сада. Последние прикосновения медуз к моему телу.

После полудня в горах началась гроза. Там долго грохотало и сверкали молнии. А в Ялте лишь покапал реденький дождичек.

Обратный путь на троллейбусе в Симферополь. Ночное шоссе. Огни встречных машин. Едва заметный силуэт гор на фоне почти черного неба.

Симферопольский аэропорт. В залах ожидания и прямо на улице ночует множество людей с билетами на утренние самолеты. Устроились кто как мог: лежат на скамейках, на чемоданах, на полу. Спят сидя, свесив голову на грудь или полусидя, скорчившись в неудобной позе. Тут же маленькие дети. Они плачут, капризничают или тоже спят, прижимаясь к родителям. Все это выглядит почти трагично и вызывает воспоминания о военных временах. А ведь эти люди лишь возвращаются домой после отдыха в Крыму, куда они так стремились.

С трудом найдя свободное место, я уселся на скамейке, предварительно сдав свой чемодан в камеру хранения. Спать мне не хотелось, читать и писать было нельзя по причине плохого освещения. Два часа я просидел почти неподвижно, слушая рев реактивных моторов и голос диктора, объявлявшего о прибывающих и отбывающих самолетах.

Слева от меня на куче каких-то тюков лицом вниз спала дородная и, видимо, немолодая женщина. Справа с ребенком на руках сидела молодая мать. Она то и дело задремывала, и голова ее склонялась на плечо ребенка, кажется, девочки лет четырех. А девочка не спала и молча смотрела на меня большими круглыми темными глазами. Очнувшись, мать нежно гладила ребенка по волосам и снова роняла голову не в силах побороть дремоту.

5.8

Русские литераторы, да и художники тоже, часто путали правду жизни с правдой искусства. Сказать правду в России во все времена было подвигом, и потому в сознании русского художника смелая гражданственность приобретала качества эстетические: что правда, то и красиво (Чернышевский). Но кого сейчас волнуют Мясоедов и Владимир Маяковский? Кто плачет теперь над стихами Некрасова? Кого тревожат проповеди Толстого? Былая правда жизни сменилась новой, а правда прекрасного в строках Фета и в полотнах Врубеля остается нетленной.

7.8

Комарово. На даче у Наташи Г. Она ведет меня к Геннадию Гору, который живет рядом. Он читал мои стихи, и они ему нравятся. Полтора часа беседую с Гором на веранде его дачи…

8.8

Цветаева. Как много у нее восклицательных знаков! Сотни! Тысячи! Ее поэзия – сплошное борение с кем-то, с чем-то, со всеми, со всем. Проклятия, угрозы, издевки – совсем не женская злость. С годами эта злость усиливается – растет обида на мир, который ее не понимает, который не способен ее понять, который ее сторонится.

По полю скачет красная корова, скачет быстро, как лошадь, лихо задрав хвост и вскидывая задними ногами. Куда-то торопится? Или просто резвится на воле?

9.8

Под яблоней две синицы. Одна поменьше и потоньше, а другая побольше и потолще. Та, что побольше, сидит неподвижно, а меньшая подбирает с земли крошки хлеба и сует их ей в клюв.

Чрезмерно заботливая мамаша кормит своего великовозрастного, ленивого отпрыска.

Цветаева. Изобразительство слов у нее порой неуклюже: «злец», «тишизна», «клажа», «большал». При всей задиристости, при всем ее фрондерстве оригинальностью взглядов и пристрастий она не изумляет: благоговение перед Петром и Пушкиным, гимназическая ненависть к Николаю, надменное и слегка глуповатое пренебрежение Европой («…скучным и некрасивым нам кажется ваш Париж»).

10.8

Склонился над муравьиной тропой и стал наблюдать за муравьями. Они шли густо, натыкаясь друг на друга, иногда даже друг через друга переползая. Большинство двигалось порожняком, но некоторые что-то тащили – кусочек коры, сухую еловую иголку, мертвого товарища. Никто при этом не уклонялся в сторону. Было очевидно, что муравьи хорошо знают, куда и зачем идут. Их были тысячи, десятки тысяч. И их не становилось меньше – поток движущихся насекомых не иссякал. Они пребывали в своем, муравьином мире, а я оставался в своем, человеческом. Но я их разглядывал, я ими интересовался, я размышлял о них, а они не обращали на меня, такого большого и заметного, никакого внимания и, наверное, просто не подозревали о моем существовании.

Это была другая ветвь жизни, по своему совершенная, логичная, устойчивая, но чудовищно далекая от нашей, как жизнь неведомых нам обитателей иных миров, в которые мы никогда не попадем.

Неподалеку возвышался гигантский муравейник – идеальной формы коричневый конус полутораметровой высоты. Чуть подалее были видны еще два. Я находился в муравьиной стране с многомиллионными городами и с широкими оживленными дорогами, по которым постоянно снуют деловитые и трудолюбивые жители. Каждый из них имеет свои обязанности, каждый знает свое место, каждый является маленькой частицей великого и вечного целого.

17.8

Цветаева. Совсем слабые, дидактические стихи о Чехии. В цветаевской лирике пафос создает эффект неожиданности, там он источник стиля. Но поданная с пафосом политическая тема – банальность. Здесь открытые эмоции все губят. Увлекшись ненавистью (к немцам) и состраданием (к чехам), поэтесса теряет вкус и чувство слова:

Его и пуля не берет,

И песня не берет!

Так и стою, раскрывши рот:

– Народ! Какой народ!

Не ветлы – под бурею —

За фюрером – фурии!

Вспомнил, как хоронили Морева.

Морг. Гробы с покойниками. Тихий плач родственников. Саша в гробу – спокойный, неподвижный и какой-то весь плоский. На лбу большая зияющая рана со рваными краями.

Южное кладбище (совсем новое). Множество свежих могил. Венки, цветы. И ни одного деревца. Рыжая, еще не заросшая травой глина.

Экскаватор на наших глазах роет Сашину могилу. Тут же стоят могильщики – молодые, загорелые до пояса парни.

Провожающие окружают открытый гроб. Кто-то говорит слова прощания, тихо, косноязычно, с долгими паузами. Над лицом покойника вьются мухи. Кто-то подходит и отгоняет их платком.

Гроб опускают. Все бросают на крышку по комочку земли. Могильщики зарывают могилу – слава богу, вручную, по старинке. И вот уже на месте ямы глинистый холмик, обложенный цветами.

Поминки на Сашиной квартире. Все обильно пьют, едят и славословят покойного. Кто-то говорит, что Саша был гением. С кухни доносится женский смех.

18.8

Ходил по грибы с двумя девятилетними девочками. Одна – моя дочь, другая – ее дачная подружка.

Едва мы вошли в лес, как девчонки заявили, что они страшно устали и пора сделать привал. Усевшись на пне, они стали есть сушки с конфетами, а я ходил вокруг и собирал сыроежки. После мы пошли дальше – я впереди, за мной мои спутницы. Заметив гриб, я говорил им: «Внимание! Перед вами гриб! Та из вас, которая увидит его первым, и станет его обладательницей!» Ежеминутно возникали конфликты: каждая из девочек утверждала, что разглядела сыроежку первой. Они всерьез обижались, всерьез завидовали друг дружке, всерьез соперничали на этом грибном поприще. Через каждые десять минут они пересчитывали грибы в своих корзинках – у кого больше.

Спустя час мы устроили второй привал. Девочки доели свои сушки и конфеты, и мы отправились домой. На обратном пути Аня нашла у самой дороги маленький белый. Ее радость был неописуемой.

– Подумаешь, – сказала подружка Катя, – твой белый надо под микроскопом рассматривать!

– А у тебя и такого нет! – огрызнулась моя дочь.

Грибов в лесу еще мало, и втроем едва наполнили две маленькие корзинки. Но девочки были довольны.

Цветаева. Как презирает она людей обычных, заурядных, погрязших в своих жалких житейских заботах и неспособных воспринимать мир поэтически! С каким сарказмом они пишет о «малых сих», о бесчисленных муравьях, копошащихся в необозримом человеческом муравейнике! И как много она о них пишет, явно смакуя свое презрение, то и дело переходящее в ненависть! Будто мещане ей здорово насолили. Будто и впрямь нет на земле худшей твари, чем обыватель.

Отчего тишайший немецкий бюргер и уютные провинциальные немецкие городки ей столь омерзительны? Ведь в этих же городишках предками этих же лавочников, аптекарей и парикмахеров воздвигались прекрасные и грандиозные готические соборы, а позже создавались шедевры ренессансной живописи! А иногда в них появлялись Лютеры, Мюнцеры и Гуттенберги! Ей ли это не знать?

«Крысолов» – типичный выплеск «широкой русской натуры», свысока глядящей на аккуратных, работящих и добросовестных немцев, которым недоступны парение и томление духа.

19.8

В юности моим Евангелием был «Мартин Иден» Джека Лондона. Мартин казался мне образцом настоящего человека, сквозь все препятствия неуклонно идущего к желанной цели и побеждающего свою судьбу. Восхищал меня и приятель Мартина – Бриссенден, человек благородной, возвышенной души и гениальный поэт. Его поэма «Эфемерида» волновала меня ужасно, хотя, естественно, я не мог ее прочесть. Величавые строки этого несуществующего шедевра звучали у меня в ушах. «Я должен создать нечто подобное, – говорил я себе, – я должен разбиться в лепешку, съесть двадцать пудов соли и вылезти из кожи вон, но написать столь же прекрасное произведение».

С той поры прошло уже лет тридцать. Создал ли я свою «Эфемериду»?

20.8

С какой-то странной нежностью, с необъяснимым волнением я вспоминаю ленинградские коммунальные квартиры 30-х годов. Вспоминаю их бесконечные коридоры, их таинственные темные закоулки, их обшарпанные обои, их прихожие с висящими по стенам велосипедами и жестяными тазами, их огромные кухни с шипящими примусами и чадящими керосинками, их старую мебель начала века и громоздкие люстры с зелеными абажурами, их особые, вкусные запахи давно обжитых жилищ.

Отчего добрые, кроткие, словом, хорошие люди так редко преуспевают в творчестве? После них остаются лишь смутные воспоминания об их добродетелях. Не оттого ли это происходит, что творчество чуть-чуть безнравственно и всегда жестоко? Оно всегда претензия и всегда борьба. Быть кротким в искусстве невозможно. Здесь кротость – синоним безликости, заурядности.

21.8

Традиции – чушь. Истинное искусство – всегда взрыв, извержение вулкана. А после эпигоны ползают по застывшей лаве и собирают камни, вышвырнутые из земного чрева.

Страх быть непонятым – вот зло, которое губит талантливых, но слабых духом литераторов.

Купил красивую алую розу и отправился на Никольское кладбище. Среди могил кое-где бродили люди, но рядом с ее часовенкой никого не было. На ступеньке у заложенного камнем входа стояла стеклянная баночка с двумя засохшими гвоздиками и остатками воды на донышке. Выбросил гвоздики и поставил на их место свою розу. Спросил про себя: «Нравится тебе, Настя, эта роза? Она вроде бы недурна». Постоял, поглядел на часовню. На боковых ее фасадах под крышей были два забранных железной решеткой окна. Почему-то мне никогда не приходило в голову в них заглянуть.

Взобрался на соседний памятник и приблизил голову к решетке. Внутри было пусто. Мой взгляд скользил по потолку, по серым стенам, по каменным плитам пола… Тут я вздрогнул. В полу зияло квадратное отверстие.

В двадцатых-тридцатых годах многие старые могилы на ленинградских кладбищах были кем-то вскрыты – видимо, искали золото. Неужели и эту могилу постигла та же участь? Неужели и в ее костях рылись пальцы какой-то человекоподобной твари? Неужели и ее прах был осквернен?

Спрыгнув на землю, я тихо побрел прочь. Потом обернулся. Моя роза краснела у подножия часовни, как пятно свежей крови.

22.8

В «Ленинградской правде» в статье о новых поэтических книгах похвалили и мою.

Курю трубку и любуюсь красными гроздьями рябины, растущей во дворе под окном нашей кухни.

Пришла женщина. «Грешно вам жаловаться и тосковать, – сказала она. – У вас такие необычные стихи, но вас печатают, вас хвалят в газетах, вами восхищаются друзья и поклонники. И, что бы ни случилось, вы не уйдете из мира бесследно, даже если вы этого очень возжелаете. А после смерти я обещаю вам подлинный успех. Если воскреснете – убедитесь, что я была права».

24.8

В подвале у нашего парадного живет черный кот. Он не голодает, его кормят все женщины из нашего двора, и дети тоже. Частенько я вижу его сидящим на асфальте или в траве под деревьями.

Он не навязчив, он ни у кого не просит, он держится скромно, но с достоинством. Что поделаешь, такая уж ему досталась судьба – быть бездомным дворовым котом. Из окон на него смотрят домашние, хорошо устроенные, упитанные, балованные коты, которым повезло в жизни куда больше, но он им не завидует. Ему не дано спать на коврах и на креслах и есть из фарфоровых тарелок, никто не гладит его ежеминутно, никто не расчесывает ему шерсть, но зато он свободен. Он свободен и одинок, и это его вполне устраивает.

Когда мы с ним встречаемся, он глядит на меня спокойным взглядом желтовато-зеленых глаз. Мне кажется, что я ему нравлюсь, что он меня понимает.

У пивного ларька стоит парень с грубым, злым лицом. Рядом с ним мальчик лет трех. К парню подходит его приятель с такой же топорной и недоброй физиономией. Они начинают беседу изощренно и как-то особенно дерзко матерясь.

– Он у меня уже все умеет, – говорит первый парень, показывая на мальчика. – А ну-ка, Толя, скажи!

Мальчик громко и отчетливо матерится.

– Во дает! – восхищается второй парень. – Он у тебя вундеркинд!

Печально, что кончается лето. Во всем затаилась уже осенняя грусть – в облаках, в траве, в деревьях, даже в трамваях – их стекла поблескивают как-то невесело.

25.8

Перечитал «Чистый понедельник». Бунин считал этот рассказ своим лучшим творением. Он написал его за одну ночь 12 мая 1944 года. Тогда ему было уже 74 года.

С годами Бунин писал все лучше и лучше. Запаса его творческих сил хватило бы на десять крупных писателей.

27.8

В конце лета и в начале осени не слишком щедрая северная природа дарит нам особое, единственное в своем роде удовольствие – грибы. Я собираю их сызмальства, и все не надоедает. Это страсть на всю жизнь.

Сегодня набрал большую корзину, с верхом, горкой. Даже в карманы напихал грибов – так много их было в лесу. Всё сыроежки и моховики. Изредка попадались подберезовики и красные. Белых нашел всего три штуки.

Грибы приятно не только собирать, но и чистить. Снова любуешься каждым и вспоминаешь, где его приметил.

Как разнообразна окраска сыроежек! Коричневые, серые, фиолетовые, розовые, малиновые, лимонно-желтые, зеленые, голубые, белые! Зачем сыроежкам эта красота? Другие грибы, например белые, рыжики, подосиновики, маскируются под цвет опавших листьев, а эти стоят всем напоказ, издалека заметные и человеку, и зверю.

28.8

Сон. Каким-то образом занесло меня в восточный Берлин, и пора мне возвращаться домой. Брожу по улицам, ищу вокзал. Обращаюсь к встречному прохожему. Он меня не понимает.

– Zum Bahnhоf, – говорю я, вспомнив, как «вокзал» по-немецки.

– На метро, – отвечает вдруг немец по-русски.

И тут я вспоминаю, что в Берлине живет Саша Морев. Он вовсе не умер, не наложил на себя руки, а переселился в Берлин. Быстро нахожу его дом где-то на окраине. Дверь квартиры раскрыта настежь. Вхожу. На диване, поджав под себя ноги по-турецки, сидит Саша и пьет водку из «маленькой», пьет особым, невиданным мною доселе способом. На горлышко бутылки надета резиновая младенческая соска, и Саша сосет ее, как грудной младенец.

– Это чтобы растянуть удовольствие, – говорит он и предлагает мне тоже пососать. Я вежливо отказываюсь.

– Ну как ты тут, в Берлине? – спрашиваю я.

– Неплохо, как видишь, – отвечает Саша.

– А все решили, что ты умер, – говорю я, – ни слуху от тебя, ни духу.

30.8

Отпуск кончился. Возвращаюсь на службу.

Крылов служил, Лермонтов служил, Тютчев, Фет, Анненский, Сологуб тоже служили. А. К. Толстой писал: «У меня такое отвращение к службе, какова бы она ни была, что даже если бы я хотел фокусом заставить себя подчиниться этому, я бы никогда не дошел до хороших результатов».

Существует мнение, что служба полезна поэту, что она делает его жизнь более разнообразной, многомерной, объемной, что пребывание в двух плоскостях, в двух слоях бытия обогащает душу мечтателя и не позволяет ей истончиться до прозрачности, до распада.

31.8

Хлебникова ценю как провидца, пророка, благороднейшего рыцаря поэзии, сражавшегося за подлинность против видимости. Но читать его не люблю.

Хлебниковские тексты хаотичны, отрывочны и лохматы. В этом словесном потоке там и сям виднеются прекрасные куски, но вылавливать их становится скучно уже на двадцатой-тридцатой странице. (Не слишком ли я люблю завершенность, отточенность, сделанность в искусстве? Не чрезмерен ли мой эстетизм?)

2.9

Лучше всех из русских прозаиков прошлого века писал Гоголь. Его проза густа, вкусна и пахуча. Он отлично чувствует фактуру и смысловые оттенки слов. Он виртуоз интонационной игры. Его ирония безукоризненна, и вкус нигде ему не изменяет.

Достоевский страдает многословием, его романы громоздки, как старинные резные шкафы. Его талант ярче всего проявился в малых формах («Белые ночи», «Кроткая», «Сон смешного человека»).

Толстой писал тускло, неровно, неряшливо, временами попросту слабо. Перечитывая «Анну Каренину», я удивлялся корявости и бесцветности его письма.

Тургенев писал красиво, но часто впадал в слащавость. Его проза женственна, в ней больше изящества, чем силы.

Рядом с Гоголем как стилистом можно поставить только Чехова, хотя он работал совсем по-другому.

Большая русская проза XX века пошла за Гоголем. Исключение – Бунин.

Толстой и Достоевский не столько мастера слова, сколько вероучители, проповедники. За это их и ценят.

6.9

Три часа с Дудиным. Сначала гуляли с ним по Невскому и по Лиговке, после поехали к нему домой. Как всегда, он угощал меня коньяком, но сам не пил – пить ему строго-настрого запретили врачи. Он читал мне только что написанные стихи и подарил свою новую книгу.

Кто-то из критиков назвал мои стихи современными сказками для взрослых. Он был недалек от истины. Но, к несчастью, взрослые не любят читать сказки, даже если они написаны специально для них.

Если говорить на языке литературоведов, каждое мое стихотворение – это развернутая метафора, а последней, как известно, присущ эффект смыслового смещения и сознательной подмены понятий. Метафора по природе своей алогична – стало быть, и стихи мои от обычной логики далеки. В них есть особая, сложная, как говорят современные математики, «интенсиональная» логика, которая свойственна некоторым авангардным течениям в искусстве нашего века. Но эта логика воспринимается далеко не всеми.

Конкретно, о стихотворении «Я говорил ей…»

Черт его знает, что я хотел им сказать. Когда писал, о смысле не думал. Так вот писалось, и все.

Понравился мне композиционный замысел (а он появился раньше всего). Суть его в том, что здесь долго, нарочито долго и многозначительно рассказывается довольно нелепая история, как некий субъект старался влюбиться в некую нетерпеливую особу и влюбился-таки, приложив к этому немалые усилия.

Перед вами образец абсурда – как бы вы ни хотели, вы не влюбитесь. Невозможно заставить себя кого-то полюбить. Любовь приходит сама по себе, ее появление часто совершенно непостижимо.

На эту нелепость накладывается еще и другая: женщине вроде бы очень хотелось, чтобы ее полюбили, а когда это произошло, она почему-то рассердилась, а может быть, и испугалась.

Общая, лежащая на поверхности стиха сюжетная схема парадоксальна и уже этим качеством привлекает внимание. В ней есть своеобразная, согласитесь, красота.

Однако привлекательность стихотворения (мне оно, между прочим, нравится) проистекает еще и от особой словесной обработки странноватого сюжета. Диалог производит ощущение полной достоверности. У читателя не остается никаких сомнений в том, что и Он и Она крайне заинтересованы в происходящем.

Вот это-то нарочитое несоответствие необъяснимого действия с полным реализмом словесного материала и создает главный эффект стиха: нелепое вроде бы вполне реально, а реальное оказывается почему-то нелепым.

Но все это из области литературных тонкостей. Читателю знать это вовсе необязательно и даже вредно. Он должен воспринимать стихотворение непосредственно, безо всякого копания в его сложном устройстве, так сказать, брать его живьем. И если у него есть интуиция, чувство ритма, способность понимать иронию и красоту живой, разговорной речи, он это стихотворение примет, не доискиваясь его сокровенного смысла, которого, как вы, небось, уже догадались, попросту и нет.

Ну а для читателя попроще можно выжать из текста несколько вполне понятных и убедительных смысловых схем.

Схема первая.

Он давно уже ее любит, а она к нему равнодушна. Но он человек гордый и скрывает свою любовь, зная, что она останется безответной. Ей, женщине капризной и тщеславной, хочется, чтобы он открылся, хочется очередной «победы», но он оттягивает признание, понимая, что у нее к нему интерес чисто «спортивный». Одновременно в нем рождается подобие надежды: а вдруг у нее все же возникает какое-то чувство? И вот он наконец признается. Она пугается, видит, что он любит всерьез. Быть может, она испытывает при этом некоторое раскаяние, а он убеждается, что дела его совсем плохи, хотя и в безответной любви есть своя сладость.

Схема вторая.

Он знает, что она недостойна его любви. Но он устал жить с пустым сердцем, и ему искренне захотелось влюбиться, все равно в кого. Это и случилось: он влюбился, он любит, ему хорошо. А она, бедняжка, любить неспособна, и ему ее жаль.

Схема третья.

Их любовь взаимна. Но люди они сложные и склонны скрывать свои чувства, опасаясь отчасти, что откровенность может обернуться для них бедой. Стихотворение – описание того, как несколько эксцентрично, так сказать, по-современному они открылись друг другу. В этом случае ее восклицание «вы с ума сошли!» не следует принимать всерьез. За ним слышится: «Я тоже вас люблю! Я счастлива!»

6.12

Пришел человек, чтобы меня убить.

– Убивайте, говорю, убивайте поскорее, и бог вам судья!

– А вам не страшно? – спрашивает.

– Нет, говорю, не страшно. Чего бояться?

– Значит, вам не хочется жить, – говорит.

– Да какое вам дело! – говорю. – Раз пришли, так убивайте. Или вы боитесь?

– Боюсь, – говорит, – вы у меня первый, никого еще не убивал.

– Вот, – говорю, – и с вами мне не повезло. Даже убийцы путного для меня не нашлось!

– Да вы не огорчайтесь, – говорит, – плохо ли, хорошо ли, но я вас непременно убью, если вам жить совсем не хочется.

Он и впрямь меня убил. И довольно ловко. Даром, что начинающий.

Усатая, добрая морда автобуса. Она обледенела, и с нее свисают длинные, тонкие сосульки.

Пикассо суетен и игрив. Его бесчисленные метаморфозы раздражают. Едва наметив свой очередной «стиль», он тут же бросает его без сожаления, чтобы уже никогда к нему не вернуться. Где же подлинный Пикассо? В кубизме? В «Гернике»? В «античных» рисунках? Или в ранних «голубых» полотнах?

Энергии и дерзости у него предостаточно. Но чего он хочет от мира и от себя?

Свою долгую жизнь в искусстве он прожил озорным мальчишкой и не повзрослел даже в глубокой старости.

7.12

Лет десять тому назад я был влюблен в некую девицу по имени Тамара, которая работала в кофейном баре. Это было прелестнейшее созданье с маленьким, чуть вздернутым носиком, с большими карими глазами, нежным круглым подбородком и на редкость соблазнительными розовыми мочками ушей. Волосы у нее были иссиня-черные, видимо, она их красила, потому что ничего восточного в ее облике не было.

Я заходил в бар чуть ли не каждый день и усердно пил кофе. Я пил его так много, что у меня даже начались сердцебиения. Но любовь – штука серьезная, и жалеть себя не приходилось.

Я всячески демонстрировал очаровательной Тамаре знаки своего внимания, но она слабо на них реагировала.

В баре я занимал обычно место поудобнее, чтобы хорошо видеть свою пассию. Я подолгу наблюдал, как она наливает в чашки кофе, открывая краники кофейного аппарата, как кладет на блюдце ложечку и сахар в бумажной обертке, как берет деньги, дает сдачу, как улыбается завсегдатаям бара, которые ей всегда что-то говорят и смотрят на нее неравнодушно и тоже улыбаются.

Я видел ее лицо во всевозможных ракурсах (в каждом оно казалось мне прекрасным), я наслаждался мягкими движениями ее белых рук, мерцанием ее угольных волос. Несколько раз я фотографировал ее, но негативы, увы, оказались неудачными.

Я подарил ей томик «Дня поэзии» со своими стихами (до какого кретинизма, однако, может докатиться почти сорокалетний влюбленный мужик!). Однажды я даже провожал ее после закрытия бара. Она была мила, о чем-то со мной болтала, но дальше входа в метро провожать себя не разрешила и сказала, что телефона у нее нет.

По вечерам я частенько стоял у бара на противоположной стороне улицы. В освещенной витрине мне была хорошо видна Тамара, которая, стоя за стойкой, считала вырученные деньги, потом, глядя в зеркальце, подкрашивала губы и поправляла волосы, потом переодевалась (снимала белый халатик и надевала светло-зеленый плащ) и наконец исчезала (уходила она обычно через служебный выход).

Чувство жгучей нежности к этому обворожительному существу боролось с самолюбием, которое не позволяло мне, позабыв все на свете, броситься за ним вслед.

Дома я рисовал по памяти ее портреты, на которых она была и похожа, и непохожа. На портретах у нее был более благородный и одухотворенный облик – такой ее делала моя оголтелая влюбленность.

Два раза я видел ее на улице идущей под ручку с молодым человеком довольно приятной наружности. Наверное, это был ее муж.

После она пропала. Я все ходил и ходил в бар, все пил и пил крепкий кофе, но Тамары не было. Гордость мешала мне спросить у новой барменши, куда подевалась ее предшественница.

«Быть может, она больна? – думал я. – Или она устроилась на другом, более подходящем месте? Или она вообще бросила работу и живет теперь на средства мужа? А вдруг она умерла? Ее давно уже похоронили, а я и не знаю ничего!»

С тех пор я ни разу ее не видел. Иногда я вынимаю из папки портреты и подолгу гляжу на милое и вроде бы даже родное лицо. Судьбе было угодно, чтобы я повстречал на своем пути эту кофейную красавицу, и до конца дней моих она останется в моей памяти.

В Помпеях жили 20 тысяч человек. В Помпеях все улицы были выложены гранитными плитами. В Помпеях были водопровод и канализация. В Помпеях было множество лавочек и таверн. В Помпеях было три величественных форума и больше десятка храмов. В Помпеях были роскошные термы, два театра и амфитеатр, в котором могли поместиться все жители города. Помпеи были маленьким провинциальным городком.

Среди людей, не успевших покинуть Помпеи в тот роковой день 14 августа 79 года, был человек с козой. Коза, видимо, упиралась, не хотела идти, и поэтому человек задержался. На шее у козы висел бронзовый колокольчик.

8.12

Мотивы, побудившие Наполеона предпринять поход в Россию, неясны. Чего он хотел? Покорить этот загадочный полуазиатский народ и присоединить к своей и без того гигантской империи эти бесконечные пустынные пространства? Мало ему было покоренных народов и завоеванных пространств? Его поведение в полупобежденной стране было и вовсе необъяснимо. Почему из Москвы он не двинулся на Петербург? Почему не даровал свободу крепостным? Почему, сидя в Москве, он ничего ровным счетом не предпринимал?

Свойственные ему энергия и вера в себя внезапно его покинули. Добровольно отдав инициативу русским генералам, он со странным фатализмом ждал, что будет дальше.

Видимо, сама Россия – зрелище бескрайних полей и непроходимых лесов, среди которых теряются серые, нищие деревеньки, – и непостижимый для европейца угрюмый и терпеливый народ глубоко потрясли Бонапарта. Прогуливаясь по кремлевским стенам, он понял всю нелепость своей авантюры. Сознание совершенной трагической ошибки парализовало его волю.

Пожар Москвы вывел императора из оцепенения, но поверг его в ужас. Русские сами уничтожали свою древнюю столицу, свою гордость, свою славу, символ своего могущества на Востоке! За что же тогда они воевали с такой отвагой и с таким ожесточением? И что же им дорого в этом мире?

И Бонапарт бросился в бегство. Скорее, скорее назад, в Европу!

10.12

Подлинный мастер не продолжает традиции, а создает их.

И снова – белый лик одиночества.

Придя в Россию в 1812 году, Европа увидела сумрачный, холодный, глубоко враждебный ей мир, о котором ранее знала лишь понаслышке. Это была она – Гиперборея!

У Пушкина не так уж много стихотворений. В некоторые годы им не было написано и двадцати стихов, например в 1832-м, 1833-м и в последнем, 1836-м. Поразительно, что «Памятник» был создан именно в этом, последнем году. Свое лучшее – «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» Пушкин написал в 30 лет.

11.12

Я не экспериментатор. Я использую некоторые, уже давно сделанные открытия в области поэтической формы, которые, увы, не в чести у поэтов моего отечества. В сущности, я традиционен. Но меня привлекают свежие, еще не покрывшиеся пылью и плесенью традиции двадцатого столетия.

Ленинградский литературный мир меня сторонится, московский попросту не замечает. Я где-то сбоку, на самом краешке литературной скамейки. Легкий толчок – и я свалюсь.

12.12

Вернули стихи из «Нового мира».

«Ваши стихотворения читали члены редколлегии. К сожалению, из-за переполненности портфеля отдела поэзии ничего отобрать не удалось.

В. Сикорский».

Два года назад я попытался написать свою биографию.

Алексеев Геннадий Иванович, поэт, художник, архитектор, искусствовед, кандидат наук, доцент, старший лейтенант запаса.

Русский, но с примесью польской крови (прабабкой соблазнился обедневший белорусский шляхтич).

Беспартийный, но 15 лет был комсомольцем.

Член профсоюза, член Общества охраны природы, член Общества охраны памятников культуры и истории, член ДОСААФ, член Общества спасания на водах.

Достаточно образован, но языками не владеет (ему хватает и русского).

За границей не был и туда не стремится (видимо, патриот).

Ни в чем не участвовал, ни к чему не привлекался, никуда не избирался и ни к чему не примыкал – всегда был в сторонке. Вспыльчив, необщителен, нерешителен, мнителен и самолюбив.

Любит кошек, живопись кватроченто, венгерский токай и большеротых блондинок.

Пьет умеренно в узких кругах.

Появился в неуютное время – в 1932 году.

Отец был военным, мать – женой военного.

До 1941 года был «гогочкой». Во время войны скитался по Северному Кавказу и Средней Азии, ночевал в бомбоубежищах, голодал, болел и отирался на толкучках.

В 1948 году решил стать писателем.

Окончил школу в 1950 году (довольно успешно).

Окончил институт в 1956 году (весьма посредственно).

Окончил аспирантуру в 1963 году (несколько неожиданно для себя).

Защитил диссертацию в 1966 году (с грехом пополам).

Стал доцентом в 1975 году (вполне заслуженно).

42 года прожил на Васильевском острове в сыром городе, который некогда был столицей Российской империи.

Первый раз участвовал в выставке живописи в 1952 году.

Первое литературное произведение создал в 1953 году.

Первое стихотворение опубликовал в 1962 году.

В 1976 году была напечатана его первая и пока единственная книжка стихов под туманным названием «На мосту» (кто-то из критиков ненароком изменил в названии одну букву и получилось гораздо убедительнее – «На посту»).

В 1942 году чуть не погиб от взрыва авиабомбы.

В 1944 году чуть не помер от таинственной восточной болезни.

В 1964 году чуть не утонул в бездонном колодце.

В 1977 году едва не наложил на себя руки.

Посетил следующие города: Сестрорецк, Зеленогорск, Выборг, Приозерск, Подпорожье, Красное Село, Петродворец, Ломоносов, Гатчину, Пушкин, Павловск, Новгород, Псков, Вологду, Калинин, Москву, Углич, Тутаев, Ярославль, Кострому, Загорск, Владимир, Суздаль, Переславль, Ростов, Орел, Свердловск, Челябинск, Хабаровск, Ташкент, Фергану, Самарканд, Навои, Бухару, Ашхабад, Красноводск, Баку, Тбилиси, Ереван, Эчмиадзин, Сочи, Гагры, Армавир, Краснодар, Феодосию, Алушту, Ялту, Бахчисарай, Симферополь, Севастополь, Одессу, Киев, Львов, Калининград, Клайпеду, Каунас, Вильнюс, Ригу, Таллин.

Впервые влюбился в 1940 году – ей было 8 лет, и она была прелестна.

В 1954 году пытался жениться на генеральской дочке (она была очаровательна).

В 1958 году женился на дочке отставного артиллерийского капитана (она тоже была недурна).

Его собственная дочь родилась в 1970 году (сына он не хотел).

Алексееву 46 лет от роду. Он бородат. Волосы его седеют. Телом он еще крепок, но душа его надломлена. Врагов у него тьма, но от борьбы он уклоняется. Пользуется некоторым успехом у женщин, но часто бывает мрачен и считает себя неудачником.

Наград не имеет.

14.12

У входа в кафе-мороженое вертелась бездомная собачонка – тощая, некрасивая, беспородная. Когда я открыл дверь, чтобы войти, она ловко проскользнула внутрь.

Стоя в очереди у стойки, я наблюдал за собакой. Она быстро обежала весь зал, все обнюхала, подобрала с пола какие-то крошки, проглотила их и облизнулась. Потом она стала подходить к сидевшим за столиками посетителям и просительно заглядывать им в глаза. Кое-кто бросал ей кусочки печенья. Одна маленькая девочка протянула ей недоеденное мороженое.

Было заметно, что собака не первый раз в этом кафе; наверное она частенько кормится здесь по вечерам, когда закрываются все прочие заведения, где можно чем-нибудь поживиться.

Почему так жалко бывает бездомных собак и кошек? Ведь им живется, небось, получше, чем их диким сородичам, – около человека всегда найдется что-нибудь съестное.

К жалости примешиваются еще и угрызения совести за людей: они этих животных приручили, отторгли их от природы, а теперь многие из них брошены на произвол судьбы. Животные людям доверились, а люди их предают.

Вот эта жалкая собачонка – приюти ее кто-нибудь, и она станет преданнейшим, вернейшим существом, пойдет за хозяином в огонь и в воду. Но никому, ни одной живой душе она не нужна.

Днем она роется в помойках, а вечером побирается в этом кафе, пока ее не вышвыривают на улицу.

Иннокентий Анненский носил фатовские офицерские усы, которые были ему совсем не к лицу. Тонкие на концах, они лихо загибались вверх, как у Николая Первого.

А в лице Федора Сологуба было нечто слоновье. На поэта он тоже был не похож.

Нынче гробы не заколачивают. Нынче крышки прикрепляют к гробам посредством специальных замков (техника!). Щелк! – и готово. А жаль. В стуке погребального молотка было нечто символическое. Это был как бы стук в дверь потустороннего мира, как бы возглас: «Впустите!»

А человек, в чьих руках находится молоток, испытывает нечто ни с чем не сравнимое (это я неоднократно испытал на себе).

Много дарует нам цивилизация, многого нас, однако, и лишает.

19.12

Шедевр Феллини «В сетях дьявола». Опять Достоевский (гибель Свидригайлова). Девочка в белом с жуткой усмешкой на тонких красных губах. И белый воздушный шарик. По-настоящему страшно и по-настоящему хорошо.

Тяжкие пласты времени, скопившиеся в прошлом и наползающие из грядущего, норовят расплющить меня. Ощущение мгновенности, микроскопичности бытия нестерпимо.

Жизнь потрясает меня не своим многообразием, не щедростью своих бесчисленных внешних проявлений, а своей сутью – как непостижимый феномен. Прожив почти полвека, я не могу к ней привыкнуть и не перестаю ей удивляться.

Я равнодушен к конкретностям, в том числе и к конкретному человеку. Меня интригует, восхищает и ужасает человек вообще. Мне не дает покоя, меня сбивает с толку и повергает в трепет ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

Отсюда моя слабость к вечным темам: жизнь – смерть, добро – зло, надежда – отчаяние, прошлое – будущее, сон – явь.

22.12

В 12-м номере «Невы» шесть моих стихотворений (намеревались напечатать не менее десяти). И на том спасибо.

Среди опубликованного стихотворение «Надо что-то делать…» Полтора года тому назад его наотрез отказались печатать в «Авроре», усмотрев в нем опасную двусмысленность. Пути господни, как известно, неисповедимы.

Подолгу, терпеливо стоят в очередях и всё покупают в огромных количествах: колбасу – килограммами, консервы – десятками банок, апельсины – целыми сетками. Приходят домой, с жадностью поедают добытые продукты, снова отправляются в магазины, снова стоят в очередях и снова едят, едят, едят…

Из всех даров истории достойна внимания только культура. Что бы ее ни порождало, она всегда благо. И если культура вырождается – история топчется на месте. Проходят ненужные года, текут никчемные столетия, проползают безгласые, полуслепые эпохи.

В столовую входит горбатая старуха с большими выцветшими глазами навыкате. В руках у нее посох – длинная палка, корявая и сучковатая. Старуха полубезумна от дряхлости, и все разговаривает с ней, как с ребенком: «Бабушка, вам ложку? Вот вам тарелка, бабушка!»

Последняя, посмертная книга Леонида Мартынова. «Золотой запас». Гладко, благостно, бестревожно. Никаких трещин в старческом усталом сердце. Неужто «Золотой запас» так ловко отредактирован?

23.12

О, Кватроченто, приют моей бездомной души! О, мои мудрые наставники – Гоццоли, делла Франческа, Мантенья, Бальдовинетти, Беллини, Кривелли, Гирландайо! О, неземной, божественный Боттичелли! Стою в тени ваших аркад, скитаюсь по вашим каменистым дорогам, отдыхаю у прохладных ручьев в ваших долинах. Населяющие вашу страну мужчины, женщины, дети и величавые старцы снятся мне по ночам и грезятся наяву. О, Кватроченто, неувядающий благоуханный цветок минувшего!

Временами накатывает теплая волна воспоминаний – что-то из детства, отрочества, юности, а может быть, из первой моей жизни, а может быть, и вовсе из никогда не бывшего.

Аллеи каких-то неведомых парков, большие комнаты со старинными картинами на стенах, луга, усыпанные полевыми цветами, и загадочная, не очень широкая, тихая река с темной, почти черной водой и высокими зелеными берегами. И кто-то плывет по реке в длинной белой лодке. Быть может, это Харон? Быть может, это воспоминание о моей первой смерти?

И еще одна волна накрывает меня порой с головою – это чувство постыдного бессилия, ощущение невозможности совершить нечто важное, великое, ради чего я и пришел в этот мир. И странно – откуда мне известно о своем особом предназначении?

Опять Цветаева. Цветаевский эклектизм: нельзя любить одновременно Маяковского и Мандельштама – они полярны. Впрочем, ее поэзия между этими полюсами и пребывает.

Я не живу в мире, я нахожусь рядом с ним.

Интеллигентная милая женщина сказала мне: «У вас оригинальные, умные, изящные стихи, я с удовольствием прочитала ваш сборник. Но, знаете, такую поэзию способны понять немногие. Вы пишете для будущего. Вас признают лет через 60, не раньше».

С годами чтение прозы все более утомляет меня. Проза становится анахронизмом. Она порождена медлительными, ленивыми веками и предназначена для праздных людей.

Экономия средств – почти обязательное условие успеха для всех видов искусств, кроме прозы. Здесь чем сложнее, чем обширнее, чем витиеватее – тем лучше.

Жорж де Латур и Караваджо не реалисты. Их творения метафизичны, они над реальностью. Массовое сознание порождает эстетику полуискусства. Полумузыканты изо всех сил дуют в саксофоны, полупевцы, извиваясь в судорогах, хрипят в микрофоны, полупоэты выпевают свои полустихи под рокот гитарных струн. Но каков успех! Музыканту, певцу и поэту он и не снился.

У меня есть любимый пивной ларек. Он стоит в красивом месте – на набережной канала Грибоедова у Никольского моста.

Ценители пива ставят свои кружки на гранитные тумбы ограды и долго смакуют благородный напиток, закусывая его вяленой рыбой, которой всегда набиты их карманы.

Мне нравится наблюдать за пьющими и слушать их разговоры.

Степенные пенсионеры вспоминают прошлое и рассуждают о международной политике.

Бойкие работяги в промасленных ватниках смачно матерятся и подтрунивают над пенсионерами.

Офицеры в форме строго молчат и, выпив пиво, быстро уходят.

Одичавшие, спившиеся старухи тоже матерятся и переругиваются с пенсионерами и работягами.

Хорошо одетые люди средних лет и неопределенной классовой принадлежности подшучивают над старухами, рассказывают анекдоты и поглядывают на всех свысока.

Поджарые бородатые студенты разглагольствуют о чем-то мудреном и не обращают никакого внимания на окружающих.

Иногда у ларька возникает инцидент: кого-то толкают, оттаскивают в сторону. Доходит дело и до драки. Но все это как бы не всерьез, для развлечения. Пиво делает людей миролюбивыми.

Интересно, как я сам выгляжу у пивного ларька?

24.12

1962 год. Декабрь. Еду в Подпорожье читать лекцию об архитектуре. В вагоне холодно (−5º). За окном еще холоднее (−25º). Сижу в пальто и шапке и нервничаю. Это будет первая в моей жизни публичная лекция, самая первая. Не забыть бы чего! Не сбиться бы! Не потерять бы нить мысли! Не стушеваться бы перед большой аудиторией!

Приезжаю, выхожу из вагона. Температура воздуха уже −32 градуса. Весь поселок погружен в густой морозный туман, который подымается от плотины электростанции.

Иду в райком. Там меня радостно приветствуют, но выражают опасение, что по случаю сильного мороза на лекции будет немного народу. «Все равно надо читать, – говорят, – раз приехали, надо читать».

К началу моего выступления в зале сидел только один старичок в большой заячьей шапке с ушами врастопырку. После пришли две девочки среднего школьного возраста в теплых пуховых платках. Последним появился мальчик лет десяти в огромных, явно отцовских валенках.

Сначала я слегка запинался, но потом разговорился, и речь моя потекла плавно и красиво. Говорил я часа полтора, но совсем не утомился и мог бы говорить еще столько же.

Когда я закончил, в зале находился только мальчик в отцовских валенках. Он глядел на меня широко открытыми голубыми глазами. В глазах сиял восторг.

В тот же вечер я уехал домой. Был канун Нового года, и на станции скопилось несметное количество пассажиров, возжелавших провести праздник в Ленинграде. «Откуда их столько? – удивился я. – И как жаль, что они не ходят на лекции!»

Поезд брали штурмом. «Будто война! – думал я, изо всех сил пихаясь локтями. – Будто эвакуация!»

1942 год. Июль. Эвакуация. Красноводск. С трудом перебравшись через Каспийское море, мы с мамой живем на улице под открытым небом. Так же, как мы, на улицах, живут тысячи эвакуированных, поджидая своего поезда, чтобы двинуться дальше, в глубь Средней Азии. Температура в полдень +43 градуса. Воды не хватает. За ней приходится стоять у колонки по несколько часов.

Город голый, деревьев почти нет. Песок, асфальт, низкие глинобитные домики и нависающие над ними угрюмые красные скалы.

Каждый день от жары умирают грудные дети. Немцы, захватив Нальчик, подходят к Грозному.

В стихах Павла Васильева какая-то мрачная татаро-монгольская жестокость. В человеке ценил он только силу и беспощадность.

Лучше всего удавались ему кровавые сцены всяческих расправ. Был он этаким стихийным русским ницшеанцем. Ему бы – разбойником на широкий тракт, а он, бедняга, в сочинители подался.

Суриков создавал добротные иллюстрации к российской истории Ключевского и Карамзина. Сейчас они выглядят как кадры современных исторических кинофильмов. Все здесь «на уровне» – и антураж, и типаж, и реквизит, и композиция, и колорит. А Нестеров был русским прерафаэлитом. За это его Стасов терпеть не мог.

Лучшие в мире запахи – запах ландышей, запах лесной земляники, запах свежего сена, запах первых грибов и запах женских подмышек.

Филимоныч исчез в июле, в разгаре лета. Утром он не явился к завтраку.

Мама искала его у соседей, потом в овраге, потом у озера, потом в лесу за дорогой, потом… «Филька! Филечка! Филюша! Филимоша!» – звала она. Но кот не возвращался весь день, и весь следующий день, и всю неделю. Он вообще больше не вернулся.

«Ушел! – плакала мама. – Как он мог? Тринадцать лет мы кормили его, ласкали, расчесывали ему шерсть! А он, неблагодарный, бросил нас! Неужели ему было плохо с нами?»

Мы обшарили все углы, все укромные места на участке. Мы обошли все соседние дачи. «Хоть бы мертвого его найти!» – всхлипывала мама.

Соседи высказали предположение, что Филимоныч ушел помирать – кошки, предчувствуя свою смерть, всегда уходят из дому.

«Да, конечно, – сказала мама, – он не хотел огорчать нас своей смертью и ушел. Но как тоскливо было ему умирать в одиночестве!»

Этот красивый, пушистый, черный с белыми пятнами кот был членом нашей семьи. Однажды мой приятель принес его нам за пазухой (его жена не любит кошек и говорит, что от них болеют дети). Тогда это было крохотное существо с наивными фиолетовыми глазами, коротким острым хвостиком и очень цепкими коготками. По странному совпадению, с его появлением я резко изменил стиль своих стихов и обрел наконец свою форму (теперь я склонен усматривать в этом нечто мистическое).

К старости Филька совсем очеловечился и понимал много из того, что ему говорили. Иногда мы с ним ссорились, но это не мешало нашей дружбе. Его имя упоминается в нескольких моих стихотворениях, и я благодарен ему за то, что он жил на свете.

25.12

Большая честь – стать свидетелем конца света. Неужели он и впрямь неминуем? Неужели он и впрямь уже близок?

1945 год. Июль. Возвращение из Средней Азии в Россию.

Поезд идет на северо-запад вдоль Сыр-Дарьи. Бесконечные, заросшие камышом речные протоки с мутно-желтой водой. На каждой станции торгуют рыбой.

Ночь. Просыпаюсь оттого, что поезд стоит. Лежу и смотрю на светлые блики, проползающие по потолку. Снаружи доносятся голоса станционных рабочих, осматривающих колеса вагонов, слышно постукивание их молотков. Засыпаю и снова просыпаюсь. Поезд уже движется. Вагон покачивается, колеса стучат на стыках рельс. В Россию! В Россию! Четыре года я не видел леса, не видел берез и елок, не видел зеленых полей с ромашками!

Поезд подходит к Аральскому морю.

«Четыре… четыре… четыре… четыре, – выстукивают колеса, – четыре… года… не собирал грибов… не катался… не катался… не катался на лыжах».

Поезд торопится. Поезд несется на всех парах. «В Рос-с-си-и-и-и-ю!» – радостно кричит паровоз.

26.12

Была у меня поклонница. Жила в Москве. Училась в аспирантуре. Все писала и писала мне письма.

Однажды утром она возникла на пороге нашей квартиры. В одной руке у нее была маленькая, элегантная сумочка, в другой – огромный торт в красивой коробке, перевязанной голубой лентой.

Целый день мы с нею поедали этот монументальный торт. Целый день она смотрела на меня с восхищением.

Под вечер я сходил за почтой. Пришло письмо от другой поклонницы из другого города. Я разорвал конверт, прочитал. Письмо было наполнено восторгом.

– А можно и мне прочитать? – попросила гостья.

– Пожалуйста! – сказал я.

Она начала читать, и щеки ее побледнели. Не дочитав до конца, она отдала мне письмо. Через полчаса она заторопилась обратно в Москву и, сухо попрощавшись, ушла. Торт остался недоеденным.

Прошло с того дня года четыре. От нее ни слуху, ни духу. А я возненавидел торты. Меня от них просто тошнит.

В столовой посреди зала неподвижно лежит черный кот. Поза у него странноватая – лапы задраны кверху, а голова как-то неудобно запрокинута.

Кто-то подошел и потрогал кота носком ботинка. Кот не пошевелился.

– Кажется, он мертвый! – сказал этот «кто-то».

Подошел кто-то другой и легонько дернул кота за хвост. Кот не отреагировал.

– И точно, мертвый! – сказал этот второй кто-то.

– И чего тут удивляться? – сказала какая-то женщина. – В столовой такая еда, что даже кошки дохнут.

– Вот именно! Вот именно! – раздались голоса со всех сторон. – Кормят нас всякой дрянью!

– Он не мертвый! Не может этого быть! – воскликнула кассирша. – Он только что бегал и был очень веселый!

Женщина, выдававшая блюда, выскочила из-за стойки и склонилась над котом.

– Неужели он и впрямь помер?! – сказала она, жалостно всхлипнув. – Такой хороший был котик!

– Ты его за ухом пощекочи! – посоветовала уборщица. – Ты его за ухом!

Кота пощекотали за ухом, и он открыл удивленные янтарно-желтые глаза.

– Слава богу, жив! – со вздохом облегчения произнесла кассирша. – А то сразу – «дрянью кормят»! Не нравится – идите в другую столовку! А то сразу – «кошки дохнут»! Лишь бы языки почесать!

27.12

У меня во рту под языком был какой-то желвак, как теперь говорят – затвердение. Несколько лет он неуклонно рос и достиг размеров кедрового орешка. «Рак! – думал я. – Растет, твердеет. И место такое уязвимое – под языком. Конечно, рак!» Но к врачу не шел. Боялся, что мои подозрения подтвердятся.

Недавно выпала у меня пломба из корневого зуба, и я отправился к стоматологу. После того как пломба была восстановлена, я пожаловался на желвак. Стоматолог отнесся к желваку весьма серьезно и выписал мне направление к хирургу в лучшую городскую поликлинику.

Три мои попытки встретиться с хирургом оказались неудачными – все что-то мешало. «Это неспроста, – думал я, – ох, неспроста! Быть может, и не стоит мне обращаться к хирургу? Лучше пребывать в тоскливом неведении, чем глядеть в страшные глаза беспощадной правды. Протяну еще годика три – желвак-то растет не торопясь!»

Но все же, подавив в себе трусость, я предпринял четвертую попытку и попал-таки на прием.

Хирург оказался женщиной лет пятидесяти простоватого вида – коренастой, плечистой и коротконогой.

– У вас слюнной камень, и сейчас мы его удалим, – сказала мне эта женщина, очень похожая на мужчину.

– Как, так сразу? – удивился я.

– А чего тянуть? – ответила хирург и велела мне садиться в операционное кресло.

Через полчаса я выходил из кабинета с одеревеневшей от наркоза челюстью. В моем кулаке был зажат извлеченный из меня слюнной камень. Он был твердый, округлый и имел цвет слоновой кости. Формой он и впрямь походил на ядрышко кедрового ореха.

«Ну что ж, поживем еще немного», – думал я, натягивая пальто в гардеробе. Мне было немножко грустно, оттого что все обошлось так просто, безо всякой трагедии.

Пройдясь по Невскому, я зашел в распивочную и выпил полстакана по случаю благополучного избавления от многолетней напрасной тревоги.

«Дурак я, однако, – подумал я слегка захмелев, – давно надо было сходить к хирургу».

Челюсть моя оттаяла. Я пошевелил языком и осторожно ощупал то место, где торчал столь волновавший меня нарост. Теперь там было гладко, непривычно гладко и как-то пусто. «Все-таки приятно находиться на этом свете», – подумал я умиротворенно и покинул распивочную.

Обед с Д. в «Демьяновой ухе». Д. любит рыбу, и мы с ним уже неоднократно предавались чревоугодию в этом ресторанчике. Я предпочитаю мясо, но из вежливости не возражаю против «Демьяновой». Д., по обыкновению, рассказывает смешное, а я, по обыкновению, с удовольствием смеюсь. Сам я не умею и не люблю рассказывать смешное.

Д. спросил: «Сколько стихотворений написали в прошлом году? Десять? Двадцать?»

«Девяносто», – ответил я. Д. удивился.

28.12

Выставка «Искусство Ярославля». Помимо великолепных, хорошо отреставрированных икон большая коллекция портретов работы провинциальных живописцев начала прошлого века.

Красномордые, звероподобные купцы в поддевках, дебелые, рыхлые купчихи с бесчисленными кольцами на толстых пальцах, коллежские регистраторы с гладко зачесанными и напомаженными волосами, бравые штабс-капитаны с выпученными, бессмысленно-мутными глазами, их жены – уездные и губернские красавицы с игривыми улыбками на тонких бледных губах, отставные плешивые генералы с крестами в петлице и на шее…

Портреты написаны тщательно и наивно. Временами – почти Руссо, почти Пиросмани.

Много лет провалялись они в кладовых краеведческих музеев и вдруг предстали взору россиян второй половины двадцатого столетия. Очевидная непрофессиональность этого доморощенного искусства с лихвой окупается искренностью, почти детской и до слез трогательной.

Не зря старались провинциальные портретисты. Их добросовестность наконец-то вознаграждена – их творения выставлены в самом Петербурге! Об этом они не смели и мечтать.

29.12

Картина Клингера «Вечер».

Пологий склон зеленого холма. Невысокие деревья. Кусты с какими-то большими темно-красными цветами. На переднем плане четверо – три девушки в разноцветных легких одеждах и полуобнаженный юноша. Они играют в какую-то неизвестную мне древнюю игру. Юноша пытается набросить большой венок из роз на плечи одной из девушек, которая со связанными за спиной руками бежит, опасливо оглядываясь назад. Две другие девушки удерживают юношу с помощью длинных широких шарфов. В глубине картины пустынный, загадочный берег моря с голыми безжизненными холмами. Море фиолетово-синее с белыми барашками волн. На бледно-голубом вечернем небе розовеющие от заходящего солнца прозрачные облака.

Вроде бы ничего особенного – типичный академизм. Безукоризненный рисунок, хороший колорит, умело построенная композиция – не дает мне покоя. В нем заключена какая-то тайна. Где-то, когда-то я все это видел и тоже бежал по этой плотной, густо-зеленой траве к печально шумящему морю. И девушку, ту, первую, которая убегает, озираясь, я хорошо помню. Но где это было со мною, когда это было?

В «Алисе» Кэрролла больше поэзии, чем во всех сочинениях Гёте.

Мир гениального поэта четырехмерен. Но четвертое измерение сокровенно, оно открывается только гениальному читателю.

Не люблю Сартра. Сартровский экзистенциализм туманен, в нем можно найти опору для любой нравственной и общественной позиции. Сочинения Сартра женственны, они полны интеллектуального кокетства.

30.12

Писать нужно о самом главном, о самом-самом. Жизнь коротка, и преступно тратить ее на мелочи.

Позвонил Даниил Гранин. Сказал, что моя книжка (вторая) доставила ему большое удовольствие, что он не ожидал (первую он прочитать не удосужился), что он удивлен, что он озадачен и т. п. Еще сказал, что я занимаю в современной русской поэзии особое место.

Дневниковая проза от природы порочна, она страдает нарциссизмом. Впрочем, лирическим стихам авторское самолюбование присуще в еще большей степени.

Что для меня эти записки? Попытка подвести предварительные итоги? Еще одна возможность высказаться и очертить границы своего поэтического государства?

Я тянулся к строгому стилю и старался избегать литературных красивостей, но вряд ли мне это удалось в полной мере.

Внешне моя жизнь может служить образцом благоприличия. Я был пай-мальчиком, теперь я пай-дяденька и мне предоставляется возможность стать пай-старичком.

Трудно придумать более скучную и «правильную» модель жизни: примерный ученик, старательный студент, способный, подающий надежды аспирант, трудолюбивый, добросовестный доцент, интеллигентный, хорошо воспитанный стихотворец.

Ничего со мной не случалось, ни в какие сомнительные истории я не влипал, к суду ни разу не привлекался, с женой не разводился и незаконных детей у меня нет.

Двадцать лет надежд и безнадежности, усердия и нерадивости, веры и безверия, гордости и унижений, ожиданий и неожиданностей, страха и бесстрашия, падений и воспарений, самообольщений и саморазоблачений, доверчивости и осторожности, печали и ликования, эгоизма и самопожертвования, находок и потерь, ночных бдений и восхитительных, незабвенных снов.

31.12

Моя вторая книга не замечена, как и первая.

Как осмелился я стать поэтом? Да еще где – в России! Да еще когда – во второй половине XX столетия!

Используя успехи новейшей мировой поэзии и возможности воистину неисчерпаемого русского языка, я создал свою поэтическую систему. В моих стихах запечатлены трагические судороги сознания мыслящего и чувствующего двуногого, обреченного жить в жутковатую эпоху, когда судьба заблудившегося в собственной истории человечества повисла на волоске.

Обстоятельства моей жизни не споспешествовали моим деяниям, но моя воля смогла им противостоять. Я сделал свое дело.

Из почтового ящика извлек открытку с дореволюционной маркой. Знакомый небрежный почерк. Старая орфография. Петербург, Васильевский остров, Наличная улица, д. 21, кв. 53. Геннадию Ивановичу Алексееву.

Милостивый Государь!

Соблаговолите принять мое искреннее поздравление с Новым, 1981 годом!

Постарайтесь быть чуточку счастливым и не забывайте обо мне!

А. Вяльцева

Часы бьют полночь. Преодолена еще одна ступень на лестнице того времени, которое отпущено мне Великим и Неведомым.

1982

Человек в электричке, самозабвенно, с жадностью пожирающий грецкие орехи. Он раскалывает их с помощью ключа от квартиры. Электричка остановилась. Приехали. Ленинград. Все выходят. Человек продолжает есть орехи. Вагон опустел. Остался только человек – любитель орехов. В тишине раздается громкий треск скорлупы. Потом чавканье. И снова треск. Электричка трогается и задним ходом уезжает в парк. В ней человек, помешавшийся на грецких орехах.

Церковные свечи в коробках из-под шотландского виски (свечи продают в скверике у Преображенского собора).

Музыка Моцарта округла и уютна (идиллический пейзаж с пологими зелеными полянами и куполом кудрявых деревьев).

Музыка Бетховена угловата и неприветлива (суровый гористый пейзаж с нагромождением скал и неприступных каменных башен).

Музыка Шопена прозрачна и печальна (осенний лес в солнечный прохладный день).

Шопен и Бетховен полярны. Моцарт – золотая середина. У него все в меру.

Какой же пейзаж достоин Баха? Бах – тоже середина. Но он выше Моцарта. Он на земле не умещается. В его безмерностях сверкают звезды, сияют кометы, поблескивают бока планет. Человека тут не видно. Он незаметен. Он слишком мал.

Когда нечего сказать, лучше помолчать. Но многие предпочитают повторять уже сказанное – они опасаются молчания.

Символисты претенциозны, вычурны и слащавы. Но они расчистили завалы поэтической пошлости, нагроможденные XIX столетием. Акмеисты деланно благородны, архаичны и скучны. Они эти завалы старательно восстановили.

Самый ранний из моих предшественников – Алоизиус Бертран. «Гаспара из тьмы» прочитал с изумлением и удовольствием.

Маленькая старушка в белом платочке медленно бредет по улице и заглядывает в каждую мусорную урну. Что она ищет? Пустые бутылки? Кажется это называется – одинокая старость.

Отвратительные уменьшительные окарикатуренные имена: Вовик, Шурик, Стасик, Жоржик. Что-то собачье (Шарик, Бобик, Тобик).

Нехорошо, когда десятилетний подросток, с презрением озирая мир, сплевывает сквозь зубы на асфальт. Нехорошо плевать на асфальт. Нехорошо плевать на асфальт, нехорошо с детства презирать мир.

Опера – столь же нелепый жанр, как и роман в стихах! И то и другое надуманно, громоздко и неуклюже.

И снова – Блок ни разу не был в Крыму. Видать, не тянуло. Зато он был в Италии. Я уже много раз бывал в Крыму. И все тянет. Зато я ни разу не был в Италии. Хотя в Италию, признаться, меня тоже тянет.

Соревнуясь с самим собой, он одновременно выигрывал и проигрывал. Соревнуясь с самим собой, он одновременно бежит впереди себя и себя же догоняет. Это его забавляет. Соревнуясь с самим собой, он выбивается из сил. Но не сдается.

Блок любил далекие пешеходные прогулки, но не любил путешествовать.

И опять Настя со мною в Ялте. Наверное, ей жарко в этой кофточке со стоячим воротничком и длинными рукавами. Но ничего – терпит. Интересно, умеет ли она плакать? И любит ли она купаться?

Шедевры классической японской поэзии творили старики. В полном одиночестве, в заброшенных горных хижинах; они воспели печаль тихого угасания жизни на лоне вечно прекрасной и юной природы. Но ведь все эти люди писали стихи и в младые годы!

Пансионат «Крымский». У входа покрашенная серебряной краской сидящая фигура какого-то бородатого старца. Внизу – полустертая надпись. Наклонился, прочитал:

Академик Павлов.

Единственным подлинным самобытнейшим поэтом России в XIX веке был Фет. Он открыл эпоху символизма и прорвался в будущее. Верлен выглядит его способным учеником. Бедные французы! Они ничего не знают о Фете!

Я древний эллин, чудом очутившийся в варварском XX веке. С изумлением взираю на человечество. Оно бьется в конвульсиях, его мучают припадки эпилепсии. Когда началась болезнь?

Из 50 лет своей жизни целый год я прожил в Крыму – в Ялте, в Алупке, в Симеизе и в Коктебеле.

И еще я смею называть себя несчастным! А Волошин? Вот уж полнейший счастливчик!

Инвалид на пляже. Без обеих рук. Коротенькие, округлые культяпки беспомощно и страшно свисают с плеч.

В Крымском пейзаже царствуют четыре благородных дерева: пиния, кипарис, ливадийский кедр и крымская сосна. В разнообразнейших сочетаниях с морем, небом, скалами и самими собой они и творят все это.

В столовой за одним столом со мною сидит стандартный человек лет шестидесяти со стандартным круглым ликом, со стандартными, еле заметными маленькими глазками, со стандартными бровями и тонкогубым ртом и стандартным брюшком. На писателя он мало похож. Впрочем, какие только не водятся новые писатели! И наверное, это дурной тон – иметь типично писательский облик. Многие статьи об известных советских литераторах начинаются именно с этой фразы: «На писателя он мало похож». Выходит, что почти все писатели на писателей почему-то не похожи. Это озадачивает. Так и подмывает поиграть:

Вот повар – на повара

он не похож,

вот палач – на палача

он вряд ли похож

вот слесарь – на слесаря

он едва ли похож,

вот врач-стоматолог – на зубодера

он совсем не смахивает,

вот пианист – но он похож

скорее на скрипача,

вот разбойник – но на вид

он добрейший из людей,

а вот добряк – человек тишайший,

а поглядишь на него и вздрогнешь.

Глядя на Блока никому и в голову не могло взбрести, что он не поэт. И как это было чудесно, однако.

Но почему, почему мне так хотелось назвать свою дочь Анастасией?

Мир моей живописи симметричен, ибо симметричен и сам человек. Мир моей живописи таинственен, но человечен.

В нашем дворянстве был русский дух, и он сочетался с европейской просвещенностью. В нашем крестьянстве был русский дух и не было никакой просвещенности. В общем, была определенность.

Новое дворянство отсутствует. Его заменяет отчасти интеллигенция. Ей не хватает и подлинного русского духа, и подлинной просвещенности. На истинно русское претендует вульгарная и крикливая полуинтеллигенция, подвизающаяся на поприще массовой культуры.

Национальное выступает здесь в опошленном, окарикатуренном, балаганном виде. От него за версту несет водкой и хамством. Культура русского дворянства XIX столетия остается вершиной в духовном развитии нации.

Дня три тому назад в столовой на столе, за которым я имею удовольствие завтракать, обедать и ужинать купно с тремя прочими едоками, вдруг появился букет роз, вторгнутый в бутылку из-под кефира. Однако на других столах никаких цветов не обнаружилось. Все мы, четверо сотрапезников, были слегка этим обстоятельством заинтригованы. Вчера один из моих соседей по столу спросил официантку о розах.

– Это товарищу Алексееву! – ответила она. – Одной нашей девушке-посудомойке очень нравятся его стихи.

Сегодня вместо уже увядших роз из бутылки торчали гладиолусы.

Ну чем я не народный поэт? Посудомойки плачут над моими стихами!

А если без иронии, то даже здорово.

(И ведь проведала же она, что я поселился в Доме творчества, разузнала, за каким столом я сижу и даже на каком именно месте – букет-то стоит прямехонько напротив моего стула!)

Сейчас, когда я это пишу, Настя глядит на меня с какой-то тихой грустью и будто хочет сказать: «Бедный ты мой!»

Наверное, это Настя и ставит цветы мне на стол Притворилась посудомойкой – что ей стоит? Ведь была же она когда-то горничной дешевой гостиницы!

Есть женщины умные и есть женщины умничающие. Последняя разновидность непереносима.

Существует неприятная болезнь – недержание мочи.

Существует недержание речи – устной и письменной. Симптом последней – увлечение грандиозными формами – эпическими поэмами, романами в стихах и прозе. Европейская поэзия всегда страдала этим недугом. Все началось с Гомера, а далее Гораций, Вергилий, Торквато Тассо, Мильтон, Байрон, Гёте… И вот приговор истории: все и поныне читают Катулла, средневековых японцев, Вийона, Омара Хайяма, сонеты Петрарки и Шекспира. Но кто способен сейчас, кроме филологов, насладиться «Одиссеей», «Божественной комедией» и «Фаустом» или «Чайльд-Гарольдом»?

Учиться писать нужно у японцев. Они умели обходиться без мусора.

Стены многих крымских домов, выложенные из красивейшего местного зеленовато-серого камня, замазаны белой или голубой известкой. Украинцам красота камня непонятна. Для них побеленная глиняная хата – эталон изящной архитектуры.

У входа в парк, окружающий наш литературный дворец, растут две старые великолепные пинии с толстыми серыми, морщинистыми стволами и широкими расходящимися кронами. Каждый день я прохожу под громадными зонтами, и это доставляет мне большое удовольствие.

Седая, тощая, модно одетая и кокетливо подстриженная молодящаяся старуха. Она высохла от своего неженского ума и чрезмерной интеллигентности.

Увидев мои тапочки, она воскликнула: «О, где вы купили такую изящную обувь?»

Тапочки у меня обыкновенные – парусина с резиной, но я их слегка модернизировал, вырезав ножницами изящные детали. Голь на выдумки и впрямь очень хитра.

Давно уже хотелось сходить в Форос. Поехал.

Севастопольское шоссе – широкое, гладкое, с красивыми указателями и дорожными знаками, с белыми продольными полосами, разделяющими движение, бесполезными поребриками и железными ограждениями. По сторонам пейзажи умопомрачительной красоты. Автобус – экспресс. Не успел и пикнуть – уже Алупка и сразу же Симеиз, а за ним и Кастрополь. Невысокие, но прекрасные горы за Симеизом. Растворяясь в голубой дымке, они уходят на запад, в сторону Севастополя.

Приехал. Горы обступают Форос с трех сторон и нависают над ним. У них первозданный, легкий, романтический вид. (Почему я так люблю эти живые утесы, нагромождение скал и гигантских камней – я, родившийся и живущий на равнине?) На отдельно торчащей отвесной желтой скале – церковь! А поселок жалкий, крохотный, неуютный, пыльный. Народу мало, но по улицам, громыхая непрерывно, носятся грузовики: из-за деревьев торчит высокий стальной ржавый каркас – строят санаторий.

Крикливая бабка в автобусе:

– Ажно зло берет! Трутся, лезут, лягаются, ноги друг дружке топчут! Ишь сколько народищу понаехало! Отдохнуть все желают! Раньше не отдыхали и жили себе хорошо, без отдыху!

Иду по царской тропе. Передо мною идет кошка. Время от времени она обязательно величаво на меня поглядывает, но с тропы не сворачивает. Так мы с нею и идем царским путем с запада на восток.

Вдруг из кустов выпархивает большая птица с рыжими перьями на крыльях. Кого-то она мне напоминает. Да это же сойка! И здесь, в Крыму, оказывается, водятся сойки.

Живу, чтобы писать. Пишу, чтобы жить. Перестану писать – умру. Умру – перестану писать.

В Крыму я живу как подобает стихотворцу – сосредоточенно, без дрянских мелких забот. Ничто не мешает мне здесь глядеть в себя и в небеса. Ничто не стоит здесь между мною и Бытием, между мною и Временем, между мною и Смертью.

Сегодня у Насти с утра очень строгое лицо Что я натворил? Чем я провинился?

Однорукая девушка. Миловидная, светловолосая, светлоглазая, тоненькая, гибкая.

Левая рука обрублена чуть ниже локтя. Болтается пустой рукав кофточки. Отчего? Почему? Что с ней случилось?

Войны нет уже 37 лет.

Но дохнуло войной.

Мои коллеги-литераторы сплошь оптимисты. Им кажется, что они бессмертны. Но может быть, они впрямь бессмертны и смертен только я?

С каким старанием, однако они скрывают секрет своего бессмертия!

Приближается разлука с Крымом. Завтра я уезжаю на север.

Грустно.

Будто расстаюсь с любимой женщиной.

За 25 дней ялтинской жизни я написал 43 стихотворения. Что со мной творилось здесь, на берегах теплых сине-зеленых вод? Никогда в жизни я не писал так много. Никогда не писалось мне так легко. Что все это означает?

К добру это или к худу?

Я генерировал стихи, как мощная, хорошо налаженная, надежная стихослагающая машина новейшей конструкции.

Не то чтобы отличные, но добротные, вполне приемлемые ровные стихи.

Машина выпускала продукцию высокого качества, годную на экспорт.

Массандровский парк. Безмерно юная прекрасная нимфа в соблазнительной позе спит на скамейке в прохладной тени густого платана. Бедро ее обнажилось. Из-под края платья трогательно доверчиво выглядывают трусики, белые с синей каемочкой. Рядом журчит ручеек. В траве звенят цикады. Я в роли фавна, очень скромного, хорошо воспитанного интеллигентного фавна.

Улица старой Ялты, узкая и многолюдная.

На балконе еще одна нимфа – чуть постарше. Облокотясь о деревянную резную рамочку, она смотрит вниз. Ее полные загорелые груди, почти вываливаясь из широкого выреза платья, свешиваются над прохожими и проезжающими машинами.

Край счастливых, непуганых нимф.

Прощание с морем. Море во весь рост. Зримая и почти осязаемая беспредельность.

Село с хорошим названием «Доброе» (близ Симферополя).

Перекоп, Сиваш. Места великих сражений. История, ее капризы. Ее воля (или безволие).

Традиционалисты – евнухи при искусстве: охранять и не покушаться – все должно остаться в неприкосновенности, все должно остаться, как есть.

В народе русском всегда любят тиранов и разбойников. Поют песню о Стеньке Разине, поют песни и о Грозном царе.

В душе каждого русского раболепие непостижимым образом сожительствует с бунтарством.

Превыше всего русский человек уважает силу, откуда бы она ни происходила.

Светлые стены Преображенского собора под охраной черных бронзовых пушек, уставивших свои жерла в небо.

Очередной приступ любви к Городу.

Дом Мурузи. Тень Мережковского в полумраке парадного. Кажется – с тростью.

В искусстве нет вечных ценностей. Вечно ценно только само искусство.

Несмотря на сытый хохоток эпикурейцев, суровое молчание стоиков и блаженное воркование текстов всех сортов, нельзя не заметить, что жизнь – штука оскорбительная. Но какова сила соблазна! Все живут, все хотят жить, все делают вид, что ничуть не оскорблены.

Смеркается.

Стая белых «метеоров» у Тучковой набережной расположилась на отдых. Какие странные плавательные аппараты. (30-е годы, журнал «Техника молодежи», иллюстрации к научно-фантастическим рассказам – таким представлялось будущее). Их формы – само движение, сама скорость. Пространство посрамлено, покорено, обозначено. На их спинах сидят чайки – тоже белые, тоже с округлыми обтекаемыми телами. Но такими они были и тысячи лет назад.

В толпе златокудрых, светлокрылых созданий медленно поднимались к вершине, Оттуда, сверху, – свет, сияние. Там, на вершине, – вечное блаженство. Там меня ждут (Брамс, первая часть скрипичного концерта).

М. А. Читаю ему крымские стихи. Посвященное Л. Б. попросил перечитать еще раз. «Вот это да! Вот тут вы попали в яблочко! Сами-то понимаете, как это хорошо? А всё ноете – исписался, исписался… Поздравляю! Такое приходит к нам нечасто!»

Дарю стихи Л. Б. Читает. Глаза у нее увлажняются. Перечитывает, улыбается задумчиво. Глядит на меня. В глазах ее стоят слезы. «Может быть, это оттого, что мне посвящено?» Успокаиваю: «Дудин тут чуть не расплакался!»

Галерная гавань. Остатки старых катеров. Полуизгнившие скелеты шлюпок. Гнилые доски, ржавое железо. Дикие утки у берега (как много их в городе!). Движение утиных лап в воде. Черный кот со специфической мордой – белое асимметричное пятно на носу.

И снова – навязчиво и неотступно содержание искусства ограничивается его формой.

В день моего юбилея (он стал уже воспоминанием) был телефонный звонок. Тонкий, тихий. Прерывающийся девичий голосок: «Я хотела… Я давно люблю ваши стихи… они удивительные… открыли мне целый мир… Я стала какая-то другая… Я благодарю вас… Я желаю вам счастья… Я бы… Только вы меня простите, что я осмелилась… Я не могла… мне… но вы… нет… простите».

Это было лучшее из всех поздравлений.

Александрия. Вечер. Тишина. Безлюдье. Золотые липы. Алые клены. Лужи на дорожках. Ряска на прудах.

В отдалении на поляне маленький готический замок. Окна его светятся.

Людей около него не видно. Таинственный, заколдованный замок. Рядом со мною Гретхен. Она светлокудра и голубоглаза, как принцесса из сказок братьев Гримм. В ее руках фиолетовые хризантемы.

– Вот видишь – говорит она. – если бы не я, ты бы не пришел в этот удивительный сентябрьский вечер в этот прекрасный старый парк!

– Да, конечно, – соглашаюсь я. – Но если бы не я, ты бы не шла сейчас по этой чудесной аллее с этими изысканно-печальными осенними хризантемами в руках!

– Ты прав! – говорит Г. – Мужчины почему-то всегда правы. Отчего я не родилась мужчиной?

– Ну это ты брось! – говорю я. – Кому же еще быть женщиной, если не тебе! А мужчина из тебя получился бы занудный.

– Ты так думаешь? – спрашивает недоверчиво.

– Я в этом уверен! – заявляю я с апломбом.

Феллини. «Амаркорд». Так хорошо, что закладывает уши.

Дача.

Один из столь любимых мною безветренных, безмолвных пасмурных дней уже не ранней, но еще не поздней осени. Весь сад завален опавшими листьями. Издалека крик ворон. Моя мансарда. Курю трубку. Рядом горящая свеча. Думаю о Гретхен. Что делать мне с остатками жизни своей?

Тынянов. «Смерть Вазир-Мухтара». Краткость, отточенность, экспрессия. Безукоризненный и подлинно нынешний стиль. «Нескучная проза».

Что делать мне с прекрасной Гретхен? Она – порядочная женщина, и она жаждет определенности. О, свобода! Вот женщина, которая меня погубит.

Бог идет ко мне, я от него убегаю. Он все идет, а я все убегаю. Оглянусь – а он уже близко. Не убежать.

Отстоял вечерню во Владимирском. Поставил свечку за упокой души рабы божьей Анастасии.

Плохой из меня богоборец.

Что-то случится со мною, что-то во мне хрустнет и переломится.

Выживу ли?

В 20-х было кое-что – Зощенко, Бабель, Замятин, Пильняк. Булгаков, Тынянов, Платонов, Веселый. И до середины 30-х еще кое-что оставалось.

А Бунин там, средь галльских холмов, до конца 40-х рыдал по России.

Ах, Гретхен!

Левую руку свою грызу. Пальцы уже обгрыз, за ладонь принимаюсь. Грызу от растерянности – совсем растерялся.

Грибоедову повезло на памятники. Памятник в Питере, памятник в Москве, памятник в Тифлисе. Самый помпезный и нелепый в Москве. И стоит как-то глупо – спиной к бульвару, лицом к жалкому павильону метро. С Мясницкой его и не видно совсем. И все лишь за одну-единственную пьесу, которая, увы, до Шекспира слегка недотягивает.

Грузины нежны к Александру Сергеевичу по-родственному (княжна Чавчавадзе). Для них он почти грузин, а сочинение его – почти классика грузинской словесности.

Да, у Тынянова можно учиться искусству прозы.

Можно, не впадая в отчаянье, наблюдать за происходящим, время от времени недоумевая. Но уповать на будущее – ребячество.

Не могу смотреть на беспомощных, дряхлых собак. В их глазах тоска и какой-то горький стыд. Будто они виноваты, что так постарели.

Мелькание ног женщины, идущей торопливо. Мелькание ее чулок, ее туфель, шнурков на туфлях.

Вращение колес проносящихся машин.

Юный хам. Хам средних лет. Пожилой хам. Совсем старый хам. Хамье.

Скамейка. На скамейке старушки. Старушка в белом платочке, старушка в сером платочке, старушка в черном платочке. Судачат. Подходит старушка в синем платочке, усаживается на скамью. Теперь их четверо.

Общественная уборная в скверике. Над дверями изображены фигурки. Над одной – женская. Над другой – мужская. С разных сторон к уборной подходят, стараясь не замечать друг друга, особы разного пола. Неловко.

Подбегает потерявшийся породистый пес – молодой боксер. Чистый, холеный, видно, только что потерялся. С надеждой заглядывает в глаза прохожих. Как его, беднягу. Угораздило?

Маленький, совсем крошечный вьетнамец в военной форме. Армия воинственных подростков.

Семья: молодой, длинноногий усатый папа, стройная, совсем юная миловидная мама, хорошенькая дочка лет шести и старый, огромный, печальный сенбернар.

Радостный субботний перезвон колоколов Владимирского собора.

За гордыню, за гордыню мне наказание свыше! Я червь, а в мыслях своих высоко вознесся.

Настя – нить, тонкая, но вполне реальная нить, которая связывает меня с той Россией.

– Из кислой капусты варят борщ?

– А почему же нет? Только много, не надо жалеть.

О эти отвратительные, развращенные цивилизацией старухи, которые сидят во всех столовках и что-то жуют! Они так обленились, что сами не могут приготовить себе пищу.

Я не умею умирать и умру беспомощно. А учиться неохота. Я был неглуп, небесталанен, небесчестен. Кажется, я даже не был трусом. Я был. И это моя ошибка. Я по-прежнему неглуп (не выжил из ума), небесталанен (не растерял свой талант), небесчестен (не стал подлецом). Я по-прежнему есть. Быть ли мне дальше?

Перечитываю «Книгу». Хорошие стихи. И как их много! Неужели все это написал я? Не верится.

В «Книге» 850 стихотворений и 4 поэмы. Опубликовано лишь 104 стихотворения. Книга закончена в 72-м.

Есть повод для грусти. Есть повод для злости. Есть ли повод для смерти?

(К чему эти всплески? Давно пора успокоиться.)

В искусстве ценю только подлинно трагическое, но не воспринимаю трагедию как жанр. Шекспир кровожаден. В каждой пьесе – гора трупов. А какие злодеи – просто загляденье. В течение 3 или 4 актов они безнаказанно творят свои бессмысленные злодеяния. В финале непременно возмездие и добро торжествует. Возмездие сюжетно почти не мотивировано. Просто оно должно быть – как же без возмездия? И так выходит, что люди перед злом беспомощны, но их спасают («вдруг, откуда ни возьмись…»).

Ричард III – плоский двухметровый негодяй, маньяк-властолюбец и маньяк-убийца. Кровь льется рекой и стекает со сцены в зал. Убиенных около десятка. Среди них женщины и дети. Пресловутая «воля к власти» обращает Ричарда в хищного зверя. Это ненатурально и поэтому не страшно. Это немножко смешно. Это почти фарс.

Самые мрачные шекспировские трагедии – «Гамлет», «Король Лир», «Макбет» и «Ричард III» заканчиваются одинаково – поединком. Появляется спаситель, доселе где-то скрывавшийся, и преступник непременно погибает.

«Гамлет» хорош тем, что неоднозначен. Это, несомненно, лучшее шекспировское творение.

Есть простенькие, наивные, но бессмертные мелодии. В чем их секрет?

Эклектика – искусство цитат. Когда приходит усталость души и анемия мысли, наступает пора эклектики! Игра в бывшее увлекательна, что ни говори.

Во времена неэклектические эклектику презирают (и не без справедливости). Когда же эклектика господствует, ее величают творческой свободой (что хочу, то и процитирую, то и скопирую, то и перепишу)!

Эклектический «метод» дарует «творцу» блаженное чувство безответственности и успокоения – творить-то собственно и не надо. Эклектическое художество неподвижно. Однако в истории без эклектики не обойтись. Она нужна искусству – как отдых, как сон нужен человеку. Потом наступает пробуждение, рождаются новые идеи и формы, возникает движение, и все идет своим путем!

Архитектура – это формотворчество. В игре линий, плоскостей и объемов есть волнующая тайна, как и в странных сочетаниях светил на ночном небе. В архитектуре пространство становится физически ощущаемым и магически действует на сознание. Я не умею писать про… Мои научные статьи (приходится их все же писать) постыдно заурядны. Сносный историк из меня никогда не получится.

14 октября. Покров.

Электричка на Гатчину. Две женщины. Обеим за пятьдесят. Одна все говорит, говорит, все жалуется, все возмущается, все негодует.

«Молодые, красивые, поженились. И так стали пить, так стали пить, что спились совсем. И она его спьяну потом зарезала… Трактор с плугом по полю прошел, землю перевернул, картошка наружу высыпалась. А собирать ее некому. Дождик картошку вымыл – так она и лежит. И брать ее никому не разрешают. Хорошая картошка, крупная… Пришли водопроводчики – на ногах еле стоят. А еще утро. „Сейчас, говорят, вернемся“. Инструмент забыли? И ушли. Неделю их нету. Отправилась в жилконтору. Безобразие, говорю. А они мне: „Конечно, безобразие! Они, эти водопроводчики, уже целый месяц пьют. Мы их и не видим совсем. И уволить не можем – работать некому“».

Гатчина. Дождь. Дворец – почти руина (никто его не трогал – сам разрушился от ветхости и полного небрежения). Множество диких уток на пруду в парке. Утки сытые, гладкие, ухоженные. Ныряют, хлопают крыльями – резвятся! Дождь (мешает изучать гатчинскую архитектуру). От нечего делать решил пообедать (время еще не обеденное). Шашлычная. Шашлыков нет и в помине. Но водка имеется. В наличии также портвейн «Молдавский» – разновидность бормотухи. Сижу, обедаю, пью «Молдавский» (ведь дождь!). За соседним столом странная компания стандартно-жизнерадостно развязных парней. Мат, похабные анекдоты, хохот. За главного у них кудрявый голубоглазый верзила – сидит подбоченясь и гогочет громче всех.

Выхожу на улицу. Дождь (будь он проклят). Иду к собору, вхожу, снимаю кепку, вытираю ноги о коврик. Собор полон народу и сладкого дыма – праздничная заутреня. Хор. Красивые голоса, священник и дьяконы. Колеблющееся пламя сотен свечей.

Зажигаю свечку Насте. Стою справа от алтаря у большого распятия. Смотрю, слушаю. Почему-то очень волнуюсь. Хор славит Богородицу. Дым плавает высоко под куполом. Купол расписан. Живопись пожелтела и обрела золотисто-коричневый рембрандтовский колорит. Рядом со мною на полу, ничком, сжавшись в комочек, серая старушка (серое пальтишко, серый платочек, серые боты). Она не двигается (уж не померла ли?).

У образа спасителя стол. На столе поминальные бумажки и подношения: батоны, городские булки, яйца, яблоки, куски пирога, пакетики с какой-то снедью.

Хор: патетика и наивность молитвенных слов.

Большая люстра над алтарем гаснет. Мягкий полумрак, живое, дрожащее пламя свечей. Священник с короткой седой бородкой хорошо поставленным актерским голосом (амплуа трагика старых добрых времен) читает проповедь. Он говорит о празднике Покрова, о милосердии Богоматери, о чуде, о спасенном граде, о справедливости и доброте господней. Монолог впечатляет – слеза проползает по моей щеке и застревает в бороде.

Проходят с блюдом «на содержание храма». Кладу полтинник. Настина свечка уже догорает.

В вагон входят несколько женщин в резиновых сапогах с сумками в руках. Вода капает с их одежды (дождь все идет, подлец). На сапогах – грязь. Женщины возбужденно и вроде бы даже радостно говорят громко, смеются. Располагаются поблизости. Вынимают из сумок еду и поллитровку водки. Едят, пьют, горланят. Пробуют затянуть песню.

Они с поля. Собирали капусту или картошку. По случаю дождя их отпустили пораньше. Вот они и веселятся.

Варшавский вокзал. Метро. Толпа. Тысячи незнакомых лиц. Россия. Двадцатый век. До его конца осталось 18 лет.

Прелестная Оля К. Впервые увидел ее 10 лет тому назад. Учил ее архитектуре и любовался ею при этом. Потом исчезла она из моей жизни. И вот возникла снова. Она, она, Оленька К., сидит рядом со мною в кафе Дома писателя и пьет вино и рассказывает о себе (работает в проектном институте, замуж не вышла, «жизнь не получается», «сама не знаю, чего хочу», «старею»).

Что означает эта встреча? И не перст ли это судьбы?

Черт побери, какие у нее глаза! А какой рот! А какие линии бедер! («Жизнь не получается!»

В XX столетии у старушки истории прорезалось чувство юмора. Она стала мрачно шутить. Ее черный юмор восхищает поэтов и живописцев. Они тоже принялись шутить и тоже очень мрачно. «Шутельные времена настают».

Утренняя улица. Два неподвижных автобуса у тротуара. Небольшая молчаливая толпа.

Кто-то переправился на тот берег. Чьи-то обезображенные смертью останки через час забросают комьями мерзкой глины.

Антиархитектура Вентури и Дженкса – утонченное варварство, упоение хаосом – порыв к самоубийству. (Герберт Маркузе, студенческий экстремизм конца 60-х, «культурная революция», нежная улыбка кругленького Мао). Забавно, что этот радикализм восхищает наших «зодчих». Культуру не сотворили, но уже утомлены ею.

Феллини. «Репетиция оркестра». Мягкое, не предвещающее ничего интересного, сбивающее с толку начало. Потом неясная тревога. Она нарастает. Появляются дурные предчувствия. Все явственнее вырисовываются грани зловещего конфликта.

И вот – взрыв! Смятение, ужас, хаос, безумие! Сейчас все рухнет, все погибнет, все исчезнет! Но – неожиданное спасение (чудо!). Все успокаивается, все откатывается назад, все возвращается на круги своя.

Это похоже на мои стихи.

Не цинизм, не смехачество, но горечь и смех сквозь слезы. Не возвышенная трагедия, но трагикомический фарс с надрывом, с припадками бешенства.

Улица Гатчинская. Не то чтобы какая-то особенная, но и не заурядная. Не то чтобы прекрасная, но вполне приятная, старинная (теперь уже старинная) улица Петроградской стороны, сплошь застроенная добротными домами в духе модерна и неоклассики, домами одного роста и одного масштаба – домами-братьями. Люблю Гатчинскую. Люблю прогуливаться по ней. Люблю разглядывать фасады – их окна, порталы, балконы, эркеры, карнизы, колонны, пилястры! Мне кажется, что и я Гатчинской приятен, что ей по душе мои прогулки, мое внимательное к ней отношение.

Радость казненных была безгранична.

Страсть к общению у некоторых людей – род недуга.

Квартира-музей Шаляпина. Стою, облокотясь о белый рояль. Предо мною на стульях сидят люди. Человек 50. Почти все пожилые.

Стараюсь не волноваться. Я рассказываю о Насте. Какой она была, как пела, какая у нее была жизнь, какая у нее была слава. Потом звучит ее голос. Потом пожилые люди обступают меня – всем хочется что-то сказать. Кто-то протягивает мне открытки с Настиными фотографиями. Кто-то просит мой телефон (чтобы сообщить о ней что-то важное). Кто-то говорит, что знает ее родственников.

Обрывки полученной информации.

В 1900-е годы не считалось тайной, что Вяльцева – внебрачная дочь графа Орлова. Два дома на Карповке она подарила своему брату – Ананию Дмитриевичу, который умер после войны. У него был сын – Дмитрий Дмитриевич, он тоже умер. Но жена его жива. Жива и его дочь – ее зовут, как ни удивительно, Анастасия Дмитриевна Вяльцева (поглядеть бы на нее!). До войны Настина могила была в порядке. Ее посещали еще жившие тогда Настины поклонники, приносившие цветы. После войны двери часовни были взломаны, окна выбиты, склеп был вскрыт (дыра в полу). Но прах, кажется, не был потревожен: гробы (Настин и ее матери) замурованы в боковой стене склепа. Брат Ананий Дмитриевич по бедности не мог привести могилу в порядок. Он куда-то ходил, просил, умолял, но тщетно. Часовня превратилась в подобие общественного сортира. У кого-то из родственников сохранилась большая коллекция пластинок, фотографий и, кажется, писем. Я счастлив – мне удалось для Насти что-то сделать.

В прошлом году исполнилось 100 лет со дня убийства народовольцами Александра II. Никто об этом не вспомнил. А между тем это событие было весьма знаменательным для России и для Европы.

…

У дверей мясного магазина мужик в сером (некогда белом) халате и с красивым ликом почитателя Диониса продает жалкий, фиолетовый, полувысохший труп цыпленка. Труп возлежит на картонной коробке. Рядом с ним бумажка. На бумажке начертано:

Цена: 1 р. 75 коп. за кг.

Мертвеца никто не покупает. Мужику скучно.

Правую ногу свою колочу молотком! Ступню уже раздробил, теперь займусь коленом. Колочу от тоски – совсем истосковался.

Гретхен сказала:

– Что ты все ноешь!

Ты красивый, талантливый, еще не старый мужчина. Ты доцент и кандидат наук и ты член Союза писателей. Твои стихи печатаются. Тебе пишут поклонницы. Каждое лето ты проводишь в Ялте. Студенты в восторге от твоих лекций. А я, молодая, привлекательная и совсем даже неглупая женщина, с тобой целуюсь!

Месяц-полтора тому назад скверик на Шкиперке привели в порядок – заново проложили дорожки, посеяли траву. Трава быстро взошла, сквер зазеленел.

Сейчас трава уже почти вся вытоптана. Люди с каким-то противоестественным упрямством ходят не по дорожкам, а по траве. Видимо, им доставляет удовольствие ее вытаптывать.

Русский человек – прямой человек, он любит ходить прямо, он предпочитает двигаться к цели напрямик. Кроме того, русский человек – это широкой души человек, а травка – мелочь. Русскому человеку на нее начхать.

Эквадорский художник Гуаясамин (выставка в Эрмитаже). Душераздирающий вопль насмерть перепуганного жизнью подростка (содержание). Вариации на знакомые темы Пикассо и мексиканских монументалистов (форма). Искусство, полностью пренебрегающее чувством меры. Спекуляция на искренности (есть такого рода спекуляции).

Стало тяжко на душе. Заболела голова. Заныло сердце.

Спустился вниз, в античные залы, и с удовольствием разглядывал греческие вазы. Краснофигурный кратер V века. Роспись – «Возвращение юношей после пира». Юноши в отличном настроении: кто играет на флейте, кто пляшет, кто хохочет и хлопает в ладоши. Домой они не торопятся возвращаться. И нам нравится это долгое многовековое возвращение. Им совсем неплохо на выпуклом боку античной вазы. Любуюсь ими. Потом и сам начинаю приплясывать ногами, и сам начинаю кружиться, подпрыгивать, хохотать и хлопать в ладоши. Где я пировал? Где мой дом? Откуда я возвращаюсь и куда?

Марк Анний Вер – сын Марка Аврелия, умерший мальчиком. (О, эти люди, жившие когда-то! Покоя мне от них нет!). Обломок саркофага поэта. II век после рождества Христова. Поэт изображен сидящим в окружении муз.

Лицо у него страдальческое (наверное, его поразила мучительная болезнь).

Как его звали? Что он писал? Неизвестно, все поглотило вечно холодное, ненасытное время.

Выставлены на всеобщее обозрение высокие, сморщенные, почерневшие остатки жреца Петесе.

(Человечество, движущееся в неизвестном направлении. Человечество, от которого я устал, на которое я уже нагляделся.)

Изощренность сложности и изощренность простоты. Предпочитаю последнюю, но временами тянет и к первой (все в конце концов приедается, даже простота).

Не люблю шепота, но боюсь кричать. Можно ведь так раскричаться, так разораться, так раззвонить, что все вокруг оглохнут или заткнут уши и ничего не услышат.

Стараюсь говорить ровным голосом.

– Какой вы спокойный! – удивляются мне.

– У вас железные нервы!

– Стальные, – поправляю я, – из нержавейки высшего качества.

Русский человек – не просто странный человек. Он очень странный, ужасно странный, невыносимо странный человек.

Я – русский. Я тоже странен. Я странен до неприличия.

Крашеная блондинка с большими, плоскими, бледными ушами, плотно прижатыми к черепу.

Лысый маленький человечек в шашлычной. Ест жадно – причмокивает, похрюкивает, постанывает, что-то нежно сам себе шепчет! Морщинистая сухая кожа шевелится у него на висках.

Красивый седобородый человек в автобусе. Рядом с ним не менее красивая, большая, гладко причесанная колли – черная, с белыми пятнами. Нос рыжеватый.

Ослепительно светлая блондинка (точно ненастоящая) в белой пуховой шапочке. Ресницы ее так накрашены, что глаз почти не видно.

Поэт Сергей Давыдов в приемной Союза писателей.

– Что же ты, Сережа, не пришел ко мне на юбилей? Что же ты меня не уважил? Что же ты пренебрег?

– Да я, старик, уехал тогда, уехал. Я уехал из города. Срочно, понимаешь, мне понадобилось уехать… вот я и уехал… Ты не обижайся, старик! Ты не обижайся! Не обижайся, не обижайся, старик, ты не обижаешься?

– Обижаюсь! Еще как обижаюсь.

– Зря ты это, старик! Зря!

Гляжу на солнце и щурюсь. Трудно глядеть на солнце, а хочется.

Нить Ариадны была тонка. Она легко могла оборваться. Тезей рисковал головой. Он был отважен. Он был герой. Героям всегда везет.

Сидя с раскрытым ртом в зубоврачебном кресле, я ощутил внезапно свою общность со всем человечеством. Слезы тихого восторга текли по моим щекам и затекали в рот. «Разве так больно?» – спросила врач, и я, устыдясь, перестал плакать. Во рту было солено и прохладно.

Философия живописи у Рериха куда значительнее его философских рассуждений. Последние слишком расплывчаты. Долгие годы Рерих блуждал в туманах восточной премудрости, пренебрегая европейской мыслью XX столетия. Его квалитативизм провинциален и архаичен.

Малый зал Филармонии. На сцене ленинградские поэты – Дудин, Шефнер, Азаров, Рывина, Шестаков, Векслер, Карпова, Барбас, Алексеев. Сижу с краю. Предо мною изысканный, сдержанно барочный, мерцающий скромной позолотой, полупустой тихий зал. Половина публики – пионерки в белых передничках (!) Подходит моя очередь.

– Выступает поэт Геннадий Алексеев! – громогласно объявляет М. А.

Встаю, делаю два шага вперед, вытаскиваю из кармана свои «Высокие деревья» с заранее вставленными закладочками, напяливаю на лицо очки, читаю.

Как ни странно – аплодируют. Даже больше, чем остальным читавшим. Кланяюсь, Сажусь на место. Когда представление заканчивается, подходят, выражают восхищение, суют в руки «День поэзии» (для автографа, спрашивают, где можно купить мои сборники). Почти успех.

Вестибюль. Стою в очереди за пальто. Подходит уже одетый М. А.

– Надо, надо выступать! – говорит он, по-отечески обнимая меня за плечи.

Уже на Невском догоняет меня какая-то запыхавшаяся дама с раскрытой книгой в руках. Последний автограф.

Угол Невского и Владимирского. «Сайгон». Кафе, ставшее клубом юных интеллектуалов и вольнодумцев, спорящих от страсти к общению с себе подобными (любопытное проявление инстинкта стадности).

Умные юноши и девицы часами сидят на подоконнике в тамбуре и сосредоточенно курят. У них трогательно беприютный, потерянный вид. При этом они преисполнены, однако, чувства собственного достоинства. Их выгоняют из тамбура. Они уходят, но вскоре возвращаются. Их выгоняют, и они снова возвращаются.

Рядом со мною за столиком пьют кофе двое. Один в широкополой шляпе и с кудрями до плеч. У второго голова совсем голая – лысины нет, и волосы острижены под машинку.

Первый говорит в ухо второму:

– Бу-бу-бу-бу-бу-ха-ха, бу-бу-ха-ха!

Второй говорит склонившемуся первому:

– Гу-гу-гу-гу-гу-хи-хи-хи-гу-гу!

У них очень интересный разговор.

Несколько лет тому назад один из сайгонствующих молодых стихотворцев позвонил мне и сказал, что хочет познакомиться. Вскоре после этого юный гений нанес мне визит. Он явился со свитой, состоявшей из двух его молодых, очень самоуверенных оруженосцев, и с двумя бутылками очень дешевой бормотухи.

Выпили. Помолчали. Один из оруженосцев сказал, что в искусстве все уже найдено и искать что-то новое бессмысленно и вредно Я не стал ему возражать. Мой собрат по перу стал читать стихи, довольно ловко имитирующие стиль раннего Заболоцкого. Когда он сказал, что закончил, я сказал, что мне понравилось, но не сдержался и намекнул на некоторую вторичность стихосложения. Зловещая тишина.

– Кажется, нам уже пора! – сказал молодой поэт. Все трое, как по команде, встали и пошли в прихожую одеваться.

– Всего доброго! – сказал я, закрывая за ними дверь.

С лестницы донесся смех. Молодым людям их визит показался смешным. А может быть, им показались смешными мои взгляды на литературу?

11.11.82. Брежнев умер. Что последует дальше?

Но вполне вероятно, что ничего существенного дальше не последует.

Настоящее творчество всегда индивидуалистично. Стадность претит искусству.

Продавщица в кафе-мороженом (наблюдаю за нею уже года два). Молода, недурна. В лице что-то лисье – острый подбородок, большой рот с тонкими, немного хищными губами (уголки губ опущены вниз), светло-зеленые глаза. Но почему-то всегда серьезна до угрюмости. Ни улыбки, ни смешинки, ни громкого слова. Будто она только что с похорон.

Воспоминание восьмилетней давности.

Дрожащая, сморщенная, коричневая старческая рука перебирает листы моей рукописи.

– Прочел с интересом… вы умеете… кхе-кхе, у вас есть чувство формы… и юмор ваш изящен… Альтенберг… был такой в начале века… австриец… похоже… Я не против… кхе-кхе… даже с удовольствием… но редколлегия…

– А вам не трудно было бы… я был бы очень благодарен… рецензию на рукопись моей книги… уже четыре года в издательстве…

Пустой, белесый взгляд выцветших, старческих глаз. Жевание тонких, бесплотных, серых старческих губ. Пауза.

– Конечно, я мог бы… кхе-кхе… даже с радостью… но в глазах литературной общественности я всегда был… сторонником русских традиций… кхе-кхе… русского классического стиха… будет странно – все будут удивлены… мне бы не хотелось… кхе-кхе.

Легкое постукивание дрожащих старческих пальцев о стекло, покрывающее стол (под стеклом фотографии великих поэтов).

Его уже нет. Умер.

«– Разве был Нарцисс прекрасен? – спросил ручей.

– Кто может знать это лучше тебя? – отвечали Ореады. – Он проходил мимо нас, к тебе же стремился, и лежал на твоих берегах, и смотрел на тебя, и в зеркале твоих вод видел зеркало своей красоты.

И ручей отвечал:

– Нарцисс любим был мною за то, что он лежал на моих берегах, и смотрел на меня, и зеркало его очей было всегда зеркалом моей красоты».

Медленно, торжественно, неумолимо наполнялась моя жизнь горьким хинином унижения. И вот она наполнилась прямо до краев. И вот уже нет жизни, вместо нее – унижение. И коль скоро я его терплю, я его достоин.

Безумия в мире многовато. А разума не хватает. Но разум все же одолевает безумие. Пока еще одолевает.

Читаю стихи поэтам.

Поэты никому не известные, но усердно пишущие.

Всплеск восторга, для меня внезапного.

– Это окно! Это окно в будущее! Мы все здесь, а ты уже там, далеко!

Пожатия рук, объятия, даже поцелуи (поэты не совсем трезвы). Кто-то говорит о мудрости вселенской, о Декарте и Спинозе. «Это наше, русское!» – кричит кто-то.

Голова сфинкса Хатшенсут. Глаза огромные, как у лемура, но продолговатые и доходящие до висков.

Голова так прекрасна, что смотреть невыносимо. И что-то есть в нем, да, да – что-то есть в нем Настино! Не зря ведь я когда-то любил Хатшенсут почти так же, как люблю теперь Настю.

Наверное, душа Хатшенсут стала Настиной душой. Наверное, это всё одна женщина – разные ее обличья.

Сон.

Я жучок. Черный с белым пятнышком на спине. С длинными коленчатыми усиками. Сижу в спичечном коробке. Долго сижу. Почти всю жизнь. Сначала скребся, пытался выбраться на волю. После устал, привык, смирился. Иногда коробок приоткрывают и рассматривают меня с интересом. «Счастливый жучок! – говорят. – И очень смирный!»

Прижмись щекой к моей бороде, о, возлюбленная моя Пенелопа.

Прижмись своей нежной белой щекой. К моей рыжей, жесткой, лохматой бороде, о неверная моя Пенелопа! Отойди от меня, о подлая Пенелопа! Отойди прочь!

Когда долго не перечитываю свои стихи, впадаю в уныние. Перечитаю – и душа возвеселится.

Да, да, я сделал все, на что был способен! И даже то, на что способен не был, но что мне хотелось сделать!

Для чего поэт читает поэта? Не для того, чтобы восхититься талантом соперника (все поэты – соперники). Поэта интересует способ, которым пользуется соперник (даже если последний жил четыре века тому назад). Ибо стоющий поэт не сможет пользоваться чужим известным способом, он должен иметь свой собственный, он должен его создать, изобрести.

Читая Пушкина, я отдаю должное его таланту, тонкости его искусства. Но его способ меня не привлекает, ибо он рожден иной, отдаленной эпохой, ибо это не мой, а его, пушкинский способ.

(О, как часто эпигоны превосходят виртуозностью самобытных мастеров!)

Каждое утро одно и то же. «Зачем проснулся-то, зачем? Опять одеваться, мыться, причесываться, завтракать…»

Жить мне уже лень.

– Вы могли бы принять участие в казни?

– В качестве кого?

– В качестве палача.

– Нет, нет!

– А в качестве казнимого?

– Надо подумать.

Мимо окна проносятся разнообразные движущиеся механизмы: автобус, такси с шашечками на боку, зеленый грузовик с кузовом, синий троллейбус с длинными усами на спине, ярко-красный мотоцикл с коляской (шлем на голове мотоциклиста тоже ярко-красный), белая «скорая помощь», автокран неопределенного цвета, нежно-голубой грузовик-цистерна, огромный, почти черный тягач с прицепом на гигантских колесах, «Жигули» частных автовладельцев всех цветов, элегантный, длинный желтый заграничный автобус с увеличенными стеклами и красивыми белыми надписями на борту… Так бы сидеть весь день у окна и наблюдать.

А это что такое? Медленное и непонятное!

Спереди, там, где обычно располагаются мотор и кабина шофера, – живое существо коричневого цвета о четырех ногах, с длинными черными волосами на шее и на хвосте! А сзади – странной формы открытый кузов, в котором сидит человек в каком-то нелепом грязном балахоне. В его руках две веревки – они тянутся к голове четвероногого существа. Да это же телега! Телега, запряженная лошадью! И возница! В руках его вожжи! Оказывается, лошади и телеги еще существуют! Как это славно!

В музее Шаляпина дали на время (полюбоваться) неизвестную мне ранее Настину фотографию.

Она стоит во весь рост в своем «парадном» облачении – в таком виде она всегда и являлась перед публикой. Длинное белое, с бледными цветами, платье. Пышный, распахнутый у ног шлейф. Длинные разрезные рукава, до локтя открывающие руки. Лиф украшен жемчугом и, видимо, самоцветами. Не очень глубокое, сдержанное декольте. Шелковый темный (во всяком случае, не белый) пояс. Такого же цвета пышный газовый шарф, переброшенный через левое плечо. На груди сложной формы жемчужное ожерелье. На шее широкая черная (кажется, черная) бархатка с украшением из какого-то металла – не то из золота, не то из серебра. На пальцах перстни (их трудно сосчитать). Обеими руками она держит свернутые в трубочку ноты. На правой руке висит нитка крупного жемчуга, к ней снизу привязан большой веер из страусовых перьев (он полулежит на шлейфе платья, полуутопает в нем. Голова склонена к правому плечу и слегка откинута назад… На губах улыбка – виден ряд ровных, белых зубов (это и есть знаменитая «вяльцевская улыбка»). Настина фигура снята снизу и поэтому выглядит высокой. Фон у фотографии условный и очень темный, а Настя такая светлая, жемчужно-снежная, полупрозрачная.

Грядет мистическая встреча. Скоро я увижу Анастасию Вяльцеву живую (внучатую племянницу).

Жилище греха, вертеп сатанинский, пиратский Вавилон – Порт-Ройял погружается в морскую пучину. Воистину – наказание свыше.

Охтинский мост. В его силуэте, в его мощных, горбатых железных фермах есть нечто демоническое. Гигантское двугорбое животное – некий ящер – легло поперек реки.

Сампсониевский собор ночью с правого берега Невы. Призрак светящийся. Кресты мерцают на синем бархате низких туч.

С утра дул сильный, но теплый западный ветер – ветер с Гольфстрима. Деревья качались, дребезжало железо на крышах. Вода на Неве поднялась метра на полтора – ее поверхность почти сровнялась с берегами. Прохожие шли наклонясь, придерживая шапки и шляпы… К вечеру ветер стих. Опасность миновала.

Сон.

Проснулся. Рядом лежит Настя. В своем роскошном платье с веером у ног. С трубочкой нот в руках (как на фотографии). Лежит и улыбается. Лежит неподвижно. И улыбается неподвижно. И смотрит в потолок тоже неподвижно. На щеках нежный румянец, но он какой-то ненастоящий, как у куклы. Прикоснулся пальцем к ее руке – она холодная и твердая, как камень. «Мертва! – думаю я – Как жаль, что она мертва!»

Четыре дряхлые старухи за одним столом. Одна из них, на вид самая ветхая, говорит монотонным, безжизненным голосом робота, растягивая слова, как резину (робот не совсем исправен).

– Ко-о-гда мне бы-ыло ле-ет три-и-надцать, е-е-еще до рево-олю-юции, спра-а-ви-или мне но-овое па-а-альто с е-е-е-енотовым во-оротни-иком. И во-от, по-омню…

В кафе-мороженом две девочки (им лет по десять) с наслаждением, облизываясь, поедают мороженое, закусывая его пирожными. Блаженствуют.

Со страхом ощущаю, что предстоящая погибель человечества меня уже почти не тревожит. Это тоже от усталости. Аннигиляция души.

В возрасте сорока лет я перестал ловить рыбу. Эта страсть, многолетняя, пламенная страсть, покинула меня почти внезапно. Почему? Немножко жаль, что я ее лишился. Она постоянно приводила меня в соприкосновение с природой и порождала сосредоточенность души. Она дарила мне бесценные часы возвышенного одиночества.

Гретхен любит меня. Во всяком случае, общение со мной доставляет ей удовольствие. Она равнодушна к поэзии, но говорит, что я хороший поэт. Ей кажется, что я слишком пассивен, что мне следует бороться за свой успех.

Если бы я мог года три только писать! Если бы я мог раздобыть средства, чтобы три года побыть самим собой! О, если бы я мог!

Распятие во Владимирском соборе. Иоанн, теряя рассудок от горя, обхватил свою голову руками. Молодая и очень земная красивая богоматерь со сдержанной скорбью взирает на Христа.

Христос, закрыв глаза, склонил голову на плечо.

Фотография Маяковского, остриженного под машинку. Волевой, беспощадный квадратный подбородок, проницательный, не предвещающий ничего хорошего взгляд (как у Павла в «Четырех апостолах» Дюрера).

«Я хочу, чтоб к штыку

Приравняли перо…»

«Сдайся враг, замри и ляг…»

Человек с подобным лицом мог бы написать и не такое.

Нравственная программа Маяковского 20-х была полностью осуществлена во второй половине 30-х.

Впрочем, у Бодлера тоже было лицо, вполне подходившее к его стихам.

Жить бы где-нибудь на севере Европы в маленьком, тихом, уютном городке на чистенькой улице с чистенькими занавесками на окнах и чистенькими половиками на полу. Каждое утро здороваться с дебелой, аккуратной молочницей, с добродушным, аккуратным почтальоном, с аккуратно одетыми вежливыми девочками, идущими в школу. По вечерам в тишине сидеть у камина с пушистым котом на коленях и курить трубку. Жить где-нибудь в опрятной, скучной сказочной Европе, не слыша матерщины и пьяных воплей.

Но был бы я тогда стихотворцем? Вряд ли, наверное. Я был бы тогда аптекарем. И мечтал бы поглядеть на Россию, на эту огромную холодную загадочную страну, на ее беспредельные леса и степи.

Некий скиф регулярно много лет подряд мочился на площадке нашей лестницы между вторым и третьим этажом. Лужа не просыхала. Теперь он мочится внизу, у самой наружной двери.

Там всегда полумрак, и люди непременно ступают в мочу. А скиф, наверное, радостно гогочет, представляя себе это зрелище.

Иногда со дна моей памяти всплывает какая-то комната в старом петербургском доме – светлая просторная, с трехгранным стеклянным эркером. Этаж четвертый или пятый (сквозь стекло видны крыши соседних домов). Вечер, кажется, весенний (март, апрель). Лучи уже низкого солнца, пробиваются сквозь прозрачные тюлевые шторы и упираются в стену, обклеенную бледно-серыми обоями. На обоях крупные цветы, кажется, лилии.

Воспоминание 30-х годов. Я не жил тогда в такой комнате. С кем-то – наверное, с матерью – я пришел к кому-то в гости. Но отчего же так запомнились мне и этот эркер, и слегка раздвинутые тюлевые занавески, и эти солнечные пятна на стене?

Простой человек совсем иначе воспринимает течение времени, нежели интеллигент. Он не живет в истории, он рядом с нею. История движется сама по себе и скользит мимо. Даже если простой человек общественно активен и непосредственно «творит историю», он этого не замечает. Акт творения почти не отражается в его сознании и не закрепляется в его памяти. Простой человек живет не жизнью общества, не жизнью разума и даже не жизнью своих страстей – он живет жизнью материи, из которой создан, жизнью земли, воды и телесного своего тепла.

Древние старики Кавказа, живые свидетели давно прошедшего времени, ничего не помнят. Не оттого, что память у них ослабла, а оттого, что ничего примечательного не заметили. Просто жили, и всё.

Моей матери семьдесят лет Она была современницей многих великих и страшных событий бурного нашего столетия. Но о чем вспоминает она? О том, как вышла замуж, о том, как я родился, о том, как болели и умирали родственники.

Оно родилось чудовищем. Его кормили человеческим мясом, и оно росло. Вот оно выросло. Оно огромно и неповоротливо, оно еле дышит от своей непомерной тяжести. Кровь уже плохо пульсирует в колоссальном теле, не орошает неуклюжие конечности. Они загнивают, начинают отмирать. Толстая кожа трескается, лопается, покрывается язвами. Из пасти исходит ужасающее зловоние.

Но монстр еще долго будет жить – он большой. В нем много плоти и много влаги. В нем всего много.

Дом Ветеранов сцены на Петровском острове. Маленькая комнатка. Все стены увешаны картинами и фотографиями. Старинное кресло. Старинный шкаф. За столом пожилая, точнее, совсем старая, хотя и молодящаяся женщина. Ей 82. Ее зовут Вера Алексеевна. Она дочь Алексея Владимировича Таскина – аккомпаниатора Вяльцевой – и отлично помнит Анастасию Дмитриевну.

«– О, разве можно ее позабыть! Я ведь была ее любимицей!. Она называла меня своей дочерью, часто сажала меня к себе на колени, кормила конфетами, дарила мне кукол и всячески баловала. Это была удивительная женщина, ослепительная женщина, неземная женщина. Все ее боготворили. Все перед ней преклонялись. Но, знаете, она не знала нот! Она по слуху подбирала мелодию. Она нигде не училась и писала с ошибками. Она всегда была в толпе поклонников. Все русское офицерство было от нее без ума. На концертах первые десять рядов сверкали эполетами. Ее муж, полковник Бискупский, был высок, строен, красив. Она его любила безумно, и он ее – тоже. Когда он стал генералом, Анастасия Дмитриевна с гордостью говорила: теперь я генеральша Бискупская! После революции Бискупский оказался за границей. Ходили слухи, что он подкупил людей, которые выкопали гроб с телом А. Д. и привезли его во Францию. Там Вяльцеву похоронили второй раз. Чувствуя приближение смерти, она заказала в лучшем ателье Петербурга роскошное платье, в котором ей хотелось лежать в гробу. Платье велела расстелить рядом с постелью и любовалась им. У нее был твердый характер. Она не любила сантименты! Она была властна, горда и величава. У нее не было подруг, и к ней не хаживали знаменитости. Книг она читала мало. Но ей нравилось вышивать и печь пирожки.

Роста она была среднего. Жестикулировала сдержанно, говорила мало. Когда удивлялась чему-нибудь или задавала кому-нибудь вопрос, подымала левую бровь. Руки у нее были божественные. Осанка – аристократическая. В домах петербургской знати она была почетной гостьей. Но царский двор ее не замечал. Николай II благоволил к Надежде Плевицкой.

С другими певицами и певцами она не общалась и не интересовалась ими. Вагон ее был роскошен. Отец ездил с нею в этом вагоне по всей России, и из каждой поездки они привозили кучу денег. Отец часто простужался и поэтому даже осенью ходил по вагону в фетровых ботах. Вяльцева возмущалась: А. В.! (она называла так отца) Немедленно снимите ваши боты! Как вам не стыдно!

Ее приемный сын Женя Ковтаров был подкидышем – совсем младенцем его нашли однажды утром в саду. Вырос он страшным и не совсем нормальным мальчиком. Вскоре после смерти Анастасии Дмитриевны он покончил с собой.

Автомобиль Вяльцева не покупала, но у нее был свой выезд: лошади и коляска. Квартира на Мойке тесная и неудобная. Мать Вяльцевой была особа сухая и необщительная. О своем отце Анастасия Дмитриевна никогда не вспоминала.

Бискупский умер во Франции сравнительно недавно дряхлым старцем.

Свою горничную А. Д. звала Пашетта!»

Как много я уже знаю про Настю! Вначале была она легендой, прекрасным призраком. А теперь – совсем живая. Волосы русые, золотистые, глаза серые, ноздри тонкие – раздуваются. Наклонилась ко мне, благоухающая духами, шепчет в ухо: «Ты меня любишь? Люби меня, люби! Меня надо любить! Раньше все меня любили, а теперь ты один люби. Я тебе велю!»

Со двора доносится истошный живой крик:

– Я тебе так вмажу, что тебя от стенки отскребут!

После одного из концертов в Павловске толпа потерявших рассудок обожателей набросилась на бедную Настю. У нее отняли перчатки, сорвали шарф с ее шеи и растерзали его на кусочки. Анастасию Дмитриевну едва не постигла участь Орфея.

Ему говорили: держись! Но он не удержался на ногах и упал в объятия вечности. Из них ему уже не выбраться.

Зрелище ничтожества моего грандиозно.

Так давно несу свой крест, что он уже почти сгнил на моем плече. И стал легче.

Одесский юмор. Одесский жаргон. Одесские жулики. Одесские литераторы. Обаяние Одессы. Талантливость одесситов. Красота одесситов.

Одесса в русской культуре – как Венеция в итальянской.

Моей доцентской зарплаты хватает на пропитание (мое и дочери), на недорогое вино, на кофе, на книги и «на женщин». Впрочем, на женщин слегка не хватает. Скромный пиджачок, скромные брюки и скромные ботинки я могу приобрести лишь на свои весьма скромные гонорары.

Итальянский телевизионный фильм «Замкнутый круг». В начале вроде бы детектив, в конце – зловещий абсурд. Актер, стреляющий с экрана, убивает зрителей в зале кинотеатра. Убивает реальными пулями из «кольта» образца 1863 года. Жутковато!

Но меня опередили: нечто подобное должно быть в моем романе о Насте (опять знак мистический?).

Я уже боюсь и Насти, и своего еще не написанного романа, и самого себя.

По-прежнему люблю Коро. Люблю уже лет тридцать. Меланхолия его серых тонов мне ближе, чем гедонизм импрессионистов. Но и их я любил когда-то. Импрессионизм – искусство для юности.

Нынче в моде всяческие стилизации.

Ты ли это? Ты ли брела там, когда меня там не было, но не ждала меня, потому что знала, что я не приду туда, и тихо смеялась надо мною и над собою, и рвала цветы, не жалея ничуть, и что-то напевала, и не думала обо мне, потерявшем покой, потерявшем голову, все растерявшем, оттого что ты пела ночью, а меня там не было, и ты не ждала меня и слушала песни, которые пели так громко, так жалостливо, что слезы текли из тебя по щекам от удовольствия и изумления, но ты их вытирала и по-прежнему думала обо мне так: что делает он без меня, от меня отдаленный, от меня отсеченный, от меня оторванный злым пространством, и как может он пребывать, обходиться, оставаться от меня вдалеке, почему я не вижу его спешащим, торопящимся, спотыкающимся, падающим, поднимающимся, снова бегущим ко мне?

Нет, это не ты! Ты не была там, ты была здесь, и я был здесь, оба мы были здесь и будем здесь всегда, туда нас не заманишь.

Это стилизация под Г. Алексеева.

Я так отвык от литературных украшений, что положительно не способен сочинить сносную стилизацию в духе «ретро».

Как долго живут вещи!

Вот книга, изданная в Петербурге в 1900 году в типографии Н. Н. Скороходова на Надеждинской улице.

Ей уже 82, но страницы, хотя и пожелтевшие, прочны и упруги, печать не потускнела, и на полях хорошо сохранились пометки карандашом какого-то неведомого читателя. Наверное, он уже очень давно отсутствует на этом свете, и кости-то его рассыпались в прах (на петербургских болотистых кладбищах трупы истлевают полностью), а книжка-старушка отлично выглядит.

Человек, о котором написано в этой книге (Рёскин), по странной случайности тоже прожил 82. И Вере Алексеевне Таскиной, Настиной любимице, сейчас тоже 82. И львовской моей поклоннице, Софье Вениаминовне, опять же 82. Магическая цифра 82!

Муха летает по квартире. Единственная муха. Воспоминание о лете. Приятно. Пусть летает. Пусть живет подольше. С мухами у меня с детства какие-то трогательные отношения.

Эстетизм Рёскина имел довольно внушительное основание: папенька завещал ему пять миллионов. Годовой же доход самого писателя от издания сочинений был тоже немалый – сто тысяч фунтов.

Вспоминаю выставку Тёрнера в Эрмитаже, первую и единственную пока в нашем отечестве выставку великого Тёрнера. Зал был пуст. Имя живописца ничего не говорило русскому сердцу, а его шедевры казались непонятными.

Мне не хватает доброты. Да, да, я зол. И еще смею быть писателем!

Рёскин решил поселиться в Альпах. Он облюбовал себе одну не очень большую гору и попытался ее купить. Но крестьяне, на чьей земле возвышалась гора, заподозрили, что в ней зарыт клад, и запросили непомерную цену. От покупки пришлось отказаться.

Рёскин и Толстой – одного поля ягоды…

Толстой босиком ходил, хотя сапог у него было предостаточно. А Рёскин до того ненавидел железную дорогу, что даже не разрешал перевозить по ней свои книги.

Сказано: «Если ты с твердостью исполняешь свой долг, в конце концов ты полюбишь его». Я не полюбил свой долг. То ли потому, что исполнял его недостаточно твердо, то ли потому, что исполнял его недостаточно долго. Если последнее верно, то я могу надеяться, что полюблю свой долг.

Трагедийный жанр литературы бессилен перед трагедийностью двадцатого столетия. Кошмары нашего времени находят достойное выражение лишь в гротеске, в абсурде, в безумном сюрреализме. Рядом с Кафкой Шекспир выглядит впечатлительным, нервным юношей, а Шиллер – попросту ребенком.

Гретхен лишена немецкого мистицизма, но немецкая практичность у нее в избытке. А моя славянская душа корчится в судорогах, раздваиваясь между макро- и микрокосмосом.

Проповедничество соблазнительно. Проповедуя, веришь, что ты учитель жизни. Проповедничество бессознательно. Это пища для тщеславия.

Ум Джона Рёскина парадоксален. Его суждения о природе – о цветах, листьях деревьев, камнях и облаках – своеобразны и изящны. Его мысли об искусстве и смысле творчества тяжеловесны и наивны.

Живопись прерафаэлитов красива, но вторична. Кватроченто их завораживало, они стояли перед ним на коленях. Стоя на коленях, они слушали Рёскина. Он говорил: «Изображайте природу такою, какая она есть, и человека, каким он был».

Рёскин простодушно верил (или притворялся, что верил), будто во времена Скопаса и Праксителя греки были столь же прекрасны, как статуи их великих ваятелей, а в Италии конца XV века все женщины были похожи на мадонн Перуджино и Джованни Беллини.

Написал книжку стихов для детей. Отнес ее в издательство «Детская литература». Через два месяца рукопись мне вернули. Причина отказа: стихи недетские.

В искусстве, в том числе и в литературе, прощупываются или неприкрыто выпирают наружу две основные темы: возмущение бессмысленностью жизни или упоение ее кажущимся смыслом.

Смысл жизни, если он имеется, нам неведом. Его поиски останутся безрезультатными. Оно и к лучшему. Жизни следует беречь свою сокровенность.

Великая тайна бытия и должна быть главной темой искусства, она должна светиться и мерцать в картинах, поэмах, симфониях и кинофильмах. Лишившись тайны своего существования, человечество неминуемо погибнет.

«Не будем также смешивать тщеславие с любовью к искусству».

Эта благородная и в общем-то безусловная истина высказывалась множество раз многими людьми в течение многих веков.

Однако проклятое тщеславие почти всегда смешивалось с любовью к искусству. Немало шедевров порождено почти одним тщеславием. Если искусство в целом является для человека средством духовного самоутверждения, то отчего же не быть ему таковым для самоутверждения личности? В творениях великих мастеров (а многие из них были на удивление славолюбивы) яд тщеславия превращался в совершенные линии и формы, в удивительные сочетания звуков и слов.

Но мизантроп ли я?

«И я был в Аркадии».

Нет, в Аркадии я не только был. Но я видел ее во снах. И просыпался от радости.

Вдруг откуда-то появляются тараканы и бегают по квартире. И возникает проблема: как от них избавиться? И начинается борьба с тараканами.

Каждому из нас предстоит свидание с вечностью И каждый из нас к нему не готов.

Долгие годы молодую, не слишком красивую женщину, изображенную Рембрандтом в виде Данаи, принимали за Саскию. И вдруг – новость! Это вовсе не Саския. Из мрака трех столетий выступил образ третьей возлюбленной живописца – Герты Дирке.

Рембрандт заселил свои полотна рыхлотелыми коротконогими женщинами, дряхлыми полуслепыми стариками и немощными старухами. Христос у него – жалкий лохматый нищий. Рембрандт презирал все идеальное. После 1660 года его гений стал затухать. «Синдики», «Еврейская невеста», «Семейный портрет» куда слабее «Ночного дозора» и «Титуса за книгой». Да и в «Блудном сыне» композиция не изумляет совершенством.

Рембрандта похоронили в церкви. Версия о том, что его старость была омрачена полным забвением, неубедительна.

«Позорно жить после сорока лет», – написал я в 77-м году. После пятидесяти жить вдвойне позорнее – пишу я сейчас, в 82-м. И продолжаю жить.

Блаженные послеполуночные «кухонные» часы. Они мои. На них никто не покушается. Они наполнены размышлениями, чтением хороших книг и творчеством. Часам к трем приходит сонливость. Клюя носом, я еще правлю написанное, и иногда сквозь дрему прорывается в мозг искра уже угасающего вдохновения. Я стараюсь растянуть это удовольствие, это покачивание разума между сном и явью, но Морфей упрям, и я засыпаю, уронив голову на свои рукописи. Очнувшись, отправляюсь в постель. Сплю долго и крепко. Сплю без сновидений.

Как всегда, в конце года трудно жить! Год – это мешок, который медленно наполняется днями (иные из них немало весят).

Сейчас мешок почти полон.

Ночью пришла ко мне как-то озябшая голая муза с фиолетовыми ногами. Я ее пожалел, закутал в свой халат, напоил горячим чаем.

Сидели с ней до утра, болтали о поэзии.

– А что вам больше всего дороже у Бодлера? – спросила она у меня.

– «Великанша», – ответил я, не раздумывая.

Самое темное время года. Быть может, поэтому душа так мается. В четыре часа уже сумерки. В пять – уже ночь.

Отчего я ее так не люблю? Почему раздражает и злит меня это жалкое, тщедушное, немощное, трясущееся, согнутое в три погибели полуживое существо, бывшее когда-то женщиной? На голове у нее всегда помятая старенькая шляпка, вышедшая из моды еще в предвоенном времени. В руках ветхий, ужасающе ветхий ридикюль едва ли не двадцатых годов. На ногах какие-то чудовищные боты. Несмотря на свое карикатурное старческое безобразие, она держится с достоинством и даже слегка надменно. В ее лице и в ее одежде заметны следы интеллигентности и благородства. Кто она? Почему так беспощадно одинока ее старость? Вся она – как укор кому-то, всем и мне тоже. Но за что она всех укоряет? Кто, кроме времени, виноват в ее дряхлости? Почти каждую неделю я встречаю ее в столовой на углу Гаванской и Среднего проспекта. По странной случайности, мы обедаем с нею в одно время – с четырех до пяти.

Не потому ли она вызывает у меня неприятие, что напоминает о неминуемой старости, за которой следует неминуемое исчезновение? Я стараюсь об этом не думать, я пытаюсь об этом позабыть, а она напоминает. Аккуратно раз в неделю: «И ты таким будешь, – будто говорит она мне, – и тебе этого не избежать, если умрешь ты вовремя, сохранив остатки жизненных сил».

Пастернак переводил не для денег (как, например, Ахматова), а для души. Переводил то, что ему хотелось переводить. Он заново переложил на русский величайшие шедевры мировой литературы. Его переводы по своему величию сопоставимы с его поэзией.

Литературная судьба Пастернака столь же красива, как и его творчество. Ему все удалось, за исключением пухлого и скучного романа, принесшего ему скандальный, обидный успех.

Мою «жизнь в литературе» можно разделить на несколько этапов.

1) Предчувствие творчества (до 1952 года).

2) Начало творчества (1952–1960 годы).

3) Поиски своего пути (1961–1962 годы).

4) Обретение своего пути и создание «эталонов» (1963–1972).

5) Дальнейшее движение по уже проложенной тропе, создание «стихотворной массы» и поиски вариации (1973–1982).

Найденная и освоенная дорога, кажется, уже пройдена. Искать ли новую? Или вообще бросить литературу и оставить себе только живопись?

День рождения и Новый год – как удары колокола, как склянка на корабле времени, безостановочно плывущем из мрака грядущего во мрак прошедшего.

С грустью наблюдаю приливы своей приближающейся зимы. Волосы редеют. Без очков уже не могу ни читать, ни писать. С трудом подымаюсь на четвертый этаж (уже на четвертый с трудом).

Стройная молодая женщина несет тяжелую, большую сумку. Ей нелегко. Тело ее изогнулось, плечи перекосились, рука, в которой сумка, напряжена до предела. И однако – сколько грации! Как изящен изгиб ее позвоночника! Как выразительно круглится бедро! Как красиво покачивание свободной руки!

Правда Босха и Гойи ближе всего к правде нашего «веселого» века. Но долгое общение с ними вызывает головокружение и тошноту. А кватроченто никогда не утомляет.

С карниза высокого дома срывается серый комок и летит вниз. У самой земли он вспыхивает серым пламенем и у него появляются крылья. Движение резко замедляется и голубь мягко садится на асфальт.

Не устаю удивляться мудрости природы. Ловко у нее все придумано. И надежно работают все ее живые механизмы.

Размышления о немцах. Энергия и дисциплинированность этого народа поразительны. Сконцентрированные и направленные в одну сторону, они могут творить великое и страшное. Гитлер это понимал.

Его режим продержался всего лишь 12 лет, а сколько было «сделано»! Сколько было захвачено стран, разрушено городов! Мир содрогался, наблюдая за деятельностью целеустремленных и неутомимых потомков столь досаждавших Риму древних германцев. Немцы проиграли в двух мировых войнах и сейчас они вне игры. Но будущее чревато неожиданностями. Дремлющий германский дух может снова пробудиться.

Разглядываю цветные фотографии звездного неба. Мириады светлых точек сливаются в клочки звездного тумана, в облака звездной пыли, мерцающей всеми цветами радуги. Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, миллиарды световых лет… Почему я, ничтожный я, жалкий комок мыслящей материи, ощущаю бездонность Вселенной и благоговею перед ее непомерным величием? За что, почему мне дарована эта таинственная способность?

Зловещая крабовидная туманность с розовыми «кровеносными сосудами» светящегося космического газа. Как некий полупрозрачный ядовитый моллюск.

Зачем, зачем любить?

Зачем, зачем страдать? —

поет Настя красивым, нежным, бархатным, шелковым, парчовым голосом, —

Хочу я вольной быть,

Лишь песни распевать! —

поет прекрасная, мертвая и бессмертная Настя.

И правда – зачем, зачем,

зачем, зачем, зачем

страдать? Зачем?

Ах, Настя, мне тоже хочется вольным быть!

Мне тоже нравится лишь песни распевать! У нас с тобой вкусы совсем одинаковые!

Перед фотографией трепещет огонь свечи, и от этого Настино лицо кажется почти живым.

Ну что ты, Настя, все молчишь? Упорно, упрямо молчишь? Проходят годы, а ты ни словечка!

С новым годом тебя! С Новым, 1983 годом. Представляешь – на земле уже 1983 год! Но с тех пор как ты ушла отсюда, люди не стали лучше. А земля стала хуже – грязнее. (31 декабря. Ночь. Без четверти двенадцать).

1983

Женщина – это не сама жизнь, но лучшее ее украшение.

Бывают культурные эпохи созидающие, основополагающие, открывающие ворота в неизвестное. И бывают эпохи уточняющие, дополняющие, комментирующие, открывающие маленькие калитки в заповедные сады красоты.

Античность – эпоха созидающая. Ренессанс – эпоха уточняющая и дополняющая античность.

Бывают и такие эпохи, которые уточняют уже уточненное (хочется предельной точности), например барокко и классицизм.

Случаются в истории и такие времена, когда уточняется уже неоднократно уточненное. Когда уточнение превращается в игру, в самоцель, когда творчество вытесняется манией уточнения. Такой была эпоха эклектизма и ретроспективизма в архитектуре XIX – начала XX века.

Для гордого смирение – погибель. Вот я и погибаю тихонечко.

Я разрушаюсь быстрее, чем мне казалось. Первый приступ стенокардии. Острая боль под ложечкой – отдает в легкие, в поясницу. Подняться на третий этаж – уже проблема. Ускорить шаг – уже опасность. Взять в рук тяжелый портфель – уже угроза.

Стенокардия – грудная жаба. Придется отныне жить с этой серой, пупырчатой, безобразной тварью в груди.

Писать о великом и вечном, о чем же еще?

Сидя на кухне, пишу о великом и вечном. Каждую ночь с одиннадцати до часу.

Из разговора с врачом литфондовской поликлиники:

«Они все такие оптимисты, эти писатели! Я говорю: „Вам надо жить осторожно, не утомляться, не обременять себя напряженной работой“. А они возмущаются: „Как! Что вы говорите! Нужно написать еще столько книг! Читатели ждут их!“ Они все такие, любят своих читателей, эти писатели, они готовы ради них умереть!»

Отчего неприятно слышать чей-то долгий, хриплый, булькающий, клокочущий кашель?

Отчего неприятно слышать, как вода капает из крана?

Отчего неприятно видеть южный свежий румянец на дряхлых щеках старика?

Почему светлые глаза к старости еще более светлеют?

Почему так много маленьких, горбатых старушек, но почти нет маленьких горбатеньких стариков?

Почему собаки бегают немножко боком?

Почему птицы (грачи, галки, чайки, воробьи) время от времени собираются в большие стаи и непрерывно кричат, перелетая с места на место?

Я жду семерку.

Прошла десятка, прошел двадцать второй, Прошел четырнадцатый. Семерки все нет. Прошел автобус номер восемьсот шестьдесят третий (откуда он такой взялся?).

Ко мне приблизился милиционер.

– Чего ждете? – спрашивает он.

– Семерку! – отвечаю я.

– Ну ждите, – говорит милиционер и удаляется.

Стою. Жду. Жду терпеливо.

– А зачем она вам? – интересуется милиционер, снова приближаясь.

– Домой мне надо, – отвечаю, – туда семерка идет, к дому моему.

– А-а-а! – говорит любопытный милиционер и снова удаляется.

– А пятидесятый вам не подходит? – кричит мне издалека милиционер.

– Подхо-дит – кричу я в ответ. – Только он здесь не е-е-ездит! Он по другой улице дви-ижется!

– Жа-аль! – кричит огорченный милиционер.

Передо мною живая Анастасия Дмитриевна Вяльцева (Настина внучатая племянница). Ей лет 45. Она миловидна и чуть-чуть похожа на свою двоюродную бабку. Передо мною Настино пианино, Настины фарфоровые безделушки, Настины портреты в рамке под стеклом. В моих руках пухлый альбом, набитый Настиными фотографиями. В моих руках Настина вышивка гладью по канве – большие яркие цветы.

Я сижу в коммунальной квартире дома номер 22 на Карповке. Этот дом принадлежал Насте. Но она в нем не жила – в нем жил Настин брат Ананий Дмитриевич. Он и после революции в нем жил. Он дожил в нем до 1959 года, когда он помер. А теперь здесь живет Анастасия Дмитриевна вторая (его внучка) со своей матерью (женой его сына) и своей дочерью (его правнучкой).

А вот и фотография Бискупского. Разочарование. Полное разочарование. Полнейшее разочарование.

Гладкое, белое, сытое, усатое лицо. Самоуверенность, безмыслие, бездуховность. Заурядный офицер из вырождающейся дворянской семьи.

Вот он с Настей. Вот он обнимает ее, вульгарно ухмыляясь. Вот он держит Настю на руках.

Оказывается, он был бонвиван, картежник и мот. Видимо, он быстренько просадил Настины денежки – управился до семнадцатого года. «Василек»!

Вот Настя с группой офицеров в Каменке. Вот она на крыльце лахтинской дачи. Вот она на крыльце своей каменноостровской дачи. Вот она в беличьей шубке и беличьей шапочке (очень хороша). Вот она в каракулевой шубке с высоким стоячим воротником (тоже прелестна). Вот она еще девочка – ей 12 лет, но она уже очаровательна. Вот записка, написанная Настиной рукой. Вот копия ее завещания.

Сын Анания Дмитриевича – Дмитрий Ананьевич в 1942 году по ложному доносу был арестован и тогда же погиб. В 1960 году его реабилитировали «за отсутствием состава преступления».

Долгое время в семье хранились Настины платья, Настин зонтик, Настины чемоданы и еще что-то Настино. Но постепенно все это исчезло. Дом ветшал, тихо разрушался. Сейчас – почти трущоба. Вяльцевы ждут переселения, но оно все откладывается.

Комарово. Дом творчества писателей. Знакомые литераторы в столовой. Знакомые сосны вокруг знакомых дач Настиных времен. Вечерняя прогулка перед сном. Вдалеке, в просвете между деревьями, мерцающие огни Кронштадта.

Бывают милые женщины. Не красавицы, но светятся изнутри каким-то ласковым светом. Рядом с ними хорошо. Глядеть на них – одно удовольствие.

О, как я боялся умереть в молодости!

Я сижу за письменным столом. Настина фотография стоит прямо передо мною. Всё так же спокойно, задумчиво, немножко печально, немножко иронично, всепонимающе и всепрощающе Настя глядит на меня. Под ее пристальным взглядом под шум комаровских сосен и стук колес за окном (оттепель) я начинаю писать свой роман.

О ней, о странной моей любви к ней, о себе, о жестокости времени, о величии творчества, о тайне жизни и смерти, о славе и бесславии, о бренности и бессмертии, о неумолимости рока, о небрежности и капризах истории, обо всем и ни о чем, о вечности.

Помоги мне, Настя!

(13 января. Быть может, тринадцатое число станет для меня счастливым?)

Мимо прошли двое. Услышал обрывок разговора:

– Просидели до утра. Всё говорили.

– О чем?

– Об отсутствии гармонии в мире.

– Да, гармонии маловато.

Гретхен земная, она спокойно стоит на земле или ходит по ней, не торопясь. А я ношусь над нею и над землею, отчаянно махая уже изрядно пощипанными крыльями, сам не зная, чего хочу. Гретхен знает, чего хочет.

Комаровская сладкая жизнь. Комплекс ощущений белой вороны, попавшей в стаю обыкновенных серых ворон.

Чтобы не волновать честную воронью компанию, притворяюсь немножко серым.

По утрам потолок надо мною с полчаса скрипит и сотрясается. Это наверху делает зарядку для похудения поэтесса Б.

Днем мои коллеги стучат на машинках. Стук спокойный, деловитый. В нем уверенность – пишем, что надо, и все, что напишем, будет воспроизведено в тысячах экземпляров на типографских станках.

А я тихонечко, как мышь, пишу от руки (машинка моя тяжелейшая, и я ее не привез), пишу нечто несусветное, от чего отшатнется любой печатный станок.

Есть простота особая, драгоценная, единственная в своем роде, простота выстраданная, с трудом разысканная или чудом обретенная – полученная из рук божества. Она объемна. Ее грани таинственно мерцают или излучают слепящий яркий свет. И есть просто простота – от бесталанности, душевной скудости, лени или усталости. Она плоская, двухмерная. У ней нет граней и выпуклостей. Зайдешь сбоку, поглядишь – и она уже исчезнет.

Проза Пастернака. После прозаического стального стиля Тынянова проза Пастернака податливо мягка и одурманивающе цветиста. Плетение слов интроумно и утонченно. Оно будто скрывает нечто, некую запретную истину. Оно провоцирует и тревожит.

Его густой раствор перенасыщен образностью. Редкостной красоты метафоры выпадают в осадок и скапливаются на дне сознания. Красивости приникают к красивостям. Красивости цепляются за красивости. Красивости наплывают на красивости. Красивости стягиваются в пучки и букеты. Красивости слипаются, как леденцы в банке.

После Тынянова ранняя проза Пастернака – как приторно-сладкий рахат-лукум после горчащего жареного миндаля. Это барокко или даже рококо. Это можно не любить, но этим можно и восхищаться. Лет двадцать тому назад я этим восхищался. Но и сейчас меня потрясает виртуозность, с которой созданы эти тексты.

Пастернаку удавались сложности. Вычурность была его стихией (в поэзии – тоже). Упрощаясь, он сразу терял лицо. Но его влекло к чуждой ему простоте. Будучи Пастернаком, в поэзии он хотел быть похожим на Пушкина. Будучи Пастернаком, и в прозе он мечтал стать Диккенсом. Метаморфоза Пастернака трагична. Гениальная безоглядность 20-х годов сменилась ученической оглядчивостью 30-х, 40-х, 50-х.

Упиваясь своей крепкой, терпкой, кисловато-горькой неодолимой меланхолией (от которой вяжет во рту и звенит в ушах), наблюдал явления слегка однообразной, но однако не надоедающей природы. Была оттепель. На небе было темно от скучных, плачевно серых туч. Шел дождь. Вода блестела в лужах. Грязный снег стрелял из-под колес машин. В проталинах зеленела трава. Январь, но все выглядело, как в апреле – еще недельки полторы, и наступит май.

И вот оттепель кончилась. Подморозило. Выпал чистенький, свеженький снежок. Появились лыжники. Дети возятся с санками. Солнце застенчиво выглядывает из-за сосен.

Подслушанное:

– Умирать как-то обидно. Но отчего бы и не умереть? В особенности если в хорошей компании…

– Да, умереть с приятными людьми – одно удовольствие!

А может быть, и впрямь смерть – это пробуждение? Проснуться, слегка зевнуть, потянуться, протереть глаза, понять, что проснулся, и вздохнуть облегченно.

Эй, прохожий! Вы что-то обронили! Кажется, это ваша голова.

Ах, вы ее бросили! Ну извините.

За стеной мой сосед прозаик П. опять передвигает мебель. У него страсть двигать мебель. У него зуд – перемещать в комнате мебель. И так он ее ставит, и эдак. В десятый раз он перетаскивает стол, в девятый – тахту, в пятнадцатый – торшер. Ему не скучно, у него есть дело.

Вчера он сказал мне:

– Моя норма – 6 месяцев. Больше я с бабой не валандаюсь – завожу новую.

План моего романа, кажется, готов (о, как долго он мне не давался!). Все улеглось, утряслось, притерлось. Главные узлы сюжета завязались. Я уже там, в своем романе, я живу в нем.

По вечерам гуляю с поэтессой Б., она любит гулять, и я тоже. Она все говорит, а я молчу. Потому что она разговорчива, а я – нет.

Она рассказывает мне об Альгамбре, об аббатстве Сен-Дени, об античном театре в Эпидавре, об отелях на болгарских «Золотых песках»… Она везде была, а я нигде не был, и поэтому ей интересно мне рассказывать.

Сегодня я подумал: а почему это так – она везде побывала и все видала, а я нигде не побывал и ничего не видел? Неужели она столь превосходит меня талантом? Или я просто рохля? Но потом я решил: это хорошо, что она объездила все страны: мне интересно ее слушать.

Рукопись моей третьей книги уже два года пылится в издательстве. Наконец-то ее соблаговолил прочитать главный редактор. Соблаговолил и сказал, что он ему не нравится, что это все тот же, знакомый Алексеев, а ему, главному редактору, хотелось бы чего-нибудь свеженького и если уж Алексеева, то другого, нового, невиданного.

Смешная моя жизнь, подпрыгивая на ухабах, катится под горку. Наблюдаю за ней с улыбкой.

Мой сосед П. снова перетаскивает мебель.

Пребываю где-то посередке между Перуджино и Босхом, претендуя, однако, на некую гармонию и в форме, и в содержании.

И как-то мне неймется, как-то мне неуютно, как-то мне не спится, не лежится и не стоится между светлыми прозрачными снами Перуджино и тяжкими, причудливыми кошмарами Босха.

Люди, живущие рядом со мною в этом тихом и в общем-то удобном для работы загородном пансионе, вполне спокойны и вполне нормальны. По их лбам не проползают тени сомнений. На их щеках неприметны следы душевных мук. В их глазах не светится красноватый огонек безумия. Среда их не травмирует. Время их не тревожит.

– Какой у вас номер?

– У меня нет номера, я не пронумерован.

– А у вас какой номер?

– Не помню я своего – память у меня дрянная.

– А у вас какой?

– Мой номер пять тысяч девятьсот пятьдесят третий. Я его хорошо запомнил.

– Ну а у вас, у вас, у вас какой номер, признавайтесь?

– У меня номер первый.

– Вот с вас и начнем.

– Что? Что начнете?

– Вот когда начнем, тогда и узнаете.

– Ну начинаете же скорее, о, господи!

Пастернак. Искусство рассматривания и всматривания. Читать приходится не спеша, чтобы ничего не упустить из того, что столь великолепно увидено. Однако тщательное всматривание неизбежно ведет к замедлению движения в изображении жизни. Мир в прозе Пастернака выглядит как в кино при замедленной (на самом деде – ускоренной) съемке.

Б. опубликовала 20 сборников стихов – 12 взрослых и 8 детских. Лет ей столько же, сколько и мне.

Каждоутреннее, ожидаемое, но всякий раз неожиданное столкновение с природой. Без пальто выскакиваю на крыльцо, устремляясь в столовую, и дух захватывает от свежего воздуха, воды и запаха утреннего, чистенького снега.

Легким больно от обилия кислорода, а сердце стучит возбужденно и деловито.

В нашем вестибюле постоянно дежурит тихая, серенькая старушка. Она вяжет или читает книгу. Когда она отсутствует, ее заменяет толстый, мордастый кот дымчатой масти. Он сидит в ее кресле, поводит желто-зелеными сощуренными глазами и следит за порядком. Он не вяжет и не читает, он добросовестно исполняет свои обязанности.

Печалюсь – мало печатают. Но ведь знаю – не оттого, что плохо пишу.

Печатали бы много – пуще бы печалился. Все бы сомневался – хорошо ли пишу?

Сорок лет со дня прорыва блокады.

Никогда за всю историю человечества ни за что не было плачено такой ценой. Но город стоил этой чудовищной жертвы.

Тому копейка цена, этому гривенник. А те вообще цены не имеют. И зазнаются.

Быть может, для мироздания понятие величины вообще не имеет существенного значения и нас понапрасну искушают все эти пропасти времени и пространства.

Пастернак временами чрезмерно изящен. Нет-нет да и оглянется на символистов и подпустит малинового сиропа. Он где-то на полпути от Бальмонта к Бурлюкам.

Почему народовольцы с таким мрачным адским упорством, с такой железной голодной свирепостью охотились за Александром Вторым? Неужто они и впрямь видели в этом добродушном либерале виновника всех несчастий России?

Оттого он и позволил им себя погубить, что был мягкосердечен.

Изо всех сил стараюсь не писать стихов. Они ко мне подбираются, они ко мне подступают, они меня обложили, как охотники кабана.

С середины 20-х Пастернак твердил о своей любви к прозе, о том, что проза выше поэзии. И превращал свою прозу в поэзию.

Концентрация образности в его первых прозаических опусах чрезмерна даже для стихов. Как слишком чистый и пряный апельсиновый сок, ее хочется разбавить кипяченой водой.

В «Детстве Люверс» (фамилия Люверс мне неприятна, в ней нечто механическое. Она напоминает по звучанию деталь какого-то станка или мотора) весь кусок от слов «Это началось еще летом» и до слов «…какая навязчивость идеями» – чистейшая поэзия в имажинистском духе. Все здесь забито замысловатыми, многозначительными, многоэтажными, величественными метафорами и эффектнейшими, роскошнейшими эпитетами.

Мало того что солдаты «крутые, сопатые и потные, как красная судорога крана при порче водопровода» (хотелось бы поболее точности: крутыми, в общем-то, бывают горы и повороты, еще яйца варят вкрутую, что касается красной судороги крана при порче водопровода – то это уже сюрреализм, вольность полнейшая), но им еще отдавливает сапоги лиловая грозовая туча, знающая к тому же толк в пушках и колесах (опять, между прочим, неточность – колеса принадлежат ведь пушкам, и упоминать их отдельно не следовало бы).

До невозможности красиво и это: «Они (элементы будничного существования) опускались на ее дно, реальные, затверделые и холодные, как сонные оловянные ложки».

Тут чудесная провокация. И нежданный пастернаковский юмор – стало быть, сонные оловянные ложки всегда холодны? А не сонные могут быть и теплыми? (Бодрую, теплую, совсем не сонную оловянную ложку приятно держать в руке.)

Женя Люверс мыслит, как двенадцатилетняя девочка, но смотрит на мир глазами искушенного наблюдателя и рафинированного поэта Бориса Пастернака.

Впрочем, это не так уж оригинально. Старый мерин по кличке «Холстомер» взирает на мир глазами великого мудреца Льва Толстого. Может ли вообще взрослый мужчина проникнуть в душу девочки-подростка?

Может ли человек, даже если он мудрец, вполне реально представить себя лошадью?

Нет, не может.

Но эти попытки экстравагантны, и в этом есть своя прелесть.

Я воспринимаю мир нерасчлененным, я вижу его гигантской, монолитной, многоцветной глыбой, в недрах которой скрыта какая-то тайна.

Пастернак видит мир как огромную кучу песка. Каждая песчинка вызывает у него любопытство и восхищение. Он копается в этом песке, роет в нем пещеры, коридоры, строит из него стены и башни. Как дети.

Две системы творчества.

Словесная простота (нормальный, скудный, тривиальный язык) и смысловая сложность (многозначность, многослойность, заинтересованность мысли, смысловые игры)!

Система вторая (Пастернак).

Словесная изощренность (искусственность, изобретенный заново язык с придуманными словами и навязчивым синтаксисом) и смысловая скромность (однозначный, открытый прямой смысл без тупиков и закоулков, без умственных затей).

Обе системы логичны. Сложные слова при сложном же смысле воспринимать вовсе невозможно. Или наоборот: сложный смысл при сложном же словесном материале вовсе неудобоварим.

И все же блуждать в джунглях пастернаковской прозы одно удовольствие.

Визит соседей по этажу. Он – поэт. Она – филолог, специалист по Льву Толстому.

Рассказал им о Насте. Взволновались, удивились, пришли в восхищение. Долго разглядывали фотографию.

– Какая прелесть! – сказала специалистка по Толстому.

Белая туманная пустыня – залив. Желтое, мутное пятно над заливом – солнце. Четыре точки вдали на заливе – рыбаки.

Тоненький-тоненький, писклявый голосок в сосновых ветвях – синица. Иду вдоль берега.

Тело снежной пустыни рассекают на белые крупные ломти темные сосновые стволы, дабы удобнее было воронам расклевывать (подражаю Пастернаку – не устоял).

Залив безмолвствует. А на шоссе рычат машины.

Утром на завтраке Б. была печальна.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Да, случилось, – ответила она, – из моей книги выкинули один рассказ. Правда, я знала, что его выкинут, но все же грустно.

– А много ли рассказов в книге? – спросил я.

– Много! – вздохнула Б.

– Так что же вы огорчаетесь?! – воскрикнул я с искренним удивлением.

После Б. рассказала свою родословную. Она из купеческой семьи. Ее дед торговал оружием.

– Стало быть, вы «Прекрасная оружейница»! – заметил я.

– А хорошо это или плохо? – осторожно поинтересовалась Б.

– Конечно же, хорошо! – вскричал я. – Вийон разбирался в женщинах.

В домах творчества жить хорошо. Одна проблема – уборные. Они общие. Когда ни придешь – на полу лужа.

Принимая во внимание это неприятное обстоятельство, начинаешь с большей терпимостью воспринимать те нечистоты, которые наполняют уличные сортиры. Тут ведь писатели, волокущие культуру в массы, тут ведь просветители и воспитатели!

В России со времен Алексея Михайловича не научились пользоваться уборными. Петр пытался научить, но тщетно. Другие дела отвлекли его, к несчастью.

Помнится, в Фергане к дворовой будке было просто не подобраться. А узбеки, не стесняясь, испражнялись прямо на улицах у дувалов. Чем глубже в Азию, тем пуще гадят.

Сегодня я написал первые страницы своего романа.

Прав был Житинский – писать роман и впрямь интересно. Погружаешься в некий придуманный тобою мир и живешь в нем, общаясь с созданными тобою людьми.

В конце десятой страницы появилась Настя. Пока что я не вижу её лица – она сидит ко мне спиной. И я еще долго не увижу ее лица – она будет меня интриговать, манить издали, искушать, мучить.

Перечитал написанное. Плохо ли, хорошо ли? Не могу понять. Пожалуй, плохо. Но надо добиться, чтобы стало хорошо.

Я не мог приблизиться и все же приблизился к ним. С большим трудом. Издалека они маленькие, но любопытные. А вблизи большие, но скучные.

И скоро я удалился от них и гляжу на них издалека. И никто, никто к ним не приближается. Жалко их.

Женщина должна быть нежной, изящной, кокетливой, ласковой, не слишком умной и немножко коварной. Как кошка.

Женщина должна быть только женщиной и ничуть не должна быть мужчиной.

Более всего я не терплю в женщине мужеподобие.

Мой сосед – прозаик П., неплохой писатель. И человек он хороший. Только странный. Все мычит – слова путного я от него не слышал. Видно, бережет он нужные слова для своих сочинений – все стрекочет и стрекочет за тонкой перегородкой его импортная машинка.

Мусульманство – религия азиатских торговцев. Христианство – религия европейских варваров и плебеев.

Настоящая литература должна быть откровением, как Евангелие. Подлинным ее героем может быть только мученик – как Христос.

Сегодня суббота – рыбацкий день. После полудня рыбаки уже начинают возвращаться домой, в город. Их множество. Вид у них жуткий.

На них толстенные ватники, какие-то нелепые кацавейки, зипуны, рваные полушубки! Поверх зипунов и полушубков натянуты брезентовые, насквозь промерзшие негнущиеся робы. На ногах огромные валенки с галошами, обмотанные для чего-то веревками, или нечто резиновое и совершенно бесформенное. На головах старые, ободранные меховые шапки или толстые мешки. Лица у них багровые от мороза, от ветра и от спиртного. Некоторые качаются, с трудом удерживаясь в вертикальном положении. Они волокут за собой салазки, на которых стоят их рыбацкие, обитые железом сундучки. К сундучкам привязаны коловороты для просверливания лунок во льду. Рыбаки похожи на каторжников, на зеков с Колымы.

У станции они делают привал, рассаживаясь на тех скамейках, что под всеми деревьями. Едят. Допивают водку. Делятся впечатлениями о рыбалке. В половине шестого вечера, гуляя, я вышел на берег и обомлел: в уже сгущавшихся сумерках по снежной пустыне залива откуда-то из седой пустоты, из-за горизонта, двигались сотни, тысячи темных фигур.

«Какой огромный город! – подумал я. – Одних любителей подледного лова в нем не счесть!»

На обед дают овощи – мелко нарезанную морковь, свеклу, кислую капусту, иногда зеленый горошек. Овощи пользуются большим спросом, и их немножко не хватает. Чтобы не остаться с носом, писатели еще до открытия столовой толпятся у дверей, а когда двери открывают, стремглав бросаются к этим яствам. Через пять минут овощей уже нет. Опаздывать нельзя.

Вообще литераторы прожорливы. То, что не могут съесть за столом, они уносят в свои комнаты и там продолжают есть.

В моем романе уже тридцать страниц. Пишется легко. Наверное, потому, что дурно. Настя, освещенная лучами зимнего, робкого, проникшего в мою комнату солнца, явно улыбается. Ей хорошо. А каково мне? Придется еще помучиться. Придется еще попыхтеть, попотеть. Повозиться с романом. Но он уже родился, он уже существует. И я его закончу, ибо всегда заканчиваю все начатое.

Забавно писать роман и одновременно писать о том, как он пишется.

Впрочем, нечто подобное уже было. Например, у Леонова в его «Воре».

Читая прозу Пастернака, вспоминаю эссеистику Валери. И там сложность стиля мешала восприятию смысла, и там очень много «как» и не очень много «что».

Я говорю поэтессе Б:

– Вы в струе. Вас несет течением. А меня прибило к берегу. Я в тихой заводи. Здесь камни, тина. Лягушки квакают. Правда, у меня есть время для размышлений. А когда тебя все время куда-то несет…

– Ох уж надоела мне эта струя! – вздыхает Б. Но она кокетничает. Струя не надоедает ей.

Проза Пастернака не вынуждает думать. Она меня заставляет следить за извивами словесных орнаментов и изумляться их замысловатости. Как и всякий орнамент, эта проза двухмерна. Она существует в плоскости.

Рядом со мною стоит человек. Он пахнет водкой, луком, селедкой и цветочным одеколоном. Иногда эти запахи веют надо мною все сразу. Получается коктейль из ароматов. Крепкий мужской коктейль.

Иногда же отдельные запахи вырываются из общей массы – то несет селедкой, то одеколоном.

Пьяная старуха в троллейбусе.

– Я племянница Чапаева!

Хохот.

– А что? Не верите? Точно. Я его племянница! Я на него похожа.

Хохот.

– А вообще-то я давно умерла. В тридцать девятом муж мой погиб на финской войне. Я и умерла с ним за компанию. Это только кажется, что я жива.

Хохот.

– А второго моего мужа под Кенигсбергом убили. После этого жить уж совсем расхотелось И я во второй раз отдала богу душу.

Хохот.

– Что вы хохочете, ублюдки? Я дважды помирала! Скоро в третий раз подохну, в последний.

Громкий хохот.

Трудно наткнуться на что-либо более жалкое и трагикомическое, чем глупая интеллигенция. Седовласая, очкастая, похожая на школьного завуча, строгая с виду дама звонит по телефону. Тон у нее постный, фразы построены удручающе тривиально и изобилуют иностранными словечками. Кажется, что она читает текст скучнейшей статьи.

– Мария Антоновна, мне бы не хотелось вас огорчать, но я вынуждена вас проинформировать. С первого февраля – это проверенные сведения – будут повышены цены на все виды почтовых услуг. Да, представьте себе! Тарифы возрастут в два-три раза! Торопитесь, дорогая Мария Антоновна, отсылать письма. Нет, нет! Это будет неэффективно! Торопитесь, моя дорогая!..

– Раиса Марковна, спешу вам сообщить пренеприятнейшую новость – с первого февраля… О нет. Это нонсенс! Да, конфиденциально…

– Виктория Юльевна представьте себе, с первого февраля… Нет, нет! Это не гипотеза! Но вероятность этого события ощущалась еще в прошлом году!.. Да, на всю корреспонденцию! Разумеется, как можно скорее!

Лет до тридцати я был дионисийцем. Но в этом дионисийстве виднелось что-то петушиное, ненатуральное. По натуре я рационалист. Почему мне хотелось быть дионисийцем? Потому что молодость больше доверяет чувствам, чем разуму.

И вот теперь я успокоился на подлинном и единственно возможном для меня аполлонизме. Но я попытался найти и нашел для него новое, свое собственное изложение, не имеющее ничего общего со стилистикой классической поэзии.

В этом был смысл моей деятельности в искусстве (почему был?).

Вечер. Идет легкий, мягкий, женственный снег. Там и сям среди деревьев горят яркие светильники. Их лучи столбами и конусами врезаются в снежную пелену. В столбах и конусах порхают белые мотыльки снежинок. Театр. Спектакль, отлично оформленный художником. Вернее, художницей – матушкой природой.

Пришел человек. Поставил на стол бутылку портвейна за два девяносто.

– Ты же знаешь, мне нельзя сейчас пить, – сказал я.

– Ничего, я сам выпью, – сказал человек.

Он просидел со мной три часа (мне хотелось писать, мне было не до него).

Через полчаса на его бледном нездоровом лице (он давно много пьет) выступили багровые, какие-то трупные пятна. Сначала на лбу над глазами. Уши тоже побагровели. Через полтора часа пятна переместились пониже, ко рту, к бороде. В конце третьего часа, когда бутылка (0,75) была пуста, его лицо снова было бледным, но бледнее, чем вначале, бледным как мел, как тот мел, которым белят украинские хаты – бледным с голубизной. Все три часа он говорил без умолку. Я не слушал, но, не слыша, чувствовал, что он без конца повторяет одно и то же. После опустошения бутылки он произносил слова с некоторым трудом, будто держал за щекой хлебный мякиш.

Почему я не прогнал этого человека через час после его появления – ведь меня ждал мой роман?

Потому что мне было жаль гостя, потому что я знал – ему непременно нужно выпить портвейн и при этом он должен без конца повторять одно и то же. Такой уж он человек.

Я рискую. Вся моя жизнь – сплошной риск. (Откуда во мне эта храбрость?) Но временами (и не так уж редко) я почти уверен в том, что деяния мои не напрасны, что рано или поздно их оценят по достоинству. Эти набегающие на меня волны веры в себя и дают мне силы для жизни.

Переводить поэзию должны добросовестные и умелые ремесленники. Всякий раз, когда за перевод берется подлинный поэт, он обманывает себя и читателя. Он неминуемо создает не перевод, а свое собственное стихотворение на заданную тему.

Известная формула «гения может перевести только гений» ложна. Гений по природе своего психического устройства не способен на имитацию и лицедейство. Он способен только на подлинное творчество. Он способен умирать только всерьез. Хорошо притвориться кем-то или чем-то может только посредственность. Но в любой настоящей поэзии содержится такой заряд внутренней сверхъязыковой красоты, что она неминуемо проявится под рукой бесталанного, но ловкого имитатора.

История – дама строгая. И все же частенько она усмехается. Писарев грозил Фету, что его стихи пустят на обклейку стен под обои. Но история усмехнулась, и стены стали обклеивать статьями грозного Писарева. А Фета не забывают.

Пушкин был очаровательно непоследователен. Восторгался Байроном и боготворил Анакреона. Подражал Вальтеру Скотту и сказкам Арины Родионовны. Дружил с декабристами и воспевал Николая. «В этом весь Пушкин!» – вскрикивают пушкиниянцы. Увы, в этом весь наш славный Пушкин. И никакая его деталь – ни цилиндр, ни бакенбарды, ни полы сюртука – из этого не выпирает.

Искусство проистекает не только из искусности, но и из искусственности.

Искусство – это искусственный мир, создаваемый людьми по своему вкусу. Но Искусство – это и огромный театр, где играют сотни тысяч актеров.

Ревнители строгой натуральности говорят: не надо ломаться! Но в чем же заключается задача актера, как не в красивом и исполненном своего смысла ломании?

Ничьи стихи мне не нравятся, в том числе и свои. Надо писать как-то по-другому. Как?

Долго мне казалось, что они притворяются, ваньку валяют. Не может быть, думал я, чтобы с ними… это для них… что чем… Нет, не может этого быть! Это было бы слишком! Это было бы черт знает что!

Но обнаружилось, что они, бедные, и впрямь дураки.

У варваров может быть своя примитивная культура – варварская. Поскольку варвары не умеют мыслить, они уповают на «чувство», на интуицию. Искусство варваров зиждется на стихийном интуитивизме. Оно похоже на искусство детей, и в нем есть свой резон. Здесь как бы творит сама природа – разумный человек еще не появился.

Приезжала Гретхен. Вошла красивая. На щеках алые пионы. В меня с нею вошел запах январского мороза и ее духов.

О, как приятно было снимать с нее запорошенную снегом шубку. А после шапочку! А после свитер, милые сапожки с меховой отделкой, вельветовые брючки и все остальное. Объятия наши были страстными до исступления. Давно мы не виделись. После на станции, вечером, она все льнула ко мне, и я все целовал ее, наслаждался вкусом ее губ и снега, который все падал и падал. Утром в постели нашел ее маленькую золотую сережку и едва не задохнулся от нежности и совсем еще свежих воспоминаний.

Написано 60 страниц романа. Моя встреча с Настей еще не состоялась. Я откладываю ее, я ее страшусь. Пока что я вижу Настю со стороны, издалека. Пока что я даже не знаю, что это она.

Нахожусь в комнате без дверей. Положение безвыходное. Замечаю в стене дырку от гвоздя. Ковыряю ее пальцем. Она расширяется. Запускаю в нее ладонь. Она становится еще шире. Выламываю кусок стены. Предо мною широкая дверь. Выхожу. Иду по длинному коридору, долго-долго иду по бесконечному, темному, узкому коридору и снова попадаю в комнату без дверей.

Положение безвыходное. Вижу дырку от гвоздя, но не трогаю ее, не ковыряю ее пальцем.

А может быть, все же ковырнуть разочек? Нет, не стоит. Положение должно быть безвыходным.

70-я страница романа. Первая встреча с Настей. На набережной. Не то Екатерининского канала, не то Мойки.

Вот уже третью неделю кряду восхищаюсь редкостному умению Пастернака писать красиво и непонятно.

Пастернак – чародей. Он шутя, играючи, дурачась на глазах у почтенной публики, превращает ничтожный мусор жизни в алмазы, рубины, топазы, бериллы, изумруды, сапфиры и аметисты. И вот уже больше нет ничего – остались только бесценные самородки. И немножко жалко мусора. И немножко скучно.

Рядом с Пастернаком Чехов и Камю выглядят беспомощными дилетантами – они совсем не умеют писать.

И опять над пропастью, и опять – стена. Можно сделать шаг вправо или шаг влево. Но лучший шаг – шаг вперед.

Прозаик Распутин – хороший прозаик. Хорош тем, что пишет правду.

Проза Распутина – подлинная русская проза. Ничего, кроме правды, в ней нет, ничего, кроме правды, в ней не найдешь, ничего, кроме правды, искать в ней не надо.

Русский человек больше всего на свете любит себя – русского человека, свою русскую силу, свою русскую выносливость, свою русскую беспричинную в общем-то, но неизбывную тоску, свой русский, неуместный, но раскатистый смех.

Роман не движется. Все еще 74-я страница. Первая встреча героев дается трудно.

Привыкаю глядеть на себя со стороны как на нечто уже законченное, завершенное и стоящее поодаль. Можно отбежать далеко-далеко и оттуда, издалека, рассматривать себя в бинокль. А можно подойти к себе вплотную и потрогать себя, поковырять ногтем. Вот он какой я нелепый!

Все забываю я что-то важное.

70 лет со дня Настиной смерти. Зажег свечу у ее часовни и долго смотрел, как она горит. Вторая свеча была зажжена во Владимирском соборе.

Вот и сейчас не могу вспомнить. Ах да – не остаться бы в долгу перед отечеством!

Стихи Джойса.

Зачем он их опубликовал? Зачем он их писал? Зачем, написав, он их не уничтожил?

Тексты рефлексии невероятно прочны. Пробовал их рвать руками – куда там! Пробовал их резать ножницами – безрезультатно! Пробовал их рубить топором – никакого успеха! Пытался их пожечь – они не горят!

Эффект преследования.

В автобусе неподалеку от меня – двое мальчишек, школьников. У них чудесное настроение – они хохочут, возятся, дают друг другу тумаки. Их бесцеремонность меня раздражает. Выхожу. Мальчишки выходят тоже. Иду по улице. Мальчишки, по-прежнему дурачась, следуют за мной. Сворачиваю за угол, и мальчишки почему-то тоже сворачивают. Чего они за мной увязались?

Ялта. Возвращаясь в Ленинград, поджидаю троллейбус на Симферополь Рядом со мною на скамейке молодой человек лет двадцати пяти с маленьким сыном лет четырех. Мальчик белобрыс и очень мил. Троллейбусы отбывают один за другим. Сосед с мальчиком уезжают. Наконец мой рейс. Сажусь, приезжаю на вокзал, нахожу свой поезд, отыскиваю свой вагон, открываю дверь купе. Ба! Здесь уже сидит знакомый мой молодой человек со своим сыном!

Через сутки покидаю вагон на Курском вокзале и прощаюсь со своими попутчиками. Еду на Ленинградский вокзал и занимаю очередь в камеру хранения. «Вы последний?» – слышу я за спиной. Оборачиваюсь – что за черт! Предо мною опять тот самый молодой человек! В одной руке у него чемодан, за другую руку держит своего белокурого отпрыска.

Интересно, что «преследуют» меня только люди, на которых я обращаю активное внимание – которые меня раздражают, удивляют или вызывают симпатию. Видимо, внимание как-то притягивает их ко мне, как бы очаровывает их. Между мною и ними возникает психическая связь.

Не люблю Тициана. Он бездуховен, его Венера перед зеркалом – дебелая купчиха. Она создана для обжорства и животной страсти.

«Динарий Кесаря» – дидактический, как полотна передвижников. Тициан изгонял возвышенное из искусства, разрушал эстетику Возрождения. Плотоядный Рубенс – его достойный преемник.

Чайковский. Четвертая симфония. В старости чувствительность меня не покидает.

Но Петр Ильич и впрямь гений. И нечего стесняться этих сладких слез.

Не в моде он нынче. Так плюнем на моду!

30 лет тому назад умер Сталин. 50 лет тому назад Гитлер стал властителем Германии.

Написал 100 страниц романа. Перечитываю. Что-то не то. Как-то не так. Чего-то другого хотелось, другого. О чем-то другом мечталось, о чем-то другом.

Перечитываю еще раз – совсем не то! Попросту плохо, бездарно! Третий раз и перечитывать не хочется.

Настя смотрит на меня с фотографии презрительно.

Два способа духовного бытия: растворение в множестве и противостояние ему. Радость слияния со всем и со всеми – радость сопричастности. Радость отделения от всего и от всех – радость одиночества.

А сегодня мой роман мне нравится. Вроде бы недурно. И не без затей, но и не вычурно. Вроде бы что надо.

Интересно, каким покажется мне мое сочинение через неделю?

Кажется, я прожил свою жизнь не лучшим образом.

Ирония – лекарство от ужаса. Ирония – прием ума для изображения ужаса. Ирония – метод эстетического освоения ужаса.

Вийон, Брейгель, Гойя, Бодлер, Гейне и Сальвадор Дали приобщали ужас к прекрасному.

Нимфы ясного дня и нимфы туманного вечера. О, нимфа моей нерешительности, прижмись ко мне!

У него уже нет ничего – ни нервов, ни кровеносных сосудов, ни мозга, ни сердца, ни печени, ни почек, ни двенадцатиперстной кишки!

Палец ему отрежешь —

ему не больно.

Руку ему отрубишь —

ему смешно.

Голову ему отсечешь —

ему наплевать.

У него же нет ничего внутри —

он пуст!

Что на него злиться!

Что на него обижаться!

Что на него жаловаться!

И кому на него жаловаться, кому?

Общее собрание ленинградских писателей. Перевыборы правления.

Собрание тянется целый день. Меня хватило часа на четыре, да и то не в зале, а в кулуарах и в буфете. Беседовал со знакомыми. Пил водку. Пил кофе (а мне его пить вредно). Снова беседовал. Снова пил.

Едва дотянул до голосования и тотчас ушел, не дожидаясь объявления его результатов.

В третьем номере «Авроры» опубликовано четыре моих стихотворения. Довольно недурных.

В «Дни поэзии» принято два стихотворения.

Рассказывал о Насте в музыкальном магазине «Рапсодия» на Большой Конюшенной. Было человек пятнадцать случайных посетителей. Было тоскливо и обидно. Но ради Насти я готов на любые унижения.

После подошел какой-то человек и долго говорил мне о том, что тоже увлечен эстрадой начала века, что тоже любит Вяльцеву, но еще больше любит Тамару и, по его мнению, она пела даже лучше. В манере говорить у этого человека ощущалась некая странность – казалось, что он слегка безумен.

«Быть может, я тоже выгляжу полубезумным?» – подумалось мне.

Когда я говорил, что Анастасия Вяльцева – великая русская певица и что среди эстрадных певиц мира сравнима с нею только Эдит Пиаф, голос мой дрожал и прерывался. И, наверное, в эту минуту, слыша меня, на том свете Настя волновалась тоже. И может быть, она даже плакала.

Меня любят безумцы. Они ко мне льнут. Хорошо ли это? Быть может, и хорошо.

Александро-Невская лавра. На кладбище вошел через боковые ворота. Сейчас, когда деревья еще голые, когда всё на виду, запущенность и разоренность его обжигают душу. Однако дорожки подметены, сучья и листва убраны. Со стороны Невы воздвигают высокую кирпичную ограду (наконец-то), и часовня, что напротив главного входа, отреставрирована, и даже крест на ней водружен. Среди памятников мелькнула женская фигура. Исчезла. Снова появилась. Женщина молода, стройна. Кожаный пиджачок. Как у Насти. И даже в лице есть некое сходство. Вот такой, подумал я, была бы Настя, живи она сейчас. А вдруг это и впрямь она?! А вдруг это Настина душа бродит по кладбищу, приняв для удобства современное обличье? И поглядывает она на меня как-то уж очень внимательно, будто мы с нею знакомы!

Стало мне немножко тревожно. Я остановился в нерешительности. Женщина пошла прочь, оглянулась и скрылась за монументами. Подошел к Настиной могиле. Постоял. Попытался представить, как выглядит теперь бедная Настя (а впрочем, какая же она бедная?). Желтый странный скелет, полуприкрытый лохмотьями почти истлевшего платья. Череп с остатками волос, тех самых прекрасных, пушистых волос, которые я каждый день вижу на фотографии… Но почему же это воображаемое торжество смерти не вызывает у меня содрогания? Ни страха, ни отвращения я не чувствую. Мне даже хочется, хочется все это увидеть! Мне даже хочется потрогать ее заплесневелые, серые кости.

Прошелся по кладбищу. Вернулся к часовне. Направился к выходу. Гляжу – на скамеечке сидит та самая женщина. Сидит и смотрит на меня с явным интересом.

Смущенно скользнул взглядом по ее лицу, вытер ладонью пот, проступивший на лбу, поднялся по ступеням, остановился в воротах, не удержался и оглянулся – женщина по-прежнему смотрела на меня. В смятении торопливо зашагал к собору.

В соборе предпасхальная торжественная служба. Много народу. Светло и празднично от электричества, свечей и вечернего солнца, пронизывающего лучами как бы невесомый, парящий над толпою купол.

По традиции поставил Насте рублевую свечку.

Хор пел мощно, громко, с какою-то властною силой. Звуки, резонируя от сводов и столбов, успокаивались, нагнетались, росли и распирали собор изнутри. Стены еще сдерживали этот звуковой напор.

Пение внезапно оборвалось, и возник одинокий голос дьякона – страстный, рыдающий, непереносимый.

Рядом со мною стояла, крестясь, худенькая, интеллигентной внешности седая женщина, вся в черном, с черной маленькой шапочкой на голове. Она держалась строго, но, кажется, была взволнована. Губы ее повторяли шепотом слова молитвы. Два раза она опускалась на колени, но быстро подымалась.

«Вот такою Настя, наверное, была бы в старости, – подумал я, – вот такою сухонькой строгой черной старушкой была бы она в году сорок восьмом или пятидесятом. И тогда восемнадцатилетним я мог бы встретить ее где-нибудь на улице, или в трамвае, или в церкви, если бы я зашел тогда случайно в церковь».

К висящей поблизости иконе богоматери приблизилась горбатая старуха с тряпкой в руке. Она стала тщательно вытирать стекло, видимо, покрытое следами от поцелуев молящихся. Рядом с нею возникла маленькая девочка с большим яблоком. Старуха усердно терла стекло, а девочка глядела на печальный лик Богоматери и с аппетитом уплетала яблоко. Видимо, девочка была старухиной внучкой.

Роман «стоит».

На улице женщина бьет мужчину. Кулаками по лицу. Мужчина большой, высокий, а женщина низкорослая, и ей приходится подпрыгивать, чтобы дотянуться до лица мужчины. Он слабо защищается, заслоняется руками, отворачивается, наконец пускается в бегство! Но женщина настигает его, хватает за хлястик и бьет сзади по затылку. Подойдя поближе, я заметил, что мужчина очень молод, а женщина, напротив, немолода. Видимо, это мать воспитывает непутевого сына на глазах у прохожих.

Тема для размышлений: культура и масса.

Подлинная культура враждебна массе, чужда среднему человеку. Культуру создают и потребляют нетипичные люди. Типичные же культуру в лучшем случае игнорируют (кроткая, неагрессивная масса), в худшем же они стремятся культуру разрушить (агрессивная, озлобленная, нетерпимая масса).

Иной путь борьбы средних с культурой – приспособление ее к средним потребностям, превращение ее в свою противоположность, создание контркультуры, псевдокультуры, массовой культуры.

Бедный Бенедиктов! Безапелляционность Белинского «закрыла» его для России более чем на столетие. А неплохой, между тем, поэт. Немного было таких в прошлом веке.

Гулял по лесу. Нашел маленькую, гниленькую поганку на тоненькой ножке. Долго нюхал ее, наслаждаясь грибным ароматом.

Звоню живой Вяльцевой. Набираю номер и с некоторым страхом говорю в трубку:

– Анастасию Дмитриевну можно к телефону?

Слышится теплый грудной голос.

– Алло! Здравствуйте! Как же, помню!

(И голос-то похож! То есть думается мне, что похож, наверное, похож! Не может быть, чтобы не был похож!)

На кладбищенской дорожке (Смоленское) седой тучный человек в майке и в спортивных брюках с большим усердием выполняет физические упражнения – наклоняется, приседает, вскидывает ноги, машет руками, вертит головой. Неминуемость смерти, столь красноречиво подтверждаемая стоящими поблизости надгробиями, совершенно не смущает престарелого физкультурника. Он храбро игнорирует смерть.

На кладбище то и дело попадаются могилы Алексеевых. Сколько их уже было, моих однофамильцев.

Всюду грязь. Чистоты хочется.

Провинциальность мышления. Культурная ограниченность. Духовная недоразвитость. Физиологический консерватизм. Варварский конформизм…

Мне ли со всем этим сражаться?

Живу оцепенело. Будто под взглядом гипнотизера.

Утренний майский лес. Светит солнце. Зеленеет свежая листва берез. Желтеет дорога. Поют зяблики и дрозды. Прибавляю шагу, и тотчас в груди возникает давящая, тупая боль. Моя боль не унимается. Останавливаюсь. Достаю таблетку нитроглицерина. Боль отпускает, но начинает кружиться голова.

Сам виноват. Следовало дожить до пятидесяти и этим ограничиться.

Требуются утешители. Требуется старинный паровоз с большущей трубою конусом. Требуется панорама битвы. Требуются два острых длинных гвоздя. Да мало ли что мне требуется?

Требуется, наконец, молоток, обычный молоток, чтобы заколотить эти гвозди. Куда надо. Но утешители, конечно, не требуются. Я ошибся.

По ночам комары не дают спать. Они залетают в комнату через открытое окно. А закроешь его – в комнате духота. Она тоже не дает спать. Ни сна, ни покоя.

Пишу последние страницы романа, но середина его еще не написана. Приближается гибель Насти (Ксении).

Снова недоволен тем, что выходит. Выходит как-то тускло.

Ноябрь 1943 года. Станция Казанджик. Двухэтажный дом на окраине поселка. В ста метрах от дома железная дорога. За нею – пустыня. Настоящая пустыня – песок, барханы, и больше ничего.

Иногда из-за барханов появляется караван верблюдов. Впереди – ишак. На ишаке туркмен в огромной лохматой шапке. Караван движется странно медленно. Через полчаса он пересекает железнодорожное полотно и становится видно, что верблюды везут саксаулы – большие связки саксаулов висят по бокам их горбов. Обнаруживается также, что морда каждого верблюда привязана к хвосту предыдущего. Так же медленно караван проходит мимо нашего дома и скрывается в одной из улочек поселка. Некоторое время еще слышится звон колокольцев. По железнодорожному пути движется бесконечный состав с черными нефтяными цистернами.

Теплый майский вечер. Никольское кладбище. Яркая зелень молодой листвы. Голоса птиц. Настина часовня. На гранитных плитах у входа лежит букет неживых белых нарциссов. Рядом с ним горят четыре восковые свечки (каждая – десять лет Настиной жизни). Их пламя колеблется, ложится на бок. Лена Ш. подносит ладони к свечам, защищая их от ветра. Сегодня День поминовения всех усопших.

Неоклассики начала века (Фомин, Желтовский, Ахматова, Мандельштам, Рахманинов, Бунин) к своему времени относились с полнейшим презрением (нечто серое, жалкое, ничтожное, недостойное иметь собственное искусство) и попросту поворачивались к нему спиной.

Девушка-горбунья. Модные брюки на тонких, прямых, как палки, ногах. Узенькие плечики. Шеи совсем нет. Остренький детский подбородок лежит на груди.

Жалость бритвой полоснула по сердцу.

Не хожу в цирк и не интересуюсь циркачами. Ни разу не видел клоуна Енгибарова. Впрочем, может быть, и видел на экране телевизора, но не произвел он на меня впечатления и не запомнился. И теперь уж никогда я не увижу клоуна Енгибарова, потому что он умер. А был он, как говорят, талантлив и своеобразен. Кроме всего прочего, сочинял прозу. И проза эта тоже была незаурядна, хотя и не была напечатана. Впрочем, это не проза, а нечто другое – стихи в прозе, почти поэзия. И это похоже на то, что делаю я.

Жил на свете вместе со мною умный, наблюдательный, насмешливый и совсем невеселый клоун Енгибаров с душою, мне близкой. Но не встретились мы с ним в этом мире.

Он покончил с собой. Говорят, что от любви. Только думается мне, что по другой причине.

Снится кошмар. Долго-долго, невыносимо долго снился какой-то ужас. И я долго кричал, взывая о помощи, и все пытался проснуться. Но в последний момент, в последний перед пробуждением момент пришло спасение. И был этот сон как сама моя жизнь.

Неужели и в жизни, в самом ее конце, поджидает меня спасение?

Будет ли предел моим унижениям? Или они беспредельны?

Пишу роман, который при жизни моей не напечатают. Пишу картины, которые при жизни моей не выставят. Тружусь для смерти.

Но ведь и после смерти… Нет никакой гарантии, что после смерти всё же напечатают и вывесят.

Тружусь безо всякой гарантии, на свой риск.

Будущее – серое пятно неопределенных очертаний. С годами оно все темнее.

Как мало времени я трачу на литературу. Гораздо меньше, чем мог бы тратить.

Как много времени я трачу на рефлексию, на бессмысленную тоску, которая меня расслабляет и разрушает. Однако тоска питает мое творчество. Какой же поэт не тоскует? Без тоски нельзя. И невозможно, наверное, творить, не разрушаясь, не мучаясь.

Скромная девушка в кафе. Я сразу заметил, что она скромная, тихая и хорошая. У нее были скромный затылок и скромная спина, когда она стояла в очереди. Опустив глаза, я убедился в том, что и ноги у нее тоже скромные.

И потом она очень скромно, очень сдержанно, но при этом очень женственно и очень мило ела мороженое, запивая его крепким кофе. Глаза ее были прикрыты ресницами. Локти были прижаты к бокам. Сидела она прямо, не наваливаясь на стол и не откидываясь назад. И ложку с мороженым она подносила ко рту тоже очень деликатно. Была она не то чтобы красива, но привлекательна. «Небось, чудесная из нее получится жена, – думал я, рассматривая ее исподтишка. – Повезет же тому, кому она достанется».

Цыганка с дочерью, смуглой, глазастой девочкой. «Земфира, возьми сумку!» – говорит цыганка. Как интересно! Оказывается, цыгане знают Пушкина! Или «Земфира» – действительно цыганское, издревле цыганское имя?

Вечерняя набережная между Академией художеств и Горным институтом. Люди и животные на набережной.

Вечер хороший, теплый. Люди и животные вышли погулять.

Две женщины и молодой, игривый черный английский дог. Он носится по траве, прыгает, машет ушами, головой, хвостом, встает на задние лапы.

Женщина, мальчик и серый шустрый котенок. Мальчик то сажает котенка на плечо, то пускает его в траву. Котенок совсем ручной и ведет себя, как собака. Из травы торчат только его уши и тонкий хвостик. Иногда котенок прыгает на ствол дерева и повисает на нем, растопырив лапы.

Полная, низкорослая, неповоротливая старуха и такая же старая собака, похожая на бочонок. Старуха очень любит собаку – у собаки к ошейнику привязан розовый бант. Медленно, вперевалку ковыляют они по дорожке.

Черная желтоглазая тощая кошка, затаясь в траве, наблюдает за веселым черным молодым пуделем! Вдруг пудель делает стойку и бросается к кошке. Тощая кошка улепетывает со всех ног, но пудель бегает быстрее. «Неужели схватит?» – думаю я с тревогой. Но кошка ловко прыгает в кусты, и пудель, постояв, возвращается к хозяину – интеллигентнейшему старику в соломенной шляпе.

Старые дома устают стоять. На их фасадах вдруг отваливаются большие куски штукатурки, обнажая кирпичную кладку. Дома пытаются скинуть свою одежду – она им в тягость, она им надоела, она слишком ветхая.

Длинная и очень прямая канава. Вода в ней не стоит, а течет. В воде валяется всякий хлам: ржавые чайники, проволока, какие-то банки.

– Похоже, что это речка, – говорит Гретхен.

– Да, кажется, это речка, – соглашаюсь я.

– И наверное, у нее нет названия.

– Как мы ее назовем?

– Хламуша! – предлагает Гретхен.

– Браво! – восхищаюсь я.

Мы идем по берегу Хламуши. В кустах разнообразно и сладкозвучно поют птицы. Одна из них щелкает и заливается особенно красиво.

– Это же соловей! – говорю я.

– И правда, похоже на соловья! – соглашается Гретхен.

Над нами низко летит реактивный лайнер. На хвосте и на крыльях мигают цветные огни. За лайнером тянется дымная полоса. Лайнер набирает высоту. Соловей продолжает петь, не обращая внимания ни на ржавые чайники, ни на самолет, ни на нас с Гретхен.

Выражение «творческий эксперимент» бессмысленно. Это тавтология. Творчество – всегда эксперимент. Если не эксперимент, то, значит, и не творчество.

Я убил Настю. То есть не Настю, а Ксению (в романе Настю зовут Ксенией). То есть не я убил, а трактирщик Ковырякин, полубезумный, несчастный Ковырякин. Но вообще-то убийца я. Потому что я все это придумал.

Потрясенный, покинул я, то есть герой романа, зал Дворянского собрания, то есть Филармонии. А Ксения, она же Настя, осталась лежать там на черном рояле (положили ее, бедняжку, на рояль). И шлейф ее знаменитого белого платья свисает на пол. Перечитывая написанное, я ужасно волнуюсь.

Характер, темперамент и повадки Фета похожи на мои. Та же любовь к одиночеству, то же угрюмство, та же «мировая тоска», те же внешние сухость и прозаичность.

А роман Фета с Лазич чем-то напоминает мои романы. Правда, мои женщины, слава богу, живы.

Тяжкий пресс давит на меня с тех пор, как, став стихотворцем, я взалкал признания. Он разрушает меня медленно, но неуклонно.

Дача. Светлый июньский вечер за окном, шорох дождя на крыше, голоса еще не спящих птиц, горящая свеча на столе и письма Фета. Он просит Толстого не продолжать «Войну и мир» (многие полагали, что будет продолжение) и возмущается тем, что Наташа Ростова стала неряхой («Это нестерпимый натурализм»).

Дорога на станцию. Впереди идет мальчик-горбун. Я стараюсь не глядеть на его спину, на качающуюся, обезьянью его походку. Но на платформе, не сдерживаясь, я заглядываю ему в лицо. Это не мальчик, а девушка лет двадцати, подстриженная под мальчика, чтобы незаметно было, что она девушка. И опять что-то острое воткнулось в сердце. Часто мне стали попадаться юные горбуньи.

Фет никогда не писал дневников и весь изливался в своих письмах. Письма у него длинные и очень умственные. Стиль своеобразен. Некоторых слов как бы не хватает, они подразумеваются. Отсюда плотность и экспрессия текста при общем, однако, многословии.

Бронзовый жезл в руке Кутузова. Рука с жезлом указует на северо-восток. На руке сидит чайка. Рука вся в пятнах от птичьего помета.

В 1886 году Лев Толстой собственноручно сшил Фету ботинки и взял с него 6 рублей. При этом он сказал: «Вот Эппле берет за пару таких ботинок 15 рублей».

Принимаю экзамен по истории искусств. Студенты взяли билеты и готовятся. От нечего делать изучаю фамилии в экзаменационной ведомости. Смачная украинская фамилия – Нездоймынога.

Нежная девичья фамилия Тюнова. И еще одна трогательная девичья фамилия – Деревцова. Очень мужская сердитая фамилия – Рыкачев.

«А у поэтов в каких веках бывали деньги?» – вопрошает молодой Фет. Он с ранних лет мечтал о богатстве, годам к сорока у него водились денежки.

Вместо того чтобы писать свой роман, я добываю презренный металл – пишу скучную статью об архитектуре Гатчины. Я не намерен разбогатеть, как Фет. Но вот уже год я не могу отдать матушке взятую взаймы жалкую сотню, и это бередит мою душу.

Павловск. Статуя Павла перед дворцом. Павел позирует, почти кривляется. В лице крайнее самодовольство. И весь он какой-то жалкий. Павел не любил Павловск. Но Павловск обязан ему своим возникновением.

Гирландайо. Портрет Джиованны Торнабуони.

Можно глядеть часами, не насыщаясь.

Сказано все. Гармония достигла абсолюта. Дальше – уже пропасть.

Мой «роман» с Настей начался летом 79-го года, когда я увидел ее пластинку в музыкальном отделе Гостиного двора. Он длится уже 4 года.

Ржавый, давно не крашенный портовый буксир. У него философское название «Аксиома».

Ехал в автобусе по Седьмой линии и увидел на доме надпись: «Аптека д-ра Пеля и сыновей». Четкая, отлично читаемая надпись крупными светлыми буквами на темном фоне. Опять она выступила. Ее все время замазывают, а она снова появляется. Ее опять замазывают, а она снова… Надпись сделана на совесть и держится уже 70 лет. А замазывают кое-как и черт знает чем.

Гатчина. Городское кладбище. Руина кладбищенской церкви, построенной в конце прошлого века. Церковь снизу по цоколю будто кем-то обкрадена. Цоколь был добротный, крепкий – из светло серого песчаника. Кое-где видны его остатки. Песчаник выломали, небось на надгробные памятники, а церковь так и стоит, подрубленная, как дерево в лесу. Стоит и не падает. Держится. И крыша ее провалилась, и от колокольни мало что осталось.

Вокруг церкви валяются остатки надгробий, стащенные сюда, как на свалку. Остатки тоже добротные – из полированного гранита. На граните отлично сохранившиеся, тщательнейшим образом сделанные надписи: генерал-майор… профессор… тайный советник… вдова адмирала… Это то, что было когда-то Россией, многим казавшейся вечной.

Часа в 2 ночи раздается телефонный звонок. В трубке женское всхлипывание. Потом, сквозь плач, прерывающийся, вибрирующий, жалобный голос:

– Простите… Простите меня, Геннадий Иванович, но я не могла… Но мне очень плохо… и вот я звоню… простите… Это Марина говорит… Я вам звонила в прошлом году, поздравляла с днем рождения… Мне сейчас очень паршиво… и у меня здесь никого нет… Я совсем, совсем одна… только вы, то есть ваши стихи… простите… Мне хотелось только услышать ваш голос… он такой спокойный, такой человеческий… Тут одни пьяницы, они… Простите, что так поздно, что я осмелилась, что я вас беспокою, но мне очень, очень плохо сейчас…

Я слушал в растерянности. И вроде бы даже ощущал себя виноватым за что-то. За стихи, которые пишу, за то, что мне еще не так уж паршиво, за то, что я не так уж одинок в этом мире.

– Я из Пскова. Я здесь учусь. Я сама нашла ваши стихи. И я не могла не позвонить вам. Простите. Можно я еще позвоню, потом как-нибудь?

Я зажигаю свечу перед Настиной фотографией. Ее лицо выплывает из мрака. Из мрака вечерней комнаты, из мрака потусторонности. Настя смотрит на меня из-за свечи. Свеча колеблется между мною и Настей. Нас трое, и больше нам никто не нужен.

Я дую на свечу. Свеча гаснет. Тонкая, светлая струйка воска, извиваясь, тает во мраке. Во мраке вечерней комнаты, во мраке потусторонности.

Павловск. Утро. Сижу на пригорке и гляжу вниз, на ровную, зеленую, только что подстриженную лужайку, по которой течет, вернее, стоит, а еще вернее, на которой лежит неподвижная, заросшая кувшинками Славянка.

За речкой – клодлоренновский классический, до мельчайших деталей продуманный пейзаж – пышные купы деревьев эффектно расставлены на склоне холма. Справа белеет дорическая колоннада Храма дружбы.

По дорожке вдоль берега речки не торопясь идет полосатая кошка. Она направляется к храму. Вероятно, она поклонница Камерона. Быть может, она вообще обожает русский классицизм.

От деревьев на траву падают сочные сине-фиолетовые тени.

Тепло, безветренно. Покой и тишина. Благодать.

По дорожке не спеша прошли три девушки в джинсах и с этюдниками на плечах. Над речкой, тоже не спеша, пролетела чайка, плавно махая длинными острыми крыльями. Вдали, где-то над Царским Селом, тоже медленно и как бы задумавшись пролетел серебристый, сияющий на солнце самолет. Пролетел и растаял в легких, ворсистых, полупрозрачных облаках.

По дорожке едет велосипедист в синей клетчатой рубашке. На багажнике велосипеда, изящно свесив стройные ножки, боком, как амазонка, сидит девушка в ослепительно-красной широкой юбке.

Запасник Павловского дворца-музея. Портреты фрейлин Елизаветы Петровны. Портрет Николая I в молодости. Портреты великих князей и княжон. Тишина. Затхлый, тяжелый запах (окна открывать нельзя).

«Юличка Таранова

род. 10 мая 1930 года

сконч. 14 декабря 1931 года»

Как мало пожила, однако. Едва коснулась жизни маленьким пальчиком с крохотным розовым ноготочком.

Но в этом кратком свидании с жизнью, наверное, было нечто (неужто ничего в нем не было?).

Но в этой мгновенной жизни была, небось, некая отрада. На бетонном крестике – бумажная роза, совсем еще новая.

Середина июля. Щедрость зрелого лета. Высоченная трава. В траве полевые цветы – ромашки, колокольчики, лютики, клевер. Густая листва. В листве прыгают и попискивают, посвистывают, пощелкивают разные пташки – синички, щеглы, чижики, зяблики. Облака в небе сытые, толстые, ленивые. Природа наслаждается довольством и безмятежностью. Природа счастлива.

Занимаюсь любимым делом – ловлю ос, которые бьются о стекло, и выпускаю их на волю. Они, дурехи, снова и снова залетают в комнату, и я снова их ловлю, снова выпускаю.

Роман мой опять остановился.

Дожил до пятидесяти и только сейчас удосужился узнать, что означают прилагательные «буланый» и «палевый». Оказывается, они означают одно и то же – светло-желтый. Только первое слово применимо лишь к лошадям, а второе – преимущественно к материям. А всего и делов-то было – заглянуть в словарь, стоящий уже много лет у меня на книжной полке.

Примечательно, однако, что палевый цвет я приблизительно так и представлял себе: нечто светлое, розовато-желтовато-коричневатое. А вот о буланом у меня не было ни малейшего представления. Оттого, разумеется, что лошади нынче становятся редкостью и я встречался с ними нечасто.

Несколько лет все девицы ходили, распустив по плечам длинные волосы.

Новые все девицы как по команде стали заплетать косы вполне на русский манер. Любопытно следить за причудами женской моды.

Дача.

Цветут розы. Цветет жасмин. Цветут белые и оранжевые в черную крапинку (тигровые) лилии. Цветут и благоухают. Нюхаю все цветы по очереди. Нюхаю и наблюдаю, как в них копошатся разные насекомые.

Из глубины белого граммофончика вылез большой, лохматый шмель, весь желтый от пыльцы и одуревший от аромата. Сидит на краешке листка, еле шевеля усиками, – никак не может прийти в себя. Прилетела бойкая зеленоватая мушка, нырнула в лилию, туда, где только что блаженствовал шмель.

От ограды, за которой темнеет мой любимый, глубокий, таинственный овраг, доносится громкое, беспокойное верещание дроздов. Подхожу к ограде: из высокой травы торчат черные уши соседского кота Тимки, очень похожего на нашего покойного Филимоныча.

– Ты чего, Тимка? Уж не заел ли ты дроздика?

Кот смотрит на меня недоуменно круглыми желтыми глазами с тонюсенькими, еле заметными черточками зрачков.

Шарю руками в траве, раздвигаю листья лопухов. Дроздика не видно, перьев тоже не заметно. Но дрозды не зря так разорались – наверняка где-то поблизости их жилище.

Тимка, вильнув хвостом, скрывается в овраге. Дрозды успокаиваются.

Поднимаюсь к себе в мансарду. На столе стоит тарелка с только что сорванной, свежей клубникой. Кладу в рот самую крупную, надавливаю на нее губами. Рот наполняется вкусным кисло-сладким соком.

Пришла Гретхен. С той прической, которая ей очень к лицу (отпустила челку), в новой элегантной кофточке, плотно обтягивающей грудь и талию, – вся такая свежая, нежная и соблазнительная.

– Радость моя! Ты обворожительна до неприличия! – говорю я ей. Она смеется, она прижимается ко мне, она трется румяной щекой о мою бороду. От нее пахнет хорошим, дорогим мылом.

– Вот, вот! – говорит она. – А ты меня не ценишь!

Веселый, легкий, деятельный, динамичный, удачливый и пустой человек. Постучишь по его спине – гудит.

Дача.

Запах соснового бора в жаркий июльский полдень.

Вкус и аромат лесной малины.

Зарянки на тоненьких, еле заметных ножках бегают под кустами смородины неслышно, как мыши.

В Америке успешно испытано лазерное оружие. Лазерный луч в считанные минуты уничтожил несколько боевых ракет, направляющихся к условной цели.

Вот и «гиперболоид инженера Гарина» стал реальностью. Все выдумки фантастов превращаются в действительность.

Право на пессимизм? У меня его нет. Что касается выражения чувств, то здесь предпочтительна сдержанность.

Поглядел в окно и увидел, что над нашим двором летают голуби, множество голубей. Но как-то необычно машут они крыльями и очень долго летают. Обычно голуби лишь перепархивают с крыши на крышу.

Приглядевшись, я понял, что это чайки! Множество чаек кружилось над нашим двором. С какой стати? Во дворе нет никакой воды. Разве что две-три лужи, оставшиеся от ночного дождя. Прошло десять минут, пятнадцать – чайки всё кружились. Потом они постепенно стали подыматься все выше и выше и скоро совсем исчезли, растворились в тускло-голубом небе жаркого дня.

Девочка лет восьми-девяти с маленьким, нежным, но печальным ртом (концы губ скорбно опущены вниз) и с длинными-длинными, таинственными, неземными глазами. Рядом с нею ее отец – вполне земной, грубый человек с красным бугристым лицом и с еле заметными глазками.

Вот уже двое суток бьюсь над романсом Ксении из романа, над ее самым знаменитым, роковым, последним романсом. Не дается он мне, хоть ты лопни.

Искусство – не средство, а цель. Кто так сказал? Или эта формула сама родилась во мне? Ах да, это сказал Фет. Правда, другими словами.

Муравьи решили использовать протоптанную людьми дорожку. И вот они идут по ней густо-густо и очень торопливо. И люди тоже идут по ней, правда, не так густо и не так торопливо. Идут и давят муравьев в огромном количестве – не замечают, что это муравьиная тропа. А муравьи тоже не замечают людей, что их давят. А может быть, и замечают, только им на это начхать Они знают, что их великое множество, что их не передавишь.

В лесу есть поляна. Вокруг стеной стоят деревья – ели, сосны, березы, рябины. А на поляне солнечно. А на поляне трава по пояс, полевые цветы, кузнечики, бабочки, стрекозы, пчелы. И запах от цветов и травы одуряющий. И уже много лет я хожу на эту поляну, а она совсем не меняется и не зарастает почему-то кустами и деревьями.

Наверное, это оттого, что я ее люблю.

Иду по своей поляне, и бабочка-капустница все летит впереди меня, все порхает предо мною весело. То повыше подымается, то опускается к самым цветам. И будто бы ведет меня куда-то, будто зовет за собой.

Полностью закончен конец романа, его хвост. Он оказался довольно длинным. А голова уже давно готова. Осталось написать тело. Оно будет объемистым и вместит в себя добрую половину всего текста.

Издательство «Советский писатель» заключило со мной договор на третью книгу стихов.

Вышел 7-й номер «Невы». В нем 4 мои стиха. Из них два посвящены Насте. Кажется, это первые стихи о Вяльцевой за последние 66 лет.

В зимние каникулы 1952 года с компанией своих однокурсников я отдыхал в Сиверской. Мы жили в доме отдыха, катались на лыжах, дурачились и веселились. Мне было 19.

С тех пор в Сиверской я не бывал. Запомнилась извилистая, покрытая льдом и снегом речка, высокие, крутые берега, обрывы и темный еловый лес над обрывами. Было красиво. Это запомнилось.

И вот я снова в Сиверской. Жаркий августовский день. Из электрички вместе со мною выходит много народу, все с сумками, кошелками, пакетами – видно, что дачники. Привокзальный «Торговый центр» – около десятка жалких стеклянно-пластмассовых кривеньких павильончиков, все они, как один, голубого цвета. Кафе «Турист», кафе «Дубок», кафе «Ветерок», буфет «Встреча», «Пивзал». Двери зала открыты настежь. Поперек дверей веревка. На ней бумажка – «Пива нет». Где-то за вокзалом время от времени возникает страшный грохот, от которого закладывает уши. Видимо, там аэродром. Иду дальше! Среди кустов акации небольшая площадь. На ней стандартный бетонный монумент погибшим героям. За монументом дорожка устремляется вниз, деревья расступаются, и я останавливаюсь, ошеломленный. Предо мною высокая, малиново-красная стена, изрытая небольшими пещерами. Наверху – черные ямы. Внизу – тихая, таинственная, темная вода со светло-зелеными листьями кувшинок. От елей на воду падают фиолетово-синие тени.

Оредеж извилист, прозрачен и скор. Тысячелетиями он трудился, выкапывая себе достойное ложе. И вот он несется теперь в глубоком каньоне среди крутых, красивейших берегов, местами обнаженных, красных, местами заросших высоким, по-шишкински величественным богатырским лесом.

Долго иду вдоль речки. То у самого берега, то чуть подальше. Пожираю глазами отменнейшие, вкуснейшие, эффектнейшие пейзажи. Но аппетит все не проходит. Тихие, глубокие места сменяются быстрыми каменистыми перекатами. Солнечные брызги сверкают в речных струях. На песчаных прибрежных отмелях гуляют кулики и трясогузки. «Господи! – думаю я. – Красотища-то какая! Еще один земной рай! Не хуже Крыма!»

Мигель Делибес. «Святые безгрешные». То ли проза, то ли стихи. Поэтическая проза, прозаическая поэзия. Красиво. И драматично. Попросту хорошо. Близкий мне путь.

С А. Д. Вяльцевой на могиле А. Д. Вяльцевой. Положили у замурованного входа цветы.

– После войны еще были в окнах витражи, – говорит А. Д., – и дверь была, красивая, бронзовая. Потом витражи выломали, дверь вырвали, мраморный столик, что был внутри, разбили, икону, что была снаружи, украли…

Написано 200 страниц романа.

Опять Комарово. Первый раз живу в Доме творчества летом.

Тихое солнечное утро на взморье. Камни. На каждом камне – чайка. Рыбаки вытаскивают из лодки скудный улов. Гряда грозовых облаков у горизонта. Шелест ленивых, маленьких волн.

Репинские Пенаты. Деревянный павильончик на краю парка. В павильончике выставляют фотографии. На фотографиях старенький, совсем дряхлый Репин. Рядом с ним то Горький, то Стасов, то Леонид Андреев, то Чуковский, то снова Горький, то все они вместе. На открытках Куоккала тех, репинских времен, Келломяки тех времен, Терийоки тех времен. Самые роскошные виллы, кажется, были в Келломяках – в моем Комарове. Многие сгорели. Но кое-что осталось. На открытках какие-то совсем незнакомые пейзажи, улицы, деревянные церкви. Ни одна не уцелела.

Читаю фрагменты романа поэтессе Г. Ей нравится.

Читаю фрагменты романа другой поэтессе Г. Она в восторге.

Все хвалят мой роман. А я все поглядываю на него с опаской, что-то не то, думаю я, как-нибудь по-другому, по-другому бы написать!

И медленно пишется. За десять дней написано всего лишь сорок страниц.

Утром проснулся и слышу – какой-то гул. Открыл окно – гул усилился. И деревья трепещут под ветром. Наконец догадался – море шумит.

В мою форточку залетает синица. Она клюет крошки на моем столе. Поклевав, она с удивительной ловкостью проскальзывает в щель приоткрытой форточки и улетает. Какая умница.

Наконец-то я нашел кладбище, на котором был похоронен Леонид Андреев. Оно упоминается в воспоминаниях его сына Вадима и дочери Веры. Позже прах Андреева был перенесен на Литераторские мостки. Кладбище, вернее, его остатки располагаются в сосновом лесу поблизости от Черной речки. Они выглядят загадочно и крайне романтично. Посредине впечатляющая руина церкви. Нагромождение массивных бетонных блоков, обрушенных сводов, поваленных колонн. Все это поросло травой и кустами. По краям – ограда. Она очень монументальна. Между бетонными толстыми столбами бетонные же полуциркульные арки. По углам некое подобие башен – сохранились лишь их основания. За оградой около церкви – остатки каменных склепов, едва заметные холмики могил, торчащие из земли каменные блоки. Кладбище совсем небольшое. Видимо, оно напоминает по виду маленький монастырь или, точнее, монастырский скит, спрятанный в лесу. Каменные и бетонные его руины выглядят страшно древними, едва ли не античными. И только железная арматура напоминает о двадцатом веке. Судя по всему, кладбище было богатым, элитарным. Здесь хоронили далеко не всех.

Боюсь умных и некрасивых женщин, которые ходят лохматыми и непрерывно курят.

Вчера и позавчера поставил рекорд. Вчера и позавчера мною написано по 10 страниц. Это едва ли не самое эффектное место романа. Поэтому и писалось так вдохновенно.

Покидаю Комарово. Заданную себе норму – сто страниц романа – я выполнил. Доволен собой.

Выборг. Он прежний. В нем ничто не меняется. Брожу по улицам. Наслаждаюсь воспоминаниями о днях дальней молодости, о Сюзи, о потерянных надеждах, об утраченных иллюзиях.

Всю жизнь я качаюсь, как маятник, от стоицизма к эпикурейству и обратно. И безмерный ужас мой перед безмерностью.

Очень застенчивый человек – постеснялся родиться. Очень скромная поэзия – ее совсем нет.

Перечитал лучший рассказ Чехова – «Дама с собачкой» и лучший рассказ Бунина – «Чистый понедельник». Стилистика одна и та же. Но Бунин Чехова превзошел. «Понедельник» действительно чист. Он написан безукоризненно виртуозно. А в «Даме» то и дело натыкаешься на шероховатости и неточности. И поэзии в «Понедельнике» поболее, и печаль в нем пронзительнее. Кроме того, в нем некая загадочность, проистекающая от странности героини. Однако сюжет «Дамы» типично бунинский, и герой рассказа тоже бунинский. Точнее – бунинские герои из породы чеховских, только больше у них «дури» и изящества.

И снова осень.

И снова Александрия. И рядом – Гретхен. Теплый тихий день. Безмолвные аллеи. Уснувшие, пустые. Шорох листьев под ногами. Нежная шея Гретхен. Влажные губы Гретхен.

Перечитал «Гранатовый браслет». Куприн плакал, заканчивая свой рассказ. Я тоже поплакал, его читая.

Второе мое сообщение о Насте в квартире Шаляпина. Народу было больше, чем в прошлом году. И говорил я лучше, чем в прошлом году. Но волновался не меньше. Среди публики сидела Анастасия Дмитриевна младшая. Она тоже волновалась. А после она благодарила меня и говорила, что никогда еще не слышала так много хорошего о своей знаменитой родственнице. Проводил ее до Карповки и отправился к Житинскому читать свой роман. Прочел несколько фрагментов, и не без удовольствия – роман начал всерьез нравиться. Житинский остался холоден. Похвалу я не услышал. Сделанные же замечания показались мне нелепыми.

На карнизе сидело несколько голубей, обыкновенных, кротких, тихих голубей. Прилетел еще один. Этот не был кротким. Этот был злобным, наглым, агрессивным. Он вел себя как типичный хулиган. Он по очереди нападал на каждого голубя – напирал грудью, толкался, клевался. Он согнал всех голубей с карниза и стал прохаживаться по нему с торжествующим видом туда-сюда. Тут он заметил, что на соседнем карнизе тоже сидят голуби, и тотчас перелетел туда. Там произошло то же самое. Голуби не пытались защищаться и трусливо покинули карниз. Хулиган наслаждался победой. Он не был крупнее остальных голубей и, видимо, не был сильнее. Но у него был огромный запас наглости, и он с удовольствием самоутверждался.

Мое самочувствие ухудшается. Я уже совсем не могу обходиться без лекарств, без таблеток нитроглицерина. Даже медленная ходьба вызывает тяжесть и боль в груди.

Успеть бы дописать роман! А впрочем, так ли уж это важно? Он все равно не будет опубликован.

Филармония. Первый концерт Паганини. Играет Стадлер. Играет бесподобно. Такой игры никогда не слышал. Истинная виртуозность, быть может, на уровне самого Паганини! А внешность смешная и совсем непаганиниевская – холеный, щекастый мальчишка, типичный отличник и маменькин сынок. Таких в школе лупят.

Пушкин был талантлив, но он не был личностью. Его взгляд на мир был расплывчат и невнимателен, его взор рассеянно скользил с предмета на предмет, как у дитяти. Личностями были Лермонтов, Тютчев, Фет, Блок. Однако внешние обстоятельства помешали им до конца раскрыть свою натуру в творчестве. Потому все они не достигли мирового уровня поэзии и остались лишь русскими гениями. Правда, у Фета сохранились шансы на мировое признание.

У Достоевского в «Бесах»: «Время не предмет, а идея». Пожалуй, это эпиграф к моему роману.

В условиях фантастического бытия, которыми одарила меня щедрая до расточительности судьба, есть свои преимущества. Всегда имеется лазейка для несчастного, измученного сознания: таковы обстоятельства, они неодолимы!

Сюжеты у Достоевского столь хитроумно сплетены, что скучно их расплетать. Все друг друга любят и тайно ненавидят. Или, наоборот, все друг друга ненавидят, но тайно любят. Злодеи изощрены в злодействе своем до невозможности, а ангелы кротки и непорочны до неправдоподобия. О Боге и о божественном в человеке. В каждом герое и в каждой героине Бог сражается с сатаной, и оттого каждый герой и каждая героиня непрерывно корчатся от внутренних неизбывных страданий.

В «Бесах» Достоевский зол до непристойности. Заодно с экстремизмом заговорщиков оплевал он все русское просвещение, всю русскую культуру XIX столетия. В самом Достоевском было что-то из преисподней. Когда он злился, бесовское вырывалось наружу. А злился он частенько.

Стихи мои вспыхивают во мне. Как ракеты, озаряя мое сознание таинственным цветным сиянием. Вспыхивают и гаснут. Но в отличие от ракет они не исчезают бесследно.

Я в больнице. У меня инфаркт. Не думал, что это случится так скоро. Я разрушаюсь гораздо быстрее, чем мне казалось.

Из поликлиники Литфонда меня доставили в больницу Ленина на машине «скорой помощи». Одетого, в пальто и даже в шапке, ввезли на каталке в палату реанимации, осторожно раздели и уложили на койку.

Лежу, весь опутанный проводами. Надо мною некий аппарат с экраном, похожий на телевизор. На экране прыгает зеленый огонек. Это бьется мое сердце. Шевелиться и поворачиваться разрешено, садиться – нет. Лежу и гляжу в потолок. На потолке некое пятно, напоминающее человеческую голову, мужскую бородатую бороду. На потолке пятно, напоминающее меня. Время от времени подходит сестра и делает мне укол. Появляется врач, спрашивает, что я чувствовал вчера, позавчера, месяц и год тому назад, и какими болезнями я болел раньше.

Страх смерти отсутствует. Жалость к себе – тоже. Однако я ощущаю значительность происходящего и волнуюсь.

Рядом лежит старик. Он то и дело громко, со стоном вздыхает.

– На улице взяли? – спрашивает он меня.

Прибегает Майка. Она испугана. Она плачет, она смотрит на меня, как на умирающего. Мое волнение успокаивается.

«Вдруг и впрямь вот-вот помру?» – думаю я. Прошу Майку принести мне блокнот потолще и шариковую авторучку.

Ночь. Мне не спится. Верхний свет выключен. В палате приятный полумрак. Над головами моих собратьев по несчастью на экранах осциллографов прыгают зеленые огоньки. Они создают ощущение таинственности. Палата похожа на каюту космического корабля, летящего в отдаленную область галактики. Экипаж спит. Корабль доверен автоматике. Бодрствует только дежурная сестра. Она сидит за своим столом и, кажется, читает книгу. Свет от низко опущенной лампы падает ей на лицо. Тихо, слышны только посапывание и похрапывание спящих. Где-то на улице прошумел тяжелый грузовик. Кто-то застонал во сне. Сестра поднялась и подошла к застонавшему. Через минуту вернулась и снова склонилась над книгой.

Итак, начался последний акт затянувшейся трагикомедии моей жизни. Я хотел умереть в 50 лет. С некоторым опозданием мое желание осуществляется.

Утро. Мне делают уколы. Мне меряют температуру. У меня снимают электрокардиограмму. Меня осматривают врачи. Они опять спрашивают, как я себя чувствую. Похоже, что смертельная опасность мне уже не угрожает.

Вечер. Меня опять укладывают на каталку и везут в другую палату. Я спасен. Теперь меня будут лечить. Теперь я буду отлеживаться. Теперь у меня будет время для работы. Как своевременно хватил меня кондратий!

Я успею дописать свой роман в этом году! Я отключен от всего, я отрезан от всех нудных забот. Я оторван от всех обременительных обязанностей, я свободен от всех обещаний, я предоставлен сам себе! Какой подарок судьбы! Какой неожиданный и какой удивительный отпуск! Я не смогу бесцельно шататься по улицам, не смогу транжирить время на разговоры с неинтересными людьми. Я буду лишен возможности выбора, чем мне заниматься, мне останется только одно – писать роман. Последние 100 страниц я смогу написать за месяц. Да, я смогу написать их за месяц!

Ко мне приходят матушка, Аня, Майя, поклонницы и литературные друзья. Я не забыт – почти каждый день у меня посетители.

Уставая писать, читаю прозу Петрова-Водкина. Недурно. «Хлыновск» написан вкусно, сочно, смачно и для конца ХХ века весьма современно.

Живопись Водкина, некогда казавшаяся мне значительной, теперь раздражает меня эклектичностью и назойливым нарциссизмом (или натурализмом). Водкин не раскрылся до конца как художник, сбитый с толку разномастными влияниями. Вначале был Мюнхен. И он вроде бы пошел Водкину на пользу, породив лучшую его вещь – «Красного коня». Но после появились соблазны Парижа (Сезанн). Париж наложился на Мюнхен, а сверху легла русская икона. Получилась каша. Лучше бы уж оставался один Мюнхен.

Судя по его прозе, Водкина всегда тянуло к реальности. Крестьянской его душе претили отвлеченности. Он всегда видел вокруг себя только предметы. Но при этом ему было свойственно крестьянское же пристрастие к неумелому, самодеятельному философствованию. Отсюда наивность его «глобальной» перспективы и все эти нарочитые перекосы в его полотнах, которые только мешают на них смотреть.

Настя старше меня на 61 год. А Ксения моего романа – на 67 лет. Обе красавицы мне и моему герою годятся в прабабки.

Недуг усугубил свойственную мне от природы чувствительность. Некоторые места моего собственного сочинения заставляют меня тереть глаза и хлюпать носом. Воистину – «над вымыслом слезами обольюсь».

Приходит румяная, ароматная Гретхен. Вынимает из сумочки румяные, ароматные яблоки.

– Ты отлично выглядишь! – говорит она. – Ты здоров, напрасно притворяешься больным! Ты бессовестный обманщик и ловкий симулянт! Ты хорошо устроился здесь, в больнице. Лежишь себе, пишешь свой роман, и на всё тебе наплевать. К тебе приходят, тебя жалеют, над тобой охают. Ты очень хитрый.

Иногда до нас доходят слухи, что вчера ночью в реанимации умер старик семидесяти лет… сегодня утром на женской половине умерла больная, которой не было и пятидесяти… в соседней палате лежит человек, которому жить осталось неделю…

Однако разговоров о смерти мы не ведем. Нас лечит заведующая отделением Тамара Александровна. Невысокая, плотненькая, круглолицая, курносенькая, светлоглазенькая, очень подвижная, очень энергичная и очень шумная. С утра она бегает по нашему коридору, громко стуча каблуками. Больные ее хвалят, говорят, что она «баба с головой», что она «на уровне», что она «тянет».

При обходе Тамара Александровна стремительно врывается в палату, за 5 минут справляется с нами тремя и столь же стремительно убегает, уже на ходу давая нам последние инструкции.

Иногда нас посещает профессор – дама немногословная и серьезная до угрюмости. Похоже, что больных она просто не терпит, что они давно уже ей опротивели, но роковые обязательства заставляют ее быть лекарем и она лечит, стиснув зубы. Но у хворающих она тоже пользуется популярностью. Про нее говорят, что она «светило».

Появляется у нас время от времени и сестра-хозяйка, женщина неинтеллигентная, грубая, крикливая и нагловатая. Разговаривает она с нами ласково, душевно, по-родственному всех называет «рыбоньками» и «птичками», но каждый день бранится с другими сестрами, и ее вопли разносятся по всему отделению. За соответствующее вознаграждение она достает больным дефицитные лекарства.

Ловлю себя на мысли, что мне нравится лежать в больнице. Приятно чувство полнейшей безответственности – я ничего не могу и ничего никому не должен. Разве что себе я должен кое-что.

Пришла Ирина. Тоже красивая, тоже краснощекая с мороза. Пришла, села и уставилась на меня, по своему обыкновению, таинственно улыбаясь и не произнося ни слова. Потом сказала:

– А ты хорошо выглядишь! Все такой же неотразимый, даже еще неотразимей стал!

– Неужто? – удивился я.

А герои романа моего уже снова встретились в Питере. Они уже предчувствуют грозящую им беду, но толком, конечно, ни о чем не догадываются, бедные. О, как мне их жаль!

За окном идет снег. Скоро месяц, как я в больнице. Говорят, что на днях меня выпишут и отправят на «реабилитацию» в санаторий. Торопясь, дописываю последние эпизоды романа. Надо закончить до выписки. Неизвестно, как будет там, в санатории. Может быть, не удастся мне там работать, может быть, не будет там подходящих условий, может быть, соседи попадутся беспокойные, может быть и то, и другое, и третье. За окном падает крупный, пушистый снег, картинный снег, красавец-снег. И в романе у меня идет снег, только не крупный, а мелкий, сухой, колючий. К тому же в романе ветрено. Герой и героиня бродят по городу, греясь в кофейнях. Им доставляет удовольствие эта отвратительная погода. Скоро они окажутся на кладбище, на том самом кладбище, где найдет последний приют прекрасная Ксения. Я волнуюсь. За окном все идет бесшумный снег. Мои герои входят в кладбищенские ворота.

В больнице мне снова стали сниться сны (последние годы они снились мне редко). Сны добротные, очень четкие, цветные. Чистейший сюрреализм и очень высокого класса. С удовольствием ложусь спать, предвкушая новые шедевры.

Меня выписали, посадили в больничную машину и привезли в санаторий на Черной речке, в те самые места, где я бродил в начале сентября, когда жил в Комарове.

Едва машина въехала на территорию санатория, я увидел в окне ту самую виллу, которую искал уже давно и все никак не мог найти. Забавница судьба сама привезла меня к ней, предварительно одарив инфарктом и уложив в больницу.

Санаторий многолюдный, шумный и не очень высокого класса. Он до отказа забит инфарктниками, которых здесь долечивают и держат на почти больничном режиме. Меня поселили в комнате на двоих. Мой сосед – квалифицированный рабочий с какого-то пригородного завода, человек довольно тихий, неразговорчивый. Но непоседливый. У него уже кончается санаторный срок.

Обхожу всех врачей. Они расспрашивают меня о моей болезни, о том, как меня лечили и как я себя сейчас ощущаю. Выписывают лекарства, назначают разнообразные процедуры и лечебную гимнастику. Первые два дня выходить на улицу мне запрещено.

Слоняюсь по коридорам, гляжу в окна – не видна ли вилла? Нет, из окон ее не видно. Судя по всему, и романтическое кладбище, найденное мною осенью, находится где-то рядом.

Замечаю на стене стенд. На стенде фотография виллы и текст, отпечатанный на машинке, – историческая справка о возникновении и развитии санатория, о местности, где он находится, и о самой вилле.

Она принадлежала крупному лесопромышленнику М. С. Воронину. Построил ее петербургский архитектор П. П. Буль, не слишком известный, но небесталанный. Время постройки точно не установлено. Приблизительно 1905–1909 годы. Тогда же строилась стоявшая неподалеку дача Леонида Андреева. Андреев бывал в доме Воронина. В одном из своих рассказов он описал и саму виллу, и окружавший ее великолепный сад со множеством цветов и изумительно ровным газоном.

Приснился Артюр Рембо. Выглядел он как типичный испанец времен Сервантеса – бородка клинышком, длинные, острые усы. Между прочим, всегда удивлялся, отчего Рембо называют символистом. Его поэтика стоит гораздо ближе к Вийону, чем к Верлену и Маларме. Она колюча, грубовата и тяготеет к конкретностям. В ней нет и намека на символистский лиловый туман.

Первый раз вышел на улицу. Обошел весь санаторный парк. Вышел на берег залива, поглядел на белую пустыню, распростершуюся под низким, серым, угрюмым небом, на торосы льда, громоздящиеся у прибрежных камней. Приблизился к вилле. Издалека она выглядит вполне благополучно, но вблизи хорошо заметна ее ветхость – 70 лет для деревянного строения срок немалый. Обошел ее кругом, осмотрел все фасады, внимательно разглядел все детали. Северный модерн. Несколько дробные, измельченные формы. Но в целом убедительно и довольно красиво. Высокие кровли, высокая, почти церковная, почти средневековая башня. Поднялся на крыльцо, открыл резную, неплохо сохранившуюся дверь!

Небольшая прихожая с зеленым майоликовым камином. Обширный, высокий – на два этажа – холл с лестницей, ведущей на верхнюю галерею. Все довольно запущено, но не испорчено. На дверях кнопки звонков. Особняк превращен в большую коммунальную квартиру.

Покинул виллу, вышел к Черной речке. Вода в ней и впрямь почти черная. Постоял, поглядел на лесистый противоположный берег. Вполне вероятно, что лет 70 тому назад на этом самом месте стоял Леонид Андреев и так же, как я, смотрел на другой берег. И вода была такая же, темно-коричневая, и небо было такое же безысходно-серое, и так же дул с моря сырой, неприятный ветер, и так же, как я, Андреев зябко передергивал плечами.

Выйдя из парка у автобусной остановки, я свернул вправо. За шоссе начинались поросшие лесом холмы. Пройдя метров двести, я увидел бетонный фундамент, оставшийся от какой-то постройки. От фундамента в гору шла занесенная снегом дорога. Проваливаясь в рыхлый, мокрый снег и проглотив для профилактики таблетку нитроглицерина, стал подниматься на пригорок. Дорога сделала плавный поворот, и деревья расступились. Я не ошибся – на вершине холма темнела уже знакомая руина церкви, окруженная остатками кладбищенской ограды. Перед оградой у самой дороги – груда крупных камней. Подхожу поближе…

Остатки вскрытого склепа. Ржавые железные балки повисли над бетонной ямой, наполовину заваленной снегом. Рядом с ямой разворочены гранитные камни с остатками цементного раствора. Видимо, когда-то из них была сложена искусственная гранитная скала. А на скале… да, да, конечно, на этой самой скале и сидела в бронзовом кресле красивая бронзовая женщина, у ног которой лежал бронзовый игрушечный мишка. Об этом роскошном и необычном памятнике на могиле некоей петербургской красавицы вспоминала в своей книге Вера Андреева. Она писала, что ребенком вместе с другими детьми лазала на этой скале и на самой бронзовой фигуре и даже пыталась играть с мишкой, но он был накрепко приделан к граниту. И вот все разломано, разворочено. Бронзовой статуи нет и в помине. Склеп для чего-то вскрыт. Куда делись останки неизвестной красавицы? Быть может, они еще лежат там, на дне склепа? Осматриваю гранитные глыбы. Вдруг замечаю надпись внизу, у самой земли, наполовину засыпанную снегом, читаю:

Мария Всеволодовна

Картавцова

рожденная Крестовская

30 ноября 1862

24 июня 1910

Неподвижно стою над камнем с надписью. Вокруг меня столь же неподвижно и молчаливо стоят заснеженные сосны. Время от времени с их ветвей падают комья снега. Снизу, с шоссе доносится шум проезжающих машин.

Какой она была, эта женственная Мария Картавцова? Отчего умерла? Отчего похоронена не на городском кладбище, а здесь, в лесу, вблизи от залива, в шестидесяти верстах от Петербурга, да к тому же и с такой немыслимой роскошью? И памятник, и церковь, и кладбище – все было создано для того, чтобы сохранить память о ней на долгие годы! Муж ее, как сообщает Андреева, был очень богат. И все же в этой роскоши было нечто сверхъестественное, загадочное, необъяснимое.

Вдруг появляется мысль: она ведь похоронена за оградой кладбища и в стороне от церкви! Так хоронили только самоубийц! Стало быть, смерть ее была неожиданной, трагической. И муж, потрясенный горем, не пожалел денег на все эти затеи. Но отчего богатая, красивая и, вероятно, всеми обожаемая женщина наложила на себя руки? Еще одна тайна. А может быть, муж и был виновником ее смерти? И не столько любовь, сколько чувство вины заставило его так раскошелиться?

Замечаю, что под самой надписью из-под снега выглядывают засохшие цветы и еловые ветки.

Надо же! Кто-то еще навещает эту разоренную, оскверненную могилу? Кто-то помнит, помнит, помнит, несмотря ни на что, еще помнит о Марии Картавцовой!

Все стою у груды камней, у этих остатков великой любви, великих душевных терзаний, великих угрызений совести и великой щедрости, у этого памятника отчаянной, но тщетной попытки одолеть неодолимое время. И беспощадно всепоглощающее забвение.

Подымаюсь к кладбищенской ограде, обхожу вокруг кладбище, еще раз осматриваю руины церкви. Она взорвана изнутри большим зарядом взрывчатки. Массивный, рассчитанный на вечность железобетон не устоял. Столбы рухнули и увлекли за собой паруса сводов, барабан купола и сам купол, который, по свидетельству той же Веры Андреевой, был золотым. Стены же церкви были белыми, как и сплошная высокая ограда кладбища – от нее уцелели лишь отдельные куски. Эту церковь часто посещала семья Андреева. Около нее он и был похоронен. Неподалеку чуть позже была погребена его мать.

Не утерпел и второй раз посетил кладбище. Внимательно рассмотрел остатки надгробия Картавцовой.

В санатории шумно и беспокойно. По коридорам целыми днями бродят люди. Из холла каждый вечер доносятся вопли телевизора. Через день в зрительном зале показывают кинофильмы.

Пытаюсь писать тексты песен, которые поет героиня моего романа. Не получается. Злюсь и тоскую. Аллергия не унимается. Кашель усиливается.

Опять я в больнице. Лежу в палате рядом с той, где лежал неделю тому назад. Вспоминаю события вчерашнего дня, прошедшей ночи и сегодняшнего утра.

Вечером кашель стал удушливым и совсем непереносимым. Пошел к дежурной сестре и сказал, что мне плохо. Дежурила Прасковья Никитична – милая, добрая немолодая уже женщина с некрасивым, но хорошим русским лицом. Она всполошилась, побежала за дежурным врачом, а я вернулся в свою комнату. Через минуту появилась докторша в сопровождении все той же дежурной сестры. Меня усадили на стул, велели не очень шевелиться и стали мерить давление. Оно оказалось зловеще высоким – 240 на 120. Докторша изменилась в лице и объявила, что это не аллергия, а нечто худшее. Прибежали еще две сестры с шприцами и ампулами. Воткнули толстую иглу в вену на моей руке и стали вливать в меня лекарства зверскими дозами. Я следил, как пустеют баллончики шприцев – один за другим, один за другим. Докторша непрерывно мерила кровяное давление, завладев моей второй рукой. «Еще! – говорила она. – Еще! Скорее! Ну что вы возитесь! Скорее. Еще одну дозу! Вот, кажется, стало немножко получше. Теперь внутривенно!»

Мой сосед по комнате взирал на все это с ужасом. Потом его попросили выйти в коридор.

Так же, как тогда, в больнице, страшно не было, но было ощущение торжественности, незаурядности происходящего. Я сознавал себя почти героем, во всяком случае – великомучеником.

Появилась каталка, меня осторожно положили и повезли по коридору. Попадавшиеся навстречу санаторники глядели на меня сочувственно и испуганно.

И снова я оказался в палате реанимации (в санатории на всякий случай имеется и такая). Меня осторожно посадили на стул и поставили мои ноги в таз с теплой водой, мне делали уколы в руку. Потом меня уложили на высокую койку, подпихнули под голову несколько подушек, поставили мне капельницу и велели лежать смирно.

Было уже за полночь. Докторша и сестрица Прасковья Никитична не отходили от меня. То и дело в палату забегали другие дежурные сестры. Они молча с любопытством меня разглядывали. Вероятно, подобные происшествия в санатории случаются не часто. Вероятно, это было ЧП. Я внес в санаторную жизнь некоторое оживление.

Долго не мог уснуть. Прасковья Никитична заботливо поправляла мне подушки. Мы с нею разговорились.

Вспомнил я о кладбище. Прасковье Никитичне эта тема была приятна, и я узнал от нее много интересного.

Картавцовым принадлежало несколько дач на Черной речке. Видимо, они сдавали их в наем. В некоторых из дач ранее помещались корпуса санатория. Пригорок, на котором находится кладбище, и поныне называется «Марьина горка», оттого что Картавцов называл свою жену Марьей, Марьюшкой. Она и в самом деле покончила с собой, но отчего – неизвестно. После революции Картавцов эмигрировал, но где-то в пятидесятых годах он приезжал сюда из-за границы и посетил кладбище. Тогда оно еще было цело. Во время войны пострадала только колокольня церкви (оказывается, была и она), потому что финны устроили на ней наблюдательный пункт.

В послевоенные годы на кладбище продолжали хоронить, но церковь была закрыта и скоро обветшала. Вдруг откуда-то пришло указание кладбище закрыть, все могилы перенести на городское кладбище в Зеленогорск, а церковь взорвать. Так и было сделано. В это же время был разрушен памятник на могиле Марьюшки. Вскрытый склеп, который я видел, был запасным. Картавцов приготовил его для себя. Сама Мария Картавцова лежала (а может быть, и сейчас лежит) рядом, под камнями. Самое примечательное во всей этой печальной истории то, что жива родственница Картавцовых, которая к тому же в этом самом санатории работает и живет где-то поблизости. И, конечно, всё-всё знает и о Марьюшке, и о ее муже, и о кладбище, и о церкви, и об удивительном памятнике с бронзовым мишкой. (Когда Прасковья Никитична открыла мне эту тайну, мне захотелось тут же вскочить и броситься на поиск родственницы. И я горько пожалел, что нахожусь в столь плачевном, беспомощном состоянии. «Ужо отыщу, – подумал я, – непременно!»)

Утром вокруг меня собрался целый консилиум врачей. Мне сказали, что положение мое серьезное, что у меня повторный инфаркт и сейчас меня отправят туда, откуда я прибыл – в больницу Ленина.

И вот я лежу почти там же, где лежал, и чувствую себя как-то неловко – слишком много хлопот я причиняю медицинским работникам.

Однако, как выяснилось, второго инфаркта у меня не было – был все же аллергический синдром. В санатории напрасно перепугались и преждевременно вернули меня в больницу.

Велено мне было отправиться в рентгеновский кабинет и сделать снимок грудной клетки (нет ли у меня в ней чего-нибудь нехорошего). Кабинет двумя этажами ниже. Со мной отправилась сестра. Едва мы вошли в кабину лифта, как к нам присоединились еще три старушки – инфарктницы из женского отделения. Нажали на кнопку – лифт дернулся, проехал, как нам показалось, метра два и застрял между этажами. Стали кричать, звать на помощь. Старушки перепугались. Одной даже стало дурно. Откуда-то снаружи нам кричали, что вызвана ремонтная команда. Прошло полчаса, прошел час. Мы всё ещё сидели, точнее, стояли в кабине лифта. Старушки роптали и хныкали. Сестра, перепуганная насмерть, пыталась их успокаивать.

Наконец кабина поехала вверх, и мы выбрались на волю. Оказалось, что мы опустились всего на метр. Пикантное больничное приключение. Старушкам оно, кажется, не пошло на пользу.

Завтра меня выписывают. Состояние мое удовлетворительно.

Сижу дома. Мне наносят визиты врачи. Перепечатываю то, что было написано от руки в больнице. Многое приходится переделывать. Работа движется медленно. Жаль, что меня столь поспешно выпроводили из санатория – не успел все разузнать о Картавцовой.

Листаю книжку Веры Андреевой. В 1936 году ее брат Савва посетил Черную речку. В то время андреевская дача уже не существовала.

В уцелевшей дворницкой жил финн – крестьянин, купивший этот участок. Савва отправился на кладбище, чтобы поклониться праху отца. В письме к матери (этим письмом заканчивает книгу Вера Андреева) он описал впечатление от посещения кладбища:

Жизнь – это ежедневная смерть. Но что же тогда смерть?

Боттичелли умер почти забытый в 1510 году.

Эль Греко умер в 1614-м и вскоре был позабыт.

Жорж де Латур скончался в 1652 году, и целых двести лет о нем ни разу не вспомнили. А могила Белинского через пять лет после смерти была потеряна (!).

Скотт Фицджеральд не трогает меня. Начал было читать «Ночь нежна», прочитал страниц тридцать и отложил в сторону. Скука. Заурядный описательный, мелочный реализм. За что в Америке любят Фицджеральда? Правда, «Великий Гетсби» произвел на меня некоторое впечатление. Некоторое. Трудно предположить, что Фицджеральд – посредственность. Но отчего же он не трогает меня?

Перепечатка увлекает, но утомляет. То, что в больнице писалось с таким волнением, сейчас выглядит слишком чувствительным и напыщенным, подчас даже глуповатым. «Охлаждаю» текст, уточняю детали, копаюсь в мелочах, барахтаюсь в тонкостях.

В кондитерском магазине поселился воробей. Чувствует он себя неплохо и, судя по всему, на улицу не стремится. Он порхает по залу, садится на люстры и поглядывает сверху на покупателей, вертя головой и подрыгивая хвостом. Вид у него самоуверенный. По магазину прогуливаются два таких же сытых и довольных жизнью кота. На воробья они не обращают никакого внимания.

По расчетам демографов к началу XXI столетия на Земле будут проживать 6 миллиардов человек. Сейчас ежегодный прирост населения на Земном шаре составляет 77 миллионов.

Что же будет с несчастным человечеством?

Почему женщины, даже малознакомые, так любят со мною откровенничать и с таким удовольствием рассказывают мне о своих душевных терзаниях? Неужели я так располагаю к доверию? Неужели я выгляжу таким добрым и всепонимающим?

Почему же тогда большинство мужчин считает меня надменным, холодным, высокомерным?

С детства, с раннего детства, помнится, тянуло меня в какую-то даль. С детства волновало меня все величественное и беспредельное.

Иногда, когда мне совсем некуда торопиться, на меня находит какой-то зуд торопливости. Я весь напряжен, делаю резкие, неровные движения, хожу быстро, почти бегу. И как-то мне тревожно, и будто жду чего-то, и будто вот-вот что-то случится.

Но ничего не случается, и я успокаиваюсь.

Будущее капризно, будущее коварно, будущее опасно. Приходится жить под страхом неведомого будущего. Что случится завтра, сегодня вечером, через час, через минуту, в следующую после этой секунду? Будущее, как дамоклов меч, все висит и висит над нами.

Роман мой не фантастичен, не поэтичен. Все происходящее в нем происходит в воображении героя. Сила этого воображения столь велика, что захватывает и покоряет всех окружающих – все становятся визионерами и немного сумасшедшими. Это роман о могуществе искусства, творящего свою действительность по своей прихоти и по своим законам.

Амброз Бирс (почему я его вспомнил?) тоже был визионером. Он любил попугать читателя, и это у него получалось. Я не пугаю читателя, но мне бы хотелось, чтобы он удивился.

Будущее своенравно, как красивая, знающая себе цену, избалованная любовница.

В живописи реализм исчерпал себя к концу XVII века, а в литературе – к концу XIX.

Не люблю я бойких, шустрых, ловких людей! От них много беспорядка в умах, в делах и среди вещей. Все они – бесстыдные мистификаторы.

Но быть может, я думаю так оттого, что сам небойкий.

1984

Купил новую пишущую машинку. Она маленькая, плоская, изящная, легкая, женственная (изготовлена в Югославии по лицензии дореволюционной фирмы «Олимпия»). Она такая красивая, что на ней даже как-то неловко печатать. Но печатаю. Тороплюсь. Часами сижу не разгибаясь. Не терпится поскорее перепечатать и вчерне закончить роман. «Печатайте меньше, – говорит мне врач. – Вы переутомляетесь и у вас подскакивает давление».

Пришли гости – Лена Ш. и Наташа Г. Читаю им новые страницы. «Ты здорово расписался!» – говорит Наташа. «Прекрасный получается роман, – говорит Лена, – только очень жалко, что главный герой погибает! Может быть, его можно все-таки оставить в живых?»

Пришел еще один гость – Юра Л. Послушал и сказал, что ничего не понял, что такая литература до него не доходит, что до такой литературы он, наверное, не дорос, что простым смертным такая литература не доступна.

Получил письмо от неизвестного мне человека из Волгограда. Человек, хотя и мужчина, по-женски восторжен. Пишет так:

«Шесть лет не видел Вашу первую книжечку! Пошел, попросил.

Дали на полчаса! Невозможное наслаждение!

Великолепная самобранка! Удивительная и предельно, то есть – беспредельно прелестная индивидуальность.

Всего не рассказать. Чудо совершенства.

И техники, и развития темы».

Человек этот склонен к аффектации чувств. Однако письмо его – приятный новогодний подарок. Расчувствовался. Написал ему ответ и послал несколько неопубликованных стихотворений.

Меня вроде бы лечат, но я, кажется, не вылечиваюсь. Грудная жаба по-прежнему мучает. Трудно ходить по улице даже нормальным, неспешным шагом. Трудно подниматься по лестницам. Если несу что-то, даже и не тяжелое вовсе – тут же начинает давить грудь. Приходится останавливаться, отдыхать, глотать таблетки нитроглицерина. Моя новая машинка весит всего лишь 6 килограммов, но я еле дотащил ее от магазина до автобусной остановки на Невском и от автобусной остановки на Наличной до своей квартиры. Таблеток было съедено штук десять. Вероятно, остаток жизни мне придется прожить инвалидом. Хожу по аптекам, запасаюсь дефицитными лекарствами. Теперь мои сутки четко делятся на равные четыре части, по времени приема лекарств, стараюсь не забывать, что когда глотать, стараюсь быть дисциплинированным больным.

Рукописные страницы наконец-то отпечатаны. Черновик романа готов. Я написал его, как и намеревался, за год. Могу сказать себе – молодец! Правда, мне удалось совершить сей подвиг лишь угодив в больницу, но дело, однако, сделано. Судьбе угодно было, чтобы я выполнял данные себе обещания, и она, прибегнув к крайним мерам, предоставила мне время, которого не хватало.

Теперь начнется долгая правка машинописного текста. Надо устранить повторы, исправить не вполне удавшиеся места, кое-что сократить, кое-что добавить. Возни еще будет предостаточно. Пока не получаются романсы Ксении. Быть может, их просто выбросить? Пусть читатель сам попытается вообразить себе, что поет моя героиня. Быть может, так будет лучше?

Мои опасения оправдались – публикация моей третьей книги отложена до 86-го года. Доживу ли?

Саша Житинский пригласил меня на премьеру его первого фильма, сделанного по повести «Снюсь». Фильм ему не нравится, фильм, как он считает, не получился, и все же фильм – это не фунт изюму, поэтому Саша, несмотря ни на что, доволен и горд – ощущает себя победителем.

Дом кино (впервые я в Доме кино). Меня пропускают по списку гостей. В вестибюле я вижу сияющего нарядного Сашу в окружении незнакомых мне людей. Прохожу в зал. Он уже почти полон. С трудом нахожу свободное место. Рядом со мной сидит киноактриса, которую я неоднократно видел на экране, но фамилию ее не могу вспомнить. Она беременна, плохо причесана, выглядит совсем не так, как подобает актрисе.

Начинается фильм. Он приятен, он добротен, в нем играют знаменитости, но он не производит никакого впечатления. Вполне посредственный, благополучно посредственный фильм.

Выхожу из зала, нахожу Сашу и говорю ему, что его повесть лучше этой ленты, гораздо лучше. Саша по-прежнему сияет.

В «Неве» подготовили неплохую подборку моих виршей. Понесли ее главному редактору Хренкову. Тот выбросил больше половины стихотворений (из десяти осталось четыре). «Докажите мне, что это поэзия!» – сказал он пытавшимся его убедить сотрудникам редакции.

Правлю черновик романа. Исправлений получается много, удручающе много, пугающе много, подозрительно много. Переделываю чуть ли не каждую фразу. «Как плохо написано! – думаю я с тоской. – Никудышный я, однако, прозаик».

Почти все страницы испрещены поправками, исчерканы и перемараны – смотреть на них грустно.

Перечитываю черновик заново, и опять начинается правка, и опять я всем недоволен. Уже негде делать исправления – и интервалы между строк, и поля заполнены до отказа.

Перепечатав то, что уже совсем невозможно прочесть, откладываю рукопись в сторону – пусть полежит, отдохнет от меня.

Позвонил Воробьев. Сказал, что после двухлетнего перерыва мою «Жар-птицу» снова показывают в театре Музыкальной комедии и публика снова плачет. «Мазохизм какой-то!» – сказал Воробьев.

Вяльцева жила и умерла в доме на Мойке (№ 84).

Я частенько смотрел на этот дом издали, но близко почему-то не подходил. Что-то меня сдерживало, что-то мешало, что-то останавливало, что-то постоянно уводило в сторону мое внимание. Неоднократно я принимал решение – дом, но почему-то вдруг забывал о своем намерении. В этом была некая загадка. Казалось бы, здесь-то мне грешно не побывать. И вот однако же.

Но сегодня утром, едва проснувшись, я подумал: «Пора! Нельзя больше откладывать!»

Дом четырехэтажный. Построен в стиле растреллиевского барокко в шестидесятых или семидесятых годах прошлого века. Расположен неподалеку от Юсуповского дворца между Фонарным и Прачечным переулками. Фасад хорошо сохранился и недавно покрашен в блекло-желтый цвет. Проезд с воротами ведет в довольно просторный светлый двор с небольшим сквериком посередине. Каретные сараи не сохранились, но легко предположить, где они стояли. Кто-то говорил мне, что Вяльцева жила в квартире № 2. Вхожу в парадную, разглядываю запущенный вестибюль. Ремонта здесь не было, по-видимому, с Настиных времен. Поднимаюсь по столь же запущенной лестнице. Гляжу на двери, ищу квартиру «2». Но двойки не видно. Вероятно, номера квартир изменены, но Настя жила в роскошной квартире, и разумеется – в бельэтаже.

Останавливаюсь на площадке второго этажа. Здесь две двери. Одна, кажется, давно уже не открывалась, и у нее какой-то нежилой вид. Вторая… На второй множество звонков с фамилиями жильцов. К ним подходят провода. Они извиваются, как лианы в тропическом лесу. Считаю – 12 кнопок. Да, это и есть та самая квартира, огромная и оставшаяся неперегороженной, неперестроенной, лишь ставшая коммунальной. Из этой двери Настя выходила (дверь, кое-как обитая старой кожей, множество раз крашенная, наполовину облупившаяся, пятнистая). За эту дверную ручку она бралась (ручка наполовину стерлась от прикосновения множества ладоней). По этим каменным плиткам площадки стучали каблучки ее туфель и скользил подол ее платья (плиты все в трещинах и выбоинах).

Стою перед дверью в нерешительности. Нажать на одну из кнопок, спросить: «Не здесь ли жила певица Анастасия Вяльцева?» (Подобный эпизод есть в моем романе.) Нет, лучше не сейчас, лучше потом как-нибудь, лучше потом.

Медленно спускаюсь вниз. Стою у ограды набережной и смотрю на окна Настиной квартиры. Они задернуты занавесками. У них подозрительно несовременный вид… (А ведь так и впрямь можно свихнуться!)

То и дело оглядываясь, иду по набережной, дохожу до Фонарного, перехожу по мостику на другой берег Мойки. Последний раз оглядываюсь. Издалека дом выглядит свеженьким, почти новеньким.

Просмотрел записи к роману, сделанные в 82-м году. Целый год я размышлял о романе, но боялся за него взяться. Боялся и попросту не знал толком, что писать и с чего начать. Но в январе 83-го все вдруг прояснилось, улеглось, утряслось, и я бросился в роман, как в глубокую реку с высокого обрыва.

Большая часть текста вначале была написана от руки и после перепечатана.

Заботы о романе и творческие терзания с ним целый год отвлекали меня от моей постылой мировой тоски, а заодно и от стихов.

Теперь, когда мой труд завершен, я с опаской ощущаю, что тоска обо мне не забыла – от нее веет холодом. Вероятно, скоро тоска вернется, а с нею и стихи опять ко мне явятся.

Мой бунт против русской поэзии не получился, Его просто не заметили. Храбрости не хватило вам, сударь, храбрости, решительности и наглости. А может быть, и таланта. Словом, не приспособлены вы оказались, сударь, для совершения великих деяний.

Вот и сидите вы по-прежнему на кухне над жалкой своей писаниной, тешась мыслью о посмертном признании.

Зрелище постыдное и отвратительное. Полюбуйтесь собой, полюбуйтесь!

Гулял по Смоленскому кладбищу. Часовня Ксении Блаженной обнесена плотным деревянным забором. На нем написано:

Часовня в аварийном состоянии. Подходить запрещено.

У забора на ящике некоторое подобие стеклянного фонаря, украшенное бумажными цветами. В фонаре горят свечи. На другом ящике, прикрытом чистой белой тряпицей, лежат два яблока, кусок ватрушки, несколько печеньиц. Все доски забора испещрены надписями, сделанными авторучкой и карандашом.

Ксения Блаженная

помоги мне твоей

Марии. Сделай так

Чтобы Чириков Витя

признался мне в любви.

Преподобная Ксения

Блаженная, огради

нашего сына от

пьянства и от всех

порочных дел, не дай

ему погибнуть.

Творчество – это не изготовление отдельных более или менее законченных произведений. Творчество – это создание жизнеспособной, убедительной и доселе еще не существовавшей художественной системы, изобретение небывалого способа образного мышления, конструирование новой вселенной.

А кто это, кто это заглядывает в дверь? Кто это так весело постукивает желтыми зубами?

Ах, это она, матушка смерть!

Что же ты вздрогнул? Что же ты побледнел? Неужели ты испугался? Тебе не хочется умирать? Господи, тебе, живому покойнику, еще хочется жить? Экий ты чудак, право!

Похороны Андропова. Пожалуй, еще никто за всю историю России не правил государством столь недолго.

Петроградская. Большой проспект. Колокольный звон. Звонят у св. Владимира. Звон громкий и радостный, праздничный звон. Вспомнил – Сретение!

Собор. Много народу, много свечей. В отдалении от алтаря, почти у входа, некто седовласый в серебряной митре. Вокруг него молодые чернобородые, рослые, в серебряно-голубых сверкающих ризах. Хор: многоголосие, сладкозвучие… Чистый звонкий тенор солирует:

Ныне отпущаеши,

владыко,

раба твоего…

Как уместно, однако. И какое странное совпадение! Почище панихиды по усопшему.

Первой весь роман целиком, правда, по-прежнему еще в черновике, прочитала Майя. Суждение следующее: неплохо, но не потрясает; очень пахнет Буниным и Достоевским. Были высказаны также критические замечания об отдельных эпизодах.

Годовщина Настиной смерти. 71 год.

Зажег свечи перед ее фотографией и долго смотрел ей в лицо.

С Вяльцевой второй у могилы Вяльцевой первой. Положили веточки мимозы и нарциссы на свежий чистый белый снег. Постояли. Анастасия Дмитриевна вспомнила свое детство. После войны жили они бедно. Пенсия деда и зарплата матери были ничтожны. Семья почти голодала. О двоюродной бабке в ту пору не писали и не говорили ни слова. Казалось, что она полностью и навсегда позабыта.

Жена Анания Дмитриевича была красивой, но легкомысленной женщиной. Родив ему сына Дмитрия, она вскоре от него ушла, не взяв с собой ребенка. Дмитрий вырос без матери. После его гибели невестка и внучка остались на попечении добрейшего Анания Дмитриевича.

Он умер в преклонных годах, в возрасте 87 лет, и до последних дней своих заботился о могиле своей сестры и своей матери. Похоронен он на Серафимовском кладбище.

Снова Бенедиктов (дочитываю однотомник его стихотворений). Ранние его вирши кажутся пародийными, немножко абсурдистскими, обэриутскими. «Наездница» почти шедевр. Не хуже Заболоцкого из «Столбцов».

Изощренный и самоуверенный консерватизм Анненского (аполлоновщина). Не признавал Мейерхольда. Не понимал Леонида Андреева, для него эволюция искусства закончилась на Малларме. Недаром его проза так похожа на прозу Валери. Имитация новизны (всегда у академистов): чтобы придать тривиальной форме современный оттенок, ее доводят до предельной степени утонченности.

Анненский умен, талантлив, благороден. Но он не из породы творцов, а из породы интерпретаторов.

Как старательно писал он свои письма. Верил, знал, догадывался, что их опубликуют.

Анненского, как и многих с ним и вокруг него в тогдашней России, природа обделила чувством времени (не в пример французам). Повальное александрийство в начале века (в поэзии и архитектуре особенно) на фоне уже давно существовавшего мощного, жизнеспособного нового искусства выглядит печальным курьезом. Страх перед таинственным двадцатым столетием заставлял робких прятаться среди античных руин.

Но поразительно все же, каким образом в ту пору, когда лучшие стихи Пушкина были уже написаны и опубликованы, первая книжка Бенедиктова могла иметь столь подлинный успех?

Вкусы русского читателя отставали от русской литературы лет на 30. Пушкина, вне всякого сомнения, мало кто понимал.

Новые сведения о Марии Картавцовой.

У матушки моей есть подружка, некая Мария Сергеевна. Муж Марии Сергеевны, выйдя на пенсию, устроился сторожем в санаторий на Черной речке. Ему дали комнату при санатории. В этой комнате Мария Сергеевна с мужем жила несколько лет, пока муж не помер. Как выяснилось, ее тоже не оставили равнодушной руины кладбища и загадочная судьба Картавцовой. Она сообщила матушке, что Картавцова не была самоубийцей, что в могилу ее свела какая-то болезнь. Еще она сказала, что не так давно, года 3 тому назад, санаторий и остатки кладбища посетил некий приехавший из Финляндии пожилой господин, что потом он отправился в райисполком и предложил все восстановить – и памятник, и церковь, и ограду кладбища. В райисполкоме его поблагодарили и сказали – сами восстановим.

Выяснилось также, что у Марии Сергеевны имеется какая-то книга, в которой есть фотография столь заинтересовавшей меня особы. Это известие меня взволновало.

Передо мною довольно толстая и довольно потрепанная книга. На обложке, выполненной в стиле начала века, написано:

Сборник

на помощь

учащимся женщинам

Из предисловия явствует, что сборник составлен из произведений русских писательниц, что издан он с благотворительной целью – собрать средства для бедных барышень, обучающихся в различных учебных заведениях Москвы, что произведения писательниц сопровождаются их фотографиями и краткими биографическими данными.

Листаю книгу.

Марко Вовчок, Мария Лохвицкая, Элиза Ожешко, Анастасия Вербицкая, Ольга Чюмина, Татьяна Щепкина-Куперник, Зинаида Гиппиус, Мария… Крестовская, по мужу Картавцова!

Милое, но довольно простое, неяркое лицо, широкие скулы, круглые глаза, тонкие губы, крупный нос, завитые локоны на лбу.

Краткая биография.

«Родилась в 1862 году. Сначала готовилась к сцене и играла в частных театрах. На литературное поприще вступила в 1885 году, поместив в „Русском вестнике“ „Уголки театрального мира“ и „Ранние грезы“. С 1891 года помещает свои произведения в „Вестнике Европы“, где были напечатаны „Артистка“ и „Сын“, „Северном вестнике“ – „Женская жизнь“ и „Русской мысли“ „Вопль“ в прошлом году и в нынешнем „Исповедь Мытищева“».

Далее идет рассказ под названием «Сон в летнюю ночь». Читаю его со вниманием. Написано грамотно, старательно, но скучно. Припоминаю, что где-то попадалась мне эта фамилия – Крестовская. В чьих-то воспоминаниях вроде бы. И перед фамилией были какие-то лестные, хвалебные слова: то ли «известная писательница», то ли «даровитая беллетристка», то ли еще что-то в таком же духе.

Пришли два фотографа. Сначала разглядывали мои картины. Потом вытащили из портфелей свою аппаратуру, усадили меня на тахту, велели сложить на груди руки и стали фотографировать. Делали они это не торопясь, степенно и очень тщательно. Отщелкали дюжину кадров, но фотография требуется одна-единственная. В Доме писателя будет юбилейная выставка (50 лет Союза), и всех писателей для этой выставки фотографируют.

Бенедиктов писал много и длинно. Утомительно читать Бенедиктова.

У Бенедиктова была внешность Чичикова, и стихи он писал как Манилов (последний всенепременно грешил стишками).

Иногда начинает казаться, что все вокруг ненастоящее – сплошь бутафория и декорации. И людей нет – одни манекены. Постоишь, поглядишь, почешешь в затылке. «Как же так?» – подумаешь. И сам себе ответишь: «А вот так!»

Служба тяготит. Однако без службы, как я заметил, время движется чуть ли не в два раза быстрее. Служебные заботы и неприятности создают трение для потока дней.

Живопись не кормила Вермеера. Приходилось торговать картинами.

Позвонил М. А. Сказал, что все в порядке: в издательстве «Современник» мою книгу непременно издадут, и даже довольно скоро – в 1988 году. Спасибо, гигантское спасибо издательству «Современник»! Оно дарит мне четыре года жизни! Или, по крайней мере, на посмертный триумф.

…

Более всех загадок на свете меня донимала загадка времени. Пытаясь приблизиться к ее отгадке, я полжизни своей прожил в отдаленностях истории: в Древнем Египте, в Античности, Древней Руси, России начала нынешнего столетия. К отгадке я не приблизился, но величие и безнадежность времени я осознал.

Переплел третий том собрания своих стихотворений. В него вошло все написанное в 1978–1982 годах. Книгу назвал «Вариации».

Была на удивление теплая, краткая зима. И вот весна. Она оказалась на редкость аккуратной – началась точнехонько 1 марта. Сразу потеплело. Всюду лужи. С крыш каплет. Слякотно, но весело.

Моя жаба по несколько раз на день напоминает о себе. Легче мне не становится. Но все равно весело. Весна.

Приступ внезапного беспричинного страха. Впрочем, причина, конечно, имеется.

Тридцать лет я непрерывно сочинял стихи. И вот уже более года я не сочиняю. Оказывается, я могу преспокойненько жить, не сочиняя стихов!

Когда-то (о, чего только не было когда-то!) обожал я Брюсова (потрясен был, его в литературе русской обнаружив). В моих руках его пухлый том. Листаю – похоже на Бенедиктова! Ей-богу похоже!

Шкловский очень стар, удивительно стар, редкостно стар. Но разум этого дряхлого старца не меркнет. Он размышляет, и мысли его интересны. И стиль того, что он пишет, все тот же – стиль его прозы. 20-х годов. И этот стиль мне по-прежнему нравится.

Исповедальность моего романа смущает меня. Уже хочется переписать его заново. Он должен быть сдержаннее, строже.

Латур – величайший живописец XVII столетия. Рембрандт и Веласкес рядом с ним выглядят чрезмерно прозаичными, Рубенс – чрезмерно игривым, Пуссен – чрезмерно рассудочным, Хальс – чрезмерно бесшабашным, Караваджо – чрезмерно театральным. Ближе всех к Латуру Вермеер. Но ему не хватает трагичности. В его полотнах чистая, безмятежная красота.

Латур не просто восхищает. Он озадачивает, пугает и возвышает. Он бесконечен.

Моя дочь неглупа и, кажется, небесталанна. Лицом и характером она похожа на меня. Лет через пять, а то и раньше, она будет способна воспринимать поэзию и прочтет мои стихи. Протяну я еще пять лет?

По ночам, часов до трех, читаю или пишу. Сплю часов до 10 или 11. Просыпаюсь медленно, сладко. Проснувшись, долго еще нежусь в постели.

Пожалуй, никогда со времен раннего полузабытого детства не жил я так неспешно и беззаботно.

…

Написал 5 страниц о ночном дежурстве – маленький, но, как мне кажется, не лишний довесок к роману.

Чувство безысходности имеет тонкую мягкую подкладку – не надо принимать никаких решений, они бесполезны.

После долгого-долгого перерыва (более года) написал пару стихов. Стихи недурны, но манера письма та же, новая не появляется. Роман не помог мне обрести чужую хватку.

Лена Ш. пришла ко мне с букетом незнакомых мне цветов. Поставил их в воду. Они пахнут сильно, пряно, необычно. Наверное, так пахнут духи Ксении в моем романе.

Красивый солнечный весенний день. Красивый, уже почти восстановленный петергофский собор. Красивая, непростительно красивая Гретхен. Много красоты сразу. Блаженствую. Вороны возятся на снегу, ссорятся, каркают, наскакивают друг на друга. Вороны ведут себя некрасиво.

Второй весь роман полностью (по-прежнему в черновике) прочитала Н. Он ей не понравился. Сказала, что главный герой очень неприятный тип, что он зол и себялюбив, что он бабник и вообще слишком падок на земные соблазны, что героиню он, конечно, ничуть не любит, что конец романа (гибель героя) неубедительна.

Пожалуй, Н. права – гибель героя не убеждает.

Написал вариант окончания, оставив героя в живых.

Еще раз перечитал весь текст. Исправлений уже почти не было.

Моя дочь умнеет не по дням, а по часам.

– Тебе не страшно, папочка? – говорит она мне. – Ведь твои картины после твоей смерти могут погибнуть – мало ли что может с ними случиться! Так никто их не увидит никогда. Тебе не страшно?

– Страшно, – отвечаю я, – очень даже страшно.

Написал новую картину, которая называется «Ожидание». Кажется, она недурна.

Написал еще одну картину под названием «Белый шар». Она вроде бы тоже получилась.

Пришла Наташа Г. Увидела «Ожидание», всплеснула руками и сказала: «Ой, как мне нравится!»

Позвонил М. А. Сегодня утром он прилетел из Москвы. А вчера утром он прилетел в Москву из Монреаля. А позавчера, уж не знаю, утром, днем или вечером, он прилетел в Монреаль из Лос-Анджелеса, где принимал участие в неком симпозиуме американских и советских писателей. Спросил, как поживает Вяльцева. Я сказал, что Анастасия Дмитриевна поживает чудесно – лежит себе в свинцовом гробу и горя не знает, что касается романа о ней, то он готов и лежит у меня на столе, такой толстый, тяжелый и внушающий уважение. Тогда М. А. сказал, что, будучи в Москве, он заходил в издательство «Современник» и ему пообещали издать мой сборник не в 88-м, а чуть пораньше. И я поблагодарил М. А. за заботу.

Снова я в Комарове.

Снегу еще много, но он рыхлый, пористый, сырой, дни его сочтены. Совсем по-летнему поют птицы. Дятел трещит механически, на одной ноте. Курлыча, пролетела стайка журавлей. Музыкально и многообещающе стучат капели. Вороны орут с воодушевлением, во всю мочь. На деревьях уже очень заметные крупные почки.

В столовой физиономии знакомых писателей. Писатели приветливо со мной здороваются, некоторые подходят, жмут мне руку, участливо справляются о моем здоровье.

За моим столом сидят Виктор Максимов и Глеб Горбовский. Глеб только что из Москвы, он заходил в издательство «Современник», Там уже есть рецензия на мою книгу, хорошая, вполне положительная рецензия некоего совсем неизвестного мне литератора. Вообще моя книга пришлась издательству по душе.

Еще раз перечитываю свой роман. Погрешности уже почти незаметны. Все гладко, все как надо, все хорошо. И все-таки это не тот роман, который мне нужен. Не о нем я мечтал, не о нем.

Сижу у стола в моей комнате. На мне роскошный толстый свитер с воротником до ушей. Передо мной новенькая пишущая машинка и пачка чистой бумаги. Чем я не писатель? Очень даже писатель. Почти Хемингуэй.

Туманное сырое утро. Гуляя, подхожу к любимой своей даче у края поросшего лесом торжественного обрыва. На забор выпрыгивает серый кот с совершенно злодейской рожей. Щурится, смотрит на меня. Пытается пройти по торцам штакетника, но срывается и повисает на заборе, вероятно, сгорая от стыда за свою неловкость. Выкарабкаться наверх ему не удается, для этого он толстоват. Повисев, он соскакивает в снег и, брезгливо поднимая лапы, выходит на мокрую дорогу. Я машу ему рукой. Он машет мне хвостом. Мы расходимся в разные стороны.

Написал четвертый вариант эпилога романа. Он мне нравится больше прочих. Сколько я буду еще возиться с романом?

Много лет я жил так, будто завтра умру, много лет я ощущал себя на грани. Наверное, поэтому теперь, когда я впрямь очутился на грани, мне почти не страшно! Годами терзаясь мыслью о неминуемости конца и его возможной близости, я обрел иммунитет против страха смерти.

3 часа ночи. Не спится. С помощью кипятильника кипячу в стакане воду и пью чай.

Какое это счастье – не спать ночью и пить чай, когда захочется, и слушать, как мимо станции проносятся ночные поезда!

Вдруг меня прорвало, и я написал залпом, за два часа четыре стихотворения. Или это первоапрельская шутка? Я сам над собою подшутил, но ни черта на самом деле не написал?

Когда я живу в Комарове, постоянно встречаю литератора Г. – он тоже частенько здесь живет.

Г. – настоящий литератор. Он все время что-то пишет. То стихи, то прозу, то пьесы, то исторические этюды. И все это преспокойненько печатают. И не скажешь, однако, что он конъюнктурщик.

Всегда он приветлив, всегда он в хорошем настроении, всегда в меру разговорчив и общителен.

Иногда к нему в Комарово приезжает его жена, кажется, переводчица. Она тоже всегда в отличном настроении. И заметно, что супруги живут душа в душу. И дети у них наверняка удачные, спокойные и приветливые. Завидую я этому литературному собрату.

Вспоминая о том, что Рембо все свои творения создал за 4 года и после этого уже ничего не писал, я смотрю на себя с жалостью.

Для Ван Гога предмет изображения был неважен. Он изображал все, что видел, но во всем видел себя. Гоген же изображал то, что не видел, но что желал видеть. Он творил новую вселенную по своему вкусу. У Ван Гога весь реальный мир растворялся в его «Я». Гоген же сам растворялся в созданном им идеальном мире.

Писатели справляются о моем здоровье, предлагают каких-то замечательных всемогущих врачей. Писатели сочувствуют мне. Я благодарю писателей и деликатно даю им понять, что не очень верю во всемогущество врачей.

Хорошо, однако, работать в Комарове. Хорошо ощущать себя литератором и больше никем.

Написал пятый вариант эпилога романа. Он явно лучше четвертого.

Почему-то снова пошли воспоминания.

1941 год. Весна. Первоклассников учат пользоваться противогазом. Он воняет резиной. Стекла мгновенно запотевают. Дышать трудно. Говорят, а тебе не слышно.

1945 год. Тоже весна. Ашхабад. Мы живем рядом с городским парком. В парке бассейн с золотыми, а точнее, розовыми и довольно толстыми рыбками. Мальчишка из моей компании занимается рыбной ловлей. Нагибается над бассейном, будто разглядывая рыбок, и тихонько спускает в воду нитку с крючком и насадкой. Пойманных рыбешек сует за пазуху. Зачем он их ловил? Чтобы есть?

Все течет, тает, журчит, брызжется, хлюпает под ногами! Пожалуй, еще никогда не представлялась мне такая возможность следить за успехами наступающей и уверенной в своей победе весны!

Старый (теперь уже старый) фильм «Анна Каренина». Самойлова играет тускло. Это не сцена. Не хватает значительности, сложности и даже попросту женского обаяния. Но Каренин хорош. Гриценко явно переигрывает Самойлову. Трагедия Анны заслоняется трагедией Каренина. Этот человек сух, нуден, машиноподобен внешне. Но он благороден, мягкосердечен, великодушен и, без сомнения, любит Анну. Его страдания искренни. И он вызывает сочувствие. Толстовский роман получил новый пересказ. Образовался как бы другой его вариант.

Самойлова оказалась актрисой одной роли. Она хороша только в фильме «Летят журавли». Жалко. Но и одна такая роль кое-чего стоит.

Весна совсем осмелела. Снега становится все меньше, воды – все больше. На проталинах уже зеленеет трава. Только что по моему столу пробежал муравей. Высоко он однако забрался – 3-й этаж! Днем по комнате летала муха.

Однозначность пожирает искусство. Она превращает картину, поэму, роман, кинофильм в иллюстрацию, в упаковку для идеи, в конверт для любовного письма. Бессмертие творения в его многозначности.

Весенний ручей журчит среди еще нерастаявшего снега. В нем уже колышутся зеленые водоросли.

Ловкость. Ловким быть как-то неловко, как-то унизительно. Это, стало быть, уподобляться обезьяне.

Под горою окурков лежала статуя Аполлона. Между прочим, в отличной сохранности. (Стихотворение)

Человек с длинным носом, с длинным подбородком и длинными ушами. Волосы у него тоже длинные. Но роста он невысокого.

Читаю Брэдбери (новый сборник рассказов).

Для фантастики главное – качество выдумки. Его не следует заменять качеством стиля. Выдумка (фантастическая фабула) не должна быть ничем затемнена, она должна восприниматься наилучшим образом, она должна сверкать и ослеплять. Словесные узоры ей только мешают.

Почему я так люблю прибрежное шоссе? Даже сейчас, когда на нем лужи и проносящиеся машины норовят окатить меня грязной водой, я иду по его обочине с удовольствием. За деревьями белеет море, еще покрытое льдом и снегом. Сорока, отчаянно треща, прыгает с дерева на дерево.

Проза – это как хлеб и булка. А стихи – это изыск, это настоящие творения кондитерского искусства. Это десерт. Развитие литературы началось, как ни странно, с десерта.

И все-таки временами, вспоминая о близости конца, я захлебываюсь тоской.

Она была нежна и немного загадочна. Я любил ее поэтически, но однажды я заметил у нее трещину на пятке, аккуратно намазанную зеленкой. И стало мне смешно. Я продолжал любить ее, но уже прозаически.

– У меня гуманизм советского типа! – сказал Стэнли Крамер (интервью передавали по телевидению).

– Ваш здравый смысл явно мешает вам жить! – сказал кто-то кому-то.

– Так лишите же меня его! – попросил тот, кому это было сказано.

Выпив маленькую, мой отец стал колоть дрова, но не расколол их, потому что умер. Ему было 56 лет. Доживу ли я до этого возраста?

Горбовский вспоминает о своих встречах с Ахматовой. «Некрасивая она была, горбоносая. Только в старости похорошела, появилось в ней величие. Сказала мне: „Какие же мы поэты? Поэтом был Гомер“».

И еще мой роман получился похож на мою же «Жар-птицу».

Интересно, как животные относятся к технике. Воспринимают ли собаки и кошки автомобиль как живое существо, или они чувствуют, что он неживой? Почему собаки лают на машины и мотоциклы?

Сорока прыгает по веткам сосны и клювом обламывает сухие сучочки. Один отломила, другой, третий. Зачем? Для гнезда? Но отчего она их не уносит, а бросает на землю?

Вторая книга Олега Базунова. Неподвижная проза. Поток наблюдений без начала и конца. Талантлив, конечно, Базунов. Он старше меня лет на пять.

По странице моей записной книжки ползает крошечная коричневая букашка. Она так мала, что я не вижу ее усиков и ножек, хотя они, конечно, должны быть. Я подношу к букашке кончик пера, и она – надо же какая хитрая! – тут же падает на бок, притворяясь мертвой. Я осторожно шевелю ее. Она оживает, и на спине у нее появляются маленькие крылышки – кажется, она намерена спастись бегством. Я оставляю ее в покое. Спрятав крылышки, она продолжает спокойно ползать по странице. Какой диапазон, однако, – от кита до этого еле видимого жучка!

Иногда встречаю на нашей улице идиота. Он идет, размахивая руками, и что-то говорит быстро-быстро самому себе. Молод. Тщедушен. Росту невысокого. Вызывает жалость и отвращение.

Мои коллеги разговаривают о чем угодно, только не о литературе. С литературой они уже давно разобрались. Тут для них все ясно. И разногласий по этому вопросу среди них нет. Скромная мудрость моих коллег меня покоряет.

Через 20 лет люди полетят на Марс. Но эти 20 лет мне не прожить ни за что на свете.

М. А. подарил мне заграничную авторучку с электронными часами. Приятная игрушка. Верчу ее в руках и, глядя, как в маленьком окошечке прыгают цифры, слежу, как беззвучно и таинственно движется время.

Приехала Гретхен.

«Я к тебе ненадолго, – сказала, – у меня плохое настроение и плохая прическа. Мне не следовало, конечно, ехать с таким ужасным настроением и такой отвратительной прической, но я обещала приехать и поэтому все-таки приехала».

Я обнял ее.

«Нет, нет! – сказала. – Тебе нельзя! Ты еще нездоров! Твое состояние может ухудшиться!»

Уехала через четыре часа.

«Так мы и не погуляли!» – сказала, когда я провожал ее на станцию. Вошла в вагон, встала у окна и улыбалась мне, пока электричка не тронулась.

Вернувшись к себе, я сел в кресло и долго нюхал свои ладони – они пахли ее телом.

Сегодня ветрено. Форточка открыта настежь, и я слушаю, как шумят сосны. И чудится мне, что это шум прибоя, и я вспоминаю Крым.

Еще мои коллеги очень любят футбол и хоккей. Они настоящие, стопроцентные болельщики! И когда они с увлечением обсуждают состоявшиеся матчи, я делаю заинтересованный вид и вставляю свои дилетантские замечания – мне не хочется и здесь выглядеть белой вороной.

Академизм нивелирует таланты и истребляет индивидуальности во имя великолепного нерушимого эстетического стандарта.

Проснулся среди ночи и увидел на полу широкую светлую полосу. Потом сообразил – это лунный свет. Встал с постели, подошел к окну и долго смотрел на круглую луну, в полном одиночестве висевшую над деревьями.

И опять этот идиот.

Остановился, чтобы получше расслышать его бормотанье: «…путном… тилям… дудите… таата… пакококо… мадапуну… топака… каляпака… додокуна… туту… бубу…»

Какой-то птичий язык. Стало немного жутковато.

Снег тает стремительно. Пляж уже обнажился. Бесчисленные ручьи текут вниз, к морю. Там, где снег еще плотен и крепок, они прорывают в нем туннели. На подсохших пригорках уже красуются листочки каких-то лесных растений. У самого шоссе – муравейник. Он огорожен жердочками. Вершина муравейника совсем черная. «Какое скотство! – подумал. – Сунули, небось, сигарету, и муравейник стал тлеть!» Подошел поближе и поразился – вершина муравейника была покрыта муравьями. Они сидели сплошной массой друг на друге и почти не двигались.

После полуночи долго работал – спать не хотелось. И вдруг услышал пенье петуха. Поглядел на часы – 2 часа ночи. Петух кукарекнул раза три и умолк. Наверное, он живет на соседней даче. И сразу меня начало клонить ко сну. Стало быть, я проработал до первых петухов.

В маленьком ручейке тоненький, лежащий на поверхности воды прутик сдерживает грязноватую пену. Пена скапливается, вздувается, морщинится, подрагивает. Она напоминает кожу слона, бегемота или какой-то допотопной твари.

Увидел ее издалека – высокая, изящная, в красивом модном пальто с элегантной сумочкой на тонком длинном ремешке, перекинутом через плечо. И все глядел почему-то на сумочку, пока она, идя мне навстречу по Гаванской, приближалась. И все любовался сумочкой, а на лицо и не взглянул ни разу. Но вот она приблизилась, замедлила шаг, и я поглядел ей в лицо. И почему-то что-то вспыхнуло во мне и некая теплая волна меня накрыла.

А ведь стал уже забывать о ней! Как же так? Как я посмел! Как я мог!

Она стоит передо мной и улыбается – чуточку постаревшая, совсем крошечку постаревшая, но нисколько не подурневшая.

– Я теперь здесь живу, рядом с вами. Мы соседи теперь, – говорит она.

– Для чего же переехали – замуж вышли?

– Нет, не вышла. Просто поменяла комнату.

– Ну расскажите, расскажите, как живете!

– Да так и живу, как жила. Собираюсь в аспирантуру – английский учу. Я звонила вам в конце прошлого года и в начале этого тоже. Раза три звонила. Мне всё отвечали, что вас нет. Я знаю, что вы болели. А как сейчас? Уже выздоровели?

– Да, почти здоров. Живу в Комарове. Пишу. Но как-то глупо все получается. Вы мне, оказывается, звонили, а я и не знал об этом. И сам вам не звонил…

– Да вы меня совсем позабыли. А я хотела вас в гости пригласить.

– Неужто? Это для меня большая честь!

Договорились, что я позвоню ей, вернувшись из Комарова. И вдруг безумно захотелось мне жить! Захотелось быть молодым и здоровым! Захотелось быть счастливчиком и удачником! Захотелось быть знаменитым и даже богатым! И подумалось, что вот если бы случилось чудо и эта женщина, этот ангел с сумочкой и с глазами русалки, вдруг поселилась рядом со мной, совсем, совсем рядом со мною… И вздрогнул я, пронзенный этой мыслью.

А утром проснулся и вспомнил, что я агнец, обреченный на заклание.

Простые люди не только любят алкогольное опьянение, они любят также его демонстрировать всем окружающим. В такие минуты хорошие, в общем-то, простые люди вызывают легкое отвращение и кажутся плохими. Поскольку простые люди весьма часто употребляют алкоголь, они редко выглядят хорошими.

Подлинное бытие – это не только ощущение беспредельной красоты, беспредельной сложности и беспредельного величия мира и жизни, но и создание чего-то такого, в чем означенное ощущение надолго запечатлевается и благодаря чему оно становится доступным другим.

Выхожу из автобуса у Черной речки. Стою на мосту, смотрю на бурлящую под мостом воду и на рыболовов с удочками, которые что-то ловят в этой коричневой, стремительно несущейся к заливу воде. Поднимаюсь в гору, иду по полю и вскоре сворачиваю налево. В лесу еще довольно много снега, и время от времени мои ботинки в него проваливаются. Подхожу к кладбищу. На нем тоже еще лежит снег. Но на холмике с остатками надгробия Марии Картавцовой снега уже нет. Отламываю от ближайшей елки несколько веток и кладу их у камня с надписью. Внимательно разглядываю развороченные каменные глыбы. Замечаю еще одну надпись:

ЕВГЕНИЙ

АФРОДИТОВИЧ

КАРТАВЦОВ

родился 30 октября 1850 года

умер … 19… года

Стало быть, Картавцов подготовил для себя место рядом с супругой. Стало быть также, на этом месте он не устроился. Стало быть также и то, что он умер после 1917-го, намного пережив свою супругу.

Долго бродил вокруг кладбища, сфотографировал руины. Нарисовал приблизительный план мемориала. Когда стоял у могилы Марии, подошел какой-то человек, почему-то поздоровался со мной и тоже стал разглядывать камни. Через несколько минут он ушел, а я все стоял, глядел на бетонную яму вскрытого склепа, на обломки оградки, на взорванную церковь и пытался представить, как все это выглядело когда-то. Да, несомненно, это было самое красивое и самое романтическое кладбище из всех, которые я знаю.

Примечательно, однако, что камни над прахом Картавцовой-Крестовской совсем не зарастают ни травою, ни мхом, ни молодыми деревьями. Умытые снегом и дождями, чистые, светлые, видны они издалека на столь же чистом рыжеватом пригорке. Сосны стоят чуть поодаль.

В искусстве Востока (Индия, Китай, Япония) человек растворен в природе, ей подчинен. В искусстве Европы человек противостоит природе и возвышается над нею. В восточной культуре нет места гуманизму. Здесь ощущение мира осталось на уровне доисторическом.

Контраст между утонченной духовностью буддизма и полной бездуховностью буддийского искусства для меня непостижим. Поскольку в искусстве мироощущение выражается глубже, чем в любой религии и философии, аскеза Будды кажется мне притворством. Будда призывает отвернуться от плоти, а статуи буддийских храмов и сами формы этих храмов зовут к животному сладострастию.

Разложим музыкантов по полочкам, рассуем их по ящичкам, расставим их по углам.

Бах – космичен. Моцарт – гедонистичен. Бетховен – героичен. Вагнер – эпичен. Шопен – элегичен. Скрябин – экстатичен. Стравинский – экспрессионистичен. Чайковский – меланхоличен. Шуберт – эксцентричен.

У каждого из них свои эпигоны. И они тоже космичны, гедонистичны, героичны и так далее.

Снимем музыкантов с полочек, извлечем их из ящичков, вытащим их из углов – пусть все они будут в куче. Будем слушать божественную какофонию всех веков сразу.

Дни мои делятся на три типа: дни отчаяния, дни надежды и дни прозябания.

Дни отчаяния и надежды – творческие дни, дни прозябания – пустые.

Работая над романом, все время чувствовал, что кто-то придерживает мою руку. Кто это был? Уж не сама ли Анастасия Дмитриевна? Ей хотелось, чтобы роман был немножко старомоден, немножко в ее вкусе. Таким он и получился. Теперь я могу переписать его заново, уже в своем вкусе.

Да, роман мой – еще не роман, а всего лишь набросок к роману, первая проба, первый подступ к роману. Настоящая работа еще впереди. Но стоит ли за нее браться, стоит ли она свеч?

Покидаю благодатное Комарово. Весна в разгаре, птицы поют, природа ликует. Я же вынужден вернуться в каменные стены, к асфальтовым рекам.

В моей комнате остается весенний букет – ветка тополя с распустившимися листьями.

Шуваловское кладбище на горе – издалека его видно, издалека видны его кресты и железные ограды. Там, на горе, жилище мертвецов. А внизу, вокруг горы, ютятся живые. Постепенно, один за другим, они становятся мертвецами и переселяются на гору. И ежедневно, ежечасно гора напоминает еще живым об их участи.

О, как быстро стареют и дурнеют женщины, которыми я когда-то восхищался.

Рядом со мною сидит человек с голой, бритой головой. На затылке человека большой страшный шрам – глубокая вмятина, затянутая тонкой розовой кожей. Смотрю на этот шрам и содрогаюсь. Повезло человеку, он чудом остался в живых.

Я от природы необщителен и неразговорчив. Но почему-то я нравлюсь людям общительным и разговорчивым. Всю жизнь я страдаю от общения с ними, всю жизнь они утомляют меня длиннейшими монологами, устными и письменными, всю жизнь они донимают меня попреками, отчего-де я не люблю общение и разговоры?

Девица в поликлинике. Хорошенькая, свеженькая, с чудным цветом лица, с очень тщательно сделанной кокетливой прической, с очень мило подкрашенными глазками, с розовым пухлым ротиком – прелесть, а не девица. На вид она совсем здоровехонька. Наверное был у нее грипп, да уже прошел, но врачи на всякий случай еще не выписывают ее на работу – не было бы осложнений. И я, еще совсем не старый, но уже износившийся и неизлечимо больной ипохондрик, ждущий своей очереди на прием к кардиологу, гляжу на нее с грустью и восхищением. Вот она – жизнь, уже ускользающая от меня, уже почти мне недоступная! Вот она, голубушка, какая!

Я встречал ее у выхода с эскалатора с букетом желтых нарциссов в руках.

– Извини, – сказал я, когда она подошла, – эти цветы не тебе, а Насте.

– А я-то, дура, обрадовалась, – сказала она, – решила, что ты наконец-то собрался порадовать меня цветами.

Положили нарциссы на крылечко Настиной часовни. Зажгли свечку. Ее тут же задул ветер. Снова зажгли. Постояли. Я рассказал, как выглядела часовня 70 лет тому назад. Она внимательно слушала. Ее волосы шевелились под ветром. Ее глаза на солнце были совсем светлыми. Не удержавшись, я поцеловал ее в щеку.

– Ну вот! – сказала она. – На могиле свой возлюбленной ты целуешь другую женщину!

– Да, нехорошо, – сказал я, – но трудно было удержаться.

Пушкинская «Сказка о золотой рыбке» – одно из совершеннейших произведений литературы, безусловный шедевр.

Здесь есть все, что должно быть присуще литературному шедевру: безукоризненно построенный, стремительно развивающийся сюжет, красота и строгий отбор деталей, точность слова и мудрая глубокая мысль.

Только сейчас заметил, что стилистика этой сказки проглядывает во многих моих стихах.

Серафимовское кладбище. Сегодня 9 мая – День Победы. Народу видимо-невидимо. Прогуливаются по дорожкам, сидят у могил. На могилах много цветов. У церкви очередь за свечами. Церковь небольшая, деревянная. При входе доска, на которой написано, что кладбище и сей храм созданы в 1905 году по просьбе жителей Старой деревни в честь преподобного Серафима Саровского. Внутри церковь обшита свежим золотистым тесом, на фоне которого иконы выглядят очень эффектно. Службы нет. У алтаря стоит высокий, еще молодой священник в длинном черном подряснике. Подхожу и вежливо спрашиваю, когда празднуются именины Анастасии. Он отвечает, что таких дней несколько в году и самый главный среди них – 5 января.

– А когда родилась ваша родственница? – спрашивает он.

– В том-то и дело, что это неизвестно, – отвечаю я, – мне хотелось по дню именин хотя бы приблизительно узнать дату рождения.

– В таком случае вам трудно помочь, – говорит священник.

Публичная библиотека. Лет двадцать здесь не был.

Предъявляю документы, объясняю, какая литература будет меня интересовать. Заполняю анкету, получаю пропуск и отправляюсь в отдел периодики. Здесь еще раз рассказываю о своих намерениях, и мне помогают оформить заказ на дореволюционные журналы. Выбираю «Родину», «Огонёк», «Синий журнал», «Всемирную панораму», «Весь мир», «Современный мир» и журнал мод «Парижанка». Заказываю подписки за 1908 и 1913 годы.

Сижу в маленькой каморке в «фонде» – только здесь разрешают работать с дореволюционной периодикой.

Май еще не перевалил за половину, но на дворе уже несколько дней стоит июльская жара. В каморке душно На лбу моем выступает пот. Ладони тоже влажны от пота. Листаю толстые фолианты журнальных подшивок, удаляясь в Россию начала века.

Меня интересуют 1908 и 1913 годы. В 1908-м происходят события моего романа. В 1913-м умерла Настя, и все журналы должны были об этом писать.

Весной 1908 года случилось наводнение в Москве и Киеве, а летом того же года в Поволжье была эпидемия холеры. А моя героиня в это время разъезжала по городам Поволжья с гастролями. Получается неувязка. Не могла она петь в холерных городах. Что же делать? Игнорировать холеру нельзя. Переделывать роман страсть как не хочется. Устрою так, чтобы Ксения Брянская успела проехать по Волге до самого начала эпидемии, и попробую обыграть это обстоятельство в сюжете. Оно даже сможет оказаться полезным.

Любопытно, что 1908 год был високосным.

В августе 1908 года исполнилось 80 лет Льву Толстому.

В 1908 году появилась мода на огромные женские шляпы. И тотчас же юмористы во всех журналах стали над ними насмехаться. Шляпы были эффектны, но, разумеется, носить их было не очень удобно – они за все задевали и дамы в таких шляпах с трудом проходили в двери.

Модный журнал «Парижанка» издавался в Москве и популяризировал новейшие фасоны платьев, создававшиеся известнейшими французскими домами мод – «Пакон», «Дусе», «Бешов-Давид» и так далее. Предо мною мелькают ослепительные красавицы в ослепительных туалетах. Все они похожи на Анастасию Дмитриевну – у всех у них такие же прически валиком с узлом на затылке, такие же высокие стоячие воротнички, закрывающие всю шею до подбородка, и даже выражение лиц у них такое же – надменно-величавое, но при том и пленительно-кокетливое.

Из «Парижанки» я узнаю, что зимой 1908 года «будут носить много горностая, преимущественно совсем белого», что боа будут длинными, из двух шкурок, с головками и хвостами зверьков, что боа будут большие и плоские, а шикарнейшей отделкой для шляп будут пожелтевшие осенние листья.

Поражают разнообразие и поэтичность наименований цветов для материй: цвет гелиотроп, цвет медной зелени, фиалковый цвет, цвет старинного синего фарфоры (!), цвет поджаристого хлеба, цвет аметист, цвет мов (?), цвет зеленого мха, абрикосовый цвет, цвет полыни, бисквитный цвет, цвет поблекшей розы (!), цвет винного камня, железный цвет, цвет шведской кожи, цвет «фисель» (?), цвет крота, цвет «серый сфинкс» (!), цвет «лондонский туман», цвет горлицы, цвет шампань, цвет утиного пера…

А вуали рекомендуются с мушками.

1913 год.

«Огонек» № 7.

«Кончина знаменитой исполнительницы цыганских романсов А. Д. Вяльцевой».

Фотографии: траурный кортеж у Исаакиевской площади и Настина посмертная маска. Мертвой вижу Настю впервые. Мертвая она тоже прекрасна. И в общем на покойницу не похожа. Только глаза закрыты и рот плотно сжат.

«Синий журнал» № 7, 15 февраля.

«За гробом талантливейшей певицы шла многотысячная толпа. Таких похорон давно уж не видел обычно спокойный, угрюмый Петербург. Ее шли слушать для того, чтобы с презрением говорить о ее таланте, – и уходили из концертного зала ее поклонниками».

«Весь мир» № 7.

«Уйти красиво умеют немногие. Она умерла, когда ее выразительный голос захватывал и нервировал толпу, она умерла, когда все стремились услышать ее песни, она ушла, когда улыбка славы была ясна и прекрасна…»

Журнал «Современный мир».

Думал, что он иллюстративный, легкий, популярный. Оказалось – это толстый литературный журнал для интеллигенции.

Открываю подшивку за 1913 год. На первой странице первого номера читаю:

Леонид Андреев

ОН

(рассказ неизвестного)

Какая находка! Ведь это тот самый рассказ, в котором упоминается дача Воронина! Я даже не пытался искать его! Рассказ сам напомнил о себе, сам себя мне предлагает!

Начинаю читать, увлекаюсь, прочитываю рассказ запоем. Он жуткий, мистический, почти сюрреалистический. Действие происходит на той самой даче и в парке, ее окружающем, который теперь мне хорошо знаком. Рассказ написан в форме дневника и – поразительно! – даты в точности совпадают со временем моего неудачного лечения в чернореченском санатории! И погода в рассказе точно такая же! Так же сыро, туманно и тягостно! И так же выглядит парк! И так же выглядит серое небо. И такое же полузамершее пустое, бесконечно тоскливое море. Нет, все это невероятно! И то, что рассказ мне попался, и то, что он такой страшный, и все эти необъяснимые пугающие совпадения!

Звоню в отдел культуры Горисполкома. Разговариваю с некой дамой, фамилия которой мне неизвестна.

– Скажите, пожалуйста, что сейчас происходит на Никольском кладбище Александро-Невской лавры? Кажется, его реставрируют?

– Да, кладбище находится на реставрации. Все могилы известных людей взяты на учет – их приведут в порядок. Интересные в художественном отношении надгробия тоже отреставрируют.

– А предполагается ли полное восстановление надгробия Вяльцевой?

– Это надгробие уже было отреставрировано десять лет тому назад.

– Но ведь не совсем, а точнее, совсем чуть-чуть. Купол часовни не восстановлен. Двери – тоже. Я уж не говорю о внутренней росписи, о витражах и так далее.

– У нас мало денег, и есть памятники в гораздо худшем состоянии.

– Но ведь это же могила Вяльцевой!

– Ну и что? Не такая уж великая она была певица. Нам, знаете ли, уже надоели с Вяльцевой – всё звонят и звонят! Какой-то ажиотаж вокруг нее! Прямо легенды о ней ходят!

– Поразительно! Вы работаете в отделе культуры и с таким пренебрежением относитесь к нашему национальному искусству, к памяти лучших ее представителей! Кроме того, у вас нет ясного представления, кто такая была Анастасия Дмитриевна! При жизни ее имя стояло рядом с именем Шаляпина! Она первая большая русская эстрадная певица! Недавно вышли пластинки с ее романсами! О ней говорят по радио! Ее фотографии показывают по телевидению! О ней пишут статьи в газетах и журналах! О ней читают лекции!

– Я понимаю, вы неравнодушны к Вяльцевой. Но повторяю, денег на серьезную реставрацию часовни у нас нет, и в ближайшее время они не появятся!

– Ну что же, спасибо за информацию!

Жизнь так ничтожно мала!

Выход один – писать о великом и вечном. И на века.

Не получается? Что делать!

Но все равно, все равно надо писать только о великом и вечном. И на века.

Нежданно нагрянули воспоминания о давно минувшем – о рыбной ловле. Утренние туманы над лесными быстрыми речушками. Корни деревьев, нависающие над глубокими омутами, шум воды на перекатах, жалобные крики куликов, осока, кувшинки, комары, серебристые бока хариусов… Потянуло назад, в молодость.

Мой роман – земной поклон Насте, которая вдохновила меня на сей подвиг, и городу, в котором я имел счастье родиться и прожить всю свою жизнь.

Красивое древнее женское имя – Сенефа.

Мои стихи (а теперь уже и проза) наполнены до болезненности острым ощущением времени. Всю жизнь я стою на холодном, пронизывающем до костей, не стихающем ветру времени, которому страсть как хочется сдуть меня в прошлое.

«Аримаспы и грифоны». Неплохое название для романа или пьесы. Или поэмы. Или кинофильма.

Нет, пожалуй, больше всего оно подходит для романа.

А не написать ли мне еще один роман?

Нет, пожалуй, это ни к чему.

Бедные одноглазые аримаспы беспрерывно воевали с грифонами, пытаясь отнять у них золото. Чем кончилась эта борьба, никто не знает. Известно только, что она была весьма продолжительной.

Кайрос – вот бог, которому надо молиться постоянно!

Утиный выводок на пруду Никольского кладбища. Утята крошечные, но очень бойкие. Плавают быстро. Иногда они целиком выскакивают наружу и скользят по воде, как это делают катера на подводных крыльях. Матушка наблюдает за ними с берега.

В соборе лавры молодые, уже увядшие березы. Троица.

Мне 52.

А ведь собирался помереть в 30, а после – в сорок, а после – в 50. Продолжаю наблюдать ход истории. Конца света все нет.

Были гости. Трое мужчин и шестеро женщин. Женщины – как на подбор. Все красавицы. Целый букет красавиц. Они пели мне дифирамбы, восторгались моими «бесчисленными талантами». Я сидел среди них и млел от наслаждения. Потом я читал отрывки из романа. И снова восторги, снова охи и ахи. Мужчины не отставали, вторили. Совсем я растрогался, совсем раскис.

Одно из навязчивых, часто навещающих меня воспоминаний раннего детства.

Фарфоровая тарелка с фиолетовыми цветочками, кажется, фиалками, по краю. В тарелке рисовый суп. Он вкусно пахнет лавровым листом. Я ем его с аппетитом (Хабаровск, 1936 год).

Вчера мне сообщили, что московское издательство «Современник» приняло к печати четвертую книгу моих стихотворений. М. А. мне надо в ноги поклониться. Я перед ним в неоплатном долгу. Сегодня начинаю окончательную перепечатку романа.

В гостях у М. А. Он читает мне свои последние стихи. Я читаю ему главу из романа. Обмениваемся комплиментами. М. А. только что из Штатов. Посетил Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Вашингтон и Нью-Йорк. На обратном пути он заехал в Москву и зашел в «Современник». Там ему дали клятву, что мой сборник появится в 86-м. Стало быть, через два года будут одновременно опубликованы две мои книжки. В такое счастье трудно поверить. И стало быть, необходимо дожить до 86-го.

Самочувствие снова ухудшилось. Снова мне предстоит делать анализы, кардиограмму и проч. Количество поедаемых мною лекарств увеличилось.

Закончил перепечатку первой главы. Несмотря на тщательную предварительную правку черновика, при перепечатке появляются кое-какие изменения. Процесс редактирования может увлечь в бесконечность. Надо вовремя остановиться.

Учителя нужны дуракам. Умный и так всему научится.

Вдруг почувствовал, что мне перестал нравиться Блок. И ужаснулся. Может быть, это пройдет?

Не устаю восхищаться прелюдиями Шопена. Сегодня прослушал их дважды. Перепечатано 8 страниц романа.

Самолюбивый, тщеславный, склонный к мечтательности мальчик из заурядной мещанской семьи так и не выбился в люди.

Уильямс говорил, что вовсе не обязательно ездить в далекие страны, что можно всю жизнь просидеть дома, живя во вселенной. Вот и я просидел всю жизнь дома, взирая на вселенную.

Великий князь Михаил Михайлович, тот самый, который был первым похоронен в усыпальнице при Петропавловском соборе, оказывается, был женат на внучке Пушкина – Софье Николаевне Меренберг. Этот брак не был признан русским двором, и супругам пришлось жить в Англии.

Я не могу сказать, что одинок, – всюду же люди. Но я не могу не сказать, что жажду одиночества.

В поликлинике у окошка регистратуры просто, по-деревенски одетая пожилая женщина. Она о чем-то спрашивает сестру.

– Вот тут написано! – говорит сестра. – Прочтите сами!

– Да не умею я читать-то, неграмотная я! – говорит женщина.

Оказывается, есть еще совсем неграмотные.

Русский народ был объединен монгольским игом. В борьбе с монголами родилось национальное сознание. А степная, дикая монгольская кровь породила в русском человеке крайнюю непритязательность к комфорту и благополучию, редкостную выносливость и феноменальное терпение. Эти качества помогли татаро-монголам поработить многие народы. Они и для русских оказались полезными.

По Лиговке рядом с небрежно одетой страшноватого вида старухой шествует пудель в штанах, в совершенно натуральных штанах. Пудель белый. Штаны черные.

Наконец-то я нашел могилу Леонида Андреева на Волковом. Скромненький обелиск из черного гранита. Почти незаметная надпись. Имени матери на памятнике нет. Стало быть, ее прах остался на Черной речке. Могилу ее теперь уж не найти.

Тут же, неподалеку, наткнулся на могилу отца Марии Картавцовой-Крестовской – Всеволода Владимировича Крестовского. Он умер в 1898 году, за 15 лет до смерти своей дочери.

Пожалуй, самое красивое надгробие на Литературных мостках – у Мея. Невысокая стела в классическом духе из розового гранита. Ранний Рим. Строгая гармония. Сдержанность. Величие.

Две могилы рядом.

Иванов-Классик

А. Ф.

1841–1894

Петров-Точка

А. П.

1864–1892

Кто они были, эти люди со смешными фамилиями? И почему их, как нарочно, похоронили рядом?

На Невском подошла ко мне негритянка и на чистейшем русском языке спросила, который сейчас час.

Купил пластинку с романсами Настиной соперницы – Веры Паниной. Настю интеллигенция не жаловала, а Панину боготворила.

Голос у Паниной поразительный. Душераздирающий голос.

Вышел ленинградский «День поэзии». Это юбилейный, двадцать пятый сборник. В нем избранное из того, что уже печаталось. У меня «избрали» 6 стихотворений. Получилась вполне приличная публикация.

Слушаю Панину. Она меня истязает. Она беспощадна. Страшная женщина.

Чудные дни теплого, но нежаркого лета. Травы и деревья давно отцвели и уже отягощены зрелыми плодами. Частые грозы с обильными ливнями развлекают и умывают город.

А конец света так реален и так, быть может, близок! И так жутко, так сладко жить над бездной! Вот сейчас бы и творить величайшие шедевры!

Приходила ко мне врач-кардиолог, хорошая, знающая женщина. Сказала, что я напрасно собрался помирать, что дела мои небезнадежны, что надо научиться пользоваться лекарствами, что надо приспособиться к болезни, изучить ее норов, ее слабости и не бояться ее больше, чем она того заслуживает. И мы выпили с ней по рюмке коньяку за мое здоровье.

Мне нравятся мои картины. Временами они даже очень мне нравятся. Неужели я ошибаюсь? Неужели я не живописец?

С интересом читаю сочинение Н. Эйдельмана о Карамзине. Карамзин был для меня неким мутным пятном (как Настя лет 10 тому назад). Знал, что написана им история России. В школьные годы читывал «Бедную Лизу» (была в программе). Помнится, что «Лиза» казалась мне тогда слащавой до тошноты, а слог карамзинский казался мудреным и ненатуральным. И вот теперь фигура Карамзина растет предо мною не по дням, а по часам. Захотелось прочесть его «Историю».

Снова Бунин.

В перепечатке романа добрался до самого опасного места: Ксения отдается герою в его комнате после ужина в «Европейской». В этой эротической сцене есть что-то от Бунина – оно и хорошо. Однако повторения нежелательны. Взял «Темные аллеи» вроде бы на минутку и просидел над ними два часа. Право же, в этой прозе есть нечто дьявольское. От нее нет защиты.

Вернувшись к роману, поразился своей наглости: ведь я пытался с ним, Буниным, соревноваться!

Вольтер не был ни великим писателем, ни великим философом – его сочинения и его мысли навсегда остались в восемнадцатом веке. Но он был великой личностью, великим факелом, человеком-чудом, человеком-легендой. И его никогда не забудут.

Половина девятого утра. Кладу розовые флоксы на крылечко Настиной часовни. Ударили к воскресной обедне. Звон чистый, мягкий, веселый и совсем рядом. Обхожу часовню кругом. Июль стоит дождливый – у основания резных угловых колонок появился свежий изумрудный мох. От этого часовня выглядит почти древней – будто она и впрямь построена в XIII веке.

Местные речения – источник литературного декора, который бывает довольно затейливым. Полагаю, однако, что русский писатель должен писать не на вологодском, тамбовском или алтайском, а на чистом русском языке.

Противопоставление искусства народного как стихийного искусству профессиональному как личностному безосновательно. Стихийного творчества нет, творит всегда некая личность. Просто творцы «народных» шедевров позабыты, ибо в простонародной среде никогда не было и не могло быть подлинного уважения к художнику. Лучшие творения народного искусства созданы потерявшимися гениями.

Высокое искусство всегда общечеловечно, вненационально. Творчество сугубо национального пошиба разъединяет народы и не принадлежит человечеству.

Люди на улице.

Человек, лицо которого сплошь залеплено пластырем (что с ним случилось?).

Человек, у которого одна штанина задрана чуть не до колена (не замечает, идет себе спокойненько).

Человек, совсем не похожий на человека (на что-то он все же похож).

Петергоф.

Дача В. Медленно прошел мимо, глядя из-за ограды. Дом обветшал, слегка покосился, его давно не красили. Участок запущен. У крыльца в шезлонге сидит девушка, похожая на В. – видимо, ее дочь. Рядом стоят «Жигули», накрытые чехлом.

Большой пруд. По нему плавают утки и лодки. В лодках отдыхающие. Они кричат и веселятся. Утки ведут себя степенно.

Буфет в Нижнем парке. Прошу налить мне стакан «Аштарака».

– На стакан не хватит, – говорит буфетчица. – Давайте я долью вам «Айгешат».

– Нет, что вы! – возмущаюсь я. – Это же совсем другое вино.

– А по мне, так всё одно, – говорит буфетчица, – всё – портвейн.

Дорога вдоль моря в Александрии. Руина прибрежного дворца. Почему обширный луг перед Коттеджем не зарастает деревьями? Здесь растут только кусты.

Нижней дорогой иду к Знаменке. За деревьями показывается дворец. Снизу он кажется огромным. Верхний парк Знаменки. Небольшие пруды, сплошь заросшие ряской. И опять утки. Они плавают, раздвигая ряску своим телом.

Мой мир, моя Йокнапатофа – Питер и оба берега залива: южный, от Стрельны до Старого Петергофа, и северный – от Сестрорецка до Черной речки. Здесь все мое, здесь мне никогда не скучно, сюда меня всегда тянет, если я не здесь.

Весь ужас и все величие истории у меня за плечами. И поэтому я часто оглядываюсь.

Иван Грозный приказал умертвить слона, который отказался преклонить перед ним колени. Прелесть какая!

«Наше время заставляет более мыслить, нежели веселиться». Карамзин.

Человек безумного вида на Владимирском. Пиджак мешком, брюки безобразно короткие, шляпа нахлобучена до бровей, бесформенный портфель под мышкой.

Дача. Жаркий, душный, прогретый солнцем лес. Крупная синяя перезревшая черника. Желтые и красные сыроежки на зеленом, чистом, бархатном мху. Гигантские, таинственные конусы муравейников. Муравьиные дороги наполнены муравьями. Мелкие, кусачие, злые мухи липнут на лицо и руки.

Вечером – ссора с матерью. Не сдержался, наговорил много и нехорошо. Сразу стало стыдно. От волнения начался приступ. Мама испугалась, бросилась искать лекарство.

Меньше истерики, меньше эмоций, но никаких уступок злобному року. Никаких!

Никогда не был в Вырице. И вот сегодня побывал. Повода к тому не нашлось. Просто сел в электричку и поехал. Вырица мне понравилась. Оредеж с красными обрывами очень хорош. Правда, в Сиверской он еще лучше!

У станции прямо на земле, раскинув голые ноги с распухшими синими венами, сидела пьяная старуха. Перед ней стояла очень чистенькая девочка с розовым бантом на затылке и желтоглазым котенком на руках. «Да вставайте же, бабушка! – говорила девочка, поглаживая котенка. – Вставайте сейчас же! Нас дома ждут!»

Был у М. А. Опять читал ему роман (крымские эпизоды). Слушал со вниманием: «Я все вижу».

Перечитал «Анну на шее». Мужу героини, Модесту Алексеевичу, 52 года. Он уже совсем старый, безобразный старый человек с брюшком и жирными складками на щеках. «А ведь и мне 52!» – ужаснулся я и бросился к зеркалу. «Нет, еще не безобразен!» – успокоился я.

«Пахнет светильным чадом и солдатами». Это неплохо.

Философия – штука мудреная. Шопенгауэр понял Канта, лишь прочитав его 8 раз.

Мне показалось, что я понял Шопенгауэра с первого раза. Это, наверное, от глупости.

Когда писал в романе эпизод с дуэлью, не думал никому подражать. А получилось почти как у Лермонтова в «Княжне Мэри». Ну и ладно. Пусть так и остается. Значит, так и должно быть, коли само получилось.

Снова живу в Комарове. Снова за окном знакомые сосны. Снова по ночам слушаю гул проходящих мимо станции товарных поездов. Днем продолжаю перепечатывать свой роман. И по-прежнему он то нравится, то не нравится мне. Вечерами читаю Леонида Андреева, проникаясь к нему большой симпатией.

Дом творчества набит дряхлыми стариками и старухами, сгорбленными, перекошенными, хромающими и трясущими головой. Теперь для меня это самая подходящая компания.

Жестокий, но честный Андреев цитирует жестокого, но честного Ницше: «Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает твое сердце, знай, что удастся смерть».

Сидел на камне у самой воды, курил трубку и следил, как волны подкатывались к моим ногам. Прилетела чайка, села на воду, стала качаться на волне, поглядывая на меня. Я все сидел, чайка все качалась. Светило уже неяркое, почти осеннее солнце. У горизонта неподвижно стояли круглые, белые, маленькие облака. Дул свежий ветер, пахнущий морем. Неподалеку две девушки храбро купались в холодной воде. После они выбрались на берег и стали прыгать по песку – замерзли. Мимо прошли два иностранца в купальных трусиках. Они разговаривали по-немецки.

Как много печальных и горьких мыслей, не записанных мною, исчезает навеки!

Бар гостиницы «Репинская». Пью кофе с ликером и по-прежнему курю трубку. За окном – сверкающее на солнце море. Звучит громкая какая-то латиноамериканская музыка. Муха садится на мой стол и приникает к пролитой капле ликера. Красивая жизнь. И у меня, и у этой мухи.

В бар входят две девочки, те самые, которые так отважно купались в холодной воде. Они берут кофе и усаживаются неподалеку. У меня начинает давить под ложечкой. Вытаскиваю из кармана стеклянный флакончик с таблетками. Проглатываю одну. Становится легче. Красивая жизнь – на таблетках.

Вчитываюсь в Леонида Андреева и зачитываюсь им. Казалось мне, что я хорошо его знаю. Но я ошибался. Великий писатель. И совершенно, совершенно мое ощущение мира.

Умер профессор Соколов. Я знал его 34 года. Сначала я учился у него. А после мы с ним вместе учили студентов. Это был истинный русский интеллигент старой закалки. Таких уже почти не осталось.

Ко мне в Комарово приехала Аня. Гуляли с нею по берегу, съездили в Репино и Зеленогорск. В Пенатах она с интересом разглядывала старинные открытки, на которых изображены эти места: Ольгино, Куоккала, Келломяки и Терийоки – в дореволюционные времена. Все дают ей 16–18 лет, а ей всего лишь 13, и она еще дитя.

Позади меня кто-то шел.

Доносились слова:

– Ариадна, ты слышала, что я тебе сказала?

Обернулся. Ариадне было лет пять. Белокурые волосики ее завивались в колечки, на затылке красовался большой синий бант. В светло-голубых глазах сияла радость бытия.

«Как это славно, – подумал я. – Такое красивое античное имя!»

Читаю рассказ Андреева «Мысль». Скоро полночь. За окном ветер. Шум деревьев. Дождь стучит в окно. Безумный (а может быть, и не безумный) доктор Керженцев ползает по больничной палате.

Приходила Наталья Г. Читала новые стихи. Они мне понравились. После я прочитал ей главу из романа – эпизод гибели героини. Слушала внимательно и после долго хвалила и эту главу, и весь роман.

Посетил Галину Гампер (она живет с матерью и подругой в двухместном номере на первом этаже). Ей также читал отрывок из романа (Ксения впервые приходит в гости к поэту). Реакция была такой же.

Читал стихи Б. Я. Бухштабу и Л. Я. Гинзбург. Опять комплименты.

Когда на море сильные волны, чайки рассаживаются на песке и сидят совершенно неподвижно. Рядом с ними важно расхаживают вороны.

Перепечатано уже три четверти романа.

Убийца доктор Керженцев – предшественник убийцы из «Постороннего» Камю, а предшественник Керженцева – убийца Раскольников.

Молодой клен за моим окном уже подрумянился. Стоит теплая и влажная погода. Каждый день идет дождь, но и солнце тоже каждый день появляется.

Современный русский потребитель поэзии воспитан на Есенине и Ахмадуллиной. Он любит сладкие стихи. Я пытаюсь отучить его от сладкого, но где уж мне!

Судьба еще раз щелкнула меня по носу. Нежный, ласковый, симпатичный зверек своими острыми зубками впился мне прямо в сердце.

Лет десять тому назад, когда у меня появилось желание написать роман, возник в моей голове похожий сюжет: герой влюбляется в женщину «оттуда», в дочь русских эмигрантов, приехавшую поглядеть на Россию. И там тоже был город и бесконечные блуждания по его улицам. И кладбище там было – героиня разыскала заброшенную могилу своего деда.

Лена Ш. Не устаю удивляться ее доброте и преданности. Редкостная женщина, достойная высокой любви. Везет мне все-таки, подлецу.

Теплый сентябрьский день. Все одеты по-летнему, а скверы и бульвары уже устланы опавшими листьями. Ощущение необычное.

Осталось перепечатать 10 страниц романа. Почему-то стало страшно.

Только сегодня узнал, что год тому назад умер К. Он был моим ровесником. И тоже писал стихи. И болезнь у него была такая же, как у меня. Он презирал болезнь, старался не замечать ее. И она ему отомстила.

За Леонидом Андреевым все время видится мне и другая гигантская фигура, другой мой духовный родственник – Врубель.

Сегодня великий день. Перепечатал последние страницы. Роман закончен.

Кажется, во мне рождается замысел второго романа. Экий идиотизм, однако! Зачем мне второй роман?

Хорошая фамилия – Двукраева.

В Польше (в Гданьске) наконец-то вышел альманах ленинградской поэзии. В нем шесть моих стихотворений из первой книжки.

Собрание современной французской прозы. Бютар, Роб-Грийе, Симон, Саррот – «новый роман». Относительно новый. Самый младший из романов написан в 72-м году. Читаю «Изменение» Бютара. Читаю не без удовольствия.

Мой собственный роман пошел по рукам. Жду, что скажут. До сих пор не имею своего мнения о содеянном.

Второй визит к живой Вяльцевой. Еще раз полюбовался фотографиями, некоторые разглядывал в лупу.

Полковник Бискупский служил в Преображенском полку.

У брата А. Д. Анания Дмитриевича была своя конюшня, и он увлекался конным спортом.

Первый возлюбленный А. Д. – Н. О. Холев был красив и благороден. Он умер в 1899 году.

Незадолго до этого А. Д. поссорилась с ним, возможно, потому что он не пожелал развестись с женой и жениться на ней.

В городах, куда приезжала Настя, разбрасывали разноцветные листовки с текстом:

«Привет дорогим гостям – артистам А. Д. Вяльцевой и А. В. Таскину».

Аккомпаниатор Таскин, как ни странно, был похож на Анания Дмитриевича, а мама Анания Дмитриевича, родная бабка Вяльцевой второй, была похожа на Настю. Полковник же Бискупский со своими гвардейскими усами был похож на большого сытого кота.

Лет двадцать изображаю я скованного пленника Микеланджело. Лет двадцать я тужусь и не могу освободиться. Лет двадцать мне говорят: «Не тужься, смирись!»

Подходя к Никольскому собору, я увидел кошек, их было штук пять. Они вертелись под ногами у старушек-богомолок и явно ждали угощения.

В соборе было немноголюдно и сумрачно – горело лишь несколько тусклых лампочек. У амвона старенький седовласый священник тихим жалобным голосом читал евангелие. Его окружала небольшая толпа молящихся женщин. В алтаре, за царскими вратами, зажглись люминесцентные лампы. Вслед за этим загорелись люстры перед иконостасом. Собор быстро заполнялся людьми. Ставили свечи. Целовали иконы. Никола-Угодник висел высоко – под ним стояла скамеечка со ступеньками. Забирались на скамеечку, прикладывались губами к стеклу. Соборная служительница тряпкой то и дело вытирала стекло. Вытирала с усердием. Глядела сбоку, не остаются ли матовые пятна. И снова вытирала.

Квартира-музей Шаляпина. Сегодня открытие сезона. Некий молодой человек читает лекцию о Федоре Ивановиче. Рядом со мною Вяльцева вторая и Лена Ш. После нас приглашают на служебную половину. Здесь накрыт стол для почетных гостей. Пьем водку, закусываем солеными грибами и миногами. Музейные дамы рассказывают смешные истории из музейной жизни, а также из жизни Шаляпина и его родственников. Скоро из Парижа приедет дочь Федора Ивановича – Марфа Федоровна. По этому случаю на доме, в котором располагалась квартира, будет повешена наконец мемориальная доска. Как выясняется, музей пользуется большой популярностью, и в нем все время толпится народ.

Бывают и иноземцы. Бывают и высокопоставленные персоны. Последних всегда угощают чаем. Прошел слух, что прах Шаляпина хотят привезти из Парижа и предать родной земле не то в Питере, не то в Москве. Но слух пока не подтвердился. Время от времени в музее появляются безумцы, объявляющие себя сыновьями, дочерьми, внуками и внучками великого певца. Они причиняют работникам музея много неприятностей. Недавно приходил человек, назвавший себя учеником повара при Федоре Ивановиче. Он написал мемуары и просил помочь их опубликовать. От него с трудом отвязались. Какая-то старуха, которая пала ниц перед портретом Ф. И. кисти Кустодиева и пролежала неподвижно чуть ли не час с лишним. Едва уговорили ее подняться. А некоторые негодуют – зачем открыли музей предателя родины и эмигранта, который много лет пел для белогвардейцев. Иные же пишут анонимки – в музее русского гения засели «не те» люди и пора от них избавиться.

Час уже поздний. Гардеробщица заглянула в дверь и попросилась домой. Мы всё сидим, пьем водку, хохочем. Мое выступление о Насте состоится еще не скоро – 2 февраля. Сегодня 17 октября.

Первый «литературный» отзыв о романе. Наташа Галкина сказала, что весь полностью роман производит не меньшее впечатление, чем лучшие его эпизоды. Замечание было сделано только одно: эротические сцены из девяносто восьмого года почти не отличаются от таких же сцен из восемьдесят третьего – по мнению Наташи, должна быть ощущаемая разница. Того же мнения и Олег – Наташин супруг.

Посмотрим, что скажут другие читатели.

Пьяный одноногий старик сидел на деревянном ящике у пивного ларька. Рядом лежали его костыли. Волосы старца были седы и лохматы. Лицо было багровым. Бесцветные, широко открытые глаза глядели в бесконечность.

Продавец лимонов скучает в своем ларьке. Сидит, подперев рукой подбородок, и размышляет о чем-то. Перед ним лежат большие толстокожие лимоны. Их не покупают.

И все же мне кажется, что я не вполне созрел для смерти.

В литфондовской поликлинике у меня снимают электрокардиограмму. Почти год тому назад здесь и почти таким же образом снимали кардиограмму, а после на «скорой» повезли меня в больницу. Медсестра шутит, смеется. И я шучу, и я смеюсь, и мне тоже весело.

– Вы еще доживете до ста лет, – говорит сестра.

– Упаси бог! Зачем же столько! – отзываюсь я. – Мне бы лет пять.

Большой зал Филармонии. Моцарт, 17-я симфония. Шуберт, Месса.

Слушая Моцарта, думал о первой главе будущего второго романа. Слушая Шуберта, ни о чем не думал, просто наслаждался. Предо мною и чуть сбоку сидела Лена Ш. (места были в ложе). Я глядел на ее щеку, на ее ухо и на большой узел светлых волос на ее затылке.

Давно собирался съездить в Ольгино. Подумаешь, Ольгино! Оно же совсем рядом! Но не был, ни разу в жизни не был я в Ольгино почему-то. А сегодня вдруг взял и поехал. Но когда приехал, пошел дождь. Поэтому не рассмотрел я Ольгино как следует. Придется еще раз туда съездить.

В шашлычной напротив меня сидит человек, лысенький, в очках. Улыбается. В руке – стакан с вином. Закуска – селедка на тарелке. Сидит и все улыбается, и все держит в руке стакан – не пьет. Сидит и улыбается каким-то своим мыслям. А может быть, и нет у него никаких мыслей – просто так улыбается. Съев люля-кебаб, я встаю и ухожу. Человек все сидит со стаканом в руке, и перед ним два кусочка селёдки на тарелке.

Из Москвы приехал редактор моей книжки в «Современнике». Он моложе меня (37 лет), он тоже поэт (2 сборника стихов), он обожает Пушкина и собирает старые книги (рыскает по букинистическим магазинам). Он типичный московский человек (не любит интеллигенцию, пьет чай с сахаром вприкуску, живет в деревянной избе на самой окраине столицы и истово верит в Россию). Однако стихи мои ему приглянулись, да и картины тоже (приходил в гости и долго их разглядывал). Сказал, что книга выйдет весной 86-го года, а иллюстрациями в ней будут репродукции с моих картин (!). Объем книги будет 5 печатных листов.

Теплый, тихий, печальный день зрелой осени. Пустынные аллеи парков Павловска и Царского Села. Несметное количество уток на пруду у Камероновой галереи. Веселые сытые белки прыгают над деревьями. Статуи уже спрятаны в деревянные ящики.

Останки Шаляпина и впрямь прибыли из Парижа. 29 октября их предадут земле на Новодевичьем кладбище в столице.

Как много времени тратят женщины на уход за своими волосами – на эти их прически и завивки, на все эти локоны, челки и косы! Впрочем, это, конечно же, доставляет им большое удовольствие.

Стихи опять не пишутся. Становится уже немножко страшно.

Октябрь кончается. По-прежнему тепло. Тепло, как в начале сентября. Почти лето. В своем романе я предсказал теплую осень. Предсказание сбылось. Но есть в том пророчестве мрачное. Не дай бог, если и оно сбудется! Лучше не лезть в пророки. Лучше ничего не предрекать. Лучше не ходить с судьбой в опасные горы.

Жирный человек поедает пирог, намазанный сверху маслом. Он откусывает большие куски и с трудом пережевывает их. Щеки его раздуваются, челюсти энергично двигаются – вправо-влево, вправо-влево, кончик носа подрагивает, уши подергиваются, складки на шее шевелятся. Жирный человек поглощает жирную пищу. Он хочет стать еще жирнее.

Вместе с И. пришел в гости к Наташе Галкиной. Наташа и ее муж как-то забеспокоились, забегали, стали извиняться, что не подготовились к приему гостей, что в квартире беспорядок, что они дурно одеты. И. впервые оказалась в этом доме. Наташа и Олег никогда ее не видели. И. была элегантно одета, хорошо причесана и вообще выглядела чудесно. Когда мы с И. вышли из Наташиной квартиры, И. сказала: «Какие милые, гостеприимные люди! Как они любят тебя! Как они хорошо нас приняли! Почему раньше ты меня никогда сюда не приводил?»

Наутро я позвонил Наташе, и она сказала: «Нам показалось, что ты пришел к нам с Настей из твоего романа». – «А ведь и правда, – подумал я, – И. походит на Настю!»

У Инженерного замка остановились две кареты конца восемнадцатого века. В каждую впряжена пара вороных упитанных лошадок. На козлах – весьма натуральные кучера в соответствующих нарядах. Прохожие останавливаются, глазеют. Я тоже остановился и тоже поглядел.

Летний сад. На пруду уже нет лебедей. Тут я ошибся – предсказание мое не сбылось. Однако статуи еще не закрыты футлярами и белеют в пространстве главной аллеи. Здесь я не промахнулся.

Витя К. прочитал мой роман и сказал, что он ошеломил его. «Ксения Брянская прямо-таки живая!» – сообщил он мне по телефону.

Торжественное открытие мемориальной доски на доме, где жил Шаляпин, где я часто теперь бываю, где я уже дважды рассказывал о Насте. Толпа довольно большая. Над улицей разносится голос певца. Начало церемонии задерживается – ждут Марфу Федоровну. Доска еще закрыта покрывалом. Под нею на возвышении – букеты цветов. Наконец начинают. Некий седовласый импозантный мужчина подымается на сооруженный для этого случая помост и произносит маловыразительные казенные слова. Затем родственница певца сдергивает покрывало. На доске из серого полированного гранита красивая голова и соответствующая надпись. Потом выступает композитор Андрей Петров. Его сменяет некий неизвестный мне дирижер.

Затем слово предоставляется какому-то рабочему какого-то производственного объединения. Он по бумажке старательно читает подготовленный текст. Митинг закрывается. Народ начинает расходиться. Я вижу Марину Г. У нее праздничный, счастливый вид – ее мечта осуществилась: Шаляпин больше не эмигрант.

Мысли о втором, о настоящем моем романе непрерывно шевелятся в моем мозгу.

Сон. Какой-то небольшой и вроде бы знакомый городок. Война. В городок входят немцы. Я иду по улице, я спешу, мне срочно нужно кого-то навестить, кого-то о чем-то спросить, у кого-то что-то узнать. Выхожу на пустынную площадь и вижу, что из-за ближних домов цепью, с автоматами наперевес идут немцы. Торопясь, на глазах у немцев пересекаю площадь. «Убьют или не убьют? Убьют или не убьют?» – думаю со страхом. В меня стреляют. Я чувствую, как пули пронзают меня насквозь. Я падаю. «Убили все-таки, – думаю я. – Убили, изверги!»

Позвонила Ирэна и, захлебываясь от восторга, наговорила мне кучу восторженных слов о моем романе. «Как ты мог такое написать?» – сказала она. «Да вот так как-то – взял и написал, – ответил я. – В конце концов, я же писатель!» Но сам тоже разволновался. Неужели из меня и впрямь получился путный прозаик? Неужели в жизни моей и впрямь наступает новая и многообещающая пора? Неужели я одолел еще одного дракона? Но каким образом? Лошади у меня нет, копья нет, меча нет, кольчуги нет и щита тоже.

Заметил в метро привлекательную молодую бабу. Тут она улыбнулась, и оказалось, что рот ее полон крупных, сверкающих золотых зубов. Очень огорчился. Даже выругался про себя. А особа все улыбалась. А зубы все сверкали.

Смоленское кладбище. Совсем прозрачное – листья с деревьев давно облетели. Часовню Ксении восстанавливают. Кусок крыши уже покрыт свежей оранжевой мазью.

Вдруг снова наткнулся на могилу Лидии Чарской. А ведь я искал ее несколько лет! Искал старательно, но не мог найти! Будто пряталась она от меня все эти годы почему-то.

За могилой следят. Чисто. Подметено. Цветочки в баночке. Но парты уже нет – осталась от нее только скамеечка. На металлической ограде висит дощечка, покрашенная белой краской. На дощечке текст:

Звезды, вы дети небес,

Пойте свой гимн светозарный.

Пойте; «Спаситель воскрес!» —

Ангел сказал лучезарный.

Ты далеко, ты в пути,

Всё же я вижу родного.

Солнышко! Сердце поет,

Папу Алешу зовет,

О, приезжай, ненаглядный!

Из детского стихотворения Л. А. Чарской

Содержание – это не писатель, а человек. Писатель – это форма, это художество. Высокие чувства и глубокие мысли могут не иметь к литературе никакого отношения, пока они не облечены в достойную литературную форму. Подчас форме требуется лишь минимум содержания. Бывают случаи, когда форма и вовсе свободна от содержания, являясь все же прекрасной литературой. Содержание же, лишенное формы, литературой быть не способно.

Мой роман явно похож на мою «Жар-птицу». Пытаясь стать прозаиком, я попятился и вернулся в свою молодость. Быть может, это и хорошо! Отошел назад для разгона?

Вечер у Вити К. Вечер разговоров о моем романе. Оказывается, затеянная мною игра со временем, с точки зрения современной физики, вполне реальна, а сюжет романа отнюдь не фантастичен. Вот тебе и на! Еще Витя сказал, что роман довольно сложен, по композиции он перенасыщен всевозможной информацией, что читать его нелегко и не каждому он понравится.

Совсем темный день. В скверах ползают дождевые черви. Подозрительно теплая осень. Зимой и не пахнет. (6 ноября).

Редакция «Авроры». Прочитал корректуру очередной своей публикации. 4 стихотворения идут в 12-м номере.

Зашел в Преображенский собор. Служба уже закончилась, но народу было еще много. Отпевали четырех покойниц – четырех старушек. Они выглядели очень неплохо. Гробы были разных цветов – красный, желтый, зеленый и серый. Пел небольшой хор. Панихиду служили два молодых священника. Родственники умерших держали в руках свечи. Одна старушка была моложе других. Ее довольно красивое лицо показалось мне знакомым. Я стоял рядом с гробом и старался вспомнить, где я видел эту женщину. Мне очень хотелось вспомнить. Я напрягал свою память, я торопился – панихида подходила к концу. Но так и не вспомнил.

Гробы закрыли. После их стали выносить из собора. Я глядел, как гроб со знакомой мне покойницей погрузили в автобус, как дверцы автобуса захлопнулись, как автобус отъехал и скрылся за углом.

Вернулся в собор, подошел к священнику и спросил, когда празднуются именины Анастасии. Выяснилось, что именины бывают 11 ноября, 4 января и еще два раза в году (священник не мог вспомнить эти дни).

По Фонтанке плывут бесчисленные воздушные шары разных цветов. Ветра нет – шары спокойно движутся по течению.

Измайловский сад – бывший Буфф. Здесь часто пела Настя. Театр. Артистический подъезд. В эту дверь входила Настя. Фонтан с мраморной статуей сидящего мальчика. На эту статую глядела Настя. Дорожка, замощенная мелким булыжником. Этих камней касались подошвы Настиных туфель. Сейчас в саду пусто – летний сезон давно закончился. Опавшая листва уже убрана, но трава еще зеленая. Сейчас в саду пусто, чисто и печально.

Встретился с Ирэной. Она сказала, что перечитывает роман и что сейчас она замечает его недостатки: он написан слишком «густо» и читается с усилием, в нем слишком много эротических сцен, некоторые эпизоды выглядят лишними (ночное дежурство, прогулка по Александрии). Еще сказала, что этот роман, конечно же, не будет опубликован, но мне поскорее надо приниматься за второй роман, потому что я хороший прозаик.

Ем холодное, вкусное, ароматное, хрустящее антоновское яблоко. Тянет на воспоминания: где-то, когда-то, такое же холодное и хрустящее. Но почему, собственно, оно было холодным?

А ведь все дела мои сделаны! И можно теперь бить баклуши! Вот разве что второй роман… От скуки, для развлечения написать все же потихоньку второй роман. Он должен быть совсем не похож на первый, совсем не похож. Но можно и не писать его. ДОСТАТОЧНО МНЕ И ОДНОГО РОМАНА.

Как это чудно – знать, что все дела твои сделаны.

Человек в синей чалме у автобусной остановки на Литейном. У человека длинные черные висячие усы. Он в сапогах. На сапогах – галоши. Человек побывал в Мекке, поклонился Каабе и теперь стоит здесь, на автобусной остановке. Такой представительный человек, в такой экзотической чалме и в таких смешных старомодных галошах.

Вдруг заметил – в романе моем есть нечто от «Идиота» Достоевского. Герой – чуточку князь Мышкин, героиня – немножко Настасья Филипповна, а Ковырякин очень смахивает на Рогожина.

Роман прочитан Сашей Т. Оценка высокая. Сюжет и стиль вполне хороши. Замечания: середина романа слегка пропадает – ей не хватает динамизма, монолог Ковырякина в трактире выпадает – он не связан стилистически со всем остальным, некоторые сюжетные линии слишком рано обрываются – они могли бы протянуться через весь роман.

Запах мандаринов – с раннего детства новогодний запах. Но до Нового года еще целый месяц.

Проза, лишенная прямой речи, хотя бы мысленной речи, непременно оказывается скучной. Проза, лишенная сюжета или иного каркаса, в большинстве случаев оказывается плохо перевариваемой. Пространные тексты тем или иным способом должны быть организованы. (А ведь и я когда-то соблазнялся хаосом.)

Тверь.

Улицы старого города. Низкие деревянные избы в три окна по фасаду. Резные наличники. Скамейки у ворот.

Галки, голуби, вороны, воробьи. Церковь XVI века – «Белая Троица». Остатки Ново-Михайловского монастыря. Собор в неорусском стиле начала века. Все стекла выбиты. В окнах видны пустые заплесневевшие стены. Разорение, запустение, тлен. Рыбаки на льду Тьмаки. Лед тает – там и сям лужи и полыньи. Здание, похожее на школу. У входа надпись: «Институт приборной автоматики». В садике перед фасадом покрашенные серебряной краской бюсты Пушкина, Николая Островского и Крылова. Рыжий с белым пушистый кот долго и осторожно подкрадывается к голубю. Вот он замер – прыгнет или не прыгнет? Не успевает прыгнуть – голубь улетает.

Читаю отрывки из романа княгине. Она взволнована. «Это лучшее твое творение! Все, что было раньше, – прелюдия к этому!»

Я тоже взволнован.

Княгиня провожает меня на вокзале. Я вижу ее лицо в запотевшем окне вагона. Она что-то говорит, но я не слышу – что. Поезд трогается – лицо княгини исчезает. Четыре часа еду до Питера и читаю «Пушкина» Тынянова. Тынянов молодец.

Скромная, милая девица. Опустив ресницы, подала мне тоненькую школьную тетрадочку в голубой обложке. Почитал. Хорошие стихи. Очень недурные стихи. И все будто списаны с Цветаевой.

Подслушанный разговор.

– Флотская шутка – она бывает острая, и не надо на нее обижаться. Я на флоте служил и люблю флотские шутки. А ты обидчивый очень. Вот если бы ты на флоте служил, ты бы не обижался. Флотская шутка – она, брат, такая. Она бывает очень острая.

Мне нельзя спешить, и я живу неспешно, медлительно, степенно. Хожу тихо, не бегаю по лестницам, не догоняю автобусы и трамваи. Едва забуду – в груди моей вспыхивает пожар. Глотая таблетку нитроглицерина, говорю себе: «Дурачок! Куда ты спешишь? Зачем спешишь? Ты что, позабыл? Все дела твои сделаны!» Между тем у меня появилось, и немалое. Во мне шевелится второй роман. Не думаю я сидеть без дела.

Гардеробщик в столовой. Маленький, юркий, тщедушный, с остатками курчавых седых волос, обрамляющих круглую, розовую, вполне голую плешь. Он пьян. Он делает ненужные, нелепые движения руками и ногами. Он сообщает мне, как старинному своему знакомому:

– Человек умер! Сорок четыре года! Печаль! Под ножом умер – операции не перенес. Сорок четыре года! Да! Валерка его звали. Совсем был сопляк. Мне вот уже шестьдесят пять грохнуло – пять лет как на пенсии. Понимаешь? Валерка умер! Сегодня хоронили. Сорок четыре года! Понимаешь?! В столовой у нас работал поваром. Лучший был повар в районе! Да!

Фильм «Маршал Жуков». Любопытно. О начале войны вполне откровенно. Сталин даже не знал, где проходила линия фронта. Связи почти не было. Армии одна за другой попадали в окружение. Была паника, была неразбериха, был полнейший хаос. Однако кое-кто упорно продолжал воевать, и немцев это изумляло.

Ленинград решили сдать, заводы ленинградские взорвать, Балтийский флот потопить. Жуков по собственной инициативе отстоял город. Однако к длительной осаде Ленинград не был подготовлен совершенно. Вообще выясняется, что Россию и весь мир спас маршал Жуков, что он величайший полководец XX века. Об опале его в послесталинские времена в фильме, естественно, нет ни слова.

Умер Шкловский. Дряхлым девяностолетним старцем. Однако не в забвении.

Все лучшее из того, что я делаю, может быть понято и принято только после моей смерти. Быть может, поэтому так часто появляется смерть в моих стихах и роман мой тоже «смертельный».

Сюжет второго романа уже выстроен, но его архитектура мне не по душе – он слишком похож на сюжет первого. И главный герой – близкий родственник героя «Зеленых берегов». Это плохо. Второй роман должен быть непременно другим, должен быть сам по себе.

Пока писал стихи, поглядывал на прозаиков с уважением и робостью. «Какое дьявольское у них терпение! – думал. – Пишут такие толстенные книги!» А теперь я вроде бы встал рядом с ними. Читая чужую прозу, даже очень хорошую, я тут и там замечаю оплошности, небрежности и даже вопиющие ляпсусы. «А вот тут я бы сделал не так! – думаю. – И вот здесь тоже! А этот абзац следовало бы убрать, а это описание ни к чему, а в этом месте… О, господи! Как же он прозевал, ведь ничего не стоило эти фразы поменять местами, и тогда стали бы куда сильнее и убедительнее! Разиня!»

Роман мой, конечно, слишком сладок. Очень много в нем всяких восторгов, всевозможных охов и ахов. Дамский, в общем-то, получился роман. И однако он недурен. И достаточно сложен. И вполне современен. И любовь моя странная к Насте, и судьба моя горькая в нем запечатлены достойно.

Время по-прежнему тащит меня с собою в будущее, но там для меня, как видно, не припасено местечко. Глупое время зря старается.

Презираю ленивых, а сам, между прочим, сущий ленивец, и огромную долю своей душевной энергии я трачу на постоянную борьбу с проклятой ленью. Сколько не создано! Сколькими замыслами я пренебрег! Сколько нужного и даже важного все откладывается и откладывается на «потом».

Приснилась мне первая симфония Калинникова – ее знаменитое начало. И очень я разволновался. А наяву я слушаю симфонию спокойно. «Хорошая, однако, музыка» – подумал я, проснувшись.

Мир держится на соплях. Интересно бы узнать, чьи, собственно, сопли. А впрочем, это праздное любопытство.

Вот уже почти год я отважно играю с дьяволом в смертельно опасную игру. Но игра доставляет мне удовольствие.

Репин и Семирадский писали одинаково. Только один упивался нетленным великолепием античности, а другой – лохмотьями оборванцев. Но «Фрину» почему-то повесили рядом с «Медным змеем». Нелепость.

Молодой человек лет пятнадцати, широко расставив кривоватые ноги, погружает два пальца в рот и издает громкий, резкий, неприятный звук. Лицо у него недоброе, глаза прищурены, подбородок выпячен, клок волос из-под шапки падает на лоб. Юный хищник. То ли он зол от природы, то ли он дурно воспитан, то ли он сирота и дитя улицы, то ли он… А свистит как Соловей-разбойник, ничуть не хуже.

Все как-то нечетко, все слегка расплывается. В глазах туман и в душе туман. Старик.

«Ведь и у нас язык литературы – собственно, не русский, и через сто лет над нами, конечно, будут так же смеяться, как мы теперь смеемся над языком петровского времени».

Это написано Добролюбовым в 1860 г. Увы, он ошибся. И здесь он тоже ошибся. Жаль, что не открыл он нам тайну – какой же он, подлинно русский, натуральный язык?

Сегодня у меня красивый день. Утром – лекция. Читал о ван Эйке, Босхе, Брейгеле и Дюрере. Днем Сестрорецк. Солнце, легкий морозец, скрип снега под башмаками, живописные дачи 1900-х. Стакан вина в полупустом кафе. Вечером – опять лекция.

Читаю о Лоррене, Латуре, Ватто и Шардене. Перед сном написал два стихотворения.

Монография о Добужинском (подарила к Новому году Лена Ш.).

Художник из тех, кого называют приятными. Есть тонкость, есть вкус, есть интеллигентность, и талант, разумеется, есть. Но нет смелости и нет подлинного своеобразия.

Кончается 84-й. Перед Настиной фотографией горят свечи. Я долго гляжу в ее по-прежнему спокойное и немножко грустное лицо. Не грусти, Настя, не грусти, пожалуйста!

1985

Первые часы едва начавшегося, совсем свежего, нового года. То и дело звонит телефон. Меня поздравляют, и я поздравляю. Приятное новогоднее возбуждение. Такое чувство, будто ждал я этот год, будто принесет он мне великие радости.

После долгого перерыва перечитал несколько страниц романа. А хорошо ведь! Ей-богу хорошо!

Радостей пока еще нет, а неприятности начались Сообщили, что книга моя в «Совписе» не выйдет и в 86-м. Она появится в 87-м.

Бегал по магазинам, закупал продукты. Матушка готовила индейку. Гости пришли вовремя и все сразу. Дамы долго прихорашивались у зеркала, а после принялись разглядывать мои картины. Наконец все уселись за стол. Произносились тосты, булькала водка, журчало вино, стучали ножи и вилки. Гости ели с аппетитом и расхваливали закуски. Матушкина индейка была принята подобающе. После небольшого перерыва взялись за десерт. Сытые и слегка захмелевшие дамы говорили мне комплименты. Я таял от удовольствия.

Утром непрерывно звонил телефон. Бывшие гости благодарили меня за отличный вечер и хвалили индейку. Так отпраздновали рождество.

Визит старинной, но вовсе еще не старой знакомой. Прочитал ей кое-что из романа. Глаза у нее загорелись, и она потребовала, чтобы я немедленно дал ей рукопись для прочтения. Я сказал, что дам ей немного погодя. Она немножко обиделась.

Визит еще одной, тоже старинной, тоже не старой и вполне очаровательной знакомой. Пили коньяк и шампанское. В полночь она заявила, что останется у меня ночевать. Я сказал, что этого не следует делать. Она оскорбилась, разозлилась, разрыдалась, оделась, сказала, что ноги ее больше у меня не будет, и ушла вся в слезах. Утром звонила и благодарила. У нее муж и ребенок двухлетний.

Теперь вспоминаю. Как трагически сверкали ее большие, наполненные слезами голубые глаза. Как скорбно дрожал и прерывался ее бархатистый, грудной голос! С какой ненавистью оттолкнула она мою руку, когда я пытался помочь ей усесться в такси! Как все это было чудесно! Как прекрасны бывают обиженные любящие женщины!

И опять комаровские сосны, сугробы, сверкающие на солнце, и разговоры о гонорарах в писательской столовой.

Песочное. Здесь я тоже еще ни разу не был. Брожу по улицам и разглядываю старинные дачи, время от времени согревая замерзший нос теплой ладонью. Морозно.

Стужа. Скрипящий под ногами снег. И звезды над головой. Звезды зимой видны не часто. И вообще, звездное небо – это что-то южное.

Пишу подробный план второго романа. За окном по веткам сосны прыгают две сороки. Их длинные хвосты все время покачиваются. Кажется, хвосты сорокам немножко мешают.

Из коридора доносится чей-то голос:

– Я читал! Читал и восторгался!

Интересно, что это он читал и чем восторгался.

Литераторы относятся к творчеству своих коллег или холодно-сдержанно, или аффектированно-восхищенно. Другие варианты почти не встречаются. За восхищением часто угадывается скрытая насмешка.

Ярко-рыжий кот с ярко-красным, как спелая земляника, носом на чистом белом снегу.

Курю трубку, гляжу в окно и слежу, как меняется цвет вечернего неба, как медленно и неуклонно угасает день – еще один день моей не слишком веселой, но, как выясняется, довольно длинной жизни.

Хаос – это хаос. У него нет главного и второстепенного. У него нет смысла и бессмыслицы. У него нет туловища, конечностей и головы. У него нет лица. Он ни на что не похож, и однако он похож на все сразу. Маленькая его крупинка подобна гигантским его нагромождениям. Он страшен. Он отвратителен. И вместе с тем он дьявольски соблазнителен. Окунуться в подлинный хаос – огромное наслаждение. Утонуть в хаосе – значит, слиться с бесконечностью.

Всю жизнь меня, влюбленного в порядок, стройность и законченность, тянет к хаосу.

Несмотря на отличную эрудированность и редкую утонченность, Александр Бенуа был человеком ограниченным. Самое существенное в культуре его времени ему не дано было понять.

Искусство – это любовь, а не проституция. Но стоющей проститутке без искусства не обойтись.

Много лет наблюдая за проституирующими художниками и литераторами, я изучил психологию жрецов продажной любви. Об этом можно было бы написать ученый труд. Он имел бы успех, я думаю, и немалый.

Вожусь с композицией второго романа. Она стала получше. Она мне почти уже нравится.

«Зеленые берега» читает Саша Житинский (он живет тут же, в Доме творчества). Время от времени он заходит ко мне и делится впечатлениями. Роман его волнует.

Мы с нею поссорились. Очень сильно поссорились. Вроде бы даже расстались навеки.

Четыре месяца она была вдалеке. Четыре месяца я не прикасался к ней и видел ее лишь мельком.

И вот она пришла ко мне. И я снова целую ее рот, щеки, глаза, нос, уши, шею, снимаю холодную от мороза шубку, вдыхаю аромат знакомых духов, а после усаживаю ее в кресло перед собою, гляжу ей в лицо и думаю: «Как она хороша!» И такое у меня чувство, что была она покойницей эти четыре месяца, а сейчас воскресла, и это невероятно.

Саша прочитал наконец роман, пришел и сказал: «Поздравляю». И мы тут же распили бутылку «Цинандали» за то, чтобы роман был напечатан.

Композиция «Конца света» готова. Сегодня после завтрака уселся за стол, намереваясь начать первую главу. И вдруг навалились на меня сомнения. Будущий второй роман опять стал казаться мне бледной тенью первого. Весь день я маялся. Писать или не писать?

Осторожничать и вползать в прозу неуверенно, потихоньку, с чем-то мелким, плохо заметным и необязательным было бы унизительным. Надо было вломиться в нее с вещью крупной, сильной, достаточно сложной и своеобразной. Кажется, мне это удалось.

С мукой и отвращением написал первые пять страниц нового романа. Всё не то, не так. Всё никуда не годится.

Я окружен веселыми, жизнерадостными, светлыми, вполне довольными собою людьми. Все-то они улыбаются, все-то смеются, все-то коньяк пьют с аппетитом. А между тем ни черта они нужного не сотворили и ничего существенного не добились, судя по всему, ни черта они уже не сотворят и ничего они уже не добьются, но между тем все улыбаются, все смеются. Их невзыскательность поразительна. Их простодушие великолепно.

Вот и сейчас из-за стены от соседа моего доносится звонкий смех, мужской и женский. К соседу приехала его жена. Она совершенно, совершенно, ну просто абсолютно довольна своим мужем и своей судьбой. И вот они там, за стеной, хохочут. Сосед хохочет басом. У его жены голос повыше, нечто похожее на меццо-сопрано. Вот уже полчаса хохочут они почти непрерывно.

Курю трубку и гляжу в окно. Солнце, уже высокое, пробиваясь сквозь вершины сосен, слепит мне глаза. Я щурюсь, и солнечные лучи дробятся в моих ресницах. Я вижу какие-то радужные круги, какие-то разноцветные полосы, какие-то золотистые искры. Я лениво двигаю ресницами, и все эти круги, полосы и искры, меняя очертания, образуют фантастические узоры, как в калейдоскопе. Дым от трубки, светящийся на солнце, окутывает меня.

Я несчастен.

Я живу так, как и хочется мне жить. Я наслаждаюсь подлинным творчеством, красивыми женщинами, красивой природой, красивой архитектурой и хорошими дорогими винами. Я написал уже множество стихов и отличный роман. Я пишу второй роман, который, я знаю, тоже будет недурен. Я очень несчастен.

Пушкин тем и возвысился, что дремучесть, провинциальность российскую преодолел и поднялся до уровня истинной просвещенности и творческой свободы.

Изысканный китайский пейзаж на заиндевелом окне. Два дерева с листьями на переднем плане, а позади остроконечные горы. Мороз неприятен, но он способный художник.

Написано 20 страниц «Конца света». Как и тогда, полтора года тому назад, когда писались «Зеленые берега», я бреду по тропинке наименьшего сопротивления. Бреду и надеюсь, что сопротивление усилится. Но тщетно.

Я уже ненавижу свой второй роман! Он мне противен! Но я все глубже и глубже погружаюсь в него, но я забираюсь в него все дальше и дальше. Какая дурацкая, однако, история.

«Зеленые берега» прочитал прозаик Валерий Попов. Сказал, что это здорово. Сказал, придраться просто не к чему. Сказал, что Ксения прекрасна и он влюбился в нее. И еще сказал, что завидует мне. Что он не смог бы написать вот так, от всей души, без всякой оглядки, на все наплевав.

Когда Попов ушел от меня, я, вконец растрогавшись, взял Настину фотографию и поцеловал ее. Экая сентиментальность, право.

К моему окну часто прилетает сорока. Она садится на ветку каштана и подолгу глядит в окно, почти не шевелясь. Что ей надо? Что она хочет мне сказать?

Морозы смягчились. Идет снег. Дует ветер. Сосны шумят и качаются. Птицы оживились: синички попискивают, дятлы стучат, сороки стрекочут, вороны каркают и вроде бы пахнет весной. И на душе вроде бы потеплело. И даже печальная Настя на фотографии вроде бы улыбается, завтра я опять буду рассказывать о ней в Музыкальном музее.

На белом шаляпинском рояле стоит роскошный старинный, Настиных времен граммофон. Я вытаскиваю из конвертов старинные, Настиных времен пластинки с записями Настиных романсов. Из огромной трубы граммофона струится ласковый, нежный Настин голос.

Тут же, на рояле и рядом с ним, расставлены Настины фотографии. Некоторые из них я вижу впервые. Одна из фотографий уникальна. Настя в своем знаменитом платье с бархаткой на шее, вся в бриллиантах и жемчугах стоит рядом с каким-то роскошным, тяжелым, златотканым, видимо, театральным занавесом.

Одна рука ее поднята вверх. Другая опущена вниз – в ней веер. Настя смотрит на меня сверху вниз. У нее белое, чистое, прекрасное лицо. Ее руки изумительны. Ни на одной из фотографий я не видел у Насти таких рук. Фотография четкая, безукоризненно напечатанная и великолепно сохранившаяся. Я гляжу на нее и млею от восторга. Музейные девочки вздыхают у меня за спиной.

– Да-а, женщина ничего себе! Нам бы такой жемчуг.

Роман прочитал прозаик Вячеслав Усов. Его мнение: первоклассная литература, но крымские эпизоды кажутся немножко затянутыми, любовные сцены чуточку сомнительны, монологи главного героя слишком многословны, сомнителен также и сам прием использования поэтической формы в прозе. Усов оказался строгим критиком. Сам он пишет нечто историческое. Его сочинения мне неизвестны.

Прогулка в Зеленогорск. Снежная дорога. Сосны в снегу. Дятлы на соснах. Клюквенно-малиновый закат над морем за соснами. Кафе. В нем громко звучит современная песня…

В кафе сижу я один, потягиваю из стакана Крымский «кокур», курю трубку и размышляю о «Конце света», о следующем эпизоде своего второго романа. Следующий эпизод пока не удается.

Удивительно, но мой новый роман выглядит на редкость злободневным.

Форма! Ей не хватает значительности, достойной содержания, ей не хватает жесткости и сложности. Она должна пронзать и обнажать сознание. Пока что она только щекочет его.

Настоящий роман должен быть жилист, упруг, стремителен и ошеломляющ. Он должен обрушиваться на читателя, как горный обвал, как снежная лавина, как волна цунами, от которой невозможно убежать. В сюжете – предельный динамизм. В языке – точность, краткость и острота. В композиции – предельная продуманность и гармония. Роман не должен быть похож на облако. Он должен быть похож на монумент.

По-прежнему стужа.

Но у станций метро на улице продают тюльпаны. Цветы покрыты прозрачными пластмассовыми колпаками. Под каждым колпаком горит свеча. Как в церкви.

В перспективе Среднего проспекта в синем морозном небе висело огромное, багровое солнце. Как в моей «Жар-птице».

Ужас бытия, ужас искусства, ужас исчезновения – сплошной ужас. Но интересно.

Годовщина Настиной смерти. 72 года.

Утро. Горят свечи перед ее фотографией. И опять я напряженно вглядываюсь в ее лицо. Мне кажется, что она видит меня. Она еще жива, но смерть уже совсем рядышком. Сейчас без четверти двенадцать. Ее жизнь оборвется в четыре часа пятьдесят шесть минут.

Вечер. Кладбище. Настина часовня. В моей руке искусственные матерчатые цветы – розовые гортензии. По-прежнему морозно. Живые цветы тут же почернеют и съежатся. Залезаю на выступ фундамента и прикрепляю букетик гортензий к железной решетке. Получилось эффектно – цветы видны издалека. И в них есть нечто волнующее. Стою перед часовней. На кладбище ни души. Сумерки. В сумерках стою перед часовней и мысленно разговариваю с возлюбленной Настей.

– Ну как ты там? – спрашиваю я.

– Да ничего, – отвечает она. – Терпимо! У нас тут пекло.

– Тебе нравится мой роман? – спрашиваю я.

– О да! Роман изумителен! Ты натурально гений! Я читала и плакала. Даже нос распух. И глаза стали красными. Особенно хороши крымские эпизоды – тот, где мы с тобою целуемся на пляже над обрывом, и тот, где ты испортил мне прическу. Как хорошо ты все это заметил! А я и забыла вовсе! Память у меня девичья. И еще чудесно ты описал наш вояж в Симферополь. Нет, право же, ты гений!

Стою перед часовней. В двух шагах от меня в неглубоком подземелье лежат Настины кости. Дует холодный ветер, мерзнут кончики пальцев в перчатках. Мерзнут щеки. На белом снегу темнеют монументы.

Собор. Вечерняя служба. Свечи. Хор. Красивый голос дьякона.

Здесь 72 года тому назад и отпевали. Собор был забит народом. Кто-то рыдал и вскрикивал. Перед алтарем возвышалась гора цветов. На ее вершине стоял раскрытый металлический гроб. В гробу лежала прекрасная, незабвенная, но на вид вполне живая Настя. «Ныне отпущаеши, владыко, рабу твою…» После гроб закрыли и через боковую дверь вынесли из собора. А на кладбище, у самого пруда, уже зияла черная страшная яма. И всюду стоял народ. Люди забирались на соседние памятники и ограды. И может быть, дул холодный ветер, как сейчас.

Совсем вечер. Кафе на Восьмой линии. Кроме меня еще парочка в углу, у окна. Взял стакан портвейна и чашку кофе.

Мир праху твоему, моё сокровище! Да будет земля тебе пухом, мое божество! Упокой, господи, душу рабы твоей Анастасии!

За стойкой, среди бутылок, стеклянных ваз с конфетами и разноцветных башенок, сложенных из плиток шоколада, стоит маленький, портативный телевизор. Показывают Норвегию. Показывают веселых, бодрых и, как видно, счастливых норвежцев. Все они на лыжах, и стар и млад, и мужчины, и женщины. Даже смешно.

– Вот видишь, Настя!

– Вижу, – отвечает Анастасия. – Я все вижу. Тебе же нельзя пить, а ты пьешь портвейн Мне это не нравится.

– Прости меня, Настя, – защищаюсь я, – но ведь сегодня годовщина твоей смерти. Это поминки.

– Ну ладно, – говорит Настя. – Действительно, годовщина.

С трудом одолел «Дороги Фландрии» Симона. Чрезмерная изощренность быстро становится утомительной. Роман похож на большое блюдо спелой, сладкой, сочной клубники. Сначала есть ее очень приятно. Но скоро наступает пресыщение, и есть уже не очень приятно. После же начинает подташнивать – вредно есть так много сладкого. Тешишь себя надеждой, что под верхним слоем клубники обнаружится малина, смородина или крыжовник. Но не тут-то было. Это все клубника, одна и та же, вкусная, вполне созревшая клубника.

Теперь меня поджидает Натали Саррот со своими «Вы слышите их», и я заранее трепещу.

Но ведь я и сам грешу густотой письма! Но ведь о моих «Зеленых берегах» говорили, что их нелегко читать!

Мариинский театр. Не был здесь неведомо сколько лет. Наслаждаюсь роскошью зала и красотой занавеса. Занавес торжественно подымается, звучит музыка Прокофьева. Начинается балет «Каменный цветок». Появляется хозяйка Медной горы – тоненькая, гибкая, изящная, в зеленом блестящем трико. Появляются драгоценные камни – не очень тоненькие, но тоже достаточно гибкие, в желтых и фиолетовых трико. Появляется мастер Данила в белой безукоризненной крестьянской рубахе…

Нет, я уже не способен восхищаться классическим балетом. Это зрелище не для меня.

В середине февраля на очередной научной конференции я сделал доклад о «деревянном» модерне, то есть о пригородных дачах, построенных в начале века. Неделю спустя мне позвонила некая дама из Госинспекции по охране памятников архитектуры и сказала, что она тоже занимается старыми дачами и хотела бы побеседовать со мной на эту интересующую нас обоих тему. Еще неделю спустя дама появилась на кафедре, и наша беседа состоялась.

В конце разговора обнаружилось, что даме известно о моем увлечении Вяльцевой и что в Центральном историческом архиве ей попадались кое-какие документы, имеющие отношение к моей Насте. Я поблагодарил даму за весьма ценную информацию, но в архив тотчас же не бросился, решив, что документы меня подождут.

Прошло еще несколько дней и дама позвонила мне домой. Она сказала, что сама может заказать для меня соответствующие архивные папки и мне нужно будет только прийти и порыться в них. Любезность дамы и ее забота о Насте меня удивили. Не иначе, как сама Настя мне эту даму и подослала. Настя не оставляет меня в покое. Она хочет, она почти требует, чтобы я написал о ней книгу. Романа ей мало. В романе вроде бы и она, да не вполне она. Ей нужна книга именно о ней. О, несносная Анастасия, ты хочешь, чтобы я все бросил и посвятил остаток жизни твоему восхвалению! И ты отлично знаешь, что мне трудно противиться твоим желаниям.

Иду по Садовой. Похожу к зданию бывшей гостиницы, описанной в моем романе, и вижу, что металлического козырька над входом с надписью OTEL DAGMAR уже нет. Кронштейны, поддерживавшие его, торчат из стены, а сам козырек исчез. Кому он помешал? Зачем его погубили? Он был еще прочным и довольно изящным. Он явно украшал скучноватый, плоский фасад. Будто ждали, когда я напишу свой роман, будто знали, что он в романе должен быть упомянут, будто не хотели, чтобы он ускользнул от моего внимания. Еще одна странность. Еще один мистический знак.

Русский человек не воспринимает иронию, не любит намеков, недоговоренностей и двусмысленностей. Русский человек со своей прочной, открытой душой любит во всем открытость и ясность. А я, несчастный, лезу к нему, прекрасному и простому русскому человеку, со своими умственными тонкостями. Лезу, да еще и обижаюсь, что он, чудесный, всегда неизменный русский человек, поворачивается ко мне задом.

Чтобы выпить, надо притвориться мертвым. Я притворился. Выпил. Живу. Многие думают, что я мертвец.

Леонид Андреев. Рассказ «Молчание». Пронзительно, странно и прекрасно. Как и всё у Андреева.

Из «Современника» прислали наконец-то договор на книгу: 4,5 авторских листа. Полтора рубля за строку. 10 тысяч экземпляров. Какая немыслимая роскошь! Какой неслыханный успех! Как многого я добился! Поздравляю себя, жму себе руку, обнимаю себя, улыбаюсь себе, удачливому!

Во дворе небольшой, но весьма агрессивный черный кот преследует черную собачонку. Он то крадется, то бежит, не прячась. Он уверен в себе. Ему нравится, что собачонка его боится. Она пугливо оглядывается и улепетывает со всех ног. Но злой кот от нее отстает и наслаждается этой охотой.

Со вторым романом я еще помучаюсь. Хотелось сочинить нечто необычное, но сюжет первого связал меня крепко. Попытки освободиться пока безуспешны. Бросить? Или писать так, как пишется?

Читал кусочки Наташе Г. и Лене Ш. Хвалят. Говорят: пиши так и дальше.

Весна. На термометре, висящем за окном, – плюс пять градусов. Вспомнил январскую и февральскую стужу и содрогнулся.

Фраза из газеты: «Предотвратить сползание к ядерной катастрофе».

Весна. Природа просыпается, сладко зевая. Птицы поют. Ребятишки с визгом бегают по двору. Кошки греются на солнышке. Тает снег. В лужах отражается небесная синева. А мир, как выясняется, вот-вот начнет сползать к ядерной катастрофе.

Гаснет закат. На нем уже мерцает красавица – Венера. Точнехонько на западе пока еще неярко, но, как всегда, женственно, кокетливо и соблазнительно мерцает вечернее украшение неба – бесподобная Венера.

Небо потихоньку темнеет, а Венера светит все ярче. Она уже не мерцает, а горит, упиваясь своим великолепием.

Все остановилось в моей жизни. Все застыло, затвердело, одеревенело, окаменело, окостенело. Никаких перемен в ней, как видно, не будет. Все так и останется в ней, наверное, до конца.

Маленький в сущности кинотеатр, а называется почему-то «Большой».

Зависть, ненависть к чужому богатству неминуемо обращается в ненависть к культуре, ибо культура всегда порождается достатком и богатством. Потому-то варвары и разрушили великий Рим.

То ли я гибну от своей нерешительности, то ли нерешительность меня спасет. Полез бы я отважно на роман – и непременно бы погиб.

Проснулся утром и услышал звуки арфы, нежные звуки арфы, похожие на журчание весеннего ручья. Закрыл глаза, лежал и слушал, погружаясь в какую-то древность, в какие-то баснословные, золотые века. И какие-то светлые призраки обступили меня.

Всё же стихи меня не покидают. Как выясняется, в прошлом году я написал сорок стихотворений.

Уже поговаривают о «звездных войнах». Уже есть возможность повоевать в космосе. Восхитительно!

Все чаще обращаю внимание на маленьких, трех-пятилетних детей! Их наивность, их доверчивость и непосредственность, их любознательность мне очень нравятся. Подолгу наблюдаю за ними исподтишка.

Дети любят песок и снег. Из песка и снега они лепят дома, фигуры людей и животных. Детей тянет к творчеству, и они творят самозабвенно. Их творения быстро гибнут, но дети не огорчаются и снова творят. Это прекрасно, что такие маленькие, едва начавшие жизнь существа уже творят с великим усердием и с великой любовью к творчеству и, конечно, бескорыстно.

В солнечной системе обнаружено некое таинственное, абсолютно черное, не отражающее света космическое тело. Это волнует астрономов.

На юге Туркмении обнаружена очень глубокая, необычной формы пещера. В ней найдены мумии людей и животных. Когда они попали в пещеру, пока не установлено. Местные жители к пещере не подходят – боятся.

И все же лента Мёбиуса ставит в тупик. Это какая-то чертовщина.

Как сквозь цепкие, колючие кусты я продираюсь сквозь сомнения и все бреду куда-то. А ведь можно было бы улечься на траву под кустом и сладко подремать год, другой, третий, четвертый…

Оттуда, из юности, как волны далекого океана, накатываются на меня эти строки:

Гармонии стиха

божественные тайны

Не думай разгадать

по книгам мудрецов…

Отхлынут ненадолго и вдруг снова:

Гармонии стиха…

Их таинственная красота преследует меня всю жизнь.

Взял книжку Майкова. Полистал. И благодать какая-то вошла мне в душу.

Я был еще дитя – она уже прекрасна…

Как часто, помню я, с своей улыбкой ясной

Она меня звала!

Людмила Филатова.

Хорошо поет. И сама хороша.

И опять вспомнил Настю. Вот так же и она закрывала глаза, улыбалась и простирала вперед белые руки, когда пела. Вот так же и она.

Вдруг позвонил какой-то человек из Пскова и сказал, что ему очень, очень понравились мои стихи. Маленькая радость. Таких бы побольше.

Всю ночь шел дождь, и сразу стало ясно, что с зимой покончено. Утром поглядел во двор – снега нет и в помине.

Читаю Алена Боске. Кое-что похоже на мое. Издал 15 поэтических книжек. Пожалуй, это многовато. Возможность печатать что угодно и сколько угодно немножко опасна.

Австрийский экспрессионист Стефан Цвейг известен всему миру и обильно печатается в нашем отечестве. Русский экспрессионист Леонид Андреев почти не известен миру и мало печатается у нас. Однако Андреев-то писал не хуже Цвейга. А ежели приглядеться, то окажется небось, что писал он даже и получше. Обидно за Андреева.

«Зеленые берега» прочитала Лена М. Сказала так:

– Ничего похожего в русской литературе еще не было. Язык великолепен. Сюжет хорошо скроен, и роман читается с жадностью. Слабых мест нет. Все происходящее в 1908 году сделано безукоризненно и выглядит совершенно достоверным. Больше всего удался главный герой романа – город. Подобным образом о Петербурге еще никто не писал. Ксения тоже хороша. В поэте временами проскальзывает что-то неприятное, а Настя вообще несимпатичная особа. Любопытны страницы, посвященные живописи. Стиль вполне убедителен. Отличная находка – цепочки синонимов. Тексты романсов тоже удачны. Роман надо немедленно предложить какому-нибудь журналу. Его должны напечатать.

И еще она сказала:

– Читаешь, и все видишь. Как в кино.

Эрих Мария Ремарк любил оперетту и дружил с Имре Кальманом.

Когда-то романы Ремарка волновали меня. В особенности «На западном фронте без перемен» и «Три товарища». А с оперетты Кальмана началось мое приобщение к музыке. Давно, в отрочестве, на заре жизни.

…

Роман прочитала Лена С. Похвалила. Сказала: хорошо. Сказала, что больше других персонажей ей понравилась Ксения, что Ксения, как ей кажется, немножко неживая, а героя ей жалко и я напрасно его убил. Еще сказала, что роман, конечно, не напечатают, но это не беда. Еще сказала, что мне надо подождать со вторым романом и как следует отдохнуть от первого.

В глубине его неприятия таилось благорасположение.

Отчего так волнуют меня светлоглазые женщины?

Новый вариант «Бесприданницы» в кино. Красивый фильм с красивой молодой актрисой в главной роли. И Волга очень хороша. По ней плавают колесные пароходы, обгоняя друг друга. И бедняжку Ларису Карандышев убивает на пароходе. И, увозя мертвое тело, пароход дает долгий-долгий скорбный гудок. И все так красиво. Почти как в моем романе.

Мария Башкирцева. Сверхестественно одаренные люди частенько умирают до смешного рано. Это плата за сверхестественность.

Сделал макет своей московской книжки и отослал его в издательство.

Чувствую я себя временами так, будто есть у меня выбор. А его нет, мне остается одно – писать, пока пишется, писать, что пишется и как пишется, томиться от сомнений, страдать от разочарований и всё же писать.

«Динамическая греза материальной интимности» (Башляр). Современной философии свойственно подменять остроту мысли пикантной и с трудом поддающейся расшифровке многозначительности блужданием в туманной области между смыслом и бессмыслицей. Сближаясь с языком литературы, язык философии отрывается от своей изначальной функции – с максимальной вразумительностью доносить до воспринимающего мозга результаты мыслительной деятельности мудрецов.

Ночью проснулся и слушал, как тихо шелестит дождь за окном. Апрельский дождь.

Детсадовские ребятишки играют во дворе. Все в ярких пальтишках и шапочках. Как цветы на клумбе.

Сегодня мне сказали, что я еще смогу протянуть лет 10, что судьба моя не столь трагична.

За моим гробом будут шествовать трое-четверо еще не старых, миловидных женщин! Если же окажется пять или шесть, я буду польщен.

Гоген сказал: «Мои глаза закрываются, чтобы увидеть». – «И мои тоже», – говорю я.

Нежно-фиолетовый, живой, прозрачный закат! На фоне заката тонкое кружево высоких строительных кранов. И надо всем – белый, аккуратнейший, картинно-открыточный месяц. С залива тянет свежестью.

Приехала поклонница из Херсона Оля Ц. Переписывалась со мною 3 года и вот приехала. Оказалась довольно милой.

Бродили с нею по городу. Показал ей Настину могилу в Лавре и съездил в Царское Село. Она всем восхищалась. В промежутках между восторгами рассказывала, как прожила свои «почти тридцать». Рассказывала о своих родителях, о Херсоне, о том, как в двадцать пыталась покончить с собой по причине полнейшего разочарования в человечестве. (Странно, но почти все мои молодые поклонницы пытались покончить с собой.) Когда пришла ко мне в гости, стала восхищаться моими картинами и Настиными фотографиями. В общем – сплошные восторги. Впрочем, искренние, это несомненно.

Снова похороны. Снова крематорий. В гробу лежит знакомый художник, честный, талантливый человек. Ему 47 лет. Он прожил свою жизнь почти как я и умер от моей болезни. Как и я, он был безвестен и беден. Пожалуй, он был беднее меня – для похорон у него не нашлось ни одного костюма, он лежит в стареньком штопаном свитере. Впрочем, выглядит он очень прилично и похож на живого. Гроб обшит алым шелком. Ручки у гроба металлические, под бронзу. В ногах скамеечка, на которую обычно кладут подушку с орденами. Но подушка отсутствует – покойник не был орденоносцем. Голова покойного у окна. За окном унылое, распаханное голое поле и невысокий прозрачный, весенний лес! Над полем летают вороны. Из-за леса торчит труба какого-то завода. Из трубы струится дымок. Звучит скорбная мелодия. Кажется, это Моцарт.

Нынче модным стало словечко «ностальгия»! И еще стало модным словечко «контекст». И еще стало модно целоваться на эскалаторе в метро. Едешь, а навстречу плывут парочки. Одни целуются сдержанно, почти украдкой. Зато другие лобзаются бесстыдно, со страстью, взасос. Отворачиваю глаза и стихаю. Я задумываюсь. Будто негде им больше целоваться! А быть может, и впрямь негде?

Пришел в гости к К. У него сидели две актрисы. Они непрерывно болтали. Манера говорить у них была претенциозная, артистическая. В разговоре мелькали имена знаменитостей, с которыми эти женщины, судя по всему, были накоротке.

– …Гляжу – выходит из студии Колька П. Я говорю: «Коленька, миленький…» А Танька С., между прочим, совсем одурела. Я от нее не ожидала.

Через полчаса я устал слушать актрис. Мне было как-то неловко, я ерзал на стуле, но терпел. Одна из артисток все порывалась уйти, даже надела было плащик, но продолжала болтать в плащике. Чтобы немножко отдохнуть, я вышел в другую комнату и стал разглядывать корешки книг, стоявших на полке. До меня доносились старательно построенные, красивые умные фразы.

«О, разумеется. С таким интеллектом она вряд ли обретет подлинный успех у стоющей публики…»

«В своем амплуа он довольно мил, я бы, даже сказала, очарователен. Но здесь, простите меня великодушно…»

Я заткнул уши пальцами и простоял так минут десять. После я вернулся к жрицам Мельпомены. Они продолжали разглагольствовать с упоением.

Остановка троллейбуса. Две девочки лет по десять. У одной в руках стеклянная банка. В банке кто-то сидит – какая-то маленькая рыженькая зверюшка. Она все норовит вылезти, и девочка прикрывает банку рукой. Подходит троллейбус. Девочки садятся в него и увозят с собою зверюшку – кажется, это хомяк.

Ко мне внезапно подходит незнакомый человек. Он смотрит мне в глаза, ударяет рукой по плечу, говорит: «Не волнуйся!» – и уходит прочь. Я озадачен и восхищен. Я взволнован. Я пропускаю свой троллейбус. Я стою на остановке и размышляю о случившемся.

Наталья Г. Читаю ей первый эпизод второго романа. Слушает внимательно. Потом хвалит. Говорит, что интересно. Говорит, что хорошо. Говорит, что надо продолжать, отвергнув все сомнения.

Позвонил в Москву, в «Современник». Мне сказали, что макет мой не пойдет, что оформлять книжку будет другой художник, но репродукции с моих картин в книжке все будут, но мне надо срочно изготовить слайды.

Книжка под названием «Умение хорошо одеваться». Издана в Москве в 1914 году. Переведена с французского О. А. Кудрявцевой. Кто автор французского текста – неясно.

Читаю с наслаждением, написано вкусно, изящно и по-женски кокетливо. Прелюбопытнейшая информация. Мир женских тайн, секреты женской обольстительности. Тщательно разработанный кодекс правил для дам и барышень.

«В глазах мужчин „тело“ неразрывно сливается с „платьем“. Некрасивая женщина в хорошем туалете всегда кажется им изощренно красивой, но дурно одетой…

Лучшие шелковые ткани для платьев: сатин, крепдешин и шелковое сукно…

Молодая девушка не должна носить слишком дорогие пуговицы…

Совершенно открытая красивая рука представляет самое прелестное зрелище…

На приемах при дворе нельзя появиться иначе, как в большом декольте…

Если вы желаете слыть женщиной с хорошим вкусом, у вас должно быть только белое белье из дорогой бумажной ткани или льняной ткани…

Надевать перчатки не так просто, как кажется: надо много уменья и опытности, чтобы не помять их с первого же раза…

До нашего века женщины не носили дождевых зонтов, потому что они не ходили пешком в дурную погоду…

Для охоты с собаками надо надевать обыкновенную амазонку, если она не окажется одного цвета с формой конюха; в противном случае надевается красный камзол и треугольная шляпа с кокардой…

Лучшим купальным костюмом является combinaison из черного шелка или темно-серой шерсти. К несчастью, такой костюм можно носить лишь у себя в имении, в других местах никогда не избавиться от нескромных глаз…

Отважных женщин, способных подняться на дирижабле или аэроплане, еще пока немного, те же, которые на это рискуют, должны надеть юбку-кюлот, очень узкую, чтобы ветер не мог раздувать ее, пальто из драпа или кожи и мягкую шляпу или капор; плотно привязанный вуаль, обмотанный на шее, чтобы он не развевался…

Некоторые элегантные дамы отдают своим горничным ненужные платья, не позволяя в то же время, носить их; такие платья прислуга, конечно, продает».

Все это мне следовало прочесть до того, как я принялся писать «Зеленые берега». Но и без этой бесценной книжки я недурно справился со своей задачей – одежда и повадки женщин в моем романе точно соответствуют стилю начала века. Прочитав «Уменье хорошо одеваться» я с удовольствием в этом убедился.

Поехал на Охтинское кладбище. Заглянул в церковь. Вся она уставлена была гробами. В каждом гробу лежала старуха. «Дивно! – подумал я. – Стало быть, помирают у нас только старушки, а старики бессмертны, живут себе и живут в свое удовольствие». У кладбищенских ворот купил десяток ярко-алых искусственных гвоздик и десяток желто-белых живых нарциссов. Сел в троллейбус, отправился в лавру, прошел к Настиной часовне. Нарциссы положил на крылечко, а гвоздики прикрепил к решеткам на окнах. Гортензия, которую привязал я 17 февраля, все еще висит, только сильно выцвела. Гвоздики будут видны издалека… Люди заинтересуются, подойдут и узнают, что здесь лежит Вяльцева. И другим скажут об этом.

Творческий вечер Саши Житинского в Доме писателя. Саша рассказывает, как он стал писателем и как ему, писателю, теперь живется. После показывают короткометражные фильмы, сделанные по его сценариям. После Саша читает отрывки из своего романа. После он отвечает на записки. Зал почти полон. Там и сям виднеются физиономии знакомых сочинителей. Вечер кончается. Мы с Ирэной подходим к эстраде и говорим Саше, что все чудесно, что он держался молодцом. Сияющий Саша целует Ирэне руку.

Отнес «Зеленые берега» в машинописное бюро на Литейном. Роман отпечатан мною через один интервал, а в редакцию надо представить текст, отпечатанный через два. Взяли с меня задаток – 50 рублей. Сказали, что работа будет выполнена в середине июля. Житинский говорил о моем романе новому редактору «Невы» Никольскому. Тот сказал: «Пусть несет, почитаем».

Пришел фотограф и стал снимать на слайды мои картины. Я наблюдал, как он расставлял свою аппаратуру, как налаживал освещение, как наводил на фокус, как вставлял кассету, как вынимал кассету и снова наводил на фокус. Работая, фотограф рассказывал, как снимал он картины в Русском музее и в мастерских разных живописцев.

Новый фильм «Агония». 1916 год. Распутин. Николай II. Александра Федоровна. Цесаревич Алексей. Вырубова. Бадмаев. Князь Юсупов. Великий князь Дмитрий Михайлович. Пуришкевич. Петроград. Царское Село. Россия! Рубеж ее истории. Ее трагедия.

Распутин ужасен и живописен. Николай беспомощен и несчастен. Императрица полубезумна.

То и дело мелькают документальные кадры, никогда ранее мною не виденные. Нет и тени иронии. Все серьезно и страшно.

Последний день весны. Теплынь. Цветет черемуха. Цветут одуванчики. На цветочном рынке у станции метро красуются нарциссы, тюльпаны, пионы, розы, гвоздики, каллы.

Еще раз «Агония». Фильм взволновал меня до крайности. В России любим человек-зверь. В России таким существам всегда умилялись.

И в третий раз «Агония». Чьи это чары? Режиссура Климова, мне неизвестного, или самого Распутина? Но, право же, колдовство, право же наваждение.

Фильм делался, видать, с тем же настроением, с которым писал я свой роман. Есть в нем какая-то недосказанность, какая-то боль, какой-то беззвучный вопль.

Вспомнил больницу. В больнице мне было хорошо. Меня навещали красавицы. Они приносили мне вкусные яблоки и запах хвои. И никто не мешал мне писать роман.

С годами я все глубже постигаю душу этого города, и моя душа срастается с нею все крепче.

«Реквием» Верди в зале Консерватории. Пожалуй, слишком оперно, слишком эффектно.

Пришел фотограф – из тех двоих, что фотографировали меня для юбилейной выставки в начале прошлого года. Принес три моих фотографии. На них я представлен среди своих картин. Вид у меня больной, измученный и несчастный. Зато картины выглядят чудесно. Просидел у меня фотограф целый час и все восхищался картинами. «Надо устроить выставку! – говорил. – Непременно надо устроить выставку! Это здорово! Такого я не видел! Это удивительно».

Пообещал, что придет еще и сфотографирует несколько картин в цвете.

Прабабка моя – Мария Дорофеевна Голикова. Родилась в 1860 году. Умерла в 1942-м. Бабка – Матрена Васильевна Коротлевич. Годы жизни ее 1888–1970.

Характеры у обеих были жесткие, и прожили равное количество лет.

Молодой, поджарый, длинноногий, изящный, веселый, игривый, холеный, счастливый английский дог крапчатой масти – по тускло-рыжему темно-серые пятна. Идет и танцует. Красуется. Знает себе цену. Аристократ.

Английский прозаик Комптон Маккензи за свою долгую жизнь написал множество книг, в том числе собственную биографию в нескольких томах.

По его мнению, «каждый романист, который хочет сделать реалистичным свой романтический вымысел, должен неизбежно обратиться к материалу своей жизни».

Ничего не зная о Маккензи, я именно так и сделал, принимаясь за «Зеленые берега». Правда, я вовсе не стремился к полной реалистичности. Мне кажется, что в моем романе доля вымысла и доля достоверности пребывают в гармоническом единстве. Их соотношение найдено мною неплохо.

Но, увы, Комптон Маккензи не стал великим писателем. В 1964 году ему исполнился 81 год. Я не знаю, когда он умер. Трудно предположить, что он еще жив.

«Зеленые берега» прочитала Марина Г. Восхищена. Сын ее двадцатилетний тоже прочел. И тоже восхищен. Приятель сына опять же прочел и восхищен.

И вот мне уже 53. Живу дальше. И как-то все легче мне живется, все беззаботнее! Этакое старческое легкомыслие вселяется в меня.

Пришли гости. В том числе М. Д. и Житинский Саша. С аппетитом ели, с удовольствием пили. Саша восторгался моей картиной «Ожидание» – он увидел ее впервые. Пригрозил, что купит ее за любую цену.

В «Эрмитаже» случилось большое несчастье. Некий злодей плеснул серной кислотой на «Данаю» Рембрандта. Говорят, что полотно окончательно погибло.

Невысокие толстые мужчины почему-то любят носить широкие брюки, что им явно противопоказано.

Зашел в канцелярский магазин. В нем было пусто. Продавщицы от скуки слушали радио. Звучал молодой, нежный женский голос. «И всего-то одну бутылку бормотухи приняли они на двоих…». В стране началась борьба с алкоголизмом.

Женщина в ресторане. Сняла очки, надела другие. Закурила длинную дамскую сигарету. Рядом с нею мужчина. Немолодой. Красивый. Холеный. В зубах у него хорошая элегантная трубка.

Получил часть гонорара за московскую книжку и сорю деньгами. Деньги, конечно, прах и достойны презрения. Но приятно, при всем этом, сорить деньгами, когда они есть.

Моя дочь вернулась из Чехословакии. Одиннадцать дней она провела в Праге и до сих пор пребывает в полнейшем восторге.

А из Чехословакии в Питер приехала моя знакомая – Алёна Одеопалова. Водил ее по городу в белую ночь. «Вот это дворец великого князя Владимира Александровича. А это дворец великого князя Михаила Николаевича. А это – знаменитая Зимняя канавка…» Потом я показывал ей свои картины. «Это называется „Одинокий рыбак“. Это – „Человек у окна“. А это – „Белый шар“…»

После я рассказал ей о своем романе и о Насте. И Алёна тоже была в восторге.

Бедная Гертье Диркс. Ей все время не везет. 300 лет она была забыта, и вот теперь, когда ее вспомнили, едва не единственное ее изображение («Даная») погибло безвозвратно.

Вожусь около Настиной часовни. Сгребаю мусор с крылечка. Соскребаю землю и мох с выступа цоколя. Женский голос за моей спиной:

– Тут ваша родственница похоронена, в этом домике?

– Родственники, – отвечаю мрачно, – только это не домик, а часовня, маленькая церковь, – даже слово «часовня» позабыто в народе.

Написал «Шествие» и «Девушку в окошке». Кажется, получилось и то и другое. Переписал «Горгону». Она явно стала лучше.

По улице шел человек и нес большую клетку для птиц. В клетке сидела толстая, пегая (белая с черными пятнами) морская свинка.

В возрасте 67 лет умер Генрих Бёлль. Его «Бильярд в половине десятого» мне запомнился.

Небольшое кафе на Староневском. Она сидит, повернувшись ко мне и упираясь затылком в стену. Она улыбается. Стена красная. На красном фоне ее лицо выглядит как-то необычно. «Я не напудрилась, – говорит она, – я торопилась и не успела напудриться».

Потом мы танцуем под очень громкую, оглушительно громкую музыку. Ее лицо совсем рядом. Она улыбается.

«Кажется, мы еще ни разу не танцевали с тобой в кафе», – говорит она.

Потом мы идем по ночному Невскому. Ночь белая. Невский многолюден и очень красив. Она держит меня под руку. Ее немножко покачивает, но она продолжает улыбаться.

«Ты меня напоил! – говорит она. – Вся страна воюет с пьянством, а мы с тобою хлещем коньяк!»

Низенькая старушка с лицом, вытянутым по горизонтали. И рот вытянут, и глаза, и брови, и нос. Сказочная какая-то старушка. Но не из русской сказки, а из европейской. Из сказки Перро или братьев Гримм.

Основное время моего матча с жизнью закончилось в 50 лет безрезультатно. Арбитр назначил дополнительный третий тайм. Игра продолжается. Я изловчился и написал неплохой роман. Однако он не напечатан и, как видно, не будет напечатан в ближайшие годы. Опять ничья. Матч затянулся.

Экспериментов в искусстве не бывает. Искусство всегда экспериментально. Акт творчества – всегда отчаянно смелый эксперимент, всегда бросок в неведомое.

Я поднял голову: все небо было исполосовано следами реактивных самолетов. «Как много следов, – подумал я, – до странности много».

В скверах скосили траву. Остро и сладко пахло сеном.

Сидел на скамейке, курил. Подошла пьяная женщина, жеманясь, попросила сигарету. У меня была последняя. Вынул ее изо рта, протянул пьяной. Она взяла ее, поблагодарила и стала жадно курить, лихо выпуская из ноздрей клубы дыма. «Вы щедрый, – сказала она, – отдали последнюю!»

«Зеленые берега» обещали перепечатать к 22 июля. Сегодня 24-е. Роман еще не перепечатан. Пытаюсь позвонить машинистке. Никто не подходит к телефону. Звоню в машбюро. Там говорят, что машинистка, по ее словам, уже отдала мне большую часть перепечатанного текста. Любопытная история. Любопытная машинистка. Все очень любопытно. Начинаю беспокоиться о судьбе своей рукописи – не потеряна ли она?

Сижу у открытого окна. За окном идет дождь. Он льется из мрачных серых облаков. Он постукивает по подоконнику и шуршит в листве деревьев. Он идет не торопясь, потихоньку. И мне приятно, что он там, за окном, а я тут, в комнате, у окна, и мне очень уютно.

В Москве живет поэт Куприянов. Он тоже специалист по верлибру. Я с ним не знаком, но слышал о нем. Вчера он прислал мне письмо. Написано оно так, будто мы с ним стародавние друзья. Я удивился, но прочитал письмо не без удовольствия.

Она говорит мне:

– В который раз перечитываю твой роман и не устаю наслаждаться им. Ты гений!

– А что, если ты ошибаешься? – говорю я.

– Нет, нет, ты действительно гений! Самый настоящий гений! Не сомневайся! – настаивает она.

– И все-таки я сомневаюсь, – настаиваю я.

– Совершенно напрасно! – говорит она.

– Ладно, согласен, я гений, – говорю я. – И что же мне теперь делать?

– Как это что! – возмущается она. – Скорее писать второй роман! А после третий!

По ярко-зеленой, свежей высокой траве идет черная большая собака. Ног ее не видно. Трава доходит ей до брюха.

Девочка моет ноги, сидя на борту лодки, стоящей у берега. Девочка болтает ногами в воде, брызгается. Девочка смеется – весело ей.

Воскресенье на Елагином острове. Гулянье. Толпы народу на аллеях. Очереди за мороженым и лимонадом. Оглушительная музыка. Пьяные матросы. Лодки на прудах. Невозмутимые рыболовы на горбатых мостках. Комары в общественном туалете.

Голова маленькая. Шея толстая. Плечи широченные. Ноги кривые. Походка медвежья. Прекрасный мужчина.

И все же непонятно – зачем бабочкам их яркая красота?

Прогулка по южному побережью.

Мартышкино. Прибрежное шоссе. Идет дождь. Прикрываюсь зонтом. Машины обдают меня брызгами. Дождь кончается, появляется солнце. Все идут по обочине шоссе. Оно пересекает красивый старинный парк с благородными величавыми деревьями. Деревья расступаются, и на пригорке виднеется желто-белый классический фасад какого-то дворца. Поднимаюсь на пригорок, подхожу ко дворцу. Он изысканно красив, хотя и не слишком велик! Портики ионического ордера, перголы, террасы с чугунными решетками и мраморными вазами. Все изрядно запущено, но дворец обитаем – в нем располагается какое-то учреждение, и у входа стоит грузовая машина. Это Сергиевка – бывшая усадьба принца Лихтенбергского. Я здесь впервые. Полюбовавшись архитектурой, углубляюсь в парк и вскоре натыкаюсь на уединенно стоящую любопытную церковь, тоже не лишенную изящества, но сильно обветшавшую. Окна закрыты ржавой жестью. Церковь брошена. Далее неказистый мостик через глубокий овраг и за деревьями еще какая-то постройка. Выхожу на поляну. Предо мною маленький, но очень нарядный дом, весь покрытый декором в духе барокко. Это «Собственная дача» Николая I – шедевр Штакеншнейдера. Здесь я уже бывал. Снова шоссе. Сажусь в автобус, доезжаю до Петергофа. Любуюсь тысячу раз виденным Большим каскадом. Наблюдаю за утками, плавающими в канале. Потом иду к Монплезиру и долго гляжу на море и его террасы. Мимо Монплезира торжественно проплывает утиное семейство: впереди мама-утка, за ней четверо уже довольно больших утят. Иду в свою любимую Александрию. Прохожу мимо Капеллы – ее все еще реставрируют. Перебираюсь через овраг – мост через него так и не восстановили. Приближаюсь к Коттеджу. Ворота ограды на замке – уже 9 часов вечера, и музей закрыт. Гляжу на чистенький, аккуратненький Коттедж из-за решетки. Снова сажусь в автобус. Гляжу в окно. Проезжаем Знаменку, проезжаем Михайловку. Из-за деревьев торчат крыши, трубы дворцов. В Стрельне пересаживаюсь на трамвай и продолжаю свой путь по берегу залива до ближайшей станции метро. «Как много всяческой красоты еще осталось на этом знаменитом берегу! – думаю я, спускаясь на эскалаторе. – А сколько ее было когда-то»!

Полнолуние. Огромная, желтая, пятнистая луна то прячется в облаках, то выглядывает из-за них кокетливо. А внизу, на пустынной улице, горят желтые, зеленые и красные огни светофоров.

Сижу в своей мансарде на даче. Предо мною на листе бумаги стихотворение, написанное лет 5 тому назад. Оно не вышло. Оно плохое. Мне хочется сделать его получше, но у меня это не получается. По листу движется маленькая «шагающая» гусеница. Наблюдаю, как ловко она шагает. «Сколь изобретательна матушка-природа!» – думаю с умилением. Но стихотворение у меня не получается. Старею. Исписался. Устал.

Одинокий муравей живо бежит по тропинке. Он тащит что-то маленькое и беленькое, какую-то чешуйку или кусок цветочного лепестка. Провожаю его глазами. И вдруг захлестывает меня приступ беспощадной тоски. Вот так и я бегу всю жизнь по какой-то тропинке. Вот так и я что-то куда-то зачем-то тащу.

Зашел в «Неву» поболтать с Борисом Д.

– Чего же ты тянешь? – сказал он… – Тащи скорее роман! К чему эти сомнения? Ты же писатель! Написал – надо печатать! И стихи для следующей публикации тоже тащи, не медли!

Блаженство тихой, беспечной, ленивой жизни в летнем, размягшем от тепла и довольства городе.

Ян Марцинкевич из Черкасс. Приехал ко мне в Комарово с женой. Талантлив. Пишет смело и по-своему. Немножко похож на Вознесенского, но все же свое. Мои стихи эти двое хвалят без удержу. Особенно жена – Вика. Рассказал им о Насте и о романе. Потребовали, чтобы прочел пару кусочков. И снова – волна восторга. У Яна не опубликовано пока что ни строки. Ему 29. Пишет лет десять. Еще один мученик Пегаса.

Саша Житинский сказал: «Ты хитрый, ты хорошо устроился. Ты создал себе свой маленький, уютный мир. Пред тобою всегда твои картины, твои стихи, твоя проза, твоя Настя, твои поклонницы. И ни черта тебе больше не надо. И начхать тебе на все остальное».

Погода стоит весьма южная, жаркая. Вышел сегодня на пляж, к морю, и едва не наступил на почти обнаженную юную красавицу. Она лежала на спине, разбросав руки и ноги, и выглядела крайне соблазнительно. Прикрыты были только самый низ живота и соски. Кожа была еще совсем белая, с голубизной, веки были подкрашены зеленым, ресницы были черные и длинные. Ногти на руках и на ногах были перламутровые, светлые волосы были перехвачены розовой лентой. Рядом с нею стоял транзистор – из него лилась тихая, приятная музыка. Не открывая глаз, прелестница пошевелилась, почесала одной ногой другую и снова приняла свою нескромную, искушающую позу.

На плечо ей села маленькая бабочка, но она на это не прореагировала. Постояв, полюбовавшись, я пошел дальше. Оглянулся – она все так же лежала с бабочкой на плече, распластавшись на голубом тоненьком одеяльце.

Долго шел вдоль шоссе у самого моря. Мимо промчался мотоцикл. За рулем сидел плечистый загорелый парень в плавках и в большом шлеме с массивным козырьком. На заднем сиденье, обнимая парня за живот, сидела девушка, тоже почти голая, в таком же, как у парня, большом шлеме. Длинные черные волосы ее трепетали на ветру.

Снова вышел на пляж. У самого берега возникла драка: чайки и вороны не поделили что-то вкусное, выброшенное морем на песок вместе с тиной. Чайки быстро одержали победу – их было больше. Вороны ретировались.

Я ждал, все еще жду и, видимо, не дождусь. Но ожидание мое не было бессмысленным – оно давало мне силы для жизни. Жить – значит ждать.

«Поэтом можешь ты не быть…»

Я поэт, а некто говорит мне однако: «Поэтом можешь ты не быть». Это провокационно. Но это справедливо. Действительно ведь – поэтом я могу и не быть! Мало ли было уже хороших поэтов! Может быть, и впрямь не быть мне поэтом, если поэтом можно и не быть? «…Но гражданином быть обязан». Ах вот что! Значит, поэты-то не очень и нужны. Граждане нужны, граждане! И эти граждане вполне обойдутся безо всякой поэзии. Вот оно, оказывается, как!

Читал кое-что из «Конца света» Г. Гампер. Хвалила. Сказала, что на «Зеленые берега» это не так уж и похоже, что надо писать дальше и не терзаться.

…В Доме творчества жила поэтесса Елена Рывина. Это была уже немолодая, но очень молодящаяся, кокетливая дама. В преклонные годы она продолжала писать стихи о любви и не стеснялась их читать с большим чувством. Однажды я вместе с нею выступал на творческом вечере в Филармонии. После выступления она сказала мне, что мое творчество ее волнует. Вчера она трагически погибла – попала под поезд. Без остановки пронесся мимо станции хельсинкский экспресс.

Рывина стала переходить через рельсы, но из-за хвоста экспресса вдруг вынырнул мчавшийся с большой скоростью товарный состав. Куски ее тела разбросало по шпалам метров на сто. Вечером в нашем холле старушка-вахтерша рассказывала со спокойной обстоятельностью: «Целы были только руки и ноги. А остальное – кисель какой-то. И еще затылок с волосами разыскали в канаве. В общем набралось с полмешка».

Около станции – магазин, и Рывина отправилась туда за конфетами.

Роман мой наконец-то перепечатан. И теперь мне уже ничего не остается, как отнести его в «Неву» и выслушать, что мне там скажут.

Приехал М. А. Посидели у меня минут пятнадцать, после чего мы отправились к Наташе Галкиной. Увидев во дворе куст бузины с уже красными ягодами, он сказал, что в старину этими ягодами чистили медные самовары. Еще сказал, что на мои стихи обратил его внимание когда-то ныне покойный Глеб Семенов. Еще сказал, что скоро поедет в Москву и зайдет в «Современник» – у него там выходит толстый том избранного – и напомнит обо мне моему редактору. Наташа угостила нас чаем с ромом. У М. А. Была с собой тоненькая самодельная тросточка, и он все время играл ею с Наташиным котенком. Потом я проводил его до станции, и он почти на ходу вскочил в вагон. Уже усевшись на лавочку, он помахал мне рукой.

В мою комнату налетело множество каких-то странных комаров, рослых, длинноногих, длиннокрылых и меланхоличных. Они не кусаются и целыми днями сидят на потолке, будто чего-то поджидая. Но ждать им, бедным, явно нечего, и мне их жаль.

Рядом с Домом творчества располагается летняя резиденция какого-то детского сада. С утра до вечера оттуда доносится детский гомон – крики, визг, смех и плач. Иногда дети поют песни. Погода стоит теплая, и окно мое все время открыто. Под этот шум я и работаю. Но он не раздражает. Даже доставляет удовольствие.

Оглядев внимательно столовую, я не обнаружил в ней ни одного поэта, ни одного прозаика, ни одного драматурга – сплошь критики, литературоведы и переводчики. Множество всякой публики липнет к литературе. Временами из-за нее самой литературы и не видно почти.

Тысячи ликов одного и того же моря. Сегодня полнейший, абсолютный штиль. Вышел на пляж и изумился: небо было белое, покрытое прозрачной дымкой, а моря попросту не было – оно совершенно слилось с небом. Оно было беззвучно и неподвижно. Лишь иногда к берегу подползали сонные, медлительные, маленькие, неизвестно откуда взявшиеся волны. В тишине были отчетливо слышны смех и крики купавшихся, музыка из транзисторов и магнитофонов. В эти звуки вплетался пульсирующий шум проезжавших по шоссе машин.

Половина второго ночи. Я еще работаю. У лампы порхают мошки и мотыльки. Издалека, со стороны моря, доносятся раскаты грома – к Комарову приближается гроза. Раскаты всё громче. Вот зашуршал дождь. Выключаю лампу, открываю дверь балкона, наслаждаюсь свежим воздухом, звуками грозы и вспышками молний.

На платформе жду электричку. Неподалеку на лавочке сидит парочка – еще совсем молодой мужчина лет 30–35 с довольно приятными тонкими чертами лица и уже немолодая женщина лет 50 с лицом грубым и некрасивым. Оба пьяны. Женщина обнимает мужчину за шею, кладет голову ему на плечо и что-то тихо говорит. До меня донеслись слова: «За что ты бил-то меня, дурачок? Сам уже не помнишь?»

Кто-то сказал, что Есенин был Распутиным в поэзии. Неплохо сказано.

Есть культура, есть полукультура, есть псевдокультура, и есть антикультура. Эту формулу можно упростить: есть культура, и есть все остальное.

Рахманинов и Бунин. Первый, осознав, что музыка стала анахронизмом, перестал творить. Второй был уверен, что в русской литературе остался он один, и продолжал писать с упорством поразительным.

Обидно, когда самоуверенный невежда поносит то, что он в искусстве не в состоянии понять. Когда же поношение исходит из уст человека, по всем признакам не дикого, то становится страшно. И за искусство страшно, и за людей.

В августовском номере «Невы» опубликована очередная подборка моих виршей. Это самая крупная журнальная публикация из всех, что у меня были, и, может быть, самая лучшая.

Возник очередной спор о модернизме и реализме. Я, естественно, горой стоял за модернизм. Один из спорящих заявил: «Да обо всех этих новациях лет через 50 никто и вспоминать не станет!» И страстно захотелось мне увидеть, что будет лет через 50.

«Конец света» еле движется. Не оставляет меня чувство, что все это не то, не то… Мука мне с ним, с этим «Концом».

Прочитал старые свои стихи. Показались они мне плоскими, бледными, скучными.

Соседка по столу Людмила Сергеевна прочитала «Зеленые берега». Восхищена. Сказала, что роман написан великолепно, что главная героиня неотразима, что из романа получился бы отличный фильм (это мне уже говорили).

А супруг ее, ненавидящий всякие новшества в литературе, роман мой читать не желает. Он говорит, что надо писать так, как пишет Валентин Распутин. Что народу нужна суровая правда и больше ничего. В молодости он работал в редакции «Нового мира» и частенько вспоминает Твардовского.

Тот машинист, который задавил Елену Рывину, лежит в больнице с сильным нервным расстройством. Он увидел, что кто-то переходит пути, но было уже поздно. Остановив состав, он бросился назад и был потрясен увиденным. Говорят, молодой парень – ему 26 лет. Теперь не забыть ему этого никогда. Всю жизнь этот ужас будет ходить за ним по пятам.

Опять читал фрагменты из «Конца» Г. Гампер. Очень хвалила. Сказала:

– Это обязательно надо закончить! Говорила я тебе когда-то, что из тебя выйдет хороший прозаик. И вот он вышел. Пиши! И плюнь на все сомнения!

«Зеленые берега» прочитал сосед по столу. Сказал, что роман написан мастерски, но подобная литература ему не по душе, что он любит более спокойную, реалистическую прозу, что ему не нравится смешение реального и фантастического (оказывается, именно поэтому ему не нравится «Мастер и Маргарита»).

Конкретные претензии:

1) Герой романа слишком занят собой. Его самовлюбленность неприятна.

2) Чрезмерно много эротических сцен.

3) Неудачен конец романа.

4) Тема смерти в романе господствует. Это культ смерти. Это упоение смертью. Это декаданс.

Сказал также, что роман, безо всяких сомнений, не будет опубликован.

Давно собирался в Выборг и наконец собрался.

Но в последний момент засомневался: Может быть, все-таки не ездить? Что я там не видел? Ничего там, конечно, не изменилось. Всё там, конечно, стоит на своих местах. А на это уйдет целый день. Может быть, лучше посидеть дома и поработать? Написано мало, и скоро надо покидать Комарово. А в городе писать будет трудно, в городе много не напишешь!

«Ладно, поеду коли уж собрался», – решил я.

Во дворе мне повстречался незнакомый пушистый черный кот. Совершенно черный – ни одного белого пятнышка. Он поглядел на меня страшными, светящимися желтыми глазами. Поглядел внимательно, как мне показалось.

«Зря еду, – подумал я, – не порадует меня этот вояж. Впрочем, кот всего лишь посмотрел на меня, дорогу он мне не перебежал».

Когда электричка подъезжала к Зеленогорску, водитель объявил: «Следующая остановка конечная – Зеленогорск!»

«То есть как это конечная? – подумал я. – Мне же в Выборг требуется!»

Сошел в Зеленогорске, кинулся к расписанию поездов. Оказалось, что я поторопился и сел не на выборгскую электричку. «Ну вот, – подумал я, – еще один дурной знак. Пути не будет». Но в следующий поезд я все же сел.

Сидел у окна, смотрел на проносящиеся мимо леса, думал о своем «Конце света», о том, что я напрасно слушаю восторженных дам, что слушать надо только свой внутренний голос, а он твердит мне: не то, не то, не то! По-другому надо! По-другому!

Вспомнил о Сюзи. Я не видел ее лет 10. Кажется, посылал ей свою вторую книжку. Но может, и не посылал. И в Выборге ли она сейчас? Она давно, наверное, уже в Питере. Наверное, она замужем. Вполне вероятно, что у нее есть дети. Интересно было бы на нее взглянуть. Интересно, но страшно: вдруг она катастрофически подурнела, безобразно растолстела, опустилась, омещанилась! Да и стоит ли шевелить прошлое? Тоска по этой женщине меня оставила. Правда, бывали иногда короткие вспышки воспоминаний…

Выборг. Вокзальная площадь. Улица, ведущая к центру. Центр. Главная улица. Захожу в магазин, смотрю, что продают. «Надо бы все-таки позвонить ей, – думаю. – Встречаться с ней не обязательно, но отчего же не позвонить, отчего же не позвонить, отчего же не спросить, как она живет, вышла ли наконец-то замуж…» Но почему-то тяну, почему-то не звоню.

Рыночная площадь. Любуюсь рынком. Любуюсь башней, оставшейся от городской стены. На углу торчит телефонная будка. Забираюсь в нее. Слегка волнуясь, набираю номер: 35–12. Слышу частые гудки. Еще раз набираю – опять гудки. Еще раз набираю – снова гудки. На пластмассовом щитке рядом с автоматом вкривь и вкось карандашом и шариковой ручкой записаны телефонные номера. Все они пятизначные и начинаются с двойки. «Все ясно!» – догадываюсь я и набираю номер 235-12. В трубке длинные гудки – никто не подходит к аппарату. «Наверное, сейчас обед, – думаю. – Позвоню через часик. Кстати, и мне неплохо было бы перекусить».

Обедаю в столовой на Рыночной площади. Выпиваю кружку пива. Возвращаюсь к телефонной будке. Снова набираю 235-12. И опять никто не подходит к телефону.

Минуя центр, выбираюсь на Ленинградское шоссе и довольно быстро отыскиваю дом, в котором располагалось 10 лет тому назад приютившее Сюзи учреждение. Волнуясь, приближаюсь ко входу и вижу знакомую вывеску. Постояв в нерешительности, вхожу. Маленький вестибюль с плакатами и доской соцсоревнования. Потом какой-то полутемный коридор. У одной из дверей табличка: «Отдел кадров». Как раз то, что мне требуется! Вхожу. В узкой комнатке стоят два шкафа, два стола и железный сейф. За столами сидят две женщины. Похожу к одной из них.

– Несколько лет тому назад у вас работала Светлана Артемьева.

– Она и сейчас у нас работает. Только она в отпуске. Но она никуда не уехала. Она дома. Вы знаете ее адрес?

– Знаю. Кажется, она жила с бабушкой.

– Да. Только бабушка уже умерла.

– Я звонил, но никто не подходил к телефону.

– У нас телефоны все сменили. Вот ее новый телефон, запишите.

Записываю.

– А вот наш телефон – отдела кадров. Можете и нам звонить. Мы ее позовем в случае чего. Но вы сходите к ней. Она дома.

Записываю телефон отдела кадров. Какая удача! Эти женщины, видимо, очень хорошо относятся к Сюзи.

Выхожу во двор. Сдерживаясь, стараясь не спешить, направляюсь в сторону Крепостной улицы. Вот и она. Глядя на номера домов, снова двигаюсь к центру. № 30, № 25, № 21.

Дом № 19 оказался сравнительно новым – судя по фасаду, построен во второй половине 50-х годов.

Вхожу в парадное. Невзрачная лестница. Почтовые ящики на стене. Первый этаж. Квартиры 1 и 2. Второй этаж. Вот и дверь с цифрой 4. Останавливаюсь. Волнение мое достигло апогея.

А может быть, не стоит встречаться с прошлым? А может быть, повернуться и уйти?

Нажимаю на кнопку. За дверью раздается очень странный, долгий мелодичный звонок. Потом тишина. Стою, жду.

Слышится щелканье замка. Дверь открывается. На пороге – Сюзи.

Она растеряна. Она молча смотрит на меня.

– Здравствуйте, Сюзи! Простите за внезапное вторжение. Если мой визит неуместен, я могу уйти.

– Входите! Я, конечно, вас не ждала… Это так неожиданно… Но все равно я рада. Входите!

Вхожу в прихожую. Разглядываю хозяйку. Постарела. Раздалась в бедрах. Но все еще недурна.

– Не рассматривайте меня так внимательно! Я не одета, не причесана. Почему вы не предупредили, что придете?

– Я звонил, но телефоны изменились. Пришлось сходить в Карьеруправление. Там мне всё о вас рассказали. Я опасался, что вы замужем и ваш муж спустит меня с лестницы.

– Как видите, не замужем. Все жду, когда вы соизволите наконец на мне жениться. Старею, дурнею, но упорно жду.

Она ведет меня на кухню, усаживает за стол, предлагает сигареты.

Закуриваем.

Разглядываю кухню. Небогато, но очень чисто и опрятно. Чистенькие шкафчики, чистенькая газовая плита, чистенькая занавеска на окне, чистенькие кастрюльки на полочке.

Задаю вопросы. О матери (она, оказывается, умерла от рака), о братце (он жив, но по-прежнему увлекается спиритизмом), о женихах (они имеются в избытке – все молодые, высокие, красивые и все с машинами, но ни одного достойного, увы, все же нет).

Она тоже спрашивает. О моей дочери, о моих литературных делах, о службе, о моих поклонницах.

– Вы теперь знаменитость. В журналах вас печатают. По радио о вас говорят. Мне лестно, что я с вами знакома. Только надо все же переодеться. Посидите тут, я сейчас.

Сижу. Курю. По-прежнему волнуюсь.

Через 5 минут она возвращается. От нее пахнет духами. На ней модная заграничная юбка. Ресницы подкрашены. На губах розовая помада. Теперь почти незаметно, что ей уже сорок один.

– Сейчас я вас покормлю грибами.

– Да полно, Сюзи. Я ненадолго. У вас, небось, всякие дела. Или в гости кого-нибудь ждете…

– Дела можно отложить. А гостей сегодня я не жду.

– Тогда я сбегаю в магазин.

– Не надо бежать. У меня найдется. И вообще – что мы сидим на кухне. Идемте в комнату.

Комната небольшая, но уютная. С альковом. Недорогая, но приличная мебель. Полнейшая чистота и полнейший порядок. Заглядываю в альков и вздрагиваю: на стене висит большой портрет Сюзи, совсем забыл о нем. Я забыл, что подарил его ей когда-то.

Портрет выполнен карандашом и стилизован под Ренессанс. Одетая и причесанная по итальянской моде XV века Сюзи сидит за столом. В одной руке у нее дымящаяся сигарета, в другой бокал с вином. На столе перед ней извивается большая чешуйчатая змея. Тут же пепельница с окурками, яблоко и раскрытая книга – томик моих неопубликованных стихов. За плечами у Сюзи аркада с колоннами ионического ордера. За аркадой – море. На море маленький островок. На островке возвышается выборгская крепость. Рядом с островком стоит на якоре старинное парусное судно. Еще дальше у горизонта сгрудились живописные кучевые облака.

Гляжу на портрет, не произнося ни словечка. Очарован красотой Сюзи, красотой своего творения.

– Почему вы повесили портрет в алькове?

– Да, знаете, ко мне разная публика приходит. Не все понимают такое. А я любуюсь собой вечером перед сном и утром, когда встаю на работу.

– Как это чудесно, что ты сохранила портрет!

– Разумеется, сохранила! Но в искусстве я кое-что смыслю. Только зря вы пошли в отдел кадров.

– Почему?

– Потому что сплетни пойдут. У нас тут все же провинция.

– Ну извините, ради бога. У меня не было другого выхода.

На столе появляется недопитая бутылка виски и нераскупоренная бутылка венгерского «токая». Появляется также сковорода с жареными грибами. Сидим, пьем, едим. Сюзи все что-то говорит, что-то рассказывает. Я слушаю и смотрю на нее: знакомые, полузабытые интонации, знакомые, полузабытые жесты, знакомая манера держать рюмку двумя пальцами, кокетливо отставив мизинец, знакомая ослепительная улыбка (все зубы напоказ).

«Господи! – думаю я. – Двадцать один год я знаю эту женщину. Это же молодость моя сидит предо мною с рюмкой в руке и ослепительно улыбается! Это же она, полузабытая моя молодость!»

– Кто это штопал вам пуловер?

– А что?

– Плохо заштопано. Надо было нитки по цвету как следует подобрать.

– Это матушка штопала. Действительно, получилось неважно.

Пускаемся в воспоминания. Сюзи, оказывается, запомнила наш роман лучше меня. Удивительно.

– Вы меня простите за прошлое, – говорит она. – Я уродилась стервой. Я же холодная женщина, совершенно холодная. Мне мужчины и не нужны-то совсем. Но интересно играть с ними. Вот я и играю. Теперь уже меньше, правда. Теперь я сижу дома, вяжу, готовлю себе обеды, и ничего мне больше не надо. В кино даже не хожу, хотя кинотеатр в двух шагах. Совсем я уже старуха. А что вы сейчас пишите?

Рассказываю ей о своем романе о Насте. Слушает с интересом.

– Дадите почитать?

– Конечно дам!

– Хотите, я поставлю какую-нибудь пластинку? Что вам больше нравится – джаз, рок, диско?

Я поглядываю на часы.

– Торопитесь?

– Не очень. Но надо успеть хотя бы на последнюю электричку.

– Успеете. Давайте кофе пить. Вам заварить, или вы любите растворимый?

– Мне очень неловко, Сюзи. Я столь неожиданно… Но приняли вы меня по-царски.

– Вы тоже принимали меня когда-то по-царски. Теперь пришла моя очередь.

Опять гляжу на часы.

– Не бойтесь. Я вас не выгоню. Останетесь у меня ночевать и уедете утром.

– Не слишком ли это роскошно, Сюзи?

– Нет, не слишком. Место есть, и белье чистое найдется.

Она постелила мне на диване.

– Если хотите, можете принять душ.

– С удовольствием!

Когда я вернулся из ванной, она уже лежала в постели. Верхний свет был выключен, горел лишь торшер у дивана.

– Спокойной ночи, Сюзи!

– Спокойной ночи! Я завела вам будильник на шесть часов. Устроит?

– Устроит.

Я погасил торшер и лег на чистую, хрустящую простыню, положил голову на подушку в чистой, хрустящей наволочке и укрылся одеялом в чистом, хрустящем пододеяльнике.

Я лежал на спине, заложив руки под голову. Окно было открыто. В полумраке было видно, как колышется от ветра тюлевая занавеска. Из порта доносились свистки, скрежет железа, негромкие глухие удары – шла ночная погрузка леса.

Я лежал и изумлялся. Все было как во сне. Думая о встрече с нею, я перебрал множество возможных вариантов. Но этот оказался совершенно неожиданным.

– Я бы выпила еще одну рюмку «токая»! – сказала Сюзи.

Зажег торшер, надел тапочки, подошел к столу, налил «токай» в рюмку, подошел к кровати. Она смотрела на меня, улыбаясь. Подал ей рюмку и сел на край кровати. Чокнулись.

– Ты понимаешь, Алексеев, – перешла она вдруг на «ты», – ты понимаешь, что происходит? Через 21 год после нашего знакомства ты первый раз у меня в гостях, первый раз у меня ночуешь!

– Да, понимаю, – сказал я. – Это непостижимо.

Она лежала, накрывшись до пояса одеялом. Грудь была прикрыта кружевной белой сорочкой. Обнаженные руки лежали на одеяле.

– Мне хочется тебя поцеловать, – сказал я.

– Попробуй! – ответила она.

Я наклонился, поцеловал ее в плечо, потом попытался поцеловать в губы. Она отклонила голову. И поцелуй пришелся в щеку. Я стал целовать ее волосы, уши, ключицы. Она не сопротивлялась. Я откинул одеяло и лег рядом с нею. Она обняла меня за шею и прижалась щекой к моему плечу. От нее пахло вином, табаком и крепкими духами. «Это, конечно, сон!» – думал я, гладя ее грудь, спрятанную под сорочкой.

– Ну что, Алексеев? Решил осчастливить бедную, одинокую женщину? – сказала она.

– А ты, я вижу, все такая же злюка, – отпарировал я.

Она мне так и не отдалась. Когда я предпринимал не слишком сильные попытки, она начинала брыкаться и отпихивала меня изо всех сил.

– Не хочу! Слышишь, Алексеев? Не хочу! Отстань!

А после снова прижималась ко мне, клала голову мне на плечо и обнимала за шею горячей рукой. Всю ночь мы не сомкнули глаз. Всю ночь так и пролежали обнявшись, как муж и жена, уставшие от обладания друг другом.

Будильник не зазвонил. Когда рассвело, я поднес его к лицу – стрелки показывали половину седьмого.

– Странно, – сказала Сюзи, – он вполне исправен!

Я быстро оделся, умылся, подошел к постели, поцеловал ее в щеку.

– Спасибо за гостеприимство, за вино, за грибы, за кофе, за ночлег…

– Не обижайся, – сказала она. – Ты же знаешь, я немножко ненормальная. Да ты, по-моему, не очень-то и хотел. Подай мне халатик!

Подал ей халатик. Она просунула руки в рукава, пригладила волосы, встала.

В прихожей обнялись в последний раз. Дверь открылась. Спустившись на один марш, я помахал ей рукой.

Пустынные улицы. Вокзал. Пустая электричка. Снова леса за окном. Нет, право же, это сон! Поэтому, наверное, и спать совсем не хочется.

Все это случилось в среду, 28 августа. В четверг я послал ей из Комарова телеграмму: «Жду в субботу с утра». Но она не приехала.

В субботу вечером послал вторую телеграмму: «Жду в воскресенье весь день». Она не приехала.

В голове моей ералаш полнейший. Неужели эта самонадеянная провинциалочка, эта капризная машинисточка с большим ртом и длинными ногами, неужели эта двадцатилетняя нимфа и эта сорокалетняя матрона, неужели она и есть женщина моей жизни?

«Литературный вечер» у Г. Гампер. Читает стихи Владимир Рецептер. Все хвалят. Я молчу. И неловко мне как-то молчать.

Привез из Питера восьмой номер «Невы». Дал его соседям по столу. Они почитали. Лев Абелевич извинился и сказал, что верлибр он совсем не понимает. А супруга его сказала, что стихи прелестные.

Вернулся в город. Прочел первую лекцию. Не без удовольствия, признаться.

После долгого перерыва навестил Настю. На крылечке часовенки стояла пустая бутылка из-под коньяку. Отбил половину. В получившийся стакан налил воды и поставил букет красных астр.

Долго рассматривал старые фотографии Сюзи. Да, она мало изменилась. Вспомнил, как она жаловалась:

– Бедра стали широкие, а талия по-прежнему узенькая. Трудно достать подходящие джинсы. Приходится брать по талии и растягивать в бедрах. Намочишь, наденешь лежа и не снимаешь, пока не высохнут. Так несколько раз. Мученье мне с моими бедрами.

Еще вспомнил. Взял ее узкую красивую руку и стал целовать длинные тонкие пальцы. Спросил:

– А что же ногти такие короткие? – но тут же спохватился: – Ух, да ты же машинистка. С длинными ногтями невозможно печатать.

– В отпуске я их отращиваю, – сказала она. – Они быстро растут. Правда, потом жалко их обрезать, но надо. Приходится.

И еще вспомнил ее слова:

– Я небогата, но не такая уж я бедная. Оклад – девяносто. Плюс пятнадцать рублей директорские. Плюс прогрессивка. Мне хватает. Раньше я халтуры брала. А теперь не беру. Плевала я на эти деньги. Лучше книжку почитать.

И еще:

– Моим знакомым страшно хочется выдать меня замуж. Но ко мне всё молоденькие липнут. А на фиг они мне? Был у меня хахаль. На два года моложе. Любил вроде. И деньги у него водились. И красивый был. Чуть не выскочила за него. Но его на север отправили, и я с ним не поехала. Может быть, и зря. Как ты думаешь?

И еще вспомнил. Часа в три ночи она сказала, что ей хочется курить. Встал, включил свет, взял сигарету и спички и подал ей.

– Раскури! – велела она. Чиркнул спичкой, сделал затяжку и вставил мундштук сигареты в ее приоткрытый рот. Сидел на постели и смотрел, как она курит, щуря глаза и выпуская дым мне в лицо. Рядом на стене другая Сюзи, совсем еще молодая, прекрасная венецианка Сюзи тоже курила, глядя на меня серьезно и выжидающе.

А часа в четыре она сказала, что ей надо бы сходить в туалет, но вставать страсть как неохота.

– Чем же я могу помочь тебе? – сказал я. – Если бы у тебя был ночной горшок, я бы его подал. Могу подставить тебе ладони. Но потечет на простыни.

Она засмеялась. Потом перелезла через меня (лежала у стены) и пошла в уборную. Через минуту вернулась, снова перелезла через меня и снова улеглась рядом, положив голову мне на грудь.

– Что-то не спится, Алексеев, – сказала она.

– Да, совсем спать не хочется, – ответил я. – А тебе не кажется, что ты моя жена? – спросил я, помолчав.

– Кажется, – ответила она и опять тихо засмеялась. – Вот уже 21 год, как я жена, но почему-то мы так редко встречаемся. Глупость какая-то.

Таинственный Фет.

То ли еврей, то ли полуеврей-полунемец. Однако русский поэт, мистик, романтик, ненавидящий все земное и материальное, однако убежденный атеист. Величайший, изощреннейший лирик, однако делец, расчетливый хозяин и эконом.

Его мать, по его словам, оба его брата и сестра сошли с ума. Его стихи многим казались безумными. Женщина, которую он любил, из-за него и погибла. А жену он себе выбрал некрасивую, но богатую. Был горд и знал себе цену. Но будучи уже старцем, постоянно унижался перед Константином Романовым, получив звание камергера, таскался в камергерском мундире куда надо и не надо.

Несколько раз Россия забывала его почти полностью, но снова вспоминала.

Некий Зайцев написал в 1863 году о Фете, что «он в стихах придерживается гусиного миросозерцания».

Что напишут о Фете в 2063 году?

Перечитал написанные в Комарове страницы «Конца света». Сегодня они мне не противны.

И еще. Она сказала, что два года была жгучей брюнеткой, что светлые глаза очень эффектно смотрелись рядом с черными волосами, что всем это нравилось и ей тоже.

Представил ее с черными кудрями и подумал, что, наверное, это и впрямь было эффектно.

– Покрасься так снова! – попросил я, и она обещала покраситься!

И еще она мне говорила:

– Пришлось однажды делать аборт – мой хахаль был не очень осторожен. В больнице врачи удивлялись: «Почему вы не хотите иметь детей? С такими-то бедрами! Ваше тело идеально устроено! Вам бы рожать и рожать! Многие женщины позавидовали бы вам!»

– А тебе действительно не хочется детей? – спросил я.

– Не то чтобы совсем не хочется, но желания особого нет, – сказала она. – Вот если бы у меня был муж и он очень бы хотел ребенка, я, конечно, родила бы. И, наверное, была бы хорошей мамашей. Так мне кажется.

Орловско-Брянские земли подарили России множество талантов: Тютчев, Тургенев, Фет, Лесков, Бунин, Андреев. И Настя моя здесь родилась. Еще будучи отроком, прожил я в Орле 4 месяца. И месяцы эти остались в моей памяти навсегда. Все собираюсь съездить в Орел…

Послал в Выборг два письма. Эк меня прихватило однако (!), но ответа нет. А позвонить ей нельзя, пока она в отпуске.

Ирэна вернулась из Сочи красивой до неприличия. На лице ровный, мягкий, светло-коричневый загар. Над лицом – совсем светлая, золотистая кокетливая челка – волосы выгорели на солнце. А под челкой светлые, серо-голубые чудесные глаза. Вся она светлая, сияющая и слепящая. Когда увидел ее выходящей из метро – просто обомлел. Кого же я сейчас больше люблю? Настю-покойницу? Сюзи? Или Ирэну? А чуть поодаль стоит Гретхен. Она тоже хороша. Или всё это не любовь, а только одно восхищение?

Василий Жуковский сказал: «Нет ничего выше, как быть писателем в настоящем смысле».

Чуть ли не с детских лет тщусь я быть писателем в настоящем смысле. Стал ли я им?

Кабы знал я доподлинно, что стал, умер бы без робости хоть сию же минуту.

Ездил с Анютой в Гатчину. Дворец наконец-то начали восстанавливать. Уже открыто для обозрения несколько залов. Парк очень хорош, хотя восстановлен едва ли наполовину. В городе безжалостно сносят старые деревянные дома. На их месте воздвигают новые, стандартные и безобразные. Гатчина становится типично провинциальным, неуютным, безликим городком. Грустно.

В девятнадцатом веке образованные россияне толклись в Западной Европе, особенно в Германии. Будучи там, даже самые завзятые русофилы восхищались всем тамошним. А. Н. Островский писал, находясь в Германии в 1862 году: «Есть такие города, например Франкфурт, что не знаешь, как его описать, какими словами восхвалить, как есть красавец!» А вернувшись восвояси, они говорили с гримасой отвращения:

– О, эта скучная, благопристойная, уютненькая Европа! О, эти жалкие, чистенькие немцы!

Возник соблазн круто изменить свою «семейную» жизнь. Может быть, я и впрямь протяну лет 10?

После долгого перерыва поклонница из Воронежа прислала длинное-предлинное послание. И опять – исповедь. И опять я ощущаю себя священником. Но я не священник. Я слаб духом и грешен. Стихи мои сбивают с толку хороших людей.

Писать мне любят женщины с неустроенной жизнью. Их волнуют возвышенные темы. Они и мне, и себе без конца задают один и тот же вопрос: как жить? А когда жизнь у них устраивается, когда они выходят замуж и начинают рожать детей, они перестают мне писать. Им становится ясно, как жить.

Наконец-то появилась новая книга о Мельникове. Сколько он мог бы еще создать во славу зодчества и отечества!

Муравьи загрызли большого красивого жука. Теперь они начинают восхищаться остатками его панциря.

Мужество этого человека всегда было для меня примером.

В «Архитектуре моей жизни» без ложной скромности и жеманства он любуется своими творениями и говорит: я – гений.

«Не оступись, современник, на тысячу лет вспять, будь сам по себе в своем веке!»

«А может ли быть счастье без произведений?»

«Творчество – тайна, и как бы красноречиво мы ее ни объясняли, она не объяснится и всегда останется тайной, к нашему счастью».

Позвонила Вяльцева вторая. Сказала, что заходила в лавру и видела мои астры на могиле Вяльцевой первой.

Ресторан на крыше «Европейской». Лидвалевский интерьер сохранился почти полностью.

Витражи. Лепные рельефы. Пальмы в кадках.

Вежливые официанты. Каждый в черном смокинге и с салфеткой через руку. Учтивый метрдотель (правда, женщина).

Всё как в «Зеленых берегах». Только в романе описан не «верхний», а «нижний» ресторан «Европейской». И рядом со мною сидит не красавица Ксения, а красавица Ирэна.

Официант приносит бутылку шампанского в серебряном ведерке со льдом. Появляется тарелка с миногами и черной икрой. На столе рядом с ведерком пурпурные розы в высокой хрустальной вазе. Легкий ужин в добром старом стиле.

На эстраде небольшой оркестр. Звучит танго. Ирэна приглашает меня танцевать. Танцуем. Щека Ирэны прижимается к моей бороде. Чем не сладкая жизнь?

Великий Рим восемь веков боролся с варварами и собственными рабами. Но не устоял. Когда готы осаждали город, к ним сбежались 40 000 рабов. Через тысячу лет потомки готов стали поклоняться жалким обломкам разрушенной грандиозной цивилизации.

Апостол Павел делил всех людей на телесных, душевных и духовных. Я душевный, но не духовный. На Бога я взираю с уважением, но не верю в него.

И вот редкое теперь для меня благостное уединение среди моих книг, моих картин и моих мыслей. Взял с полки томик Ахматовой. Полистал. Приятные дамские стихи. Но это недурно сказано: «Всего прочнее на земле – печаль».

Сегодня 28 сентября. Прошел ровно месяц с той фантастической ночи в Выборге. Ответа на свои письма я не получил.

В телефонной будке почему-то пахло рыбой.

Хорошо, когда в храме пусто. Никто не мешает благоговеть.

Из-за угла медленно и торжественно выкатилась пустая водочная бутылка.

Одевался я как попало. Мне было наплевать, как я одет. Но однажды, выйдя на улицу, я увидел, что все мужчины одеты совершенно одинаково и не так, как я. Я почувствовал себя как-то неуверенно и неуютно. Захотелось быть таким же модно одетым, изящным и вполне современным. Я направился к ближайшему магазину, но, увы, не обнаружил там ничего модного. Я зашел в следующий магазин, но и там продавали только вещи, давно вышедшие из моды. В третьем магазине обнаружил то же самое.

«Где же продаются эти элегантные куртки, брюки и ботинки? – недоумевал я. – Все одеты безукоризненно, а в магазинах ничего нет!» И я стал бегать по магазинам как угорелый. Наконец мне удалось кое-что приобрести, не самое модное, но все же вполне приличное, вполне терпимое. Теперь, выходя на улицу, я не чувствую себя розовым слоном. Сливаясь с толпой модников, я испытываю удовольствие, я чувствую себя уверенно и уютно. Завидя небрежно и старомодно одетого субъекта, я смотрю на него свысока. Я оглядываю его с презрением и жалостью.

Приснился Христос. Маленький, как подросток. В чем-то белом. И весь светится. Запомнился острый приступ восторга, немыслимый для меня наяву. Кажется, я упал на колени, кажется, глаза мои наполнились слезами. И тут же я проснулся. Но почему я сразу догадался, что предо мной Христос?

Сегодня, 3 октября 1985 года, в 17 часов 30 минут вручил две толстые папки со своим романом «Зеленые берега» главному редактору журнала «Нева» Борису Никольскому. Он встретил меня приветливо. Сказал, что давно следит за моими публикациями. Еще сказал, что о романе ему говорили разные люди и он с интересом его прочтет.

Историк Кремуций Корд неосторожно похвалил в своих сочинениях Брута и Кассия. Его предали суду. Не дожидаясь приговора, Кремуций Корд наложил на себя руки. Сенат повелел сжечь его сочинения, но, к счастью, они сохранились.

А брат Иисуса – Иаков был приговорен к побитию камнями: была в древности и такая казнь. Иакова забили насмерть.

Пишу стихотворение. Пишу с удовольствием – давно уж не писал стихов. И вдруг на лист садится божья коровка, маленькая, черная с красными пятнышками. Что это? Знак? В октябре месяце, в городской квартире – божья коровка! К чему бы это?

Но нет, не все застыло, не все окаменело в моей жизни! Потихоньку, понемножку она становится интереснее и все больше нравится мне. И не так уж мало в ней радостей, оказывается!

И опять Платонов – кроткий русский гений:

«Мир тихо, как синий корабль, отходил от глаз Афонина…»

«Писать книги для денег, видит бог, не могу…» Это мои слова, но Пушкин написал их раньше меня. Но ему платили все-таки за книги.

Ирэна говорит мне:

– Нет, ты признайся – кто эта женщина, которую в романе зовут Ксенией? Живую Вяльцеву ты видеть не мог, а придумать такую невозможно – она совершенно живая! Нет, ты скажи мне – кем ты вдохновлялся? Нет, ты не скрывай от меня, пожалуйста!

И слова эти мне как бальзам на сердце. Стало быть, Ксения и впрямь удалась.

Сумасшедшая, жгуче сладостная осень. Жил ли я когда-нибудь столь вкусно? Собрался на тот свет, да передумал и начал жизнь заново. Экая беспринципность!

Откусил кусочек от антоновского яблока и увидел в образовавшейся ямке маленького, розовенького, очень растерянного червяка. Оказывается, он раньше меня взялся за это яблоко. Мог ли он подумать, что случится такая неприятность!

Скучный, робкий и в общем-то ненужный писатель Телешов. А человеком был хорошим, добрым, совестливым. Все его знали, и он всех знал и со всеми встречался. Имя его то и дело попадается в мемуарах крупных литераторов. Но никто его давно не читает. И после читать его не станет.

Рембрандт и Рубенс в одинаковой степени мне неприятны. Их приземленность отталкивает меня.

Сидим в кафе на Суворовском. Ирэна по своему обыкновению молча смотрит на меня долгим влюбленным взором. Ее чуть подкрашенные глаза глубоки и прекрасны. На светлых нежных щеках розовеет румянец. На алых губах – мягкая улыбка.

– Господи, как ты красива! – говорю я. – Смотреть невозможно. За что мне досталось такое сокровище?

– Значит, заслужил! – говорит она и снова умолкает. В ее тонких пальцах прозрачный бокал, наполненный прозрачным «Цинандали».

– За что пьем? – спрашиваю я.

– За тебя, милый! – отвечает она.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – выпьем за меня.

И мы пьем прохладное, чуть терпкое, нежное «Цинандали» за меня, счастливчика.

Вчера, когда стоял на автобусной остановке, надо мной пролетели две стаи гусей. Два ровных больших клина. Летели ровно. Хорошо был слышен их негромкий печальный клекот.

Как радостно живу я в этой неторопливой, печальной, изумительной осени.

Балет «Дон Кихот» в Мариинке. Декорации Коровина и Головина. Дон Кихот выезжает на живой, настоящей, красивой гнедой, ничуть не похожей на Росинанта. Следом за ним – Санчо Панса на сером маленьком ослике. Их окружают веселые юные испанки. Они сталкивают благородного рыцаря с седла и отнимают у него коня. Они щекочут и тормошат толстяка Пансу. Поворачиваю голову влево. Рядом со мной сидит златокудрый ангел. Я любуюсь его профилем.

– Смотри на сцену! – говорит она, склонившись ко мне. – Что ты на меня уставился? Видишь, какая чудная лошадь!

– Ты же гораздо лучше! – говорю я. – Ты же ангел!

Купил себе новые часы. Они большие, плоские, с черным циферблатом и с нормальными арабскими цифрами (нынче модно вместо цифр ставить черточки – мне это не нравится). То и дело на них поглядываю – любуюсь. Наверное, это последние часы в моей жизни.

Позвонил Ирэне на работу. Услышал низкий мужской голос. Почему-то смутился и повесил трубку. На другой день снова позвонил. На сей раз к телефону подошла Ирэна.

– Ты почему, милый, вчера не звонил? – спросила она строго. – Обещал же позвонить!

– Я звонил, – ответил я, – но трубку взял какой-то мужчина, кажется, твой начальник, и я постеснялся позвать тебя к телефону.

– То есть как это постеснялся? – изумилась Ирэна. – Чего же тут стесняться? Ну, милый, ты даешь!

Я пришел в восторг. Это было сказано изумительно: «Ну, милый, ты даешь!»

Я устал от литературы и своего тщеславия. Остаток жизни я хотел бы прожить в тишине и покое. И чтобы рядом была любимая и любящая меня женщина. (20 октября).

Всё в нашем бытии относительно, подозрительно и слегка неполноценно, даже творчество, даже искусство. И только земная любовь, только генитальное общение с любимой женщиной дарит нам истинную радость, полнейшее наслаждение и абсолютное счастье.

Друг мой, бессильны слова – одни поцелуи всесильны!..

Да, да, среди поэтов прошлого века гениальным был только Фет!

Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть, —

То кулик простонал или сыч.

Расставанье в нем есть, и страданье в нем есть,

И далекий неведомый клич.

Нет, нет, никто, кроме Фета, не мог написать ничего подобного!

Осенняя Александрия. Полуобнажившийся парк. Шум прибоя. Шум прибрежного тростника. Пурпурные вечерние облака. В который уж раз Александрия.

Рафаэль. Обручение Марии. 1504 год. Все Возрождение в этой картине. И вся гармония Вселенной.

А шел тогда божественному умбрийцу двадцать первый год.

У современных немцев какое-то противное произношение – манерное, ненатуральное. Тянут гласные, подвывают, как украинцы или провинциальные евреи. Свойственная немецкому языку мужественность исчезла. Язык стал слащаво женственен.

Встретил в Доме писателей знакомого молодого литератора. Он сказал, что недавно закончил Высшие литературные курсы и духовно обогатился. После этого он полчаса рассказывал об учении йогов и о том, как следует дышать и не дышать и как следует пить сырую воду. Я внимательно слушал. Я люблю слушать, когда мне что-то рассказывают.

Антонио Полайоло. Портрет молодой дамы. Профиль на фоне голубого неба.

Высокий лоб, прямой, чуть вздернутый на конце нос, карие глаза. Трогательного рисунка рот – верхняя губка как-то очень мило нависает над нижней. Длинная, идеальной формы шея. Тщательно убранные светло-русые волосы, оплетенные шнурком и ниткой жемчуга. На шее кулон с красивым камнем. И все мне кажется, что даму эту я где-то видел. И все не могу вспомнить – где.

Маленькая девочка на улице. В каждой руке у нее по эскимо, и она откусывает по кусочку то от одного, то от другого. Блаженствует.

Станция метро «Площадь Восстания». Перрон. Мы с Ирэной сидим на скамеечке. То и дело подходят поезда. Останавливаются. Двери открываются. Люди выходят и входят. Поезда мчатся дальше, исчезая в темном тоннеле.

– Мне уже пора! На следующем я обязательно уеду! – говорит Ирэна. Подходит следующий поезд. Она смотрит на него нерешительно.

– Ну уж на следующем! Этот какой-то нехороший. На следующем непременно!

Проявляется следующий. Ирэна выжидающе глядит на меня.

– Этот тоже плохой, – говорю я, – а вот следующий будет хороший, вне всякого сомнения.

Ирэна поглядывает на табло с электрическими часами.

– Ужасно. Я обещала в восемь часов, а сейчас уже половина десятого!

Тема великой неразделенной любви у Куприна («Поединок», «Гранатовый браслет»). За этим видится что-то личное, что-то из биографии. Куприн был талантлив, но неказист с виду, лицо у него было грубое, простоватое. Какая красавица не ответила на зов его сердца?

По улице, вдоль стены дома, медленно и степенно шествует большой полосатый кот, похожий на тигра. Его движения плавны и изящны. Его тело ритмично колеблется в такт с его мягким, неслышным шагам. Время от времени он замирает на месте и быстро озирается, чем то обеспокоенный. Но тут же успокаивается и идет дальше – красивый, сильный и с виду совсем дикий, совсем свободный хищный зверь.

Лавра. Настина часовня. Сгребаю опавшие листья с выступов фундамента. Подходит незнакомый мужчина. Крестится на часовню, спрашивает:

– Она одна здесь лежит или еще кто-нибудь с нею?

– С нею похоронена ее мать, – отвечаю.

– А знаете, – говорит, – недавно приезжали ее родственники из-за границы. Пришли сюда, удивились, что могила в таком плачевном состоянии. Пошли в собор, стали допытываться: отчего, почему? Там перепугались, позвонили в горисполком. Оттуда кто-то приехал, стал объяснять, оправдываться. После родственники заказали дорогую пышную панихиду в соборе и уехали.

– Откуда вы об этом знаете? – любопытствую я.

– Мне священник рассказал, – отвечает.

И снова наступает утро. И я просыпаюсь. И обнаруживаю, что мне хочется жить. И удивляюсь. И радуюсь. И живу дальше. И наслаждаюсь остатками своей долгой жизни. Остатки всегда сладки.

В 3 часа ночи отправились гулять. С моря дул теплый сильный ветер. На небе горели крупные звезды. Время от времени их закрывали быстро несущиеся обрывки светлых облаков. Вышли на набережную. Вода бурлила почти вровень с берегами. Ветер срывал пену с гребной волны. Спрятались в металлическом павильончике автобусной остановки. Закурили.

– Прекрасная ночь! – сказал я.

– Да, прекрасная, – согласилась она.

Появился какой-то человек. Спросил:

– Последний автобус еще не проходил?

– Давно уже прошел, – сказала она. – Какие теперь автобусы – три часа ночи.

– Неужели три! – удивился незнакомец и торопливо зашагал прочь.

– Я замерзла и хочу спать, – сказала она.

– А мне не холодно и спать мне неохота, – отозвался я.

По небу все летели на восток лоскутья серебристых облаков. Звезды отважно ныряли в них, но вскоре выныривали, а после снова ныряли.

– Редкостная ночь! – сказал я.

– Редкостная, – согласилась она. – Они принесли это с собою.

– Зачем вам это все? – спросил я.

– Надо! – ответила она и даже не засмеялась.

«Странные какие, – подумал я. – С ними нельзя хлопать ушами, с ними нельзя слюни распускать. И ворон считать с ними не следует».

В последние два месяца чуть ли не каждый день я говорю себе: «Вот теперь можно и умереть! Вот теперь мне ничего больше не надо!»

Наверное, это и есть настоящая жизнь, ты твердишь себе ежедневно: «Вот теперь можно и умереть».

Встреча с Лито Клуба на Полтавской. Слушали уважительно и, кажется, увлеченно.

«Трудно ли писать верлибром?»

«Почему вы стали писать верлибром?»

«А вы не боитесь того, что многие ваших стихов не поймут?»

«А вам не кажется странным, что все современные поэты избегают верлибра?»

Высказывались:

«Это очень интересные стихи, очень своеобразные стихи».

«Это очень честные стихи, без притворства».

Некто Ф. Литератор. Кажется, переводчик. Немолодой. Некрасивый. Неуклюжий. С выпуклыми подслеповатыми глазами за выпуклыми стеклами очков, с бабьими покатыми плечами, с бабьим обширным задом. Почему-то представил себе отроком-паинькой, маменькиным сынком, гогочкой, таким же неуклюжим, таким же невзрачным, в таких же очках. А ведь я тоже был неуклюжим отроком. Правда, без очков.

После долгого перерыва прочитал кусок «Зеленых берегов» – эпизод гибели Ксении. Прочитал внимательно, тщательно и придирчиво и не обнаружил ни одного огреха, ни одной шершавой фразы, ни одного лишнего слова. Неужели это и впрямь так хорошо?

Прочитал и расчувствовался. И слеза меня прошибла.

Во время Второй мировой войны руины Помпеи подверглись бомбардировке. Дело, начатое Везувием, то ли немцы, то ли американцы решили довести до конца.

Гибель Помпеи, Геркуланума и Стабии была репетицией светопреставления. При раскопках обнаружились волнующие подробности.

Около Геркуланских ворот погибла мать, пытавшаяся убежать с тремя детьми, младенца она прижимала к груди, а две девочки бежали рядом, уцепившись за ее платье. В казарме гладиаторов нашли останки богато одетой, украшенной драгоценностями молодой матроны, пришедшей на свидание к своему возлюбленному. Жрецы храма Изиды, пытаясь спасти священные реликвии, спрятались в подвале одного из домов. Там они и погибли – все до одного. В доме Везония Прима осталась на цепи несчастная собака…

Визит Анастасии Дмитриевны младшей. Пришла с букетом желтых хризантем, сидела долго. Говорила много. В основном о своей дочери Татьяне.

Осень нынче весьма хороша. Она такая же теплая, как и прошлогодняя, предсказанная и описанная мною в «Зеленых берегах».

Лена Ш., ее старший сын и две ее невестки – обе медички. Читал им отрывки из «Конца света». Слушали, благоговея.

Опоздал на свидание. Ирэна сделала мне выговор. Я обиделся. Мы поссорились. Я ушел. И весь вечер страдал. И ночью просыпался неоднократно, продолжал страдать. На другой день позвонил ей. Она обрадовалась моему голосу и сказала, что виновата, что просит у меня прощения. А я сказал, что она ничуть не виновата, что виноват только я и поэтому должен просить у нее прощения. Но она заявила тогда, что не желает этого слышать, потому что без всякого сомнения – она страшно передо мной виновата. Но я не согласился с нею и стал утверждать… И мы снова чуть не поссорились.

У тротуара стояла «скорая помощь», Кабина ее была пуста. Поблизости никого не было видно. Но из кабины доносилась тихая музыка. Кажется, «Неоконченная» Шуберта. Постоял, послушал. Пошел дальше.

Она была глупа и умнеть не желала. «И не умней, не надо, – говорили ей. – Глупость тебе так идет!»

«Зеленые берега» прочитал член редколлегии «Невы» Д. Роман привел его в восхищение. Но главный редактор склоняется к тому, что «Берега» печатать не следует, для чего есть много причин. Однако рукопись мне не возвращают. Ее читает еще кто-то из редколлегии.

Человек с валенками. Валенки большие, черные. Они связаны черной бечевкой. За эту бечевку человек их и несет. Они покачиваются. Они очень хороши. Они совершенно новые. И все это означает, что надвигается зима.

Апраксин переулок. Тир, устроенный в подворотне.

Объявление: «Все винтовки пристреляны по центру». Из динамика громкий голос Пугачевой… Парень в большой лохматой шапке, не торопясь, степенно целится. Падают подстреленные лебеди, подпрыгивает краснощекий клоун, вертится ветряная мельница.

Парень стреляет метко. Пугачева поет замечательно.

Эрмитаж. Выставка венецианской живописи из итальянских музеев. Карпаччо, Джованни Беллини, Тициан, Веронезе, Бассано, Тинторетто. Громкие имена, а живопись не ахти! Шедевров нет. Всё второстепенные, неудачные, в общем-то, вещи. Досадно. Обидно за гениев. Обидно за Венецию. Такое и не стоило привозить.

У Карпаччо ремесленная, мелочная старательность. Масса подробностей. Плохо нарисованные фигуры. Вульгарный колорит.

Веронезе затейлив до манерности. Хороши у него только листья на деревьях.

У Тинторетто рыхлые, плохо продуманные композиции и слишком много черного.

Народу – тьма. Мы с Ирэной с трудом проталкиваемся сквозь толпу и без сожаления покидаем знаменитых венецианцев.

В Галерее 12-го года долго и внимательно разглядываем портреты генералов. Среди них есть совсем еще мальчишки, но есть и седовласые старики. Лица разнообразные – значительные и ничтожные, красивые и невзрачные, благородные и плебейские. Милорадович, Иловайский, Раевский, Тучков, Воронцов, Давыдов, Дохтуров.

Идем во французскую галерею. Любуемся Пуссеном, Лорреном, братьями Леннонами, Клуо.

Далее Рубенс. Останавливаемся у портрета камеристки инфанты Изабеллы.

– Это ты, – говорю я Ирэне.

– Ну вот еще! – говорит она. – Ничуть даже не похожа! – и покрывается румянцем от удовольствия.

Внимательно и с наслаждением разглядываем малых голландцев.

– Дивные натюрморты! – восклицает Ирэна.

– Разумеется, дивные! – соглашаюсь я.

Выходим на набережную. Глядим на Неву, на отражение огней в темной воде.

– Красиво! – говорит Ирэна.

– Да, очень красиво! – говорю я.

Сколь величественна живопись Высокого Возрождения и сколь скромна литература той поры! Ариосто? Аретино? Тассо?

«Великие дела творили государи, которые мало считались с обещаниями, умели хитростью кружить людям головы и в конце концов одолели тех, кто полагался на честность…»

Макиавелли.

«Делайте все, чтобы оказаться на стороне победителя…»

Гвиччардини.

Как ни странно, это тоже культура Возрождения.

Внешность Савонаролы в точности соответствует его деяниям и его идеям. Внешность Савонаролы была угрожающей.

Искусства изобразительные – проза, драматургия, живопись, кино – двусмысленны. В их творениях всегда есть нечто развлекательное и потому они могут доставить удовольствие людям, не способным чувствовать красоту художественности. Это предоставляет прозаикам, драматургам, живописцам и кинорежиссерам обширные возможности для спекуляций и мистификаций. Подлинными, чистыми искусствами являются только искусства, ничего не изображающие: поэзия, архитектура, музыка, танец. Их творения понятны не всем.

По радио упомянули Настино имя. Говорили о кальмановской «Сильве». Героиня оперетты чем-то похожа на Вяльцеву – тоже вышла из народа, тоже в отрочестве гусей пасла.

Ирэна рассказала мне по телефону, что видела на Невском старинную коляску – ту самую из «Зеленых берегов». В нее был впряжен прекрасный гнедой жеребец. Вне всяких сомнений, это был Кавалер.

– Ничего удивительного в этом нет, – сказал я, а сам чуточку призадумался. «Кажется, мы с Ирэной сходим с ума, – подумал. – Все это не к добру».

На старости лет я увлекся жизнью. Однако и смерть мне уже не страшна. Преотличное у меня теперь состояние!

В Союзе писателей посулили мне новую квартиру. Дело решится окончательно через месяц. Жду.

Роман все еще в «Неве». Его всё еще читают. Судьба его скоро решится. Жду. Время больших ожиданий.

Два неведомых мне ранее шедевра.

Давид. «Ликторы приносят Бруту тела казненных его сыновей». Фрагмент: жена Брута и две дочери. Потрясенная жена простирает вперед свою руку, другой рукой прижимая к груди потерявшую сознание одну из девочек. Вторая девочка, прекрасная, как статуя Праксителя, в ужасе прикрывает лицо ладонями. Вся группа скомпонована с предельным, едва ли возможным мастерством. Линии, объемы, колорит выразительны и совершенны. Полнейшая гармония и красота невероятнейшая. И все это при таком трагическом сюжете!

Менцель. «Стена мастерской». Освещение снизу. Висящие на стене гипсы – мужские головы, женский обнаженный торс, мужская рука – выглядят фантастично. Тщательная проработка всех деталей при резком контрасте светотени создает почти сюрреалистический эффект. Похоже одновременно на Караваджо, Жоржа де Латура и на Дали. Когда впервые увидел репродукцию, даже вздрогнул – не ожидал, что увижу у Менцеля такое.

Моей дочери исполнилось 15 лет. Она уже взрослая во всех смыслах – и физически, и умственно, и духовно. С годами она более и более похожа на меня. И повадки у нее мои. И мысли у нее мои. Моя, совершенно моя дочь.

Тайком от меня она читает мои стихи. И я знаю, что они ей нравятся.

Вид города из окон моей кафедры с высоты седьмого этажа. Крыши, крыши, трубы, телеантенны, шпили, купола, крыши, крыши, снова шпили и телевизионная башня, на все взирающая свысока. Однако облака выше башни, и они поглядывают на нее с усмешкой. Людей и машин не видно – они прячутся в ущельях улиц. Пейзаж выглядит неподвижным. Только вдалеке, сбоку, где-то у порта из полосатой трубы электростанции извергаются клубы белого пара. Эту картину я вставил в «Зеленые берега». Находясь на службе, я любуюсь ею постоянно.

Еще одна вылазка арабских террористов. Угнали самолет. Когда их пытались обезвредить, забросали пассажиров гранатами. Погибли 50 человек, в том числе женщины и дети. Тупая человеческая злоба. Даже подлостью это не назовешь. Даже гнусностью это не назовешь. Нет этому названия. И тянется эта мерзость уже десятилетиями.

Заказываю книги в Лавке писателей на будущий год. В карточках интересующих меня публикаций ставлю свой номер. Некоторые карточки уже сплошь заполнены номерами, например у сочинений Сименона. Наткнулся на карточку нового издания стихов Александра Чака. Здесь стояло всего лишь два номера. Поставил свой – третий.

Карточки эти – штука коварная. Культурный уровень литераторов отражается в них, как в зеркале. Даже неловко их перебирать. Будто залезаешь в чужие души.

Приснился страшный сон. Какое-то чудовище, похожее на слона, преследовало меня и искало меня повсюду. Я от него прятался, изнемогая от ужаса. Иногда я видел его совсем близко, но чудовище меня не замечало. Оно было неповоротливо, и зрение у него было, вероятно, неважное. У меня был заряженный пистолет. То и дело я проверял его – вдруг он все-таки не заряжен? Вынимал магазин, высыпал на ладонь патроны, осматривал их тщательно, снова вставлял патроны в магазин, думая при этом: «Слишком маленькие пули! Они не смогут свалить чудовище. Они ему не опасны!» И опять прятался, и опять выглядывал откуда-то и видел пробегающее поблизости чудовище, и опять ужасался. Когда проснулся, обнаружил, что лежу на левом боку.

Зашел в редакцию «Невы». Главный редактор болен, а редактор отдела прозы, некто Лурье, которому отдали мой роман, еще и не начинал его читать.

Человек, который говорит, почти не произнося гласных звуков. «Првно дмшь. Кжс нчс. Дрьма кргм мнго. Кжс нчс. Нпрсно смневшся».

Это похоже на звериное рычание.

В автобусе везли кошку. Она сидела в корзине, прикрытой тряпкой. Голова торчала наружу. Сначала кошка время от времени тихонько мяукала. Потом она стала мяукать чаще и громче. Потом она стала протяжно выть. После она стала орать дурным, страшным голосом, будто ее мучили самым издевательским, садистским образом. Пассажиры терпеливо слушали.

– Сумасшедшая какая-то кошка! – сказал кто-то.

– Наверное, она первый раз едет в автобусе! – заметил еще кто-то.

– Таких впечатлительных кошек надо возить на такси! – произнес третий пассажир.

– Совершенно верно! – согласился с ним четвертый пассажир. – Таких нервных кошек нельзя пускать в автобус.

«Интересно, сколько она сможет так проорать?» – подумал я. Но тут автобусный маршрут закончился и кошку вынесли на улицу. Некоторое время с улицы были слышны ее душераздирающие вопли.

У тротуара возвышался снежный сугроб продолговатой формы. Приглядевшись, я догадался, что это не сугроб, а машина, заваленная снегом. «Само самой так получилось или ее нарочно завалили? – подумал я с интересом. – Скорее всего, нарочно, – решил я, – пошутили так над машиной».

Поэзия пасмурного декабрьского утра.

Леонид Андреев и Эдвард Мунк. Живопись и графика Мунка могли бы служить иллюстрацией к прозе Леонида Андреева.

Григорий Распутин погубил русскую монархию. Это имело серьезные последствия, очень серьезные последствия, чрезвычайно серьезные последствия. (Надо еще раз посмотреть «Агонию»).

Гипсовый бюст Аполлона Бельведерского в большой пустой, чистой комнате, освещенной мягким рассеянным светом пасмурного зимнего дня. Есть в этом что-то волнующее, какая-то тайна.

Человек с согнутой, странно торчащей неподвижной рукой в белой перчатке. Наконец догадался – это не рука, а протез.

Жду на лестнице в бывшем училище барона Штиглица (стажируюсь в училище уже третий месяц). Передо мною по лестнице подымается девушка. Почему-то у нее совсем голые ноги, и она в шлепанцах. «Странно, – думаю. – Вовсе странно». Наконец сообразил: «Это натурщица! У нее перерыв, и она, наверное, направляется в уборную».

«Энциклопедия символизма».

Книга издана в Париже в 1979 году и переиздана (переведена на венгерский и дополнена) в Будапеште в 1984 году.

Долго не мог от нее оторваться.

Цветные репродукции с полотен Пюи де Шаванна, Бёклина, Россетти, Бари Джонса, Климта, Мальчевского, Мухи, Ходлера, Моро.

Две неизвестные мне картины Россетти. На обеих изображена его муза – Элизабет Сиддаль.

Вот она какая была! Беломраморное лицо. Пышные, волнистые рыжие волосы! Неподвижный завораживающий взгляд больших голубых глаз. Ярко-алый, необычной формы рот, похожий на некий редкостный цветок. Тут есть отчего потерять рассудок! Тут есть что воспевать!

В прошлом году в моей учебной группе занималась архитектурным проектированием студентка из Архангельска, удивительно похожая на Элизабет. Такие же рыжие волосы, такое же белое лицо, такой же формы нос, такие же яркие, будто накрашенные губы… только глаза у нее были карие.

Любоваться ею приходили даже студенты других факультетов. Она была в меру умна, в меру кокетлива и в меру скромна. Как золотая рыбка, она плавала в океане мужского восторга, и ее глаза поблескивали от удовольствия из-под длинных пушистых ресниц. Наблюдая за ней, я думал: как сложится судьба этого чуда, ненароком созданного природой?

Теперь я иногда встречаю ее на лестнице или в факультетских коридорах. И каждый раз, вежливо здороваясь, она мягко, загадочно улыбается и опускает опахала своих ресниц.

Книга А. А. Формозова «Историк Москвы И. Е. Забелин».

«Как многие люди, выбившиеся из низов, он был обидчив и тщеславен. Он не отличался доброжелательностью к своим коллегам».

Гигантский пятнисто-полосатый шар Юпитера (планета покрыта облаками). Тут же загадочные, похожие друг на друга спутники: Ио, Европа, Ганимед и Каллисто. Галилей впервые разглядел их в свой телескоп в 1610 году. И вот они предо мною близехонько – как детские мячики, как шарики пинг-понга. Говорят, что на спутниках есть действующие вулканы. Стоило родиться и жить в ХХ столетии, чтобы увидеть испещренную оспинами метеоритных кратеров поверхность Ганимеда, находящуюся на расстоянии 700 миллионов километров от матушки Земли.

О, это сладкогласие до приторности! О эти рыдания, переходящие в безудержный хохот! О, этот жуткий хохот, переходящий в душераздирающие рыдания! О, эти растянутые до бесконечности высочайшие ноты! О, эта итальянская опера! О, это бельканто! О!

Хлебников. Юбилейная выставка в крепости. 4 маленьких комнаты. Народу немного.

Фотографии, рукописи, картины, книги. Витя Хлебников со своей семьей. Виктор Хлебников со своими сверстниками – гимназистами. Велимир Хлебников со своими друзьями – поэтами. И множество прочих, ранее не виденных мною фотографий.

Лысая голова Федора Сологуба. Татарский дикий лик Алексея Ремизова. Красивое и нагловатое лицо молодого Маяковского. Отвратительная, порочная физиономия Кузмина с бараньими глазами. Очень обаятельный юный Хлебников в зимнем пальто и меховой шапке. Смешной, ненастоящий, нелепый Хлебников в военной одежде. Три очень смешных разных человека – Есенин, Мариенгоф и Хлебников, ни один из них не похож на поэта. Отец футуризма Маринетти среди петербургских литераторов.

Самодельные книжки русских футуристов со смешными буквами и смешными картинками.

Акварели Филонова. Масляная живопись Татлина, Бурлюков и Елены Гуро!

Выставка уникальна!

Сюжет для повести или романа.

Блокада. Зима. Голод. В пустой квартире доживает последние дни некий интеллигент. Его воспоминания. Его размышления об искусстве, об истории, о загадках бытия. А из соседней квартиры доносятся пьяные крики – там радуются жизни те, у кого есть жратва. Собрав последние силы, интеллигент заходит в соседнюю квартиру, видит стол, уставленный тарелками и бутылками, и умирает, потрясенный этим зрелищем. Его тело выбрасывают во двор, и пир продолжается.

Одинокий герой Наоми Уэмура. Вызывающе красивый индивидуализм. Вызывающе эксцентричная позиция – героизм во имя героизма, чистый героизм.

В христианское время в опустевших, разграбленных гробницах египетской знати стали селиться отшельники. А в храме моей любимицы Хаттепут был основан монастырь.

До сих пор не ведаю, чем печенеги отличались от половцев.

В 1866 году Александр II издал указ, запрещающий водить медведей по деревням. Зачем он это сделал? Почему не нравились ему ученые медведи?

Очередное (четвертое) выступление мое о Насте в Музыкальном музее. Народу было немного, но говорил я лучше, чем раньше, и как-то даже приятнее мне было говорить, чем раньше.

Задавали вопросы, уже мне знакомые. Я отвечал спокойно, не задумываясь и не заикаясь.

Потом слушали незнакомую мне еще магнитофонную запись незнакомых Настиных романсов и песен. Пела она восхитительно, и я, разумеется, расчувствовался. Дважды перед романсом звучала ее речь – произнесла она всего лишь по одной фразе: «А сейчас я спою вам романс (дальше неразборчиво)» и «…это я пою, Вяльцева». Последнее было очень мило. Когда все закончилось, ко мне подошла очень интеллигентная пожилая женщина и сказала, что она никогда не слышала Вяльцеву и она просто потрясена.

«Какой голос! Как это красиво! И какой обширный репертуар – романсы, русские песни, оперные арии! И всё одинаково бесподобно!»

После подошла еще одна женщина, помоложе: «Она поет почти как Обухова! Удивительно!»

«Простите, но это Обухова пела, как Вяльцева!» – поправил я ее. «И правда! – согласилась женщина. – Ведь Обухова была моложе Вяльцевой!»

После по традиции меня пригласили в служебное помещение и угостили чаем с домашними пирогами. И был долгий разговор о Насте, о моем романе, о моих стихах и о прочем.

В старину у Кремлевской стены близ Красной площади постоянно собирались не имевшие прихода нищие попы.

Они пьянствовали, дрались, словом, вели себя непотребно. Их отлавливали, высылали в отдаленные монастыри, но место это, называвшееся Крестом, не оставалось пустым вплоть до конца XVIII века.

А царевич Федор Алексеевич почему-то спал в колыбели до двенадцати лет.

За последние три года я написал всего лишь 60 небольших стихотворений. А раньше писал по 70–80 в год.

Была зима как зима. Довольно морозная. И вдруг резко потеплело. С крыш потекло. На улицах гигантские лужи. Тротуары такие скользкие, что по ним невозможно ходить. Была зима, а теперь не поймешь что – то ли поздняя осень, то ли ранняя весна…

Не могу приблизиться к тому, что далеко. Не могу удалиться от того, что близко. Ничего не могу. Немощен.

Лучшая работа Александра Иванова – портрет Виктории Марини.

Самое странное явление природы, разумеется, цунами. Даже при описании того, что при этом происходит, волосы встают дыбом. Упаси бог увидеть такое своими глазами! Однако японцы видят это довольно часто. Видят и продолжают бесстрашно жить на своих островах под боком у грозного тихого океана. Но Средиземное море не менее коварно. Волна стометровой высоты шутя смыла всю минойскую цивилизацию (Бакст. «Древний ужас»).

Позвонила М. И. Дикман и сказала, что рукопись надо срочно сдавать в производство и что художник уже сделал эскиз оформления. Книжка в Совписе должна выйти или в самом конце 86-го или в самом начале 87-го.

«У тебя все есть! – сказала Ирэна. – У тебя есть ум, есть талант, есть прекрасные творения и есть я! Как не совестно тебе хандрить и жаловаться?»

«Фриульское землетрясение разразилось в 9 ч. вечера. Днем стада оленей подходили к населенным пунктам. В то же время все кошки покинули селения. Было заснято на кинопленку, как они перетаскивали своих котят в луга».

Художник показал мне эскиз оформления. Я ужаснулся и едва не заплакал. Под игривой виньеткой с названием книжки расположился большой букет полевых цветов, над которым порхали бабочки. Фон изображал небо, по которому плыли кудрявые и тоже игривые облака.

– Зачем эти цветы и эти бабочки?

– Как зачем? Это же из ваших стихов! У вас там есть и цветы, и бабочки!

– А облака с какой стати?

– То есть как с какой? У вас имеется стихотворение про облака! Оно мне, между прочим, понравилось.

– А может быть, мы обойдемся и без бабочек, и без облаков?

– Если вам не нравится – извольте. Я сделаю обложку попроще.

– Вот, вот, попроще!

85-й, слава богу, прошел. Был он не так уж и плох.

1986

В половине второго ночи позвонила Ирэна и нежно поздравила меня с Новым годом теплым, мягким, немножко пьяным голосом.

– Я сейчас очень красивая! – сообщила она. – Жаль, что ты меня не видишь сейчас!

Зашел в редакцию «Авроры». Подборка моих стихов будет опубликована в сентябрьском номере.

Позвонил в издательство «Современник». Сказали, что надо срочно приехать в Москву и окончательно уточнить состав книги.

Позвонил в редакцию «Невы». Главный редактор все еще в больнице. Роман мой лежит в «Неве» уже четвертый месяц.

Еще раз встретился с художником, оформляющим мой сборник в «Совписе». Он показал второй вариант. Облака рассеялись, цветочки исчезли, бабочки улетели. Вместо них – мой любимый модерн (фрагменты решеток Троицкого моста).

– Вот теперь у меня нет возражений! – сказал я.

– И правда, стало лучше! – сказал Дикман.

– Вот и хорошо! – воскликнул довольный художник.

Очередной телефонный звонок неведомой поклонницы.

«Вы меня не знаете… Вы простите… Прочитала ваши стихи в „Неве“ и была, знаете ли, потрясена. Вы печатаетесь еще где-нибудь?»

Голос молодой, приятный. Забыл спросить имя и фамилию.

Первый визит Ирэны в Новом году! Снял с нее шубку и шапку. Подал ей тапочки.

– Я захватила туфли, – сказала она.

Сняла зимние сапоги, надела изящные туфельки на высоких каблуках, поглядела на себя в зеркало, дотронулась до волос и до кофточки.

– Ты что не видишь? У меня новая юбка!

И правда – на ней была новая шерстяная юбка, коричневая, в большую клетку.

– Прелестная юбка! – сказал я. – Поздравляю с обновкой! Сейчас мы ее вспрыснем.

Пили шампанское. Потом танцевали. И, как всегда, Ирэна глядела мне в глаза, улыбаясь влюбленно.

Опять заснеженные комаровские сосны. Опять давящая на уши тишина. И время от времени отдаленный гул проходящих мимо станции поездов. И сладкое чувство уединения и свободы от суеты.

Белая, жуткая, беспредельная пустота залива. Машины на шоссе. За каждой несется облако снежной пыли. Одинокий бульдозер, расчищающий слежавшийся снег на перекрестке. Уютное тепло полупустого автобуса. На остановке женщина держит за руку ребенка. У него широко открыт рот и закрыты глаза. Видимо, он плачет. Двери автобуса распахиваются, теперь уже слышен плач, точнее, рев. Женщина с ревущим ребенком входит в автобус.

«Поори, поори у меня», – говорит женщина.

Белая, извилистая бесконечная лента шоссе.

Позвонил Ирэне.

– Ну как ты там без меня? – спросила.

– Да так вот как-то…

– А я скучаю.

– Я в общем-то тоже.

– Ты в общем-то, а я очень.

– Я в общем-то тоже очень.

– Так что же сразу не говоришь? Все из тебя надо вытягивать.

Хотелось мне вырваться из ряда вон, чтобы все меня знали, все обо мне говорили. А ведь быть знаменитым и впрямь некрасиво. А ведь торчать у всех на виду и впрямь как-то стыдно. И вот не стал я знаменит, и почти никто обо мне не говорит. И я уже почти не сожалею об этом.

Художеством частенько начинают заниматься из-за вынужденных роковых обстоятельств. Появляются слепые музыканты, безногие поэты. В этом есть нечто противоестественное. Мир этих несчастных людей ограничен. И это всегда заметно в том, что они создают. Однако ограничения придают их творениям своеобразие.

Пытаюсь представить себя слепым или горбатым. Пытаюсь вообразить, что я никогда в жизни не целовал красивую женщину. Не выходит.

Еду в Москву ночным поездом. Новый, чистый, купированный вагон. Теплое, уютное купе. Новое, чистое, хрустящее белье. Мягкий свет с потолка. Лежу на верхней полке, закинув руки за голову. Вагон приятно покачивается. Поезд набирает скорость.

Утро, но еще темно. Выхожу из вагона. Перрон. Забитые народом залы Ленинградского вокзала. Каланчевская площадь. Несмотря на ранний час, много машин. Предо мною растянувшийся на всю площадь Казанский вокзал. Справа – небоскреб со шпилем. Вхожу в вестибюль метро. Тьма народу. Людской поток плотен, целеустремлен и неудержим. Меня подхватывают под локти и под бока. Меня пихают в спину. Мой портфель застрял под рукой у соседа. Носки моих ботинок упираются в чьи-то пятки. Эскалаторы в четыре ряда. Платформа сплошь заполнена народом. Подходит поезд. Он уже переполнен. «Ужас какой-то!» – думаю я.

Выхожу в центре. Здесь народу поменьше. Светает. Знакомые здания. Знакомые улицы. Идти тяжело – гололед. С крыш каплет. Оттепель. Казанский мост. Завтракаю в знакомом кафе. Выглядит оно незнакомо. Была здесь когда-то очень недурная роспись на стенах. Куда она делась? Стараясь не поскользнуться, бреду по Петровке. Сворачиваю в Столешников. Знакомые магазины (слава богу, целы!). Знакомый винный магазин. Он закрыт (нынче по причине «сухого закона» вином начинают торговать с двух часов). Сквозь стекло витрины разглядываю бутылки. Шампанское, коньяки, ликеры, сухие вина. Всё, слава богу, есть! Кондитерский магазин на Дмитровке. Продают шоколадные наборы в коробках. Берут по 3–4 коробки. Взял и я одну – пригодится.

Звоню в «Современник». Мне объясняют, как проехать.

Опять метро. Стою перед картой подземных линий. Их множество. Они тянутся во все стороны от центра, они пересекаются, сплетаются, завязываются в узлы. Карта похожа на многоногого спрута – у нее зловещий, угрожающий вид. Еду. Бесчисленные переходы, бесконечные подземные коридоры. И всюду кипит народ. «Кошмар какой-то», – думаю я.

Хорошевское шоссе. Пересаживаюсь на троллейбус. Через 3 остановки выхожу. Предо мною возвышаются совсем новенькие шестнадцатиэтажные дома. Номеров на них нет. Иду вдоль них по дьявольски скользкому тротуару. Дома кончаются. На стареньком двухэтажном доме замечаю номер. На нем цифры 80. А мне нужен дом номер 52. «Вот скотство! – думаю я. – Не могли объяснить толком!» Опять звоню в редакцию. Мне опять объясняют. Наконец отыскиваю дом под номером 52. Он вовсе на на Хорошевском шоссе стоит, а в переулке, который упирается в шоссе. Но считается почему-то, что на самом шоссе. Всё здесь, в Москве, какое-то непонятное.

Отдел поэзии издательства «Современник». Мой редактор приветливо пожимает мне руку. И сразу же неприятности. Оформление книги еще не готово. Судя по всему, за него еще и не принимались. Начальство мою книгу еще не видало, и неизвестно, как оно к ней отнесется. Книга выйдет из печати не весной, как предполагалось, а в конце года. Увеличить объем книги не удается, и надо сокращать рукопись.

Садимся с редактором за стол и начинаем сокращать. Быстро сократили. Споров не возникало.

– Подсчитайте, сколько осталось строк, – говорит мне редактор. Сижу считаю.

В комнату редакции входит некий довольно молодой, веселый, уверенный в себе человек. С моим редактором он на ты. Через несколько минут выясняется, что он поэт и намерен опубликовать в «Современнике» свою шестую книгу, для чего ему нужно подать заявку. Она у него не получается. Мой редактор и его помощница – простоватого вида женщина лет сорока ему помогают.

– Стихи объединяет тема родной отчизны, – читает вслух веселый поэт, – тема любви к русской девушке, к русской природе, к простым трудолюбивым русским людям.

– Если в слове «объединяет» убрать букву «б», то получится совсем другое слово, – ехидничает мой редактор. Его помощница хохочет от души.

Строки моей книжки сосчитаны. Редактор ставит на первой странице штамп, расписывается в нем и предлагает расписаться мне. Расписываюсь. Рукопись готова для сдачи в производство.

– А как же оформление? – недоумеваю я.

– Ничего, сделают оформление. Не беспокойтесь, – хладнокровно отвечает редактор. – Без оформления не останется.

– Но мне будет трудно выбраться в Москву в ближайшее время! – продолжаю я беспокоиться.

– А вам и не надо будет выбираться, – говорит редактор. – Пришлем вам корректуру на подпись, тогда и увидите оформление.

«Как все у них просто!» – думаю я с восхищением и с опаской.

И снова троллейбус, и снова метро. Еду на другую окраину Москвы, где тоже ни разу еще не бывал. Еду черт знает куда. Выхожу на станции «Текстильщики». Опять давка. На сей раз в автобусе. Одно сидячее место почему-то свободно. Сажусь. Рядом стоит очень серьезный мальчик лет шести. «Зачем ты сел, человек? На тебя же каплет!» – говорит мне мальчик.

Поднимаю голову – с потолка действительно каплет. Однако как красиво сказано: «Зачем ты сел, человек?» Какой удивительный московский мальчик!

Марьино. Где-то поблизости Коломенское. И Царицыно тут же рядом. Но ни Коломенского, ни Царицына не видать – вокруг сплошь стоят шестнадцатиэтажные одинаковые дома, точно такие же, как и на Хорошевском шоссе. Между домов скромно течет незамерзшая Москва-река. По ней плавают утки. «И здесь утки!» – думаю я с умилением.

Княгиня открывает мне дверь. С тех пор как я ее видел, она мало изменилась.

В шесть часов утра я проснулся от громкого радио: «Говорит Москва, столица Союза Советских Социалистических республик! С добрым утром, товарищи!»

Радио включил сосед княгини по квартире (она живет в коммуналке), простой рабочий, татарин. Каждый вечер он напивается, но, к счастью, напивается тихо, не буянит. Чтобы не проспать на работу, он оставляет репродуктор включенным на полную мощность, и радио будит его. Заодно оно будит и княгиню. Но княгиня побаивается татарина и не хочет с ним ссориться. Уходя, татарин, надо отдать ему должное, выключает радио. Княгинин сын Миша служит в армии, по счастью, невдалеке от Москвы. Княгиня частенько ездит его кормить – в армии плохо кормят. Княгиня говорит, что сначала с непривычки Миша совсем погибал. Но быстро освоился, и сейчас он уже выбился в начальники – стал сержантом.

Читаю ей куски второго романа. Она восхищена «Он даже лучше первого! – заявляет она. – Ты не ленись и скорее его дописывай!» И я обещаю ей не лениться.

Вернулся в Питер. Издательство «Советский писатель», с М. И. в последний раз просматриваем рукопись «Тринадцатого пейзажа». Точно так же, как мой московский редактор, она ставит на первом листе штамп, и точно так же, как и в Москве, я расписываюсь в штампе. «Книжка должна появиться в конце года!» – сообщает мне М. И.

Итак, в конце нынешнего года должны быть опубликованы сразу две книги моих стихов. Слыханное ли это дело? И, стало быть, задача – дожить до конца года.

Вернулся из города в Комарово. Иду от станции к Дому творчества. Мороз (вчера в Москве была оттепель, а здесь сегодня −23). На темном, чистом небе висит сияющая половинка ночного светила. Тишина. Только скрип снега под моими подошвами. Вхожу в свою комнату, включаю свет. На столе лежит незаконченный откорректированный план «Конца света». Не раздеваясь, читаю написанное. Кажется, недурно. Вспоминаю слова княгини: «Ты не ленись и скорее его дописывай». Раздеваюсь и сажусь за машинку.

Брюллов и Иванов вывели русскую живопись на уровень Европейской. Передвижники вкупе со Стасовым вполне успешно затолкали ее обратно – в провинциальность.

Литература – самое благородное и самое надежное дело на свете. Гибнут, исчезают творения архитекторов, живописцев, скульпторов. Навеки умолкают голоса певцов и актеров, навсегда исчезает грация балерины. Но стихи, поэмы, романы и трагедии бессмертны.

Гоголь гораздо выше Пушкина как прозаик. Но Пушкин основоположник лироэпической ветви русской прозы. За ним идут Тургенев, Гончаров, Толстой, Чехов, Бунин. Гоголь же стал первым в другой ветви – философско-экспрессионистической. За ним идут Достоевский, Лесков, Леонид Андреев, Андрей Белый и далее – Зощенко, Булгаков, Платонов, Бабель, Артем Веселый.

Неподвижный заснеженный лес за окном. Когда входишь в комнату, он стоит в окне, как картина в раме. Однако картина эта все время меняется: утром, днем, вечером, в солнечную погоду и в пасмурную.

Одинокая ворона на верхушке высокой раскидистой березы. Как грачиное гнездо. Впрочем, грачи никогда не устраивают гнезда на верхушках деревьев.

Словечком «декадент» Россия обязана Владимиру Владимировичу Стасову. С фанатическим и прямо-таки непристойным упорством воевал он со всем лучшим, что было в русской культуре начала нашего века, демонстрируя перлы восхитительного ретроградства. С отменным простодушием поливал он помоями Врубеля, Нестерова, мирискусственников, Чайковского и все прочее, что не умещалось в его сознании. Был он зол, упрям и неумен. И непонятно, как этого субъекта занесло с его топорностью и обскурантизмом в художественную критику. Вредоносность его суждений ощущается и поныне.

Приехала Ирэна, как всегда, красивая и соблазнительная. И все было бы чудесно, но вдруг стала она говорить, что видела меня на улице с какой-то женщиной (?), что плохо я ее люблю, а она заслуживает хорошей любви, что не изобразил я ее почему-то во втором романе и ей это обидно… И стало мне тоже немножко обидно.

Рерих любил Пюви де Шаванна. Я люблю и Пюви де Шаванна, и Рериха. И уже почти не люблю жизнерадостных, чувственных импрессионистов…

Мне приятно знать, что Рерих провел свое детство и свою молодость на Васильевском острове и учился в гимназии Мая. Я тоже учился в гимназии Мая, то есть в здании, где она когда-то находилась. У меня сохранились две книги из библиотеки гимназии. Мне подарили их, когда я с медалью закончил школу. Любимое изречение Рериха – «Вперед, без оглядки». Оно меня вполне устраивает. Всю жизнь я следовал этому девизу. И мне кричали сзади: «Куда ты? Остановись!»

Господи, как много было прекрасных людей в России начала нашего века!

Перед сном долго смотрю на Настю (ее фотографию и на этот раз взял с собой в Комарово).

Какая ты у меня хорошая, Настюша! Ни в чем ты меня не упрекаешь, ничего тебе от меня не нужно, никогда ты не капризничаешь, не обижаешься, не злишься, не плачешь. Лучшей женщины не было, нет и не будет на свете! А лицом ты на меня чуточку похожа. Будто ты моя родственница.

Не с кем поговорить. Поговорил бы с Гейне или Джоном Рескиным, поболтал бы с Врубелем или с Леонидом Андреевым. Да все они, увы, давно уже покойники, никого из них давно уже не видать. Потому и дневник свой пишу упорно, что не с кем затеять душевный разговор.

Увлеченный Ирэной, стал я Настю немного забывать. И вдруг…

Редактор мой московский просил меня узнать, есть ли в Публичной библиотеке автобиографические записки графини Растопчиной (намерен о ней он что-то написать). Сегодня поехал в город, явился в Публичку, пришел в отдел рукописей и обратился к дежурной, разъяснив, что мне требуется, на дежурную, однако, не глядя, а глядя вниз, в стол, за которым она сидела. Очень милым интеллигентным голосом дежурная сказала мне, что рукописи выдаются только по предъявлении официальной бумаги с места службы, но сначала она советует мне удостовериться, действительно ли имеются записки графини в отделе рукописей и полистать соответствующие справочники. Тут я поднял голову – и будто электрический ток пробежал, как написали бы во времена той же Растопчиной, по всем моим членам.

Предо мною сидела Настя! Тот же чистый светлый лоб! Те же дуги высоких бровей! Те же серые, широко расставленные глаза! И даже прическа почти такая же! И даже кофточка…

Дежурная была нездешняя, ненынешняя. Она была из той, Настиной поры. А за нею, в шкафу, стояли книги с золотыми корешками, тоже ненынешние, тоже начала века.

Потрясенный, глядел я ей в лицо, не соображая, что она мне говорит своим Настиным, вяльцевским голоском. Наконец очнулся, сообразил и хотел уж было уйти! Но тут Настя подошла к шкафу, сняла с полки один из томов с золотым корешком и подала его мне. Я, все еще не придя в себя, сел за ближайший стол и принялся листать Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1872 год, боясь поднять глаза, но ощущая всем телом, что предо мною сидит сама Настя. Постепенно волнение прошло. Перелистывая книгу, я поглядывал на дежурную, встречая спокойный, приветливый взгляд ее серых глаз. Через некоторое время она встала, приблизилась к другому шкафу, вынула из него еще две книги и тоже положила их предо мною.

– Посмотрите, пожалуйста, еще вот здесь.

– Благодарю вас! – сказал я, поперхнувшись от смущения и снова уставился в Отчет.

Потом она вышла, но вскоре снова появилась. Заметил я, что она чуть выше среднего роста, что фигура у нее чуть полновата, но приятных очертаний.

После она опять удалилась. Я уже перелистал весь Отчет, нашел упоминание о рукописи Растопчиной, сделал пометку в своей записной книжке, а дежурной все не было. Поглядев на часы, я понял, что пора уже возвращаться в Комарово. Вздохнув, я поднялся, положил книги на стол дежурной и направился к выходу. Пройдя коридор, поднявшись по лестнице, пройдя еще один коридор и оказавшись в небольшом холле, я опять увидел свою Анастасию. Она беседовала с двумя молодыми женщинами, судя по всему, тоже служащими Публички. Подошел к ней со смелостью, для меня неожиданной.

– Огромнейшее вам спасибо! – сказал я.

– Не за что! – ответила она. – Это же моя обязанность, – и улыбнулась мягко и женственно, не размыкая губ. «Вот так, наверное, Настя и улыбалась!» – подумал я.

Выходя из здания библиотеки, я сказал себе: «Попробуй забудь ее! Черта с два ее позабудешь! Она теперь со мною до гробовой доски!» И еще я подумал: «Кабы не московский редактор… А ведь шел я в Публичку с неохотой, по обязанности! Всё шалости судьбы, на выдумки неистощимой». А после я сказал себе: «Для этого редактора я сделаю все!»

Надо прочитать роман Брюсова «Огненный ангел». Надо непременно прочитать этот роман.

Избытка красоты не бывает. Красоты всегда недостает.

Позвонил в Москву. Редактор Романов сказал, что начальство подписало мою книгу к печати, но изъяло из нее с десяток стихотворений. Стал жертвой и многострадальный «Сергий». Его уже несколько раз выбрасывали из книг и журнальных подборок. Жалко «Сергия». Он вполне получился. И содержание у него доброе, гуманное. Однако не получена подпись самого главного начальника. Ее придется подождать еще с недельку.

Был мороз трескучий: −28. И вдруг сразу −3. И снег пошел красивый, пушистый, сырой. Лес – как декорации к «Ивану Сусанину». То и дело с веток падают большие, тяжелые комки снега. Они увлекают за собою снег с других веток. Получаются маленькие снежные лавины. Птицы оживились, повеселели. Такая погода для них просто праздник.

Отчего с возрастом у некоторых женщин так безобразно разрастаются зады? Не все тело у них толстеет, а только определенная его часть. Одна из загадок природы.

После обильного снегопада сломалась ветка сосны, растущей рядом с писательской столовой. Снег, разумеется, тяжел, но ветка такая толстая и прочная с виду. Не верится, что это снег виноват!

Жерар де Нерваль не был похож на дворянина. Не был он похож и на француза. Не был он похож и на писателя. Он был похож на татарина. Он был похож на конюха или дворника. На солдата он тоже был немножко похож.

Александрийская библиотека в IV веке была сожжена христианами. Христиане же распустили слух, что библиотеку сжег арабский халиф Омар. Однако Омар никогда не бывал в Александрии.

У рубенсовской камеристки инфанты Изабеллы, на которую похожа Ирэна, была такая благородная внешность, что некрасивой инфанте не следовало бы появляться рядом с нею перед придворными и дворовой прислугой. Камеристка выглядела королевой. Кстати, как ее звали? Нигде никогда об этом не слышал и не читал. Просто камеристка, и всё. Прелестная загадочная камеристка, совершенно не похожая на всех рубенсовских женщин, не похожая ни на фламандку, ни на испанку, ни на француженку, ни на англичанку. Может быть, она тоже была полькой, как и Ирэна?

Дождь из головастиков – это недурно придумано. (Он упоминается у Нерваля).

Мавзолей был воздвигнут вдовой Мавзола – Артемизией. Ей мы обязаны происхождением этого слова. Кажется, Артемизия была тоже погребена в Мавзолее (надо бы уточнить).

Светлые глаза – серые, голубые, зеленые – выразительнее темных – карих и черных. В светлых хорошо заметны зрачки. Глаза от этого как бы обретают глубину.

Сегодня я написал 4 стихотворения. Одно об Ирэне. Сегодня меня навестило наконец-то вдохновение.

Где-то я читал, что полет бабочки с научной точки зрения – чрезвычайно сложная и до сих пор не изученная штука. Еще одна загадка природы.

Культура Двуречья – шумеры, Ассирия, Вавилон – это восток. А Египет – это Европа. Хотя и в Африке. Все здесь европейское – и люди, и нравы, и понимание красоты. Это начало великой и самой ценной на Земле европейской цивилизации.

Настину любимую фотографию держу я в ящике письменного стола, чтобы не поблекла от постоянного света. Открою ящик, а Настя глядит из него немножко обиженно – зачем, мол, прячешь меня в темноте?

А на столе, прямо передо мною – Ирэна, то есть репродукция рубенсовской камеристки. Одно лицо. Крупно и в цвете. Эта глядит на меня без обиды и, наверное, радуется, что бедняжка Настя томится во мраке, и, наверное, торжествует. Две женщины. Вроде бы разные. Но при том и похожие. А то не любил бы я их обеих одновременно.

И так это уместно получается, что Настя не цветная, а Ирэна в цвете. Первая давно уже мертва, а вторая живехонька.

Раньше думал: «Э, бросьте! Я вас насквозь вижу! Дурака валяете!» А теперь не знаю, что и думать.

Сам я себя погубил или меня погубили? Так ли это важно?

Оттепель. Синицы обрадовались, думают – весна, и попискивают жизнерадостно. А завтра небось опять грянет мороз.

К людям с низким густым голосом всегда чувствую какую-то неприязнь. Вероятно потому, что голос у меня высокий и жидкий.

Для увлеченных русофильством писателей язык – словесный орнамент, как петушки на избах и полотенцах. Простоватый русский человек всегда видел, да и теперь видит красоту только в украшениях – в завитушках. Покажи ему Парфенон – он плюнет и выругается. Простоватый русский человек простоту не жалует.

В августе 1946 года Михаил Зощенко был исключен из ССП. В июне 1953 года Михаил Зощенко был вновь принят в ССП. Будучи исключенным, он не голодал – издал 4 книги переводной прозы. Но «немало довелось пережить Михаилу Михайловичу». Как ни крути, а сочинительство штука опасная. То тебя печатают, то не печатают. То тебя восхваляют, то тебя проклинают. То тебя принимают, то исключают. И неизвестно, где тебя похоронят. Для Зощенко нашлось местечко только на Сестрорецком кладбище.

Идет снег. Густой, сырой снег. С кровли каплет. Время от времени раздается грохот – лед вываливается из водопроводных труб. Чем не весна?

По коридорам Дома творчества бродит один из сочинителей. Звонким воркующим голосом он непрерывно что-то говорит. Он старик. Ему уже за 80. Он по-детски, по-идиотски жизнерадостен, общителен и болтлив. Я плотно закрываю дверь своего номера – первую и вторую. Но противный голос этого старца все равно доносится до меня. Хоть уши затыкай.

Третий роман можно было бы назвать «прощание с классиками». Какие же классики? Гомер, Овидий, Данте, Петрарка, Шекспир, Рабле, Вийон, Басё, Гёте, Вильям Блейк, Диккенс, Гюго, Эдгар По, Бодлер, Рембо, Аполлинер, Лермонтов, Фет, Достоевский, Чехов, Блок, Леонид Андреев, Бунин, Пастернак. Не все, конечно, но кое-кто из них.

Безумных довольно много. Полубезумные почти все. Нормальных и нет почти.

Кошка, вне всяких сомнений, самый красивый зверь на свете. Какие глаза! Какое телесное совершенство! Какие позы! Какая грация всех движений! Самые изящные, самые привлекательные женщины похожи на кошек. Как хорошо, что кошки живут рядом с человеком!

Все это гнусно. Но, слава богу, не вечно. Ибо нет ничего вечного в мире, слава богу.

Люди эти были интеллектуалами. Каждый говорил подолгу и так старательно, будто лекцию читал, – слушать было противно.

По части лексики. Люблю язык русской дворянской литературы XIX века и современный, обычный городской язык. И тот и другой достаточно выразительны и не нуждаются в украшениях. И жаргон всякого рода, и язык этнографический вызывает у меня легкое, а иногда и тяжкое отвращение. Это не мешает мне, однако, и то и другое использовать в своих писаниях.

А ведь и правда, то, что мы видим в зеркале, – это не мы, это неизвестно кто. Это какие-то несуществующие люди из таинственной страны зазеркалья. То, что у нас слева, у них почему-то справа.

Эпизод с дуэлью в новом телевизионном фильме по «Милому другу» Мопассана. Я и то забыл, что в «Милом друге» есть дуэль. Вспомнил дуэль в «Зеленых берегах». Все дуэли, разумеется, похожи одна на другую.

А эпизоды, снятые в Каннах, заставили вспомнить Ялту и затосковать по ней.

Этот генерал мог бы стать властителем Франции. Умирая не на поле боя, он прохрипел: «Смерть достойна презрения!» И властителем Франции стал другой генерал.

Выражение «враг народа» придумали якобинцы. И еще они любили говорить: «Щадить людей – вредить народу». Видимо они полагали, что люди – это не народ, народ – это не люди.

Позвонил еще раз в редакцию «Современника». Книжка моя сдана в набор. Оформление получилось элегантное (так говорит мой редактор). Для иллюстраций отобрано семь моих картин.

В молодости, когда был заядлым рыболовом, гораздо больше было природы в моей жизни. Теперь ее меньше. Но она по-прежнему радует меня постоянно и, пожалуй, теперь, я понимаю ее глубже и тоньше.

Для умирающего всегда есть утешение: все остальные рано или поздно тоже умрут. Для пессимизма всегда есть подтверждение: конец света рано или поздно наступит.

Более двух лет я живу в состоянии «постоянной готовности». То и дело возникающая боль в груди напоминает мне об этом с немецкой педантичностью.

Два встречных товарных поезда. У одного все платформы пустые, а у другого все платформы с гравием. Встретились и унеслись в разные стороны. Один тепловоз прогудел прощально. И второй прогудел ему в ответ. Тоже прощаясь надолго. Быть может, и навсегда.

Прозаик похож на кукольника. Сначала он изготовляет кукол и придумывает им имена, внешность, голоса, характеры. Потом он их «водит», думает и говорит за них. И это называется: повесть, роман, эпопея. Правда, случается, что куклы выходят из повиновения и ведут себя, как им хочется. И всё же они остаются куклами.

Меня раздражает все, что нравится большинству. Нонконформизм у меня в крови. Это почти физиология.

Лучшие стилисты в русской прозе XX столетия – Бунин, Андрей Белый, Тынянов, Бабель и Платонов. Любимый мною Леонид Андреев брал не стилем, а поразительной искренностью, страстностью, обжигающей сердце болью за страдающее человечество.

Нельзя собирать писателей в кучу. Это для них унизительно и вредно Это принижает значение их уникальной профессии, их особого положения среди людей, превращает их из творцов и полубогов в обыкновенных смертных.

Каждому писателю следует жить уединенно. И являться он должен людям всегда один. Когда писатель – живой человек – стоит перед толпой неписателей, эти последние должны глядеть на него и слушать его так, как будто он единственный на Земле и других нет.

Мои «Зеленые берега» – пьяный роман. Там все время пьют. Пьют с удовольствием, с наслаждением, с аппетитом, со смаком, пьют мужчины и женщины, пьют и напиваются, иногда даже изрядно. А нынче пьянство под запретом. Не напечатают, конечно, мои «Зеленые берега».

Морозный узор на окне напоминает лихо сделанный набросок пером. Переплетения тонких линий сочетаются со сплошной штриховкой. Композиция уравновешенная, почти безукоризненная. Вообще эта морозная графика – вещь любопытнейшая. Всю жизнь ею любуюсь.

Только степень понимания искусства современности дает возможность судить о способности человека воспринимать прекрасное.

Восторгаясь тем, чем давно уже все восторгаются, легко скрыть свое полное равнодушие к художествам. Так многие и поступают.

Покидаю Комарово. Мало писал, мало гулял… Зато вволю поездил на электричке.

Когда-то я мечтал жить на Петроградской стороне. И вот я получил квартиру в центре Петроградской стороны, рядом с моим любимым Большим проспектом, неподалеку от обожаемого мною Каменоостровского. Мечты иногда сбываются.

Великая архитектура столетия осмеяна анархиствующими интеллектуалами, хихиканье постмодернизма повергает в печаль. Во всем этом есть нечто бесовское.

Лет через 100 на творения Корбюзье и Миса будут взирать точно так же, как мы взираем сейчас на греческую классику.

Уединенность и предельная некоммуникабельность – лучшие условия для творчества. К несчастью, они трудно достижимы.

В таких или почти в таких условиях творили Блейк, Фет и Эмилия Дикинсон.

Забрел в редакцию «Невы». Отдел поэзии был закрыт – его редактор захворал. Хотел было направиться к главному, но не решился. Надо еще подождать немного, подумал, не надо торопиться.

Отправился в Дом писателя, чтобы выяснить, когда оформят мне ордер на новую квартиру, и здесь столкнулся с «главным».

– Пора уже нам с вами встретиться и поговорить, – сказал он мне, имея в виду мой роман.

Договорились о встрече в понедельник.

Русский музей (давно уж не был). Многие залы закрыты (ремонт). XVIII век. Антропов, Рокотов, Левицкий. Вспомнил Гейнсборо. Вспомнил Ватто. Усмехнулся. Вздохнул сокрушенно и направился в соседний зал.

В «Последнем дне Помпеи» камешки являются лишь на переднем плане, а дальше все чисто – мостовая будто подметена только что.

И однако «Последний день» великолепен. Глаз радуется, озирая все в целом и присматриваясь к деталям. Мертвая патрицианка, распростертая в центре, весьма похожа на Юлию Самойлову. И прекрасна голова испуганной белой лошади.

Но тут же рядом слащавый «Итальянский полдень» и совершенно безликая «Смерть Инессы де Кастро». Удивительная нестабильность.

Долго стоял перед «Фриной». Пройдет время и обнаружится, что это лучшее творение русской живописи XIX века. На Айвазовского не мог смотреть. Красиво до тошноты (вспомнил опять же Тернера).

Девушка с крупными чертами лица: крупный нос, крупный рот, крупные глаза, крупные брови – все крупное.

Нажал на кнопку. Кабина лифта опустилась. Она была пуста. Но когда я открыл дверь, из кабины вышел очень маленький мальчик с очень маленькой собачкой на очень тоненьком поводке. Я изумился.

В моих руках справочник «Памятники истории и культуры Ленинграда, состоящие под государственной охраной». Нахожу заголовок «Никольское кладбище». Читаю имена людей, чьи могилы охраняются. Вяльцевой среди них нет. Удивляюсь и еще раз читаю. Вяльцевой нет. Читаю в третий раз. Вяльцевой нет! Могила певицы, которой восторгалась вся Россия, оказывается, не представляет никакой исторической и культурной ценности!

Перечитал «Казнь» из «Мастера и Маргариты». Можно было написать и лучше. Небрежно сделано. Местами прямо-таки плохо. Хотелось править фразы.

Охтинское кладбище. Покупаю искусственные цветы (бумага, покрытая воском). Отбираю только красные и ярко-розовые.

Сажусь в троллейбус и еду в лавру. Прикрепляю цветы к решеткам Настиной часовни. Стою перед часовней. Потом отхожу в сторону и гляжу на часовню издали. Цветы хорошо видны. Часовня, украшенная цветами, обращает на себя внимание.

Иду в собор. Здесь идет венчание. Жених некрасив, неказист, низкоросл. Невеста мила, стройна и довольно высока. В руках у них свечи. Над их головами держат венцы. Молодой священник с рыжеватой бородкой три раза обводит их вокруг аналоя. Они целуют крест. Они целуют иконы. Они целуют Евангелие. Они целуются.

Поет хор. Человек в черной рясе, тоже молодой, фотографирует со вспышкой все происходящее, то и дело крестясь. Вокруг плотная толпа любопытных. Жених и невеста немножко нервничают – косятся по сторонам.

Сегодня шестнадцатое февраля. Вчера было Сретенье. Завтра – годовщина Настиной смерти. Настя умерла на Сретенье. В этом проглядывает некая символика. «Ныне отпущаеши, владыка…»

Главный редактор журнала «Нева» возвращает мне рукопись «Зеленые берега»:

– У нас сложилось двойственное отношение к роману. У него есть положительные и отрицательные качества. Положительные: роман хорошо написан и читается с большим интересом. Сюжет построен безукоризненно, все повествование пронизано неким музыкальным ритмом. Образы героев ярки… История и современность органично вплетаются друг в друга.

Отрицательные: мало внимания уделено социальному моменту, предреволюционная Россия идиллична. Ощущается ностальгия по прошлому, но критики этого прошлого вовсе нет, роман несколько затянут, есть ненужные длинноты. Конец его читается с меньшим интересом, чем начало. Подумайте о том, что я сказал. Если вы учтете наши замечания, роман может быть опубликован. Я жду вас.

17 февраля, день Настиной кончины.

В конце 20-х годов в Ленинграде выходил журнал со странным, жутковатым названием «Танком на мозоль». Журнал был веселый, юмористический.

А в 1918 году в Петрограде был журнал, который назывался «Гильотина». Тоже юмористический. И еще был журнал «Красный дьявол», опять-таки смешной. Словом, хохоту было много.

Листаю «Милого друга» Мопассана. И на это похожи мои «Зеленые берега». А ведь когда писал, не вспоминал о Мопассане.

Накинув плащ,

с гитарой под полою…

Всю жизнь думал, что это нечто «печатное», а оказывается, это русская студенческая песня.

Пессимизм Мопассана. Тяжкий, немножко наивный, но честный пессимизм Мопассана.

«Вот она, жизнь! Каких-нибудь несколько дней, а затем – пустота! Ты появляешься на свет, ты растешь, ты счастлив, ты чего-то ждешь, затем умираешь. Кто бы ты ни был – мужчина ли, женщина ли, – прощай, ты уже не вернешься на землю!»

Такие мысли частенько навещали меня в юности. Теперь грядущее мое неминуемое исчезновение почти не смущает меня. Вероятно оттого, что юность уже далека и жизнь начинает надоедать.

Забавно читать великих прозаиков, познав тайны искусства прозы. Будто смотришь с высокого обрыва в речку с прозрачной водой. Видишь дно. Видишь камни. Видишь, как шевелятся водоросли, как плавают среди водорослей рыбешки и рыбки. Видишь и бутылки, валяющиеся на дне.

Прекрасно предисловие к «Дориану Грею». Но вот начало романа: «Густой аромат роз наполнял мастерскую художника, а когда в саду поднимался летний ветерок, он, влетая в открытую дверь, приносил с собой то пьянящий запах сирени, то нежное благоухание алых цветов боярышника».

Это не прекрасно. Это сладкая литературщина, набор пошлых красивостей. Это приторный компот из сухофруктов. Впрочем, в оригинале это выглядит, вероятно, несколько лучше. Жаль, не знаю английского.

Уайльд имел внешность андрогина. Красивый был мужчина, но походил на женщину!

Сейчас же стихи Уайльда вполне банальны. Какой-то запоздалый английский символизм. Исключение – «Баллада Редингской тюрьмы». Но, опять-таки, не зная английского…

Когда-то страдал я от литературного одиночества. А теперь наслаждаюсь.

Пожалуй, только сейчас, когда роман мой отвергнут, я вполне уверен, что он действительно хорош. Пожалуй, только сейчас я могу поздравить себя с удачей.

Мопассан вел небрежный образ жизни, не слишком утруждал себя творчеством и не забывал о земных утехах. Однако за 10 лет он умудрился написать и опубликовать 6 романов, 300 рассказов и множество статей. Молодчина!

Что сделал я за последние 10 лет, живя столь же небрежно, как и Мопассан? Написал 600 стихотворений (из них опубликовано 50), роман (он не опубликован) и 5 рассказов (они не опубликованы), 150 страниц второго романа и 600 страниц дневниковой прозы (ни одна страница, разумеется, не опубликована). За 10 лет мне удалось опубликовать в журналах 100 стихотворений. Кроме того, 8 стихотворений опубликовано в Польше, одно в Англии. Удалось также напечатать 2 тоненьких сборничка – по 45 стихотворений в каждом. Мне говорят – и то хорошо.

Язык пастернаковской прозы сложен нарочито. Пастернак не доверяет обычным словам, обычным интонациям разговорной речи. Словарь у него не просто русский, а изысканно русский. Отбирается то, что редко услышишь. А синтаксис и вовсе необычный, причудливый, придуманный самим Пастернаком. Это не проза, конечно, а своеобразная форма верлибра. Впрочем, я, кажется об этом уже писал.

В последние годы жизни Пастернак изо всех своих сил тащил и толкал себя к «простоте». Это было старческой болезнью. Это было постоянным самоистязанием, ибо враги и дураки постоянно поносили Пастернака за «сложность». «Люди положения» начинаются так: «В „Охранной грамоте“ опыт автобиографии, написанной в двадцатых годах, я разобрал обстоятельства жизни, меня сложившие. К сожалению, книга испорчена ненужною манерностью, общим грехом тех лет».

Одним махом расправляется Борис Леонидович и со своим творчеством, и с русской литературой блистательных 20-х годов. (Ну как тут удержаться? Ну как тут не воскликнуть: безумец!)

Но «Люди и положения»: «…я увидел гостиную, она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин».

Вот какая простота снизошла на Бориса Леонидовича, вот какая непритязательность!

Талант не сдавался. Талант одолел самого Пастернака. Талант побеждал безумие.

В детстве Пастернак сломал ногу и хромал всю жизнь. На 62-м году жизни он перенес инфаркт. После этого он прожил еще 8 лет. Его погубил рак легких.

Гениальность пастернаковских стихов, а точнее – пастернаковской манеры писать стихи, возвышается за пеленой их пресловутой «непонятности». Эта «абракадабра» вовсе не требует понимания. Ее надо чувствовать, ей надо доверять, ей надо покоряться, в нее надо бросаться, как в воду, как в густые, шуршащие прибрежные камыши, как в заросли цветущего прибрежного кустарника.

Позвонила Ирэна. Говорила тихим печальным голосом.

– Ты что такая квелая? Нездорова?

– В общем, да, немножко нездорова. Но дело не в этом. Ведь твой роман не желают печатать.

Маленьких много. Больших мало. В этом есть логика – большие занимают слишком много места. Большим жалко маленьких. Они маленьким сочувствуют, они маленьким помогают, они маленьких защищают от трудностей жизни. Большим неловко, что они такие большие, а вокруг столько маленьких. Но при том большим приятно, что они большие, а не маленькие, и они отлично понимают, что если бы маленьких вовсе не было, никто и не догадался бы, что они большие.

Как это красиво, когда красивая, молодая, цветущая женщина с красивым красным ртом ест бутерброд с красивой красной икрой, запивая его шампанским из красивого граненого хрустального бокала.

Одолев страх смерти, я стал подлинным стоиком.

«Расстаться с жизнью так же легко, как падает созревшая слива».

Победив страх смерти, я стал истинным эпикурейцем.

«Мы объявляем наслаждение началом и целью блаженной жизни».

«Совершенно лишенный самолюбия писатель и по-настоящему хорошие неопубликованные стихи – вот чего нам сейчас не хватает больше всего» – такие слова сказал когда-то Ивэн Шипман Эрнесту Хемингуэю.

Совершенно лишенный самолюбия писатель – штука крайне редкая. Но хороших неопубликованных стихов всегда было множество. И теперь их немало.

Глупый интеллигент – человек культурный, но не способный мыслить самостоятельно. Обязательное его качество – болтливость. Глупых интеллигентов развелось так много. От болтовни спасенья нет.

Три Ш.: Шопенгауэр, Шпенглер и Штирнер. Яркий букет, пахнущий пряно и соблазнительно.

Посетил будущее свое жилище.

Грязно, неопрятно, запущено. Долго придется возиться. И дней немало уйдет.

Почему-то вспомнил о Гончарове. Полистал «Обломова» и «Обрыв». Не увлекло.

Почти всю свою прозу Гончаров написал за границей. Работал с ленцой, с сомнениями, с паузами. На «Обрыв» он потратил уйму времени, но шедевр не сотворил. Да и «Обломов»-то вряд ли шедевр.

Еще одна поклонница. Живет под Москвой, преподает английский. Прислала письмо в «Советский писатель».

«Дорогие товарищи! Мне случайно попалась в руки небольшая книжка – сборник стихов Алексеева Геннадия Ивановича, выпущенная в 1980 г. вашим издательством. Стихи великолепные по простоте и значительности, весомости каждого слова…»

Заново открываю для себя Ронсара (книга новых переводов вышла в прошлом году). Совершенно неожиданная, отличнейшая любовная лирика (Кассандра, Мария, сонеты к Елене). Браво, Пьер!

Всю жизнь подбираюсь я к Истине. Крадусь осторожно, чтобы не вспугнуть эту пугливую женщину. Но, может быть, это и не Истина вовсе? И стало быть, я всю жизнь крался не туда, куда надо. Не я первый, однако, ошибаюсь. Многие уже подкрадывались напрасно. Этим, вероятно, и утешусь в конце концов.

В органной музыке и в самом органе душа готики. Здесь величественно все и вертикально, все тянется вверх, в беспредельность.

Публичка. Роюсь в каталоге. Ищу что-нибудь о конце света. Ничего существенного не нахожу. Крохи какие-то. Популярная атеистическая литература. Брошюра тоненькая.

Таинственный человек в таинственном мире – вот формула моего творчества и в живописи, и в литературе. Недоумение перед бытием, возникшее у меня еще в детстве, наполняет меня и сейчас. Пятьдесят лет я задаю себе один и тот же вопрос: что? Кто? Откуда? Куда? Давно уже знаю – на них нет ответа. Но задаю и задаю.

Убит премьер-министр Швеции Улоф Пальме. Террористу удалось скрыться. Мотивы преступления неясны. Разнузданный террор сотрясает западный мир. Демократия не способна бороться с кровожадными фанатиками.

Публичка. Читаю заказанные брошюрки. Они пропитаны оптимизмом. Оптимизм сочится из них. Пальцы становятся липкими от густого сладкого оптимизма.

Однако конца света опасаются уже давно. Ждали его в 992 году (каким-то образом вычислили это число). Очень надеялись на светопреставление в тысячном году. После предсказывали катастрофу в 1198-м, 1524-м, 1896-м, 1925-м годах. Близится опасный двухтысячный год. Неужели конец света опять не случится? Будет очень обидно.

«Необходимое существо» – очень удачное наименование Бога.

В мае 1920 года Земля прошла сквозь хвост кометы Галлея. В этом году комета появится снова. Она уже приближается к нам. Навстречу ей летят космические корабли. Голова кометы будет тщательно сфотографирована.

В Европе уже повальный «финализм» предчувствия близкого конца. А в Америке печатаются статьи с такими названиями: «Планирование Апокалипсиса», «Бум в ожидании светопреставления», «Америка быстрыми шагами приближается к судному дню»…

Сегодня в переулке Антоненко мне вручили ордер на новую квартиру. Я вышел на широкую площадь и увидел большой собор с позолоченным куполом. Перед ним на высоком пышном постаменте красовалась бронзовая фигура кавалергарда в шлеме с султаном. Кавалергард сидел в седле неестественно прямо, как истукан.

«Ну вот, – сказал я себе, – началась последняя глава моей жизни в этом таинственном городе»!

Секретарь французской Академии наук Бернар де Фонтенель прожил 100 лет (1657–1757 гг.). Он комментировал Декарта и прославлял научный прогресс. В возрасте 95 лет он опубликовал свою лучшую научную работу.

Тезис Декарта «Я мыслю, стало быть, я существую» опровергается моей жизнью. Я мыслю, но не существую. Во всяком случае, я столь незаметен, что моим существованием можно пренебречь.

В квартире появились муравьи. Очень маленькие, рыжие. Бегают по полу, по стенам, по столам – и летом, и зимой. Деловиты, предприимчивы, неутомимы. Отчего они появились только сейчас? Отчего раньше их не было? Отчего они такие маленькие? И как удалось им забраться на третий этаж?

Все это неспроста.

В голове возникает сюжетец: муравьев становится все больше и больше, а после они начинают расти и становятся все крупнее и крупнее, крупнее и крупнее, крупнее и крупнее…

А этот Ронсар хорош был гусь!

Что я люблю Мари —

то истина святая,

Но и любовь к Аннет

Амур в меня вдохнул.

Не покинув экзистенциализм, на старости лет я соблазнился эпикурейством.

…

Пишу стихи и наслаждаюсь, пишу прозу и наслаждаюсь, пишу картины и наслаждаюсь, читаю лекции об искусстве и наслаждаюсь, брожу по музеям и наслаждаюсь, брожу по улицам и наслаждаюсь, брожу по пригородным паркам и наслаждаюсь, гляжу на цветы и наслаждаюсь, читаю Ронсара и наслаждаюсь, целую красивых женщин и наслаждаюсь, пью шампанское и наслаждаюсь… Доживая свою жизнь, стараюсь наслаждаться изо всех сил. Наслаждаюсь своей безвестностью, своей нищетой, своими болезнями, своей полнейшей беззащитностью перед смертью. Наслаждаюсь проклятым двадцатым столетием и вполне реальной угрозой светопреставления.

«Нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко».

Так говорит мудрец Эпикур.

По древнегреческому исчислению сейчас идет месяц АНФЕСТЕРИОН. А родился я в месяце СКИРОФОРИОНЕ.

Доступные тихие наслаждения дают мне возможность на время забывать о непереносимой ситуации, в которой я нахожусь и из которой нет исхода.

О, спаситель мой Эпикур!

На экране телевизора ядро кометы Галлея. Оно слегка расплывчато и неровно по краям. Оно слоисто и напоминает срез агата. К сожалению, телевизор не цветной. И можно только предполагать, какого оно цвета. Так выглядит ядро с расстояния 4 миллиона километров.

У адвентистов смерть без воскресения, окончательная, подлинная смерть, исчезновение из мира и является самым страшным наказанием за неправедную жизнь. А праведники обретают бессмертие.

Стало быть, атеисты, отвергающие бессмертие, обрекают себя и все человечество, всех людей – и плохих, и хороших – на самое страшное наказание.

Однако о тех, кто творил добро, долго помнят, даже если они атеисты. Это и есть «спасение», это и есть награда для них.

Как легко, как удобно было бы мне жить, будь я верующим!

Существует множество людей, которые восхищаются копиями и подделками, не подозревая о существовании подлинных прекрасных оригиналов. И массу времени тратит человечество понапрасну, копаясь в творениях имитаторов, сознательных и бессознательных. И приносит это искусству большой вред.

Увлекшись эсхатологией, я погрузился в изучение различных христианских сект. Самыми гуманными и симпатичными оказались квакеры и униаты, самыми неприятными – пятидесятники и иеговисты. Последние с нетерпением ждут атомной войны и конца света. Сюжет моего второго романа, возникший во мне как некая красивая метафора, столкнул меня с проблемами вовсе нешуточными.

«Сонеты к Елене» Ронсар написал в 54 года. Ронсар жалуется на старость… Елена, судя по всему, Ронсара не любила. Ронсар посвящал стихи не только Елене, но и многим другим женщинам. Он был влюблен…

Опять на телевизионном экране голова кометы Галлея. Теперь она приобрела вполне определенную заостренную форму.

Коварная, капризная и холодная Елена де Сюртер играла с беднягой Ронсаром, как кошка с мышонком. Хлебнул он с нею горюшка. Но какие сонеты! Что ни говори, а за все лучшее в искусстве мы обязаны страданиям.

Сонеты к Елене могли бы быть написаны в середине прошлого века. То Бодлер в них мелькнет, то запахом Рембо от них несет. Или это переводы таковы?

Еще раз посетил будущую свою квартиру. Неуютно в ней как-то и неопрятно.

Снова пристрастился к курению (а курить-то мне вредно). Я курю свои трубки по очереди (у меня их шестнадцать) и ощущаю себя почти султаном (мои жены красивы, послушны и молчаливы, каждая из них волнует меня).

Сонеты Ронсара раздражали Елену де Сюртер. Ей казалось, что они ее компрометируют. Ей хотелось, чтобы надоедливый Ронсар оставил ее в покое.

А Пушкин весьма на Ронсара похож! Но, как ни странно, не ценил он великого француза. Не ценил, не понимал и поругивал.

Вот эти же строки написаны Пьером для меня (именно для меня) и обо мне (несомненно обо мне!).

Я буду яства уплетать,

И буду громко хохотать,

Чтоб сердцу не было так жутко,

Оно ведь знает, хворь – не шутка!

Наскочит смерть, и сразу – хлоп,

Мол, хватит жить, пора и в гроб.

Комета Галлея, пророчества о конце света, сонеты Ронсара, тонкие Настины ноздри… и аромат ранней весны – все завязалось в крепкий узел.

Направляясь в Публичку, остановился у памятника Екатерине. И долго его разглядывал. Нос у императрицы был белый от голубиного помета.

Библиотекарша положила передо мною собрание сочинений Канта. Полистал. «Конца всего сущего» не было ни в одном из шести томов. Выразил недоумение. Библиотекарша мне посочувствовала и посоветовала обратиться к библиографу.

Тот оказался вежливым, предупредительным и знающим молодым человеком. Через пару минут в моих руках оказался еще один том, выпущенный из печати совсем недавно. Полистал и обрадовался – вот он, вот он, «Конец всего сущего». Уселся за стол и с жадностью принялся читать…

В Доме писателей обсуждались стихи, опубликованные в 85-м году в ленинградских журналах. Незнакомая мне молодая критикесса хвалит мою подборку в восьмом номере «Невы». «Приятные, неожиданные стихи! – говорит она. – И чувствуется, что автор молод, во всяком случае, ему не больше 30».

Вчера, когда шел в институт на ночное дежурство, черная кошка перебежала мне дорогу – совершенно черная кошка без единого светлого пятнышка. А число было 13-е. Но дежурство прошло нормально. Ничего дурного не случилось. Вероятно, дело тут в том, что было сразу две плохих приметы и они одна другую нейтрализовали.

Постоянные тягостные размышления о предстоящем переезде на другую квартиру уже дают о себе знать – почти все время давит под ложечкой.

Знакомые приметы весны: во дворах дети рисуют мелом на асфальте, на Неве появились утки, на улицах появились первые велосипедисты.

И еще примета: Ирэна стала носить демисезонную шляпу.

Встреча с выпускниками Архитектурного факультета 76-го года. Банкет в ресторане Дома архитектора. Весь вечер мои уже полузабытые ученики говорили мне, как они меня помнят, как они меня любят, как хорошо я учил их архитектуре и как много я значу в их судьбе. И еще говорят, что обожают мои стихи, и интересуются, когда будут опубликованы мои новые книги, и удивляются, что меня так мало печатают, и спрашивают, как я отношусь к современной архитектуре и поэзии, и еще что-то спрашивают, и опять говорят, как они меня любят. А я смущаюсь. А мне неловко, а я думаю: «Неужто я и впрямь такой хороший?»

Ирэна пришла в шубке, но без головного убора – простоволосая. И теперь уж нет никаких сомнений, что наступила блаженная весенняя пора, что с зимой покончено.

У человека творящего не может быть друзей. Отдаваясь творчеству, мы обрекаем себя на одиночество.

Очень старая старуха. Морщины лучами расходятся от ее глаз по всему лицу.

Ночь. Со двора доносятся страшные вопли бесстыжих мартовских котов. «О, весна без конца и без края».

Какое-то заседание. Кто-то о чем-то вещает. Сижу и разглядываю бледную плешь человека, сидящего впереди.

Выставка работ Владимира Стерлигова, ученика и эпигона Малевича. Растянувшийся до 70-х годов худосочный супрематизм с примесью православного мистицизма.

При всем том это, конечно, искусство, в отличие от того, что можно увидеть на сотнях прочих выставок.

Грудь мою давит тяжкий сапог двадцатого столетия. Сердце полуразрушено. Оно еще живое, оно еще стучит, но силы его иссякают. Держись, мое сердце! Протянуть бы нам еще годика три-четыре! На большее и рассчитывать нечего.

Второй квартет Бородина. Как наваждение. Забываю о нем неделю, и вдруг – снова он. И всё в нем – и юность моя, и любимые мои женщины, и вечная тоска моя по недостижимому, и восторг творчества. Таинственная эта музыка терзает меня уже несколько десятилетий.

Зачем думать о вечности?

Зачем? Но иногда вдруг

подумаешь и вздрогнешь.

Купил новую трубку, красивую, юную, стройную трубку. Она коричневая, а на поясе у нее золотой обруч. Я влюблен в нее, и она в меня, кажется, тоже. Курю ее ежедневно. А если не курю, то верчу в руках и ласкаю. Все прочие мои трубки забыты.

Большинство людей слабо ощущают жизнь. Многие даже не догадываются об этой своей слабости. Иные же томятся и страдают от скуки. Они ищут забав, ищут искусственных острых впечатлений, ищут опасностей. Они взбираются на неприступные горы, прыгают на лыжах с высоченных трамплинов, спускаются на плотах по бурным горным рекам или выделывают черт знает что под куполом цирка. Когда же приходит война, не смущаясь массовым смертоубийством, они рвутся в бой и совершают бессмертные подвиги.

Карлица с костылями. Мало того что карлица, но еще и хромая. Тупая жестокость провидения.

Багровый диск солнца медленно выкатился из-за угла высокого дома и поплыл в подернутом туманом бледно-фиолетовом утреннем небе, подымаясь все выше и выше. Дневное светило с прежним усердием исполняет свои обязанности. А ведь устало, небось, светить.

Новая поэзия Европы началась с «Великанши» Бодлера. К сожалению, все переводы этого стихотворения на русский не вполне удачны.

Бодлер был однолюб. Всю жизнь он любил мулатку Жанну. Она была не ахти какой красоткой, но стервой была изрядной. Она погубила Бодлера, а вскоре погибла сама.

Жизнь Бодлера – самое причудливое и самое «злое» его стихотворение.

Искусство – это вечное бодрствование и вечное движение в неведомое. А когда искусство не движется, когда оно стоит, времени с ним скучно и время поворачивается к нему спиной. Время нуждается в искусстве своевременном, в искусстве движущемся.

Опять лавра. Опять я с Вяльцевой младшей у могилы Вяльцевой старшей. Опять я привязываю покрытые воском бумажные розы к решетке часовни.

Уходя, оглядываемся: яркие цветы видны издалека. Часовня выглядит очень нарядной.

М. А. сказал мне: «Везите роман в Москву, в „Современник“. Везите скорее».

Встретил на улице свою сокурсницу – вместе учились на Архитектурном факультете. Встретил и сначала не узнал – так она постарела. Неужели и я постарел столь катастрофически? Неужели и меня кое-кто уже не узнает?

Сегодня 31 марта. Весна в разгаре. Дождь идет.

Вспомнилось почему-то, как в июле 42-го года в Баку, при бегстве в Среднюю Азию, купался с матерью, тогда совсем еще молоденькой, в Каспийском море. Вода была густой от обилия соли, и мне казалось, что я уже отлично плаваю. Думал ли я тогда о своем будущем, и каким оно мне представлялось?

Чудесное словечко – «стихосплетение».

Сладостное и совсем нестрашное ожидание смерти. Где-нибудь в метро, в магазине вдруг что-то острое вонзается в сердце. Закроешь глаза. Окаменеешь. И: «Наконец-то!» – подумаешь. И на душе станет торжественно. Но боль пройдет, быть может. «Пока еще нет!» – подумаешь с некоторым даже сожалением.

Культура Востока изысканна и подчас роскошна, но не глубока. Это оттого, что в ней не заложен человек. Даже в обожаемой мною японской поэзии человек присутствует как деталь прекрасного пейзажа, не более того. Именно человечность поставила культуру Европы выше всех прочих культур.

В Английском искусстве XVIII–XIX веков господствует утонченный эстетизм. Все началось с Гейнсборо. После Рёскин, Тёрнер, прерафаэлиты, Шоу, Уайльд, Макинтош. У Россетти эстетизм персонифицировался в неземной загадочной красоте Элизабет Сиддаль. Даже на картинах она ошеломительна, какова же она была в жизни – рыжая Лиззи?

Во внешности Насти тоже есть нечто английское – это Гейнсборо и Россетти одновременно. И еще она чем-то напоминает Элизу Дулитл. И еще – героев лучших бунинских новелл. Бунинский эстетизм сродни английскому. Вообще Бунин немножко англичанин и наружностью своею, и характером. Иван Алексеевич смахивал на жителя туманного Альбиона.

Погрузившись в заботы о новой квартире, я опять предаю литературу, а заодно и живопись. Хотя грядущий комфорт будет, конечно, художествам моим на пользу.

И вдруг пошли стихи. Пошли и идут – идут и идут, канальи. Идут один за другим. За последние несколько дней написал их штук десять, если не более.

На протяжении всей истории злейшим врагом искусства был обыватель. Он не менее страшен, чем гунн, печенег, татарин. Обыватели истязают гениев. Они в ответе за многие несозданные шедевры.

Все поэты сетуют на одиночество. Все, как один! Даже Денис Давыдов.

Я часто говорю, печальный, сам с собою:

О, сбудется ль когда мечтаемое мною?

Иль я определен в мятежной жизни сей

Не слышать отзыва нигде душе моей!

Борьба за признание – чушь. Если приходится бороться, значит, претендующий для признания еще не созрел. Признание должно само обнять за плечи еще непризнанного и шепнуть ему в ухо: «А я уже пришло!»

Многие усердствуют, торопятся, лезут из кожи вон, наконец добиваются и ликуют, и взирают на всех свысока, с прищуром. А после выясняется – какой конфуз! – что признания они недостойны.

Нынешнее положение православной церкви крайне двусмысленно. И вообще странно, что она еще существует. Болтовня о «религиозном возрождении» беспочвенна. Сейчас в городе всего лишь 10 действующих православных храмов. Однако во время богослужения давки в них нет даже в православные праздники. Народ собирается только на Пасху. Но это не столько верующие, сколько любопытствующие, любители эффектных зрелищ.

Опять ехал с Настей по городу в ее роскошной коляске. Она глядела по сторонам и молчала. Потом сказала:

– Какое счастье, что мы живем в Петербурге!

– Да, это счастье! – отозвался я.

Великая сложность, трагичность и красота жизни должны запечатляться в литературе великой сложности или великой простоты. Все, что посередке, – жизни недостойно.

Сегодня все утро по нашему двору гуляла красотка – сиамская кошка. Прохожие останавливались, любовались ею, гладили ее и уходили, оглядываясь. Я смотрел на все это из окна кухни. Когда же вышел во двор, кошки уже не было.

В газетах, по радио, по телевидению непрерывно твердят об опасности и полной вероятности всемирной катастрофы. Так что мой «Конец света» весьма кстати.

Сколь многого хочется достичь! Но достигаешь немногого. И успокаиваешься, и гордишься немногим. А когда говорят о тебе: «Он достиг очень многого», начинаешь верить в это.

А вот Апухтина вспомнили, Алексея Николаевича!

Довольно толстый, приятно оформленный том. Стихи и проза. В предисловии сказано: «Данная книга – самое полное советское издание произведений Апухтина» и «Во всем объеме его писательское наследие известно пока немногим».

Первый сборник стихотворений Апухтина вышел тиражом в 3000 экземпляров. Автору исполнилось тогда 46 лет. А через 7 лет он удалился в Сады блаженства.

Первая весенняя прогулка по Смоленскому кладбищу. Вороны каркают возбужденно. Из-за деревьев струится белый дымок – жгут листья.

Часовня Ксении Блаженной снова заброшена – ее ремонт прекращен. Вечерня в церкви кончилась. Народ расходится. На стене в массивной раме – «Моление о чаше». Перед ним стол, накрытый клеенкой. На клеенке батон, слоеная булочка, кучка дешевых конфет, несколько печеньиц, банка сгущенки, банка варенья, яблоко, луковица. Для кого приготовлен этот «сухой паек»? Для Бога?

Жил в этом доме с окнами на кладбище, но был великим оптимистом. Правда, похоронили его на другом кладбище – на этом места для него не оказалось.

Получил в фотоателье фотокарточки пани Боровской и долго-долго с наслаждением их разглядывал. Хороша, негодница! И как это матушке-природе удается создавать таких женщин!

Апухтин-то, однако, и впрямь недурен! Отменнейшее стихотворение – «Греция». Пятерка! Чистая пятерка, без минуса!

Да и в прочих стихах есть немало волнующего.

Если глядеть на мою жизнь с позиций экзистенциализма, то она выглядит вполне безупречно, то есть вполне экзистенциально – я постоянно чем-то озабочен.

Вспоминая нынешнюю свою жизнь на том свете, я напишу такое стихотворение:

Она улыбалась,

говорила мне «милый»

и была

безумно хороша.

А я не улыбался,

ничего не говорил,

но был

смертельно влюблен.

Ей было

за тридцать,

А мне —

за пятьдесят.

Мы были смешные

Немножко.

А может быть,

и не смешные —

Как посмотреть.

В зрелые годы, имея некоторый опыт общения с женщинами, приятно размышлять и писать об этих загадочных существах, которые на протяжении всей истории не дают покоя мужчинам.

В «Зеленых берегах» я поделился своими впечатлениями от женщин с читателями обоего пола. И это понравилось читателям обоего пола. Какому полу понравилось больше – трудно сказать. Кажется, всё же – мужчинам.

Фантастичность жизни моей под стать фантастичности XX века. Сплошная, непролазная фантастика.

Заболел. В моей ситуации это звучит курьезно – давно ведь уже болен неизлечимо. Но ко всему прочему заболел еще чем-то, кажется, гриппом. Нестерпимый насморк. Столь же нестерпимый, мучительный кашель. Боль в груди (не та, что от стенокардии, а другая). Температура – 38 градусов.

Лежу на тахте и в тысячный раз вглядываюсь в свои картины, в их жутковатые, не сулящие ничего доброго пространства. Лежу, покорившись судьбе, и жду, что будет дальше.

А вот подходящие строки из Апухтина:

Мне все равно, что я лежу больной,

Что чай мой горек, как микстура,

Что голова в огне, что пульс неровен мой,

Что сорок градусов моя температура!

Удивительно, что лексика этих строк совершенно современна! А ведь написано это сто лет тому назад! Русский литературный язык второй половины прошлого века оказался очень прочным. Времени он неподвластен. Как это хорошо!

И еще один апухтинский шедевр – «Память Нептуна».

И апухтинская исповедь – «Из бумаг прокурора».

Апухтин – скептик, пессимист и стихийный экзистенциалист. Он духовный предок Леонида Андреева, а стало быть, и мой духовный предок.

Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату пробрался яркий солнечный луч. В нем плавают золотые пылинки. Поет Вера Панина. Лежу на тахте, гляжу на пылинки и слушаю Панину. Старый, сентиментальный дурак.

Умер Валентин Катаев. То, что было им написано за последние 20 лет, дает ему право называться одним из лучших русских прозаиков наших дней.

Что-то не то я все делаю, не тем занимаюсь, не тем увлекаюсь. Увлекся вот новой квартирой, ремонтом, переездом…

«Человек в пятьдесят лет должен сказать, что он старик, и не удивляться тому, что его сердце работает слабей, чем в молодые годы»

(Апухтин. «Дневник Павлика Дольского»)

Неопрятность простительна молодости. Неопрятные старики вызывают у меня чувство брезгливости.

Оптимизм – это светлый взгляд в черный бездонный колодец. Если долго смотреть, то почудится, будто в глубине колодца нечто виднеется.

Девушка-водитель с чувством, очень тщательно, пространно и явно с удовольствием объявляет остановки пассажирам автобуса. Видно, что водителем она стала недавно и ей еще не надоела эта работа.

Человек, который ходит, ворочая плечами и выпятив грудь. Очень уверенный и гордый собою человек. Позавидовать ему можно.

Женщина с толстыми щиколотками. Довольно привлекательная женщина, но щиколотки ее портят. Жаль бедняжку.

Чинят машину. Опрокинули ее набок и чинят. Брюхо машины всё на виду. И как-то это неприлично.

Поэт должен врываться в этот мир как некое чужеродное космическое тело. Поэт всегда космичен, всегда не отсюда.

Человек идет по улице, высоко подняв голову. Выражение лица – непонятное. Походка – нелепая. Одежда – безобразная. Шнурки ботинок не завязаны. Человек безумен или слишком умен. Пожалуй, все же безумен. Задрав голову, человек идет по многолюдной улице, наступая на свои собственные шнурки, что-то шепчет.

Жду ее в баре. Взял вино и закуску, сижу за маленьким столиком на двоих. Она опаздывает. Жду.

Наконец она появляется, подбегает ко мне, целует меня в щеку и присаживается за столик напротив меня. У нее новые модные, огромные серьги. Гляжу на них, потрясенный.

– Ну как? – спрашивает.

– Здорово! – отвечаю.

– А ты не шутишь? – спрашивает.

– Не шучу, – отвечаю.

Вожусь с новой квартирой. Пришел стекольщик. Почему-то с собакой – с доберман-пинчером. И вообще на стекольщика не похож – довольно интеллигентного вида человек лет сорока с лишним.

Дело у него не очень ладилось. Два стекла он разбил. Одно стекло вырезал не по размеру. Еще одно стекло где-то забыл. И еще он забыл взять гвоздики. И замазку тоже. Он все уходил и возвращался. Возвращаясь, он рассказывал о своей жизни. Стекольщиком он сделался недавно. Сначала был артистом цирка, потом почему-то стал работать в колбасном магазине, потом возил покойников в морг при крематории, после еще чем-то занимался. Очень романтическая биография оказалась у этого стекольщика.

Он спросил меня:

– А что вы пишете? То, что надо, или не очень?

– Пишу то, что хочется, – ответил я. – Кое-что удается напечатать. Вот и все.

– Да, неплохо вам, писателям, – сказал стекольщик.

– Что и говорить! – сказал я.

Еще один поклонник. Позвонил, сказал, что мои стихи какие-то особенные. А я человек таинственный – нигде не выступаю, никому ничего не читаю, что он был бы счастлив со мною встретиться, что он тоже что-то пишет.

Но так и не представился, однако. Голос был юношеский. В голосе было волнение.

Человечество – это лучшее из того, что можно найти во Вселенной. А искусство – это лучшее из того, что творит человечество. Стало быть, искусство – это самое драгоценное украшение мира.

Прогулка по весеннему, прозрачному, сырому, пустынному, недавно проснувшемуся лесу. Наткнулся на маленькое болотце несказанной красоты. Здесь были все оттенки зеленого – от тусклого, почти серого, до ослепительно-изумрудного. Вода была совершенно прозрачной, и там, под водой, тоже зеленели какие-то растения.

Трагедия в Чернобыле. Еще одна репетиция светопреставления.

Нюхаю сирень. Первый раз в этом году нюхаю сирень.

Правлю корректуру третьей книжки. Она получается вполне приличной. Правда, ее еще могут испортить (как испортили вторую).

По телевидению передают концерт Владимира Горовица. Он покинул Россию в двадцатые годы и уже тогда, в двадцатые, был знаменит. Он видел Шаляпина. Он встречался с Глазуновым и Стравинским. Он дружил с Рахманиновым. Сейчас ему за восемьдесят, но играет он как юноша. Его старческие сухие руки отменно делают свое дело, хотя ноги уже плохо держат его. Шквал аплодисментов, корзины цветов, восторг полнейший.

Дочитываю апухтинскую прозу. «Между смертью и жизнью». Безукоризненно сделанный и очень «мой» рассказ. В нем предчувствие близкой смерти. Рассказ написан в 92-м году, а в 93-м Апухтин умер.

Читал свои стихи школьникам старших классов. Как выяснилось, они неплохо разбираются в поэзии. Удивлялись что «такое печатают».

Возня с новой квартирой продолжается. Иногда, как бы очнувшись, спрашиваю себя: «А на кой леший мне все это?» Однако будто не прекращаю. Завозившись, не заметил, как пришли белые ночи и удобно, с комфортом расположились в знакомом для них городе.

Читал лекцию в студенческом общежитии. Когда закончил, студенты попросили почитать стихи. Я не стал читать, уклонился. «Как-нибудь в другой раз, – сказал, – потом когда-нибудь».

Случайный человек на улице, кажется, выпивший, рассказывает мне:

«Вот здесь, у этой церкви, в январе сорок второго я свалился. Кто-то помог встать, отвел домой. А то бы я так и остался здесь в снегу. Ходили тогда по узким тропинкам – все было снегом завалено. А из сугробов торчали ноги мертвецов. И никто не обращал на них внимания».

Сильный ветер. Наводнение. В мае это редкость. На улицах очень лохматые люди – ветер портит прически.

Когда я подошел к перекрестку, из-за угла задом выехал автомобиль и преградил мне дорогу. Я удивился и немножко испугался и дальше не пошел – повернул обратно. Теперь с опаской подхожу к перекресткам.

Литература, творимая дураками для дураков.

Но должна же быть у дураков своя, дурацкая литература!

Непрерывно жующий человек. Проходит минута, три минуты, десять минут – он все жует. Жует и смотрит сосредоточенно в одну точку. После закрывает глаза и спокойно продолжает жевать с закрытыми глазами.

Меня, живущего на равнине, всегда тянуло к горам и в горы. Даже завидев их издалека, я чувствую сильное волнение.

О, как захотелось мне в Альпы! (Я вижу их на телевизионном экране.)

О, как они величавы и прекрасны!

Первый сильный приступ астмы. Только ее мне и не хватало.

Жизнь моя быстрее и быстрее сползает вниз.

Я нездешний. Но я здесь. И нет мне дороги отсюда.

Так угодно было провидению, чтобы я был здесь. Я жертва. Одна из многих жертв одному из многих богов. Боги не могут обходиться без жертв.

Сегодня 1 июня. Начинается лето. У меня под окном, на газоне, желтый одуванчик. У Брэдбери есть повесть «Вино из одуванчиков». Слегка сентиментальная, но хорошая повесть. Она нравится всем. Но зачем делать вино из цветов?

Впервые в этом году на южном побережье. Парк в Михайловке. Высокая, сочная, свежая ярко-зеленая трава. Ранние полевые цветы. Бабочки и пчелы. Птицы. Голоса птиц – щелканье, попискиванье, посвистыванье, щебет, длинные мелодичные трели, какие-то сладострастные стоны и выкрики.

Цветет сирень. Цветут яблони. Черемуха уже отцветает.

Дворец в Михайловке. Восстановленное уже начинает разрушаться – на стенах кое-где отвалилась штукатурка.

Нижняя старая часть парка. Лужи и грязь на дороге. Комары. Множество злых, голодных комаров. Кусаются даже сквозь одежду. Иду к Знаменке. А раньше мне казалось, что от Михайловки до Знаменки два шага. Дворец в Знаменке. Он только что покрашен. Цвета традиционные – желтые и белые. Над главным входом большой двуглавый орел и вензель с инициалами: «Н. А.» Александрия. Коттедж. Готическая капелла. Придворные конюшни. Нижний петергофский парк. Петергофская фонтанная вода пахнет вроде бы болотом, но притом и еще чем-то. Трясогузка плещется в лужице. Очень женственно плещется. После очень тщательно и так же по-дамски отряхивается. Увидев меня и застыдившись, улетает.

Обратный путь. Шофер автобуса добровольно исполняет обязанности гида. Когда проезжали Знаменку, он сказал в микрофон:

«Слева от нас старинная богатая усадьба времен крепостничества».

Вторая половина нашего века породила какую-то особую молодежную культуру. Явление сие тревожит. Последствия его непредсказуемы.

На письменном столе лежат верстки двух моих книг. Ощущение непривычное. Что это – сон или провокация?

Случайно услышанное:

«Раздень очки и гляди чистыми глазами, иначе ни хрена ты не увидишь в жизни!»

В 30-е годы подвизался в советской литературе некий прозаик по фамилии Берзин. Был он плодовит и специализировался на басмачах. Почему-то его совсем забыли, хотя писать он умел и писал что требовалось. А басмачей-то ныне частенько вспоминают.

Бродил по Царскому Селу и набрел на обширный пруд с мутно-желтой водой. В нем плескалось множество почти голых людей, красных как раки от неумеренного загорания. Посреди пруда возвышался большой щит с надписью: «Купаться запрещено!»

А Федоровский собор восстанавливают.

Я не склонен думать, что беспринципность – это принцип. Человек, имеющий много лиц, лица не имеет. Можно продолжить: человека без лица человеком называть не следует.

Толстая, широкобедрая кривоногая старуха в коротеньком девичьем платьице. Отвратительная картина.

Подарили мне розу с сильным, терпким, горьковатым запахом. Нюхаю и не могу нанюхаться.

Искусство может быть умным и глупым, изощренно-культурным и варварски-примитивным. Я предпочитаю искусство умное, но не умничающее, изощренное, но не вычурное, культурное, но не слишком.

Тристан Корбьер хорош даже в не очень хороших переводах. Вышла первая его книжка на русском (переводы отдельных стихов печатались и ранее).

Он ожидая смерти жил

И умер в ожиданье жизни.

Еду в вагоне метро. Напротив меня сидят люди. За их головами в стекле окна отражается мое лицо. Оно совсем не похоже на лица этих людей, оно какое-то другое. Что это? Печать проклятия или печать избранничества? Прав был покойный отец, крикнувший мне однажды, разозлясь: «Ты выродок!»

Судьбе было угодно годами мучить меня, но не доводить все же до полнейшего отчаянья. Для творчества подобная ситуация весьма благоприятна. И я творил.

Выставка в Манеже:

«Театр. Образы и реликвии». Макеты декораций. Реквизит. Костюмы. Афиши. Портреты актеров и актрис, памятные подарки, поздравительные адреса. Фотографии, фотографии, фотографии. Каратыгин, Савина, Давыдов, Комиссаржевская, Варламов, Кшесинская, Нижинский, Павлова, Фигнер, Шаляпин, Вяльцева, Вертинский…

Настя на двух гигантских фотографиях в натуральный рост (пересъемка с увеличением). На стенде под стеклом незаконченная Настина вышивка и еще несколько фотоснимков, в том числе незнакомый мне: Настя на лошади в костюме амазонки. Рядом с нею Бискупский – тоже на лошади. Погоны у него еще не полковничьи, стало быть, фотография сравнительно ранняя.

На выставке малолюдно, тихо, хорошо.

Жила в Петербурге актриса – А. Я. Брянская, играла в Александрийском театре. Родилась она в 1820-м, а умерла в 1893 году. Когда я придумывал фамилию для героини своего романа, ничего я о ней не знал.

Два молодых человека с младенцем. Младенец на руках у того юноши, который поменьше ростом. Может быть, это и не юноша вовсе, а девица, то бишь молодая женщина – мать? Скорее всего, что так оно и есть.

Между Леонардо и Рафаэлем – бездонная пропасть. Первый величав, сдержан и загадочен. Второй – эффектен, чувствителен и простодушен.

Восточные люди часто сидят на корточках. Почему? Ведь неудобно же и утомительно сидеть на корточках!

Над нашим двором непрерывно летают стрижи. Они движутся в воздухе с огромной скоростью и ловкостью необычайной, выписывая сложные кривые, делая крутые повороты, падая вниз и возносясь в поднебесье. Какое совершенство в рисунке их острых крыльев и хвостов! Какая точность движений! И поразительная неутомимость!

Как ни странно, только сейчас, всерьез занявшись прозой, я по-настоящему ощутил вкус, вес и запах каждого слова.

В скверах пахнет свежим сеном, пахнет зрелым, полнокровным летом, разомлевшим от света и тепла.

Ирэна была неотразима. Мужчины, не сдерживаясь, выражали свое восхищение, целовали ей руки и с жадность глядели на ее обнаженные плечи. Она сидела за столом, улыбалась, поводила глазами, маленькими глотками, не закусывая, пила водку и не пьянела. Мужчины изнемогали. Я разозлился и попросил ее прикрыть плечи накидкой. Она сделала вид, что не поняла моей просьбы. Все так же улыбаясь, она глядела на меня победно.

«Какой ты ревнивец!» – сказала она немного погодя.

Не стоит слишком долго глазеть по сторонам. Надо подольше глядеть в себя. Эти граждане любят портить решетки оград. Они презирают ворота и калитки и даже не пытаются их искать. Ударив по решетке, они проламывают в ней дыру и с удовольствием пролезают в нее. Такие уж они своеобразные граждане.

Стоял у основания телебашни и глядел, как, стремительно сужаясь, уносится вверх ее длинное, ажурное, прозрачное тело.

В кинофильмах «развивающихся стран» примитивность непременно соединяется с сентиментальностью. Их названия точно соответствуют их художественным достоинствам: «Жертва обмана», «Любовь и море», «Тщетные надежды», «В погоне за счастьем»…

Типичный китч, но вполне искренний.

Заброшенная, полуразрушенная церковь у входа на Смоленское кладбище. Некоторое время в церкви размещался какой-то крохотный заводик. Сохранились сооруженные для заводика массивные металлические конструкции с лестницами, переходными мостиками. Штукатурка стен кое-где обвалилась. В окнах торчат остатки стекол. Интерьер мрачен и весьма впечатляющ. Здесь можно было бы снять отличный сюрреалистический фильм.

Братская могила на Смоленском. На массивной пирамиде красного гранита высечена надпись, гласящая о том, что здесь погребены нижние чины лейб-гвардии Финляндского полка, погибшие при взрыве в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. Далее – 11 имен. Фельдфебель, унтер-офицер, горнист, 2 ефрейтора и 6 рядовых. Страстно желая освободить народ, революционеры народа не щадили. Александр II был фаталистом. Даже после этого взрыва он ничего не сделал, чтобы надежно оградить себя от покушений.

Есть люди столь прекрасные и утонченные, что им незачем что-либо делать, что-либо творить. Они созданы для того, чтобы украшать собою мир и человечество. Чаще всего это женщины.

Каждый живет накануне смерти, но не каждый замечает. У того, кто замечает, жизнь нескучная.

То, что кажется естественным жителям этой планеты, частенько вызывает у меня недоумение. Мысль о том, что я не отсюда, пугает и радует меня.

Культура нужна богатым. Бедным нужен хлеб.

А Настя все поет:

Ищу я страстно поцелуя,

Объятий пламенных ищу,

В твоем присутствии робея,

Я вся от страсти трепещу.

И в голосе ее бархатном слышится этот страстный трепет.

До новой эпохи ужасов я уж, как видно, не доживу. И это благо.

Временами, разговаривая с кем-то, я начинаю прислушиваться к своей речи. И почти всегда она мне не нравится: и интонации какие-то неестественные, и фразы корявые, и слова неточные. Огорчаясь, я теряю нить разговора и замолкаю. А мой собеседник глядит на меня недоуменно.

Полюбил я Вивальди любовью поздней и подлинной…

Ремонт на новой квартире вчерне закончен. Начал перевозить картины. Стены оголяются. Из иных торчат уже ненужные гвозди. И как-то печально. И даже жутковато.

Приходят молодые поэты, приносят плохие стихи. Однако держатся уверенно: плохие стихи кажутся им хорошими. Деликатно говорю им: «Мне это чуждо. Попробуйте сходить к кому-нибудь еще. Кому-нибудь это может понравиться».

М. А. пришел ко мне на новую квартиру, сел в новое кресло, вытянул ноги, похлопал ладонями по подлокотникам, поглядел на стены и улыбнулся, довольный:

– Все отлично! Именно этого вам и не хватало!

Он принес мне в подарок роскошно упакованную цепочку для двери с какой-то хитрой сигнализацией. Цепочка была куплена им в Канаде.

– Такой цепочки, наверное, нет ни у кого в городе – вы можете ею гордиться.

Спросил о романе. Потом вспомнил:

– Ах да, я ведь еще не прочитал его!

Дачные впечатления.

Уплетаю прямо с куста красную смородину. Поедаю прямо на грядке уже созревший горох. Выдергиваю траву в «японском саду». Купаюсь в озере (первое за три года купание). Началась было гроза, пошел дождь, но, как бы одумавшись, тут же перестал. Туча рассеялась. Снова солнце. Снова теплынь. Снова доносятся с озера детский визг и женский хохот.

Нигде я не был, ничего не видел, ничего я не добился. Но обольстительные чувственные женщины делали мою жизнь почти сносной. Спасибо этим нежным и пылким созданьям! Спасибо горячей влаге их губ, послушному шелку их волос и ласковому бархату их кожи! Спасибо грации их жестов и музыке их голосов.

У Камиля Коро был девиз: «Стойкость и добросовестность».

Остаток жизни (вряд ли он будет продолжительным) я проживу на улице Ленина (бывшая Широкая) в доме номер 34, в квартире 13. Квартира помещается на втором этаже. Окна комнат выходят во двор и в сторону Лахтинской, окно кухни – в скверик перед главным фасадом. В доме живут мои коллеги – литераторы и их родственники. Рядом с Широкой проходят улицы с милыми смешными старинными названиями: Теряева, Плуталова, Подрезова. Бармалеева. Неподалеку протекает воспетая мною речка Карповка, на берегу которой стоят бывшие Настины доходные дома. В одном из них живет Настина внучатая племянница. Окно моей комнаты обращено на запад.

Приснился чудной красивый сон. Иду по дороге. Навстречу мне движется стадо сфинксов. Все они пегие, как коровы (по белому кирпично-красные пятна), и у каждого женская голова, знакомая женская голова (чья именно – так и не вспомнил) За стадом, ковыряя в носу, идет пастух – маленький белоголовый, голубоглазый мальчик с длинным-длинным переброшенным через плечо кнутом. Поравнявшись со мною, он вынимает палец из ноздри и вежливо здоровается. И я ему отвечаю.

– Како?

– А тако! Двояко и всяко!

– Однако!

Ефим Честняков. Талантливо. Искренно. Самобытно. Кротко. И совершенно русский дух. И совершенно русская судьба. Один из лучших российских художников нашего века.

Уличный сапожник в будке. Сухое костистое лицо. Бледная голубоватая плешь, окаймленная остатками седых волос. Железная сапожничья нога, зажатая между колен.

Моя мать плохо помнит свое дореволюционное детство. Зато 20-е годы помнит отлично. Часто вспоминает наводнение 1924 года. По улицам плыли дрова, арбузы с рынка, тумбы для афиш! Лошадей заводили на лестницы домов. Всё это было, как утверждает мама, захватывающе интересно.

Вспоминая былое, матушка употребляет слова: господа, господское («служанка у господ», «господская квартира»). Видимо, во времена нэпа в сознании простонародья «господа» еще не стали «бывшими».

В магазине «изопродукции» среди множества фотографий кошек и собак внезапно – фотография Маяковского. Рядом с поэтом оказались серый толстенький кот с круглыми, испуганно вытаращенными глазами и черный молоденький веселый пудель с блестящей пуговицей носа, с кудрявыми длинными ушами и с высунутым языком. Сам же Маяковский подстрижен под машинку и очень серьезен. Взгляд его мрачен и пронзителен.

У тротуара стоит свадебная «Волга». Она украшена лентами и цветами. Шофера не видно. На заднем сиденье, прижавшись друг к другу, неподвижно сидят жених и невеста. У них удрученный и какой-то жалкий вид.

Вид на Смольный собор и излучину Невы с противоположного берега. Прошел короткий теплый августовский дождик. Над городом – выставка разнообразнейших вечерних облаков: крошечных и огромных, буйно кудрявых и аккуратно причесанных, плотных и полупрозрачных, плоских и башнеобразных, голубых и темно-лиловых, просто серых, желто-серых, золотистых и оранжевых. Вдруг из-за темного облака вырвался солнечный луч, и его сверкающее отражение упало на воду. В облаках образовалась скважина с раскаленными, пылающими краями. В ней нежно, как-то по-девичьи зазеленел чистый небосвод.

Обе жены Леонида Андреева были женщинами черной масти. Первая жена была украинкой, вторая – еврейкой. Вероятно, это оттого, что сам Андреев был мужчиной черной масти и смахивал на красивого цыгана. В этой чернявости таилось что-то маняще-зловещее, что-то от преисподней, как и в его творениях.

Звуки клавесина. В дребезжании есть нечто нервическое, расслабленное, болезненное, но притом и магически-притягательное. Франсуа Куперен. Меланхолия Куперена. Изощренность Куперена, Судьба Куперена. И наконец, бессмертие Куперена. Положим цветы к подножию памятника великому Куперену.

Взыскуя свободы внешней, забывают о свободе внутренней, о духовном нонконформизме. А в нем-то все и дело.

Открываю наугад рукопись своего романа:

«Но все же удивительно! Как ухитрилась ты разыскать меня в этих безднах пространства, в этих безмерностях времени? Но непонятно – как удалось мне встретить тебя в неразберихе истории?»

Это о Насте. Это всё о ней.

Прости меня, Настя. Я не виноват, что роман не печатают. Я написал о тебе хороший роман.

В детстве я не замечал у себя недостатков – казался себе существом идеальным. В молодости некоторые недостатки обнаружились. Теперь же меня постоянно терзают мысли о собственном несовершенстве.

Предо мною некая окаменелость, именуемая современной русской поэзией. Предмет, достойный внимания палеонтологов.

Примитивные, темные люди не помышляют о славе и потому изначально счастливы. Вполне просвещенные, утонченные люди тоже не пекутся о славе, презирая ее. И потому они тоже счастливы. Пламя тщеславия пожирает души не вполне просвещенных и недостаточно утонченных индивидуумов… Таких немало.

Дача. Любуюсь «японским садом». Только что прошел дождь и умытые камни похорошели: они стали разноцветными – пятнистыми, полосатыми, крапчатыми. Сколько сил я потратил когда-то, перетаскивая их из лесу! И с каким удовольствием я раскладывал их по местам!

Большой длинноногий комар угодил в паутину и отчаянно машет крылышками. Пожалел его. Помог ему освободиться.

Моя пишущая машинка обладает некоторой таинственной способностью. Две недели я мучился, обдумывая отзыв на поэму А. Драгомощенко, – ни черта в голову не лезло. А сегодня утром я просто уселся за машинку, и (бывают же чудеса!) мысли потоком хлынули в мою голову! И довольно умные, вполне приемлемые мысли! Уж не сама ли машинка думала за меня?

Когда Драгомощенко пришел за отзывом, я показал ему пробные отпечатки репродукций своих картин, которые будут украшать мою «московскую» книжку.

– Плохо сделали, – сказал я. – Цвет искажен. А вот эти две, не спросив у меня разрешения, взяли и обрезали. Эту укоротили, а ту – обузили.

– Да что вы! – вскрикнул Аркадий. – Это же великолепно! Это же потрясающе, что их опубликуют! Исказили, подрезали – а все равно они хороши. Это феноменально.

С тех пор как я встал на стезю литературы, моим главным занятием стало ожидание. Годами, кротко, терпеливо я чего-то жду. Жду, когда появится в журнале очередная публикация (а она, разумеется, все откладывается и откладывается). Жду, когда со мною заключат договор на очередную книжку (с договором, конечно, не торопятся). Жду, когда книгу сдадут в производство (а эта процедура обычно затягивается). Жду, когда появится наконец верстка, жду, когда напечатанная книга поступит в продажу. А после жду рецензий на выстраданную книгу. И так далее. Я научился ждать. Я немного овладел искусством ожидания.

Есть немало людей, которым страшно нравится красоваться рядом с матушкой литературой. Обычно это люди бойкие, нагловатые, безумно общительные, болтливые и вполне бесталанные. Всех и всё они знают, о всех и обо всем высказываются с легкостью необычайной. Вокруг них всегда что-то клубится, кипит и брызжется. Общаться с ними – тяжкий крест. Но иногда все же приходится с ними общаться. Не замечать их трудно. Именно это их и радует.

Сегодня мне нездоровится. Кажется, немножко простыл. Весь день сижу дома. Правлю недавно написанные стихи. Но они плохо поддаются правке. Наверное, оттого, что мне нездоровится. Но может быть, и не следует править? Но может быть, их следует просто уничтожить?

«Грустный вальс» Сибелиуса напрасно называют грустным. Это трагический вальс.

Из Москвы сообщили, что в издательстве «Современник» вышла из печати книга моих стихов, украшенная репродукциями с моих картин.

Весь день над городом ползут печальные, но плотные тучи. То и дело идет дождь. На минутку выглянет солнце – и снова дождь, а потом опять солнце. Весь день хожу по городу, то открывая, то закрывая зонт.

Светлые легкие чайки и темные грузные вороны на чистом желтом песке репинского пляжа.

На асфальте у моих ног лежат две обгоревшие спички, этикетка от пивной бутылки и обрывок газеты с крупно напечатанным словом «ответственность». За что ответственность? Чья ответственность? Перед кем ответственность?

Держу в руках московскую книжку. Наконец-то! Мысленно кричу «ура» – вслух кричать как-то неловко.

Довольно толстый и довольно симпатичный томик. На обложке – мой «Белый пароход». Приятный формат, хорошая бумага. Отличный шрифт. Правда, репродукции не все удались, но и в таком качестве они недурны. Сто тридцать два стихотворения. Сорок три ранее не публиковались. Некоторые из них неоднократно отвергались журналами и Ленинградским отделением «Совписа». Нет, по этому поводу можно не стесняясь во все горло крикнуть «ура!»

Подошла к прилавку носатая старушка, похожая на старичка. Повела носом и ушла. Не понравилось старушке то, что лежало на прилавке. А по прилавку, мимо того, что там лежало, пробежал очень рослый, упитанный, бодрый таракан. Остановившись на миг, он поглядел вслед старушке и пошевелил усами.

В ночь с 31 августа на 1 сентября на Черном море произошла ужасная катастрофа. Крупное – грузовое – судно врезалось в пассажирский пароход, который получил гигантскую пробоину и мгновенно затонул.

Погибло свыше 400 человек.

Закон равновесия добра и зла ощущается постоянно. Вслед за приятностью непременно и неотвратимо следует неприятность. А далее – снова приятное. Так и живешь, как на волнах.

Вдруг вспомнил Петровское. Вспомнил остатки старинной усадьбы на берегу озера немыслимой красоты. Вспомнил рябины, склонившиеся к воде, сплошь красные от ягод. И молодость свою вспомнил, уже покрытую туманом времени. И взгрустнул сладостно.

Из-за горизонта, расходясь веером, тянутся длинные вечерние облака. Впрочем, может быть, наоборот, вечерние облака тянутся за горизонт, сходясь в одну точку.

Человек, с увлечением поедающий пирожок. Человек, уплетающий, пожирающий, уминающий пирожок. Человек, с аппетитом поглощающий пирожок. Человек, торопливо доедающий пирожок с капустой. Вкусный, как видно, пирожок. Да и человек, как видно, изрядно проголодался.

Немолодой мужчина разговаривает в магазине с молодой продавщицей.

– В больницу ложусь, операцию будут делать. Это не то, что ты думаешь, это совсем другое, это хуже. Нет, нет, это другое, это гораздо хуже! Да нет, говорю же тебе – это не то, что ты думаешь!

Увидев меня издали, он начинает улыбаться и идет ко мне, непрерывно улыбаясь, и крепко пожимает мне руку, продолжая улыбаться, и начинает мне что-то говорить все с той же радостно-удивленной улыбкой, и все говорит, говорит, говорит, без устали улыбаясь… А я даже не помню, как его зовут. Я даже фамилии его не помню.

– Рубль тридцать шесть! – сказала кассирша со злобой.

– Чего вы злитесь? – спросил я.

– Хочу и злюсь! – ответила кассирша опять же со злостью.

– Напрасно вы это, – сказал я. – Зачем злиться? Надо быть доброй.

– Да идите вы! – заорала кассирша с яростью.

Я даже перепугался.

Человек, то и дело высовывающий кончик языка. Чем лучше у него настроение, тем чаще этот кончик языка появляется.

По набережной, тяжело дыша, бежит немолодая женщина в спортивном костюме. У нее совершенно измученный, страдальческий вид. Жертва лечебной физкультуры.

Первый теплый день ранней холодной осени. Тепло, солнечно и немного печально. Прощался с Васильевским островом. Послезавтра мы переезжаем на Петроградскую сторону.

Упаковываю вещи. В квартире полнейший беспорядок. Зашел М. А., полюбовался хаосом. Сказал: «Теперь вижу, что переезжаете. Хорошо». Я признался ему, что пишу второй роман под названием «Конец света». «Лучше назовите его „Светопреставление“», – посоветовал он.

Ирэна пригласила меня в БДТ на современную пьесу неизвестного мне автора. Главную роль играл Лебедев. После первого акта мы ушли. Пьеса оказалась чрезмерно современной. Бедный Лебедев!

Человек с зубами, торчащими изо рта наружу. Зубы большие, кривые и желтые.

Женщина в Румянцевском сквере с тремя маленькими, серенькими, совершенно одинаковыми пуделями.

Кошка спала, растянувшись на батарее. Кончики ее лап и кончик хвоста нервно подергивались. Кошке снится тревожный сон.

Впереди меня шла высокая стройная девушка. Шла быстро – видимо, торопилась. Споткнувшись обо что-то, она остановилась – туфля соскочила с ее ноги. Я подошел, поднял туфлю и подал ее девушке. Она поблагодарила меня, надела туфлю и пошла дальше, еще больше торопясь.

Переселение благополучно закончилось. Я еще не привык к своему «кабинету» и продолжаю удивляться тому, что он у меня есть. Я еще не привык к пейзажу в своем окне и продолжаю изучать его. Он сразу же показался мне необычным, но я долго не мог найти причину этой необычности. И все же понял: пейзаж неподвижен. В нем двигаются только облака. Пейзаж в моем окне – это картина с движущимися облаками. Когда же небо безоблачно, пейзаж абсолютно неподвижен.

На трамвайной остановке подошла ко мне старушка с собачкой невнятной породы и спросила, как ей лучше добраться до Московского парка победы. Я ей ответил. Тогда она сказала, глядя на собачонку:

– Я преступница.

– Отчего же? – удивился я.

– Оттого, что не кормила ее мелом, толченой яичной скорлупой.

– Ну если раньше не кормили, так кормите теперь!

– Верно! Теперь уж непременно буду кормить Ей это необходимо для лечения. Она у меня очень старая и очень больная, – помолчав, старушка добавила, продолжая глядеть на собачонку: – Жалко, что не говорит. Не умеет. Может, и умеет, да почему-то не хочет. Молчаливая. Вот финны очень молчаливый народ. Была некая история. Один мальчик не говорил до пяти лет. Думали, он немой. Тут отец взял его на рубку леса. Неудачно подрубленное дерево стало валиться прямо на отца, и мальчик вдруг крикнул: «Батя, берегись!» Никакой он был не немой. Просто очень неразговорчивый.

– А отчего вы не едете на метро? – поинтересовался я.

– Так ведь с собаками не пускают в метро! – ответила старушка.

– Ах да, забыл совсем! – спохватился я.

Великие русские писатели были люди со странностями. Все они друг друга знали, все друг другу завидовали, и все постоянно ссорились друг с другом, доходя до крайностей, до неприличия.

Гончаров был убежден, что Тургенев его обкрадывает, что украденное он присваивает сам и дарит Флоберу. Дело дошло до суда.

После того как Белинский и Тургенев охладели к Достоевскому, сей последний сказал о них, что «дай только время, он всех их в грязь затопчет». О «Дыме» он высказался безапелляционно: «Эту книгу надо сжечь рукою палача». В «Бесах» же Федор Михайлович и впрямь втоптал кроткого Тургенева в грязь, за то что тот позволял себе быть западником и либералом.

Однако Тургенев тоже был хорош гусь. О собрании стихотворений Некрасова он написал Полонскому: «Нет! Поэзия и не ночевала тут!»

Лев Толстой писателей не любил и говорил, что они «в большинстве люди плохие, ничтожные по характерам». О Тургеневе Толстой сказал так: «Он дурной человек по холодности и бесполезности, но очень художественно-умный и никому не вредящий». 27 мая 1961 года у Фета в Степановке Толстой и Тургенев едва не подрались. Пахло дуэлью.

Саша Житинский, оказывается, похож на Мопассана. А Леонид Андреев был похож на Доде.

Баронесса Вревская была женщиной поразительной, но вряд ли (судя по портрету) красивой. Она мечтала о подвиге и совершила его.

Разбирал старые папки с рукописями и наткнулся на позабытое – на переделку «Стеклянного зверинца» Уильямса для Театра музыкальной комедии, начатую в 1980 году. Помнится, Уильямс тогда казался мне слишком простым и реалистичным рядом с Ануем, Дюрренматтом и Ионеско, и работал я без особого аппетита. А теперь вот перечитал все сделанное, и мне понравилось. И жалко мне стало, что мюзикл так и не был поставлен.

Взял томик с пьесами Уильямса, полистал и увлекся. Не так уж он прост, этот Уильямс.

Болела грудь. Одолевали мрачные мысли. Погасил свет. Лег на тахту и задремал. Проснулся от звуков прекрасной, страстной, величавой и очень знакомой музыки. Лежал, слушал и почему-то все не мог припомнить, что же это. А это был Бетховен. Девятая симфония.

Сел на трамвай тридцать первого маршрута. Вышел на Стрелке Васильевского. Долго глядел на Биржу, на Петропавловку, на дворцы, на Троицкий мост. Потом устроился на скамейке и закурил трубку. Надо мною нависали уже голые ветки деревьев. Мимо по дорожке прополз уже засохший опавший лист. За моей спиной к заливу проплыла длинная самоходная баржа. Выкурив трубку, сел на троллейбус и вернулся восвояси. Моя вечерняя прогулка была приятной и впечатляющей.

Заглянул в Лавку писателей. «Обычного часа» там еще нет. Но звонят читатели, интересуются, когда его можно будет приобрести.

Несомненно что:

1) Человечество непоправимо и неодолима его тяга ко злу.

2) До конца света мне не дожить, но дожив до той поры, когда конец света стал вполне возможен, я постиг все мрачное величие роковой человеческой истории.

3) Дело мое, творимое с предельной для меня добросовестностью, радует лишь немногих и остальных никогда не обрадует.

4) Я не совершил ни одной ошибки и живу по совести, но погибель моя, окончательная моя погибель, неминуема.

5) Тайна бытия так и не открывается мне.

Вечер теплый и тихий. Сижу в скверике перед своим домом, дышу свежим воздухом и гляжу на освещенные окна писательских квартир. На окнах висят вполне обывательские шторы с цветочками и тюлевые занавески. Видны также цветы в горшках тоже вполне обывательского вида. Кое-где шторы слегка раздвинуты, и можно полюбоваться люстрами, свисающими с потолков, коврами и картинами, висящими на стенах. Не слишком роскошно живут мои коллеги. Скромненько живут. Вот и я рядом с ними буду жить скромненько, почти по-пролетарски.

Впервые в жизни наблюдаю полное лунное затмение. Погода отличная, небо чистое и ничто не мешает разглядывать ночное светило в столь необычном для него состоянии. Наползая с одного боку, тень закрыла почти весь лунный диск. Остался лишь маленький сверкающий серп. Но и он вскоре исчез. Затменная луна приобрела тускло-розовый оттенок и стала похожа на перезревший персик.

Снова заговорили о летающих тарелках. На сей раз статья в «Комсомолке». Небрежно-развязный тон. Плоский юмор. Всё отрицается и высмеивается. Но в конце статьи написано, что работает комиссия, что собираются факты, что есть во всем этом нечто, но страшного ничего в этом, конечно же, нет и быть не может.

«Обычный час» поступил наконец-то в продажу. В Доме книги спокойненько лежит на прилавке – его не берут. Продавщица Люся успокоила меня: «Подождите, всё разберут, ничего не останется».

Взял томик, подержал его на ладони. Когда-то говорил я себе: «Увидеть бы свою книжку, иллюстрированную своими картинами! После этого можно и умереть». Вот она – эта книжка! Вот они – мои картины! Не ради этой ли книжонки я на свет родился?

Лунища над городом огромная и яркая прямо-таки до неприличия. Оголтелая какая-то.

Полюбил я Карповку нежной, тихой любовью. Что-то в этой скромнейшей речушке трогает меня.

Самый опасный человеческий инстинкт – инстинкт самоутверждения. Его проявления неприятны уже в розовом детском возрасте. Взрослые же, самоутверждаясь, частенько творят чудовищные вещи.

Человек с походкой, красноречиво говорящей о том, что он чрезвычайно высокого о себе мнения. Видеть его походку просто противно.

Шорох узких, мертвых, легких листьев, влекомых ветром по сухому, чистому, холодному асфальту.

И все же самое любимое занятие – хождение по городу, блуждание по дворам и переулкам, стояние у оград на набережных, сидение на скамейках в скверах, заглядывание в парадные и подворотни, рассматривание магазинных витрин и изучение театральных афиш. Этим я могу заниматься без устали целыми днями.

Две неопрятные старухи в сосисочной. В лицах еле заметные остатки былой интеллигентности. Едят сосиски руками. Чавкают.

Девушка в светлом плащике в Конюшенном. Сзади на капюшоне нечто, похожее на ленточку, кокетливо и очень мило завязано бантиком. Лица не видно.

В Доме книги 500 томиков «Обычного часа» было продано за три дня. В других магазинах центральной части города тоже все уже распродано. Сегодня после очередной лекции меня обступили студенты – у каждого в руках была моя книжица. Пришлось ставить автографы.

Придя домой, взглянул на Настину фотографию. Настя была как-то особенно печальна и смотрела на меня с укором. Давно не посещал я ее могилу, вот что.

Лаборантка кафедры Ниночка сказала, что моей судьбе можно позавидовать. Ниночке 20 лет. Она учится на вечернем отделении нашего факультета. Она купила 10 экземпляров моего сборника для всех своих друзей.

Перепечатываю начисто стихи последних лет (были только черновики). И все сомневаюсь: хорошо это или дурно? И все переделываю, исправляю, сокращаю, дополняю. А казалось мне, что стихи уже отлежались и я их скоренько – раз, раз – отстучу на машинке.

Еще раз «Хортиус музикус». Лакомство для слуха и для глаз. Изысканное благозвучие женских и мужских голосов. Изысканное звучание неведомых старинных инструментов. Изысканная гамма цветов в костюмах (палевые, бледно-серые, бледно-фиолетовые и бледно-зеленые тона). Изысканно плавные, как в танце, движения музыкантов, медленные перемещения их на эстраде. Все предельно изысканно и предельно благородно. Чудесно, что можно услышать и увидеть такое в конце нашего, отнюдь не изысканного столетия.

Петропавловка вечером.

Безлюдно. Чисто. И как-то торжественно. Горят все фонари, и ярко освещенная колокольня собора сияет на фоне густо-синего, почти черного неба.

У Пьеро делла Франческа – величие, у Боттичелли – изящество, у Микеланджело – сила, у Жоржа де Латура – загадочность.

Книга о Максе Клингере.

Символизм и местами почти сюрреализм. Волнует. Однако моего любимого «Вечера» в книге нет. Это полотно находилось в частном собрании, и вполне вероятно, что оно уже не существует.

Вытащил репродукцию из своего самодельного альбома и долго упивался этим шедевром. Пожалуй, нет другого произведения живописи, которое столь же красноречиво говорит мне о красоте, таинственности и бренности бытия.

Навстречу мне по тротуару шли детсадовские ребятишки.

«Дедушка! Дедушка!» – стали говорить они, показывая на меня пальцем. Я же улыбался, а самому было обидно: Какой я дедушка? Я еще совсем не старый!

Позвонил Ирэне.

– Ну как ты? Все хорошеешь?

– Нет, не хорошею. И так хороша.

«И верно, – подумал я, – зачем ей еще хорошеть? Куда уж больше!»

Экономика – штука серьезная. В 1943 году военно-экономический потенциал США в полтора раза превышал потенциал стран «оси». Если прибавить экономику СССР, Англии и Канады, то становится очевидно, что у Гитлера и его союзников не было ни малейших шансов на благополучный исход войны. Однако в 1945 году «камикадзе» врезались в американские авианосцы, а немецкие подростки в упор стреляли фаустпатронами в советские танки.

Гитлер совершил грубейшую ошибку: не прикончив Англию, он напал на Россию. Непростительное легкомыслие и прямо-таки детскую самоуверенность продемонстрировали и японцы, напав на Перл-Харбор.

Агрессорам, как правило, не хватает рассудительности. Вероятно, поэтому они столь часто терпят катастрофические поражения.

Самый большой пассажирский пароход «Титаник» напоролся на айсберг во время первого же своего плавания. Самый большой дирижабль «Гинденбург» загорелся во время первого своего полета. Самые монументальные творения техники почему-то оказывались недолговечными.

Был вечер. Я сидел на скамейке перед своим домом и курил трубку. Надо мною в чистом, глубоком темно-синем небе висела яркая, пятнистая, почти круглая луна. Она смотрела на меня, а я поглядывал на нее. Мы смотрели друг на друга в полном молчании.

Вернувшись домой, я поглядел в окно и опять увидел луну. «Может быть, это другая?» – подумал я, несколько смутившись.

Но это была та же самая луна, безо всяких сомнений. И она по-прежнему взирала на меня. «Чего ей от меня надо?» – подумал я и задернул на окне штору. Однако материя была не очень плотной, и сквозь нее я видел светлое круглое пятно. «Вот привязалась!» – подумал я с раздражением.

Популярное нынче словечко «отвратно» – отвратительно. Пошлый, безумный жаргон захлестывает русскую речь.

Дед Фридриха Ницше был автором благочестивого трактата «О вечности и нерушимости христианской веры».

Главный редактор «Невы» вернул мне мой роман.

«Мы тут посовещались и пришли к выводу, что напечатать это все-таки не сможем. Написано прекрасно, но с вашим восприятием предреволюционной России трудно согласиться. Увы».

Роман пролежал в «Неве» более года.

Вот видишь, Настя, что получается. Никак нам тобою не пробиться к людям. Мешают.

Персонаж одного из чеховских рассказов, написанного в 1890-х годах, говорит с уверенностью: «Хорошая будет жизнь лет через пятьдесят».

Два страшных зверя – хамство и фанатизм. Когда они объединяются, возникает зверь сверхстрашный, зверь ужасающий.

За две книжки заплатят мне кое-что. Но на переселение в новую квартиру тоже ушло немало. Отдам долги и снова стану нищим. Почти как Басё. Счастливчик Томас Манн. В пятьдесят четыре года (в моем нынешнем возрасте) он получил Нобелевскую премию.

В очереди у пивного ларька мне захотелось написать роман под названием «Ожидание». Тут же и сюжетец наметился. Но вслед за этим я сообразил, что это всего лишь вариант «В ожидании Годо», и очень опечалился.

Если подумать, то выясняется, что я сижу не на двух, не на трех, а на десяти стульях. Как я умудряюсь это делать, сам не понимаю.

Если еще подумать, то оказывается, что всю жизнь я брожу по бесконечной темной пещере. Брожу без фонаря, наощупь. Если еще немножко… Впрочем, хватит.

Для творчества требуется легкое безумие или легкое опьянение. Полнейшая разумность и полнейшая трезвость творчеству не способствуют.

В прыгающих ритмах раннего негритянского джаза есть нечто обезьянье.

Шопенгауэр говорил, что терпение – это подлинная храбрость. Стало быть, я отчаянный храбрец…

Сегодня я хорошо прочитал лекцию о живописи кватроченто. Быть может, даже очень хорошо – кратко и вдохновенно. Мазаччо, делла Франческа, Мантенья, Джованни Беллини…

Сегодня я вполне доволен собой.

Афродита Милосская. Пожалуй, слишком носата и чрезмерно плечиста. Но груди ее идеальны, а пупок – выше всех похвал.

Фантастическое слово – ЛЕНЛЕСБУМСТРОЙСНАБСБЫТ. Однако довольно здорово.

М. А. исполнилось семьдесят. Торжественное чествование в Доме офицеров. Прочувственные речи, цветы, подарки, поздравительные телеграммы, пионеры в красных галстуках, ветераны в орденах до пояса, духовой оркестр, аплодисменты, аплодисменты и снова цветы.

Между столиков кафе, скучая, бродила довольно упитанная серая кошка. Взяв чашку кофе и пару шоколадных конфет, сел за столик. Кошка тут же уселась на соседний стул и стала смотреть на меня просительно. Отломил кусочек конфеты и предложил его ей. Она понюхала, но есть не стала и продолжала все с тем же просительным выражением глядеть на меня. Тогда я смял пальцами обертку от конфеты, сделал из нее шарик и положил его перед кошкой. Она тут же ударила лапой по шарику, сбросила его на пол и кинулась ему вдогонку. Выпив кофе, я еще долго наблюдал за играющей кошкой, за ее прыжками, за её возней и беготней. Кошка играла с наслаждением.

И опять студенты подходят ко мне с моей книжкой и просят автографа. И начинает мне казаться, что стихи мои читают только мои студенты.

Вдруг – внезапный, острый, почти убийственный приступ тоски. Говорю себе: полно! Полно! Все хорошо! Все чудно! Нет причины для печали! Нет! Никаких, совершенно никаких причин нет! Но долго еще не могу успокоиться.

Мастерская по ремонту часов. Стою в очереди. По залу бегает крохотный мальчик – полуторагодовалый, не старше. Толстенький, лохматенький, смешно, не по возрасту одетый. Залезает на кресла, сползает с них на пол, ползает по полу, снова бегает и все лепечет что-то на непонятном детском языке, и все улыбается, и все поглядывает по сторонам как-то лукаво.

«Вот кому можно позавидовать, – думаю, – вот кто поистине блажен»!

Человек, похожий на меня. Тот же рост, та же фигура, тот же цвет глаз, та же седеющая борода. Только ему можно дать уже больше пятидесяти. Только весь он какой-то помятый, потертый, и взгляд у него какой-то тусклый – взгляд неудачника.

Таким я могу стать лет через десять, если не помру лет через пять.

Томительной была та недолгая, туманная и тревожная эпоха, когда уходил век минувший и возникал век нынешний. Но как блистательно она запечатлелась в литературе! Уайльд, Метерлинк, Стриндберг, Гамсун, Ибсен, Цвейг, Роллан, Киплинг, Лондон, Уэллс, Пиранделло, д’Аннунцио, Франс, Чехов, Андреев, Бунин, Белый. Это только проза.

М.А. вернулся с московского чествования. Я пришел к нему со своим подарком – специально написанной картиной. А он тут же подарил мне роскошно изданную книгу о Петрове-Водкине. Я до того растрогался, что поцеловал его в щеку. А о том, как было там, в Москве, он не стал рассказывать.

«Все было прилично, – сказал, – но слава богу, что все это кончилось».

Не люблю цыганок, людей в темных очках и оптимистов. Цыганок – оттого, что наглые и грязные, людей в темных очках – оттого, что прячут глаза, а оптимистов – оттого, что слишком часто улыбаются.

В городе много старушек. И все они со старенькими собачками. Смотреть на них (и на старушек, и на собачек) без слез невозможно.

Неподалеку от нас, на Шамшева, располагается городской клуб Общества слепых, и я часто встречаю слепцов с палочками, молодых и старых. Слепые женщины почти не попадаются – всё мужчины. Вид у них вполне опрятный, не то чтобы счастливый, но и не несчастный.

Длинный след реактивного самолета на неожиданно чистом, бледно-голубом декабрьском небе. Он напоминает скелет какой-то гигантской рептилии. Отчетливо видны постепенно уменьшающиеся и исчезающие позвонки.

Долгая, теплая, небывалая (не припомню такую) интригующая осень. Зиме, небось, давно уже не терпится. Зима, небось, злится.

В 4 часа дня уже темнеет. Но какие закаты над заливом! Загляденье!

В Доме писателей появилась новая секретарша. Всякий раз, когда звонил ей по разным делам, перевирал ее имя и отчество. Называл ее Мариной Федоровной, Марией Феоктистовной или еще как-нибудь в том же духе. И всякий раз она вежливо, спокойно меня поправляла приятным, женственным голосом: «Маргарита Феликсовна!» А сегодня впервые ее увидел и восхитился: высокая, стройная, светлоглазая блондинка с тонкими, благородными чертами лица. Восхитился и немного растерялся. И замешкался (получив нужную бумажку, не сразу ушел). «Вам еще что-нибудь?» – спросила она, поглядев на меня внимательно и все тем же милым голосом. «Нет, спасибо, мне ничего больше не требуется», – ответил я, сожалея, что пора уходить.

Печально быть поэтом пушкинской поры. Печально и слегка унизительно быть в свите, быть в тени великана.

Машины уносятся по прямому проспекту к розовому закату. Машины въезжают в закат и исчезают в нем. Закат проглатывает машины одну за другой. Закат прожорлив.

Внезапно наткнулся на неизвестное мне стихотворение Виктора Гюго «Надпись на экземпляре „Божественной комедии“». Оно поразительно похоже на мое «Когда-то был я камнем придорожным». Кто-нибудь обвинит меня в плагиате.

Гюго был всего лишь на три года младше Пушкина. Свои романтические восторги он весьма успешно совмещал с феноменальным трудолюбием и всё писал, писал, писал… до глубокой старости.

Что, если бы Пушкин дожил до восьмидесяти трех?

В последние дни Настя на фотографии как-то особенно печальна. Она огорчена, что роман о ней категорически отвергнут, и утешить мне ее нечем. Правда, в «Пригородном пейзаже» опубликованы два стихотворения о ней. Хоть маленькое, но утешение.

Филармония, большой зал. Первое отделение – Моцарт, 29-я симфония. Второе отделение – Гершвин. Два произведения – «Вариации для фортепиано с оркестром» и «Рапсодия № 2 для фортепиано с оркестром» впервые исполняются в Ленинграде. Третье весьма известно – симфоническая поэма «Американец в Париже».

Слева от меня сидит Ирэна. Она, как всегда, прелестна. Время от времени я поглядываю на ее профиль. Она чувствует это и едва заметно улыбается. Концерт заканчивается. Публика долго аплодирует. Дирижеру подносят цветы. Ирэна склоняется ко мне:

– Ты знаешь, в один момент я едва не упала в обморок!

– Неужто? – изумляюсь я.

– Да, представь себе! А ты думал, что я равнодушна к музыке?

– Нет, я этого не думал. Но и не предполагал, что серьезная музыка столь впечатлит тебя.

– Напрасно не предполагал! – говорит Ирэна, взглянув на меня с укором.

Не люблю я пройдох и проныр. Не люблю ловкачей. Наверное, оттого, что сам неловок.

Вышла из печати книга моих стихов, изданная ленинградским отделением «Совписа». На шмуцтитуле моя фотография – я выгляжу молодо и эффектно.

Две книжки сразу! Чего же мне еще желать? И на что же мне теперь жаловаться? Экий я счастливчик! Даже противно.

Обретенный мною кабинет делает меня сибаритом. Ложусь спать не ранее трех часов ночи. Просыпаюсь не раньше десяти и еще долго нежусь в постели, размышляя о том о сем или предаваясь воспоминаниям о давно ушедшей и полузабытой молодости.

Привез домой купленные в Лавке писателей 100 экземпляров «Обычного часа», сложил их в шкаф и успокоился. Действительно – чего мне еще желать?

Еще один панфиловский фильм – «Тема». Чурикова, как всегда, хороша. А главный герой – драматург чем-то смахивает на меня. Не судьбой, но характером, натурой своей. Столь же нервозен и столь же склонен к рефлексии.

Действие фильма происходит в Суздале. Приятно было поглядеть на знакомые церкви.

Сегодня ночью в нашем дворе или где-то рядом с ним долго лаяли собаки. Как в деревне.

Антонелло да Мессина, «Святой Иероним в своей келье». Слева от Иеронима в глубине обширного, похожего на интерьер церкви помещения – окно. В окне идиллический пейзаж с деревьями, озером и холмами на горизонте. Справа – сводчатая галерея. По галерее прямо к зрителю движется лев. Он весь в тени и поэтому почти черный. Он похож на остриженного черного пуделя. На самом переднем плане – павлин, еще какая-то неизвестная мне птица и хорошо начищенный медный таз. Иероним, облаченный в красную сутану читает толстый фолиант. У его ног стоят две вазы с цветами и сидит небольшая серая кошка. В картине очень тихо. Мягкая поступь царя зверей совсем не слышна.

Александр Блок внешне был чем-то похож на Александра Пушкина.

Все подписываю, подписываю, подписываю и все дарю, дарю, дарю свои сборники. Устал сочинять дарственные надписи.

Человек с большим носом, толстыми черными бровями, толстыми черными усами, толстыми красными губами, выпуклыми черными глазами и резким, жирным, рокочущим голосом. Перед ним на столе бефстроганов с картофельным пюре, стакан сметаны и ложка для супа. Он выливает полстакана в бефстроганов и пюре, размешивает все ложкой и ест эту неаппетитную жижу, то и дело облизывая свои толстые красные губы толстым красным языком.

Курносый плешивец, похожий на сатира. Однако в очках. Сатир в очках – это нетривиально.

Как всегда в декабре, заказываю в Лавке писателей литературу на следующий год. Перебирая карточки с названиями книг, выходящих в 1987 году, наткнулся на «Жизнь Арсеньева». В аннотации Бунин был назван «великим русским писателем». Через 34 года после смерти к нему пришло наконец подлинное признание. А помнится, называли его когда-то «видным», потом «известным», потом «выдающимся». Примите же, дорогой Иван Алексеевич, мое поздравление с полнейшей, блистательной победой!

Исторические повести Виктора Сосноры. Красивая, энергичная, вполне современная проза.

15 лет тому назад подарили мне «Александрийские песни» Михаила Кузмина. Они меня удивили и немножко огорчили: оказывается, и до меня писали верлибром в России, и недурно писали. Но вскоре я лишился «Александрийских песен».

И вот вчера мне снова их подарили, и я снова их прочитал, и они понравились мне еще больше. И есть в этой истории с потерянными и вновь обретенными «Александрийскими песнями» какая-то таинственность.

Изощренный и вдохновенный искусствоведческий анализ гойевских «мах» (здесь их называют «цыганками»). И жалко способного аналитика: как любит он живопись, как тонко и глубоко ее чувствует, а вот живописцем все же не стал – обречен комментировать то, что создают другие. Для того чтобы стать хорошим искусствоведом, надо быть от природы лишенным самолюбия или надо найти в себе силы, чтобы лишиться его.

Невозможно представить себе Чехова без пенсне. И вот портрет его (наброски Серова и Левитана) с «голыми» глазами. И это не Чехов, совершенно не Чехов – какой-то мелкий, посредственный, случайный человек. Не для того ли он и носил пенсне, чтобы быть похожим на Чехова?

Я стал отвратительно самодовольным. Бывало, если месяц-другой не идут стихи, меня охватывает беспокойство. А вот уже почти год ни стихов, ни прозы, а я спокоен. Неужто и впрямь творческая энергия моя иссякла?

Уолтер Лорд, «Последняя ночь „Титаника“». Спокойное повествование о кошмарном событии. Неизвестные мне ранее обстоятельства:

«Титаник» был не только самым большим, но и самым роскошным пароходом начала века.

Все погибшие (1500 человек) были пассажирами 3-го класса.

В течение двух с половиной часов, пока корабль тонул, в десяти милях от него неподвижно стояло другое крупное судно, которое не оказало никакой помощи. До самых последних минут на «Титанике» играл корабельный оркестр.

Вместе с родителями утонули дети (53 человека).

На дно океана погрузился также бесценный манускрипт «Рубайата» Омара Хайяма.

Самое загадочное во всей этой печальной истории то, что за 14 лет до катастрофы некий Морган Робертсон опубликовал роман, в котором было подробно описано все то, что стряслось с «Титаником». И даже название лайнера он почти предсказал. В романе гигантский корабль назван «Титан».

С «Титаника» начались великие ужасы двадцатого столетия. Его гибель – эскиз грядущего светопреставления.

И опять мои стихи опубликованы в «Неве». Шесть неплохих стихотворений. Подарок к Новому году.

Урожай этого года довольно обилен: две книжки и две журнальные публикации.

А «Зеленые берега» читает Д. Гранин (по просьбе М. А.).

1987

Одной античной культуры человечеству вполне хватило бы. Рядом с нею все остальное выглядит необязательным.

Дед Мороз на самодельном новогоднем плакате. Толстенький, губастый, со взъерошенной бородой. Очень смешной Дед Мороз. Рядом с ним такие же смешные часы с маятником и не менее смешная покосившаяся елка. Снегирь на елке тоже смешной.

Хамоватая кассирша в галантерейном магазине. Она сердита. Она недовольна покупательницей.

– У, ё-ка-лэ-мэ-нэ! Чего она подходит за вторым чеком? Опупеть можно!

Стужа стоит лютая.

По ночам морозы до сорока градусов. Весь город заиндевел. Птицы исчезли – то ли все замерзли, то ли куда-то попрятались. А по радио обещают, что будет еще холоднее. Дует какой-то злой арктический, северо-западный ветер. Дует и дует с упорством редкостным. Словом, бедственные настали времена.

Французы пытаются поднять со дна моря свои корабли, затонувшие во время морского сражении при Абукире. Жители побережья полагают, что им не удастся это сделать – помешают русалки, которые поселились в кораблях. Русалки и впрямь настроены весьма решительно – три водолаза уже погибли.

В китайской и японской литературе то и дело натыкаюсь на яшму. На Востоке яшма – символ мудрости.

В китайской и японской поэзии поэт – всегда отшельник или странник, одинокий, нищий мудрец, проводящий дни свои наедине с природой. Я тоже отшельник, одиноко и смиренно живущий в этом загадочно-печальном, некогда блистательном городе.

И еще у китайцев и японцев на каждом шагу упоминаются стороны света: «северная стена», «западная беседка», «восточные ворота», «южные покои». От этой постоянной ориентированности в пространстве возникает ощущение некоей вселенской значительности того, о чем идет речь.

А у японцев с глубокой древности – культ самоубийства. Многие исторические личности покинули сей мир именно таким способом, прихватив с собою своих ближайших родственников, а иногда и преданных слуг.

По традиции японки чернили свои зубы. Это считалось красивым. Европейцу недоступно понимание такой «красоты» – красоты женщины со сплошь гнилыми зубами или вообще беззубой.

Не здесь ли и разверзается та бездна, которая всегда отсекала Восток от Запада?

При всем том какой утонченный эстетизм присущ японской культуре! И как он в общем-то понятен просвещенному европейцу.

Зима по-прежнему лютует. Иду по улице, мороз обжигает лицо. Скосив глаза, гляжу на свой нос – не белый ли он? Снимаю варежку, подношу ладонь к носу. Через полминуты ладонь начинает мерзнуть. Снова сую руку в варежку, и опять мороз жжет острый кончик моего носа.

Навстречу движется юная прелестница с изящно подкрашенным лицом (могла бы и не подкрашиваться). Брови и ресницы ее заиндевели (истинная Снегурочка), изо рта и ноздрей вырываются клубы пара (как у Змея Горыныча).

Как говорят, Гумилеву не чуждо было фатовство. Он любил показаться на людях с томиком французских поэтов в руке. Это фатовство есть и в стихах Гумилева. Да и в стихах прочих, подвизавшихся в «Аполлоне».

Валентин Серов был очень талантлив, но не очень смел. Он был старательным учеником, а учителями были Уистлер, Сарджент, Цорн, Эдуард Мане. Прежде всего, пожалуй, Уистлер.

Из американских художников XX века ближе всех мне, пожалуй, Хоппер. Он неоднозначен. Он замаскированный сюрреалист. И хорошо, что хорошо замаскированный.

И все же – как восхитительно, как до слащавости красиво я одинок в искусстве! В молодости я представлял себе это грядущее свое одиночество. Но не предполагал, что оно окажется столь избыточно прекрасным.

А все же немножко смешно, что христиане не любят евреев, поклоняясь еврейке Марии и сыну ее Иисусу.

Право на пессимизм и право на отчаянье. Это тоже права человека.

Пришло время и для Льва Бакста. Издательство «Аврора» выпустило роскошную монографию о нем, отпечатанную австрийской фирмой «Глобус».

Волны изысканных эротических ощущений. Соблазнительно порочная Наоми у Танидзаки, чувственные танцовщицы Бакста и близость прелестной Ирэны – ее лицо совсем рядом и вкус ее теплых, влажных губ (прощальный поцелуй на перроне в метро – отправилась «на воды в Карлсбад» по профсоюзной путевке).

Когда-то была у меня живописная рыжая борода. Теперь она серая с металлическим тусклым блеском. Скоро станет белой. На лицо мое выпадет снег. И никогда уже не растает.

Вряд ли Леонид Андреев был всерьез религиозен. Но в прозе его то и дело попадаются священники. Оттого, наверное, что они по роду своих занятий были близки к тайнам бытия, близки к абсолюту.

Эротический сон. Молодая, белотелая, широкозадая блондинка в объятиях бородатого, гнедого, толстоногого кентавра. Вначале сон был черно-белый, а после он вдруг стал цветным. И я во сне удивился этому. И подумал удовлетворенно: вот неопровержимое доказательство того, что мне снятся цветные сны! И проснувшись, еще долго удивлялся.

Я лентяй. Мой организм противится всякому деянию, даже приятному. И всякое деяние я вынужден начинать с преодоления этого сопротивления.

Увидел женщину со страшно обезображенным лицом – вся нижняя его часть была покрыта крупными багровыми шрамами. Но подойдя поближе, едва не рассмеялся: лицо женщины было прикрыто снизу платком с абстрактным, необычным рисунком.

В кузове грузовика стоит трактор. Его капот заботливо прикрыт теплой попонкой. Край попонки шевелит ветер.

Зимние березы не менее привлекательны, чем летние. Пожалуй, они даже изящнее, чем летние, – виден весь тонкий рисунок их ветвей.

Церковь в Терийоках полностью восстановлена. Какая она красотка! Медные купола и подзоры потемнели, и от этого стены кажутся ослепительно белыми. Как белый лебедь стоит она на пригорке в окружении заснеженных сосен и елей. А золотые кресты вознеслись высоко-высоко в голубовато-серое, полупрозрачное небо.

Около церкви две веселые девицы, хохоча, толкают друг друга в снег. Одна из них падает, смешно задрав ноги. Хохот усиливается.

Магия прибрежного шоссе. Оно волнует меня даже больше, чем само море. Почему?

Шум прибрежных деревьев. Дыхание морского зимнего ветра. Комки снега, падающие с ветвей.

Некий клуб под смешным названием – «Водоканал». Небольшой зал полон – свободных мест совсем нет. На сцене стол, накрытый зеленой скатертью. За столом я, Аркадий Драгомощенко и трое неизвестных мне молодых московских поэтов. Первым начинает Аркадий, потом – я, после – москвичи. Я читаю неопубликованное. Две девушки подносят мне цветы. Кто-то просит поставить автограф на книжке.

Жил я, терпеливо стиснув зубы, и годами ждал чуда. Кое-чего я дождался, но это не чудо. Живу дальше, по-прежнему стиснув зубы, но уже ничего не жду. Ждать надоело.

Молодой, очень левый режиссер Сокуров. Два фильма. Первый – «Элегия» – о Шаляпине. Красиво сделано и впечатляет. Неизвестные документальные кадры. Свежий и смелый взгляд на щекотливые «шаляпинские проблемы». Второй – экстравагантная экранизация пьесы Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца». Эффектные детали, но в целом весьма эклектично и по-ученически.

После просмотра выступал автор. Держался очень уверенно Разоблачал и пророчествовал. Говорил о грядущем неминуемом триумфе отечественного кинематографа.

Второй раз «Солярис» Тарковского. Впечатление сильнейшее. (В первый раз оно было так себе.) Всё почти безукоризненно. Хорошо и в общем, и в мелочах. И то, что в кадре, и то, что за кадром. Умно и человечно.

Нет никакой тайны смерти. Все, что когда-то родилось, должно умереть. Загадочно только рождение. Загадочна сама жизнь. Таинственно бытие.

Вполне случайно купил в магазине открытку. На ней воспроизведена картина неизвестного мне живописца Вяйне Биометера (?) «Стрелок из лука».

На берегу спокойного и, как видно, глубокого пруда, опустившись на колено, стройный обнаженный юноша натягивает тетиву лука. Рядом с юношей цветущий розовый куст. Пруд зелено-голубой, бирюзовый. Тело юноши белое, как бы мраморное. Камни у берега серые. А розы желтые, чайные. Утонченно-благородная гамма. Почему пруд так неподвижен? Почему юноша обнажен? В кого он стреляет? И где это все – на грешной земле или в садах Эдема? Тут же припомнился «Вечер» Клингера.

150 лет со дня смерти Пушкина. Статьи, концерты, поэтические вечера, теле- и радиопередачи.

Официальная версия – Пушкина погубили Николай I и придворная «чернь». Официальная, но не единственная.

В журнале «Ленинград» (№ 13–14, 1944 год) некий Б. Казанский утверждает, что русского гения погубили немцы (для 44-го года эта версия была очень своевременной).

И правда: Бенкендорф – немец, Дубельт – немец, Нессельроде – немец. Дантеса судили немцы, оттого и приговор был мягок! После дуэли Данзас стал искать врача. Все врачи были немцами, и ни одного не оказалось дома, все они, мерзавцы, в это время обедали (неспроста!) Наконец нашелся хирург Задлер – типичнейший немец. Что касается Арендта, то этот «фриц» просто-напросто убил гения по заданию Николая. Последний, как известно, тоже был германцем – в его жилах было лишь несколько капель русской крови. Таким образом, в 1837 году немцы нанесли России первый удар.

Все своеобразное в искусстве вызывает неприязнь у массового потребителя. Всякое проявление незаурядности раздражает и озлобляет заурядного человека. История мировой культуры – это история непрерывной борьбы художников за право быть незаурядным.

Пришел в гости. Ко мне подсели двое – молодая женщина и молодой мужчина. Женщина стала говорить, что стихи мои однообразны и потому их скучно читать. А мужчина сказал, что это не стихи, а проза.

Я слушал их и думал: «Зачем они мне это говорят? Ведь я не спрашивал их, как они относятся к моей работе». Попытался перевести разговор на другую тему, но они не унимались. Вероятно, они искренне хотели избавить меня от заблуждений, хотели помочь мне найти правильный путь в поэзии. Их нотации стали меня раздражать, и я произнес несколько резких фраз. Тогда мужчина, самоуверенно улыбаясь, дал мне понять, что я не способен воспринимать критику, а женщина, обидевшись, ушла в другую комнату.

Фотографии современного Нью-Йорка. Скопище гигантских башен. Кажется, что их чудовищные кристаллы торчат прямо из воды. Все чрезмерно. Все грандиозно. Все ни с чем не сравнимо. Такое впечатление производят фотографии. А какое впечатление произведет натура?

В Нью-Йорке мне уже бывать. И в Париже мне уже не бывать. И в Венеции мне уже не бывать. Это точно.

Спортсмены-пловцы теперь бреют тело. Обнаружили, что волосы мешают им ставить новые рекорды.

Как хорош был спорт у древних эллинов.

Сегодня 15 февраля. Сегодня Сретенье. Сегодня мы с Леной Ш. украсили Настину часовню свежими восковыми цветами – розами и гвоздиками. Настя умерла на Сретенье.

День Настиной смерти – 17 февраля (4-е по старому стилю).

Один стою перед Настиной могилой. Вечер. Фиолетовые февральские сумерки. Вдали уже загорается неон. Неумолкающий гул за кладбищенской оградой – поток машин обтекает кладбище по берегу Невы.

Уже 74 года Настя отсутствует в мире. А присутствовала она в нем всего лишь 41 год. Такая арифметика.

Вхожу в собор. Покупаю свечку. Зажигаю ее у распятия. Вечерня уже началась. Служба идет у бокового алтаря; в центральной части собора – леса: еще не закончена реставрация.

Зашел в Дом книги. В отделе поэзии продавщица Люся помахала у меня перед носом моим совписовским, ленинградским сборничком.

– Ага! – говорю. – Снова появился! (Сначала напечатали не весь тираж, теперь выпустили вторую порцию). Дайте-ка мне 15 экземпляров!

Пошел в кассу, заплатил, подаю чек. Потом спросил:

– А давно ли появился?

– Три дня тому назад, – ответила Люся.

«Так, – подумал, – три дня валяется моя книжонка на прилавке, а до сих пор не раскуплена! Вот он, успех. Вот она, слава!»

Приехал домой и почему-то раскрыл наугад томик Цветаевой.

Моим стихам, как драгоценным винам,

Наступит свой черед.

Чушь! Моим стихам черед не настанет!

Собрание сочинений Джека Лондона состоит из многих томов. Но написал-то он всего лишь одну книгу – «Мартин Иден». Вероятно, оттого хороша она и правдива, что написана о себе самом.

«Большая месса» Моцарта. Я привык думать, что Моцарт не очень волнует меня. Но тут разволновался.

«Гробница Куперена» Равеля. Образ гробницы в этих звуках не возникает. Они прозрачны и почти не печальны. Они рождают надежду на вечное блаженство за гробом.

Ирэна вернулась из Карлсбада и приехала ко мне, вся такая заграничная, вся такая цветущая, вся такая прекрасная и ослепительная. Принесла мне рамку для картины, купленную в Праге. И выпили мы с нею бутылку шампанского.

После долгого перерыва вернулся к «Концу света». Написал еще один эпизод.

На крыше, что напротив моего окна, сизые голуби, не стесняясь, демонстрируют мне свою голубиную любовь. Весна, черт побери! Весна!

Архитектор Станислав Целярицкий – еще один мой почитатель. Купил множество моих книжек и дарит их все моим знакомым. А мне он подарил репродукции своих пейзажей, выполненных тушью с величайшей, прямо-таки ошеломительной тщательностью – в духе старых. Он еще и стихи сочиняет, аккуратно записывая их в аккуратно переплетенные толстые тетради. Одна из тетрадей иллюстрирована изображениями разнообразных цветов. Цветы изумительны, а стихи почти все написаны по случаю – к дням рождения жены, брата, сыновей, внучки, к свадьбе старшего сына, к выходу на пенсию сослуживцев… Больше всего юбилейных и пенсионных стихов. Под каждым записано, кому, когда и по какому поводу это сочинено.

Аккуратность Славы Целярицкого похожа на мою собственную немецкую аккуратность. У меня тоже все тщательно разложено по папочкам с тесемочками. У меня тоже тетради в кожаных самодельных переплетах. У меня тоже во всем система и порядок. К счастью, не пишу я стихов к юбилеям. Точнее, почти не пишу.

Теперь я частенько проезжаю мимо Гренадерских казарм, в которых жил Александр Блок. Кто сейчас в них живет? По ночам тень поэта бродит вокруг этих зданий.

Воистину, нет пророка в своем отечестве. Дочь моя упивается стихами некоего молодого барда, очередного кумира юношества. Стихи эти читаются под электрическую музыку. «Нет, ты послушай, послушай!» – говорит мне моя дочь, в пятнадцатый раз прокручивая на магнитофоне драгоценную ленту.

Мальчик лет двух увидел в магазине кошку. Сначала он смотрел на нее с восхищением. Потом подбежал к ней и стал гладить ее против шерсти. Кошка понимала, что это совсем маленький и совсем глупый человек, и потому терпела.

В трамвае ехали две молодые негритянки. Обе были в лохматых коричневых шубах из искусственного меха. Лица негритянок и шубы были совершенно одинакового цвета. Это впечатляло.

Голос старухи, совершенно обезображенный старостью. Он дребезжащий и вибрирующий. Он похож на блеяние козы.

Подслушанное:

«Я потеряла за свою жизнь шесть бриллиантов из колец и сережек. Плохо держатся, выскакивают!»

Живу в живописных трущобах Петроградской стороны. И счастлив.

Вечером шел по улице и увидел в окно пышный лепной потолок в квартире на третьем этаже. Нашел квартиру, позвонил, спросил – можно взглянуть на ваш потолок?

– Нельзя, – сказали и закрыли дверь перед моим носом.

Во дворе стоял маленький автомобильчик, наполовину заваленный снегом. Нашел в углу деревянную лопату, стал раскапывать. Появился владелец и кинулся на меня с кулаками.

– Он же у вас весь в снегу! – сказал я, и ушел, обидевшись.

Мне надоело каждое утро ложиться спать и каждое утро вставать. Мне уже все надоело.

Попались под руку «Господа Головлевы». Стал листать. Увлекся. Зачитался. (Читал это впервые лет сорок тому назад.) Язык блистательный. И типы – один другого вкуснее.

Событие колоссальной важности и космического масштаба – в соседней галактике взорвалась звезда, озарив своим светом глубины вселенной. Случилось это 170 тысяч лет тому назад. И только сейчас этот свет заметили на Земле.

В подземном переходе на Невском бросилась в глаза крупная пестрая надпись:

«Господа, все рушится, но еще можно жить и веселиться».

Кажется, это была театральная афиша.

Рассказы

Надо быть хорошим

Замысел поэмы возникал постепенно. Откуда-то из темных закоулков сознания извиваясь выползла пока еще неясная первоначальная идея: поэма будет о любви, и не просто о любви, а о любви истинной, высокой и трагической. Трагизм станет следствием неких роковых обстоятельств, которые разлучат влюбленных навеки. «Видимо, не обойтись без смерти, – размышлял я, – любовь и смерть – это всегда красиво, к тому же и вполне естественно. Но кто умрет? Он? Она? Или влюбленные погибнут вместе? И что будет причиной несчастья»?

Вскоре обозначились контуры сюжета, определились время и место действия. Осталось только найти нужную поэтическую интонацию. Но вот наконец она нашлась, и я с жадностью набросился на бумагу.

Нервы мои были напряжены до крайности. Во мне все время что-то вздрагивало. По ночам мне снились кошмары, которые запоминались до мельчайших подробностей. Иногда же, едва заснув, я просыпался и всю ночь лежал в постели, глядя на светлые полосы, которые тянулись по потолку от неплотно задернутых штор – рядом с нашим окном на улице горел фонарь.

Писал, ужасно волнуясь, временами даже плакал. Мне было жалко своих героев. То что я сам их придумал и сам сделал такими несчастными как-то быстро забылось. Едва возникнув, они стали жить своей собственной жизнью. Изменить их судьбы я был уже не в силах.

Когда я впервые читал написанное жене, голос у меня дрожал, глаза у меня горели, а по спине то и дело пробегали какие-то мелкие насекомые.

– Что с тобой? – удивилась жена. – Я никогда тебя таким не видела. Ты у меня как миленький будешь пить валерьянку! Нельзя так раскисать.

– Теперь я все понял, – сказал я жене, – тебе плевать на мое творчество. Я и раньше догадывался, что плевать, а теперь я в этом убедился! Мир моей души тебе абсолютно чужд! Абсолютно!

Бросив рукопись на стол, я пошел в кухню, налил в стакан холодной воды из крана и долго пил эту воду, глядя в окно.

«А впрочем, она права, – думал я. – Ну написал! И что?»

Прочитав поэму нескольким литературным знакомым, я понял, что она удалась.

У слушавших широко открывались глаза и приоткрывался рот. Некоторые в разгаре чтения вскакивали и начинали ходить по комнате, потом снова садились. Комплименты лились рекой, их бурный поток уносил меня куда-то далеко-далеко, где все литераторы, весь народ, все человечество стояли предо мной на коленях и слезы восторга текли по бесчисленным женским, мужским и детским щекам.

Знакомая поэтесса сказала, что поэмой заинтересовался литературный отдел молодежной газеты, и дала мне телефон редактора. Я позвонил, и мне назначили время для встречи.

Спотыкаясь от волнения, я поднялся по лестнице на четвертый этаж, нашел нужную дверь и постучался. Мне не ответили. Я приблизил ухо к двери и услышал исходящий из нее гул голосов. Тогда я открыл дверь и вошел.

В комнате было туманно от сигаретного дыма. Сквозь туман проступали силуэты нескольких людей, которые увлеченно о чем-то спорили.

– Есениным тут и не пахнет! – говорил кто-то мальчишеским фальцетом. – Какой же это к чертям Есенин! В лучшем случае Павел Васильев!

– Не Павел Васильев, а Борис Корнилов! – поправил мальчишку некто важный и не слишком молодой, обладавший приятным сытым баритоном.

– О чем спор! – произнес третий холодным металлическим голосом. – Ясное дело – стихи подражательные. Таких стишков нынче – пруд пруди. Это не поэзия, а ветошь. Позавчерашний день.

– Ну это как сказать! – заметил баритон. – Кое-что тут все же есть. Искренность есть, наблюдательность есть, и чувство слова тоже имеется. Культуры, конечно, маловато, и кругозор узок – это да.

Пробравшись сквозь вонючий дым, я подошел к столу, за которым сидели обладатели столь разных голосов.

Редактором оказался человек с металлическим голосом.

– Выйдем на минутку, – предложил он мне, и мы вышли в коридор, где воздух был свеж и фантастически прозрачен.

– Вы, конечно, не лишены способностей, – начал редактор, глядя прямо мне в глаза. – Я бы сказал больше – вы талантливы. Но странная у вас, знаете ли, позиция. Ваши герои будто с луны свалились. Они дьявольски одиноки. Никого и ничего у них нет – нет родственников, нет друзей и знакомых. Нет профессии, нет прошлого. Ни у кого они не просят помощи, и никто почему-то не собирается им, бедным, помогать. Я бы сказал, что ваша позиция асоциальна. Вы погрузили своих страдальцев в некий общественный вакуум. Будто на земле уже никого нет – они последние ее жители. Я понимаю – это условность, литературный прием. Но зачем он вам? Жизнь все же не так страшна – разве я не прав?

– Вы правы, – сказал я потупившись и подумал: «Все ясно, печатать не будут». – Но знаете, – добавил я робко, – мне хотелось написать о самом важном, мне хотелось, отбросив все случайное, мелкое, бытовое, поднять своих героев как можно выше и приблизить их к идеалу, к чистой неземной любви и возвышенному страданию. Главное здесь – любовь и смерть. И заметьте, любовь побеждает смерть. Смерть посрамлена. Любовь оказывается бессмертной. Я хотел…

– Да, да, я все понимаю, – перебил меня редактор, – разумеется, ваша поэма здорово написана. Как бы единым махом, на одном дыхании. Пока не дочитаешь до конца – не оторвешься. Но о том, что я сказал, вы все же подумайте на досуге. Это пригодится вам для будущего. А поэму я попробую напечатать. Гарантии не даю, не все от меня зависит. Тем более что в газетах поэмы печатают редко. Но попробуем. Чем черт не шутит!

Я вышел из здания забыв застегнуть пальто «Понял! – думал я. – Все-таки поэму он понял! Это замечательно! Даже если не напечатают – все равно замечательно!»

Через две недели, утром, когда я плескался в ванне, раздался телефонный звонок. На ходу вытираясь полотенцем, я подошел к телефону и снял трубку. Говорила моя приятельница.

– Ну поздравляю! – сказала она. – Я знала, что это когда-нибудь напечатают.

– Объясни толком, что случилось! – произнес я, растерявшись.

– Беги покупай газету! – смеялась приятельница. – Торопись, а то всю раскупят!

Я бросил трубку, напялил пальто, нахлобучил на затылок шапку, хлопнул дверью, выбежал на улицу и кинулся к ближайшему газетному киоску.

– Дайте мне десять экземпляров молодежной газеты! – попросил я киоскершу. Внимательно на меня посмотрев, она послюнила палец и отсчитала десять свеженьких, пахнущих типографской краской газетных тетрадей.

Отойдя в сторонку, я перевернул первую страницу и увидел набранное крупным шрифтом название своей поэмы. Она была напечатана с сокращениями. В начале шел текст, написанный редактором:

«Пусть читателя не смущает необычный стиль этого произведения… мир возвышенных чувств… просветленный трагизм… лицо нашего сложного, трудного века… пожелаем автору…»

Целый месяц я носил в кармане аккуратно сложенную газетную страницу со своей поэмой. Не для того, чтобы, хвастаясь, всем ее показывать, и не потому, что я боялся – вдруг она потеряется? Просто мне было приятно всегда иметь ее при себе. Она лежала во внутреннем кармане пиджака, и я ощущал исходившее от неё тепло, постоянно напоминавшее о моем успехе.

Однажды я встретил в трамвае Кольку Крюкина. Когда-то, давным-давно, мы сидели с ним на одной парте и были закадычными друзьями. Раздружились мы после выпускных экзаменов. Я получил серебряную медаль, а Крюкин не получил ничего. Он обиделся и стал недвусмысленно намекать на то, что мне отдали ту самую медаль, которая предназначалась ему, Кольке Крюкину, ибо он был по-настоящему способным учеником, а я всего лишь зубрилой. Тогда я тоже обиделся, и наша дружба кончилась.

После я изредка встречал Кольку. Он преуспевал, учась в институте, и далее у него все было хорошо – аспирантура, блестящая защита, ученая степень, ученое звание, удобное место на солидной кафедре, всесоюзные конференции, заграничные командировки и наконец докторантура. Крюкин растолстел. Морда у него округлилась, а глаза уменьшились. Жесты стали плавными и величавыми, и вместо невзрачной кепчонки он носил теперь дорогую импортную шляпу с яркой полосатой ленточкой. «Ну как?» – спрашивал меня Колька при встрече и довольно противно ухмылялся. «Все так же», – отвечал я, и мы прощались.

На сей раз Колька почему-то не задал мне свой типовой вопрос, и на его лице было необычное выражение, слегка напоминавшее растерянность. «Докторскую завалил!» – подумал я с искренним сочувствием.

Но Крюкин вдруг сказал:

– А ты, между прочим, скрытный! Пишешь, оказывается, стишки, даже печатаешь их и помалкиваешь. Прочитал я твой опус в газете. Ничего себе. Очень даже ничего. Поздравляю!

– Спасибо, – ответил я, – очень тронут.

– Зашел бы! – продолжал Крюкин. – Познакомлю тебя с женой и сыном. Кстати, жена без ума от твоей поэмы. Говорит, что ты гений.

– Конечно, зайду! – ответил я с готовностью и вышел на своей остановке.

Через полгода я послал поэму в один из столичных журналов. Вскоре рукопись мне вернули. В письме некий неизвестный мне дотоле литератор написал, что мое творчество сплошь состоит из штампов, что в поэме нет и намека на дыхание жизни – все в ней придумано, все противоестественно, к тому же она и без рифмы, что противоречит национальной традиции.

Оскорбленный до глубины души я поклялся себе никуда не посылать больше поэму и никому ее не читать.

Спустя три года в городе появился новый журнал. «А не попробовать ли еще разок? – подумал я. – Журнал только что родился, люди в нем небось свежие, не обремененные предрассудками. Надо рискнуть!»

Сам я в редакцию не пошел, а отправил рукопись по почте. Через две недели я обнаружил в почтовом ящике конверт со штемпелем нового журнала. Конверт был небольшой и тощий. Сердце мое екнуло – рукопись не вернули.

В конверте лежала записка с предложением зайти в редакцию.

Я тут же поехал на указанную улицу и нашел нужный номер дома. У входа висела табличка с названием совсем другого журнала, в который я ничего не посылал.

Я внимательно оглядел фасад дома, но других табличек и каких либо поясняющих текстов на нем не было. Пребывая в недоумении, я зашел в вестибюль, поднялся по лестнице и увидел на стене такую же, как и у входа, табличку. Я пошел выше. Там были две двери, но без табличек. Я толкнулся в одну – она оказалась закрытой, постучался в другую – никто не ответил. Надавил на ручку – она повернулась, но дверь не открылась. «Что за черт! – подумал я. – Разыграли меня что ли?»

В полнейшей растерянности я пришел на автобусную остановку и стал ждать автобус. И вдруг в голове мелькнула догадка: «Журнал-то ведь еще совсем новый! У него, видать, и помещения-то своего еще нет!»

Почти бегом я бросился назад, взбежал по лестнице и постучался в ту дверь, рядом с которой висела табличка.

– Войдите! – донесся до меня из-за двери женский голос.

В небольшой комнате, сплошь заваленной какими-то папками, за обшарпанным столом сидела молодая миловидная женщина.

– Я посылал вам поэму, – сказал я, подходя к столу.

– А, это вы! – сказала женщина приветливо и даже как-то радостно.

При этом она не стесняясь разглядывала меня.

– Я с трудом вас разыскал, – заговорил я, нарушая неловкое молчание, возникшее от чрезмерного любопытства молодой редакторши.

– Да-да, – ответила она поспешно, – у нас еще нет своего прибежища, нас здесь приютили на время добрые люди. Меня зовут Таня, – добавила она и протянула мне руку. – Ваша поэма нам очень, очень, очень понравилась, – сказала Таня, – сейчас с ней знакомятся члены редколлегии. Я уверена, что они ее одобрят и к концу года она будет напечатана. Расскажите, кто вы, откуда вы, давно ли пишете.

Я все рассказал, стараясь быть кратким.

– Нашему журналу нужны новые талантливые авторы, – сказала Таня, – наш новый журнал должен иметь свое, новое лицо. Вы нам вполне подходите, вы как раз то, что нам надо. По правде говоря, ваша поэма меня озадачила. В ней ведь многое банально – банален сюжет, банален исторический фон, банален словесный материал. Но впечатление такое… черт знает какое впечатление! Как это вы ухитрились этакое написать? Вы, пожалуйста, не зазнавайтесь, ничего подобного в русской поэзии еще не было!

– Да полно, – сказал я, краснея от удовольствия, – поэма как поэма. Неплохая, конечно поэма, она и самому мне нравится. Но насчет русской поэзии – это уж слишком!

При этом я подумал: «А что если она права?»

От этой мысли пот выступил у меня на лбу и за ушами.

Выйдя на улицу, я вытащил из кармана брюк носовой платок, тщательно вытер лоб и шею и долго стоял неподвижно, тупо уставившись на вершины деревьев соседнего сквера. Там и сям на них чернели большие грачиные гнезда, давно покинутые их обитателями по случаю зимнего сезона.

«Отчего грачи улетают в Африку, а вороны – нет?» – подумал я почему-то и пошел по заснеженной улице, перспектива которой уже терялась в вечерних сумерках.

Через месяц я позвонил Тане.

– Я вас поздравляю! – сказала она. – Вся редколлегия – за. Один Н. против. Но этого и следовало ожидать. Было бы даже обидно, если бы он был за. Короче – поэма пойдет в десятом номере.

Прошло еще два месяца.

Я сидел на старом кожаном диване в той же комнатушке, в которой познакомился с Таней, и читал корректуру своей поэмы. Я был спокоен. Ничто во мне не трепетало, руки не дрожали, глаза не слезились, мурашки по спине не бегали, и ни малейшей слабости в коленях я не ощущал. «Как быстро привыкаешь к успеху! – думал я с приятным удивлением. – Кажется, я становлюсь профессиональным литератором. Не так уж сложно, оказывается, напечатать поэму, даже если ты еще не слишком известен. Просто поэма должна быть незаурядной, только и всего».

Проходил сентябрь, приближался октябрь.

«Ну как там твоя поэма? – спрашивали меня знакомые. – Ты уж нас не забудь, подари экземплярчик. Журнал-то небось не купить будет. Весь город знает о твоей поэме».

– Ну ладно, хватит издеваться! – отвечал я добродушно и глотал сладкую слюну, обильно выделявшуюся из слюнных желез от предвкушения близкого счастья.

В один из первых дней октября позвонила Таня. Голос у неё был какой-то странноватый. То ли она простудилась, то ли нарочно говорила невнятно.

– Погромче, – сказал я, – ни черта не слышу!

– Чепе! – сказала Таня мне в ухо оглушительным, зловещим шепотом. – Только ты пока – никому, понимаешь?

– Не понимаю, – ответил я чистосердечно.

– Выбросили! – прохрипела Таня.

– Кого выбросили? Откуда выбросили? – спросил я, но во рту сразу стало сухо, и под ложечкой защемило.

– Поэму твою выбросили! И рассыпали набор. Приезжай, разговор не телефонный!

«Сплю! – подумал я. – Когда это я успел заснуть? Вечно снится какая-то чушь!» Я ущипнул себя за локоть, но это не помогло. Стало очевидно, что я бодрствую.

Таня была в страшном возбуждении. Глаза у нее горели. На щеках выступил яркий румянец.

– Понимаешь, говорила она, – у нас это первый случай. Ты можешь гордиться! Сказали, что в поэме искажен смысл известных событий, что краски слишком сгущены, что все чрезмерно трагично. Еще сказали, что это только видимость правды, а сама правда вовсе не такая, и ее ты не разглядел.

– А кто они? – спросил я простодушно.

– Не прикидывайся кретином! – сказала Таня. – И не огорчайся, – добавила она. – Будем бороться! Вся редакция тебе сочувствует. Все говорят, что поэму надо напечатать любой ценой. Конечно, придется кое-что поправить, чем-то пожертвовать. Вообще-то в этих замечаниях есть доля правды. Что ни говори, излишним оптимизмом твое творение не страдает. Были же люди, которые не просто тихо умирали, а боролись за жизнь и другим помогали выжить. У тебя крайний случай, на этом и погорел.

– Погорел? – переспросил я.

– А разве нет? – спросила Таня. – И журнал, конечно, тоже погорел. И я с тобой погорела – на мне тоже ответственность была.

– Сколько погорельцев сразу. А огня не видно. Да и дымом не пахло, – сказал я, вдруг развеселившись.

– Ты молодчина! – сказала Таня, хлопнув меня по плечу. – Люблю мужиков, которые не хнычут и не теряют чувства юмора! Главное – не вешать нос! Через годик мы ее все же напечатаем, вот увидишь! Это даже хорошо, что так вышло. Мы ее получше отредактируем. Будет как конфетка – комар носа не подточит.

Домой я пошел пешком. Мне не захотелось воспользоваться услужливым общественным транспортом. И почему-то меня все время толкали прохожие.

Опять стали сниться кошмары. Один был особенно впечатляющим. Я поднимался по лестнице к заветной двери. У лестницы не было перил. Я шел, прижимаясь к стене и стараясь не глядеть в лестничный пролет. На каждой площадке стояла статуя Аполлона Тенейского. Аполлоны бессмысленно улыбались пухлыми мраморными губами. Внезапно лестница оборвалась, и я оказался на последней ступеньке. Дверь, к которой я стремился, была выше метра на три. Все было кончено. Сладкое томление безнадежности разлилось по моему телу. Откуда-то снизу доносились глухие удары, будто взрывались авиабомбы. Став на колени, я заглянул в пролет. Аполлоны Тенейские один за другим вываливались с площадок и летели вниз. Внизу они разбивались вдребезги и оттуда, снизу, подымалось облако белой пыли. Я отполз к стене и еще раз взглянул на дверь. Она вдруг открылась. За нею был мрак. Из его глубины повеяло тончайшими французскими духами, и ко мне протянулась женская рука с ярко накрашенными ногтями. Это был последний шанс. Я подпрыгнул, но смог ухватиться только за мизинец. На моих глазах он стал растягиваться, как резиновый, делаясь все тоньше и тоньше. Раздался звук лопнувшей струны – мизинец оторвался. Струя теплой крови ударила мне в лицо, и я проснулся. «Приснится же такое!» – подумал я.

Через полгода знакомый литератор посоветовал мне наведаться в новый журнал и напомнить о своем существовании.

– Зря так, – сказал он, – уж очень вы самолюбивы. Вот и просидите всю жизнь в тихом уголке со своим самолюбием. Написать шедевр – еще полдела. Надо за него бороться. Надо доказывать. Спорить, убеждать, просить, наконец. Надо быть настойчивым и немножко хитрым.

На другой день я зашел в редакцию, которая размещалась уже в собственных, не лишенных импозантности апартаментах на одной из центральных улиц. День был не приемный. Дверь поэзии была закрыта, из-за нее доносился мужской смех. Я постучал. Смех прекратился, но мне никто не ответил. Немного подождав, я открыл дверь и вошел.

За роскошным письменным столом светлого ореха сидела Таня. Подперев рукой щеку. Сбоку у стола сидел парень в толстом свитере. На столе поверх беспорядочно разбросанных рукописей лежали разломленный надвое батон и куски колбасы. Тут же стояли два граненых стакана с желтоватой жидкостью.

– А-а, это ты! – обрадовалась Таня. – У тебя нюх. Вовремя пришел. Садись!

Она извлекла из ящика чайную фарфоровую чашку и поставила ее рядом со стаканом. После она нагнулась, пошарила рукой под тумбой стола, и на столе появилась бутылка портвейна.

– Познакомьтесь! – сказала она, обращаясь ко мне и к парню. – Это автор той самой поэмы, а это поэт Максим У.

Максим У. дружелюбно мне улыбнулся и протянул мне руку.

Таня налила портвейн в чайную чашку.

– Извини, – сказала она, – третьего стакана нет, только что переехали. Выпьем за твою поэму! Ее надо напечатать, и она будет напечатана! Я тебе клянусь! Клятвопреступницей я не стану, не надейся!

Мы выпили по первой, после по второй, и тоже за мою поэму.

Тут Таня опять нагнулась, опять пошарила за тумбой и поставила на стол вторую бутылку портвейна.

– Я предлагаю тост за процветание нового журнала! – сказал я излишне громко.

– Тише! – сказала Таня и подойдя к двери закрыла ее изнутри на ключ. – Сегодня мы будем пить только за твою поэму и за тебя! – изрекла она, уперев руки в бока и с вызовом глядя на меня пьяными глазами.

– За меня так за меня, – сказал я и первым опрокинул в рот свою фарфоровую чашку.

Дионисийское это действо длилось еще час или полтора. В конце его поэт Максим У. почему-то сел ко мне на колени и страстно поцеловал меня в губы. Что привело меня в крайнее замешательство.

– Ты не смущайся, – сказала Таня, – он, как выпьет, всегда со всеми целуется без разбору и ко всем садится на колени.

Когда мы выходили из уже опустевшей редакции, Таня говорила, тяжело напирая на мое плечо:

– Ты не думай! Я о тебе помню! Я о тебе н-н-незабыв-в-ваю! Приходи ч-ч-через недельку, п-поговорим о деле.

Через неделю в том же помещении произошел следующий разговор.

Таня: Вот хорошо, что зашел! Вот прекрасно! Я знала, что ты отличный мужик. Ты, конечно, гордый, но это неплохо! Гордость тоже чего-то стоит. Ты принес варианты?

Я: Какие варианты?

Таня: Не дури! Варианты исправления поэмы.

Я: А зачем ее исправлять?

Таня: Ты ее хочешь напечатать или нет?

Я: Я хочу, чтобы она была напечатана без исправлений.

Таня: Ты будто с луны свалился! Ну и мужик! Да не пойдет она, твоя гениальная поэма, без исправлений. Без редакторской правки!

Я: Не пойдет – и не надо. Обойдусь.

Таня: Ты эгоист! Почему все талантливые люди такие эгоисты? Загадка природы! Неужели не соображаешь, что не только тебе будет приятно, если поэму опубликуют? Мне будет приятно! Журналу нашему новому будет приятно. И полезно, к тому же. Мы совершили ошибку, намереваясь напечатать сырое произведение. Мы эту ошибку должны исправить. Понял? Вместе с тобой мы слегка переработаем поэму, совсем чуть-чуть, и снова сдадим ее в набор. Если что, мы скажем: «Извольте прочесть – поэма стала гораздо лучше!»

Я: А что, собственно, следует исправить?

Таня: Горе мне с тобой! Умный на вид поэт, а все тебе надо подсказывать.

Мы сели с Таней рядышком за стол, она взяла в руку толстый красный карандаш, вытащила из груды листов и папок знакомую корректуру и стала подчеркивать отдельные строчки текста. Иногда она проводила длинную вертикальную черту на полях.

– Вот, – сказала она, сложила корректуру и протянула ее мне. Возьми домой. Обмозгуй, придумай варианты и прибегай.

Через две недели, замученный придумыванием вариантов я явился в редакцию.

С Таней мы спорили часа три. В чем-то я убедил ее я, а в чем-то – она меня. Получился компромисс.

– Ну и упрям же ты! – сказала Таня, устало откинувшись на спинку стула.

– Ладно, давай выпьем за наш компромисс, – сказал я, вытаскивая их портфеля бутылку «Стрелецкой» и кулек с жареными пирожками. Появились знакомые стаканы. Забулькала водка. Выпили.

– У, какая горечь! – сказала Таня и похлопала ладонью по открытому рту. – А пирожки ничего. Страсть люблю пирожки с капустой!

Через несколько дней Таня мне позвонила.

– Радуйся! – сказала она кратко.

– Не буду, – ответил я, – ибо безрадостен от рождения.

– Я тебя перевоспитаю, – сказала Таня, – у меня педагогический дар. Твою дурацкую поэму напечатают без исправлений!

– Шутишь! – сказал я. – Мне не до шуток.

– Правда, правда, – сказала Таня, – Никаких шуток. Ситуация изменилась.

– Ну и что? – спросил я.

– Чудак! – ответила Таня и повесила трубку.

Через месяц я пришел в редакцию с большим портфелем. Он был тяжел и оттягивал мне руку. Секретарша вручила мне десять экземпляров журнала. Я поставил портфель на пол, уселся в кресло, пробежал глазами содержание номера и нашел нужную страницу. Поэму и впрямь напечатали почти без изменений. Правда, кое-что было выброшено, но мне показалось, что купюры даже пошли ей на пользу. Она стала компактнее.

Кто-то положил мне руку на плечо, и я услышал Танин голос:

– Наслаждаешься собственным шедевром? Поздравляю, поздравляю! С тебя причитается!

– С превеликим удовольствием и немедленно! – воскликнул я, схватил портфель, взял под мышку стопку журналов и отправился вслед за Таней в ее кабинет. Там уже были двое. Знакомый Максим У. и некто страшно волосатый в расстегнутой на груди несвежей рубашке.

– Привет! – кивнул я Максиму и протянул руку волосатому.

– Рома! – сказал он, глядя мне в глаза пронзительным взглядом гипнотизера.

– Вы гипнотизер? – спросил я без обиняков.

– В какой-то степени – несомненно, – ответил Рома. – Мои стихи завораживают, но ни в коей степени не усыпляют. Поздравляю тебя, старина, с поэмой. Кое-что ты можешь. Хотя, на мой взгляд, это сопливо. И немного длинно. А разговор со смертью вообще у тебя не удался, старик, ты уж не обижайся. Вот я бы этот разговор написал – ты бы ахнул! У меня талантливее. У меня больше опыта. Да и таланту тоже. Ты не серчай – видит Бог, я тебя талантливее. Каждому свое, старик, ты уж не злись.

– Плюньте ему в харю, – сказал мне Максим, – он же распух от зависти. Такая поэма ему и не снилась.

Я вытряхнул содержимое портфеля на Танин стол, и далее все шло по знакомой схеме. Вариации возникали лишь по вине Ромы, который оживлял пиршество своей поэтической фантазией.

После четвертого стакана Максим, как я и предполагал, попытался устроиться у меня на коленях, но на сей раз я не сплоховал и успел увернуться. Максим упал и долго не мог подняться, так как голова его застряла под стулом. Таня беззвучно хохотала, уронив голову на бутерброд с котлетой.

– Нехорошо! – строго сказал мне Рома. – Нехорошо, старина! Ну посидел бы он у тебя на коленях минуту-другую! Ну и что? Ты сегодня триумфатор и должен быть великодушным.

– Ты в рубашке родился, – сказала мне Таня, вытирая платком испачканную котлетой щеку. – Честно говоря, я не верила, что поэма проскочит. Она у тебя – не от мира сего. Ни на что не похожа. Я уж на тебе крест поставила, ей-богу! А ты, оказывается, в рубашке родился! Дай я тебя поцелую!

– Давайте читать стихи! – предложил Рома и сам начал:

Н-н-не надо быть хорошим. Н-н-надо быть кр-р-асивым,

Н-н-надо быть упор-р-рным и н-н-нетеррпеливым,

Н-н-надо рыть канавы и к-колоть д-дрова,

З-засучив п-по л-л-локоть р-р-рукава.

– Заткнись ты со своими дровами! – сказала Таня. – Давайте лучше споем, – и она запела неестественно звонким ненастоящим голосом:

Дорогой мой, дорогой.

Не толкай меня ногой,

Не лягай меня ногой,

Ни одной и ни другой!

Целый месяц я ставил автографы. Сначала друзьям, а после знакомым и знакомым знакомых, а также сослуживцам, родственникам и сослуживцам родственников. Однажды на улице ко мне подошел незнакомый юноша с уже надоевшем мне номером журнала в руке.

– Вам тоже автограф? – спросил я, устало поморщившись.

– Нет, – мрачно усмехнулся юноша, – я хочу вернуть вам вашу поэму. Она бездарна и претенциозна. Не пишите больше. Вы не поэт!

Юноша сунул мне журнал, повернулся и пошел, вернее, побежал, будто опасаясь, что я его догоню и ударю.

Я раскрыл журнал и перелистал страницы своей поэмы. Они были испещрены пометками, сделанными синими чернилами. Здесь были вопросительные и восклицательные знаки, прямые и извилистые линии, кружки и овалы, а также различные междометия и прочие слова, например «ха!», «ну и ну!», «ух ты!», «ужасно!», «бред», «какая роскошь!» и так далее.

Искренне огорченный, я пришел домой и принял успокоительную таблетку. Но было ясно, что настроение у меня испорчено по крайней мере на неделю. «Вот она – ложка дегтя! – думал я, – без нее никак не обойдешься».

Через пару месяцев стали появляться рецензии. В одной было сказано, что поэма прекрасна, что она вовсе не сентиментальна и очень, очень современна, что ее опубликование – огромная заслуга нового журнала.

В другой было написано, что молодой автор взялся за сложную тему, которая ему не по зубам, что он плохо владеет свободным стихом, что ритмика поэмы однообразна и скучна, а ее герои схематичны, но при этом и чрезмерно чувствительны, что журнал оказал плохую услугу автору, опубликовав это далекое от совершенства произведение.

В третьей я прочитал, что поэма интересна и в общем недурна, хотя и не лишена существенных недостатков, и что журналу конечно следовало ее напечатать, но предварительно нужно было поработать с не лишенным способностей автором и устранить указанные недостатки.

После выхода первой рецензии знакомые поздравляли меня. После второй – знакомые искренне возмущались и уговаривали меня не расстраиваться. После третьей никто из знакомых мне не позвонил.

Через два года после опубликования поэмы раздался еще один телефонный звонок. Низкий женский голос сказал, что звонят из музыкального театра и просят зайти к главному режиссеру на переговоры.

– Моя поэма не музыкальна, – ответил я в трубку.

– Нам лучше знать! – возразил низкий женский голос.

Признаться, к этому театру я никогда не питал особого уважения. Его репертуар был легковесный, а режиссура не отличалась изысканным вкусом.

Я вошел в театр через служебный подъезд, назвал вахтеру свою фамилию и поднялся на третий этаж. Где-то рядом играл оркестр, повторял с перерывами одну и ту же музыкальную фразу – шла репетиция.

В кабинете главного режиссера меня поджидали сам главреж, композитор и главлит. Главный режиссер был высок и простоват с виду, композитор был коротышка, но видом не прост, а главлит оказался женщиной средних лет и среднего роста с тем самым голосом из телефонной трубки.

– Мы пригласили вас, – торжественно начал главреж, – чтобы сделать вам творческое предложение. Нам хочется соорудить из вашей поэмы музыкально-драматический спектакль.

– Очень тронут вашим вниманием к моему скромному творчеству, – ответил я высокопарно и слегка поклонился.

– Для того чтобы ваша поэма стала сценичной, – продолжал режиссер, – некоторые ее эпизоды надо будет слегка переделать, а кое-что следует добавить. Придется написать несколько рифмованных фрагментов.

Мне хотелось сказать: «Простите, я уже много лет не пользуюсь рифмой. Это моя принципиальная позиция, мое кредо». Но я промямлил:

– Хорошо, попробуем порифмовать.

– У композитора, – сказал режиссер, – есть уже несколько готовых мелодий. Попытайтесь для начала написать на них стихи.

Я чуть было не воскликнул: «То есть как на готовые мелодии?! Это работа не для меня! Втискиваться в музыку я не намерен!»

Но я сдержался и сказал примерно следующее:

– Признаться, я никогда не писал стихи на готовую музыку, но я надеюсь, что у меня это получится.

– На роль главной героини мы отобрали трех актрис, – сообщил мне главреж, – сейчас они придут, вы с ними познакомитесь.

– Как, сразу трех? – удивился я.

– Ну да, – ответил режиссер, – одна основная и две про запас.

«Да, конечно, – подумал я, – одной актрисы недостаточно. Мало ли что может случиться. Заболеет или в декрет уйдет. Или ребенок у нее захворает. Без запасных не обойтись».

В дверь постучали.

– Войдите! – громко сказал главреж, и в комнату гуськом вошли три девушки. Одна была повыше ростом, чем две другие, но все трое были очаровательны.

– Познакомьтесь, – сказал режиссер, – это автор поэмы, – это Наташа большая, это тоже Наташа, только маленькая, а это Анастасия.

Девушки по очереди пожали мою ладонь и сели рядком на диван, скромно сложив руки на коленках.

– Пока мы ждем главных героев, – произнес режиссер, – Витя сыграет нам то, что успел сочинить.

Витя, так звали композитора, сел за стоявшее тут же пианино, закрыл глаза, положил руки на клавиши. Посидев неподвижно минуту, он снова открыл глаза и изо всех сил ударил пальцами по клавиатуре. Я вздрогнул и слегка подскочил на стуле.

Раздалась довольно бравурная музыка. Мощные пассажи сначала как бы догоняли друг друга, потом началась их борьба, которая становилась все ожесточеннее. Все смешалось в хаосе битвы, из которой временами вырывались какие-то истошные крики и всхлипы. И вдруг наступила полная тишина и вслед за ней, как прозрачный весенний ручей, на дне которого виден каждый камушек, потекла нежная трогательная мелодия, от которой слезы едва не выступили у меня на глазах. Но и она смолкла. Витя уронил руки и они безжизненно упали по бокам стула.

После наступившей паузы режиссер сказал, что, по его мнению, это не так уж плохо. Я с ним согласился. А девушки заявили, что они просто в восторге.

Между тем дверь снова открылась, и в кабинет главрежа без стука вошли трое мужчин. Это были два главных героя (один постарше, другой помоложе) и главный дирижер. После очередной церемонии знакомства главный режиссер встал и торжественно произнес:

– Итак, мы начинаем работу над новым спектаклем. Вот наш творческий коллектив. Через четыре месяца состоится премьера.

Вскоре я снова пришел в театр и принес рифмованные тексты. Режиссер сдержанно меня похвалил, а композитор Витя обнял меня за плечи и сказал, что я создал как раз то, о чем он и думал, и что я молодчина. Время от времени в кабинет забегали главные героини и главреж делал им наставления, журил их или похваливал. Девушки уже разучивали роли и, видимо, очень старались, ибо каждой хотелось стать «основной». Главные герои появлялись реже, режиссер разговаривал с ними иначе, хотя тоже журил, тоже наставлял.

Наконец состоялась первая репетиция на сцене. Она меня потрясла. Мои герои, существовавшие до сих пор только в моем воображении и на бумаге, ожили, обрели плоть, стали говорить, петь, ходить и танцевать. Это было невероятно, непостижимо! Они были, несомненно, живые, но делали то, что я им велел делать, и говорили те слова, которые я вложил им в уста. Только теперь я осознал всю таинственность творчества и все величие искусства.

Режиссер сидел в десятом ряду партера и орал на актеров и актрис, на кордебалет, на хор и на дирижера. Орал на всех сразу и выборочно. «Чего он разорался? – удивлялся я про себя. – Все вроде бы хорошо, просто прекрасно!»

– Наташа, отходи влево! Влево отходи, ты что, оглохла? – кричал режиссер на весь театр. – Да не так, не так! Что ты пятишься?

Главреж срывался с места, взбегал на сцену и, грубо оттолкнув в сторону безропотную актрису, сам отходил влево, делая жесты руками и покачивая торсом.

– Вот так надо отходить! Целый месяц я долблю тебе, что отходить надо только так, и никакого толку! А вы, – он рычал на притихших балерин, – похожи на стадо овец без пастыря!

– Ну это уж слишком, – обижался из зала главный балетмейстер. – Девочки стали работать гораздо лучше. Через недельку все будет о’кей!

– Мне сейчас надо, сейчас, – не унимался главреж. – Надо шевелиться, черт побери! До премьеры остался месяц, а у нас еще смотреть не на что! Сколько раз я говорил, что пушку надо включать сразу после слов: «И я провожала его»! – обрушивался он уже на осветителей, которые сидели никому не видимые где-то на балконе. «Господи, сколько шуму!» – думал я и искренне обижался за всех поносимых и поругаемых главрежем актеров и работников сцены.

– Стоп! На сегодня хватит, – сказал вдруг главреж. – Всех прошу ко мне.

Актеры спустились в зал и все окружили режиссера.

– Ты сегодня, Володя, был в ударе, – говорил главреж, – а ты, Наташа, просто засыпала, мне хотелось подложить тебе подушку. Если в следующий раз ты опять будешь дремать, я сниму тебя с репетиции и отправлю домой. Вы же, Евгения Петровна, сегодня хрипели. Если вы нездоровы, прошу немедленно обратиться в поликлинику. Мне необходимо ваше здоровье. В целом мы сегодня потрудились неплохо. Все свободны!

Ко мне подошла Наташа большая – было уже ясно, что она станет следующей «основной». Глаза ее блестели, и тело источало запах женского пота (она целый час энергично двигалась и танцевала).

– Мне давно хотелось вам сказать, – сказала Наташа, – что мне страшно нравится ваша поэма. Я так волнуюсь, когда играю, будто мне самой предстоит через час умереть и меня похоронят на Охтинском кладбище…

В этот момент кто-то взял Наташу под руку.

– Простите, меня тащат в костюмерную, – сказала она и исчезла.

По городу расклеили афиши нашего спектакля. Название его было напечатано огромными черными буквами, которые были видны издалека (когда я замечал эти буквы, я всегда вздрагивал и оглядывался по сторонам – мне казалось, что на меня смотрят все прохожие).

Чуть пониже более мелкими буквами были напечатаны фамилии композитора и автора либретто, еще ниже – фамилия главного режиссера, главного балетмейстера, главного хормейстера и главного осветителя. Афиша была скомпонована симметрично, что придавало ей законченный и величественный вид. Один экземпляр я повесил дома в прихожей.

И вот наступил день премьеры. Пришли официальные лица и актеры из других театров, собралась приглашенная публика. Я сидел в центре зала. Справа от меня сидел главреж, слева – главлит. Чуть подальше поблескивал кожаный пиджак композитора.

Свет погас, «пушка» ударила в дирижера. Он повернулся к публике, галантно улыбнулся, раскланялся, снова оборотился лицом к оркестру, взмахнул дирижерской палочкой, и зазвучали первые такты музыкального вступления. Занавес медленно пополз вверх, и представление началось.

Успех был полный. Актеров вызывали раз пятнадцать. На сцену летели цветы. После второго вызова главреж кивнул мне и композитору:

– Пошли!

– Куда? – спросил я недоумевая.

– Пошли, пошли. – повторил главреж. Мы прошли по боковому коридору и очутились за кулисами. Актеры и балерины вытолкнули нас на середину сцены. Занавес поднялся, и я увидел черную бездну зрительного зала и зрителей первых рядов. Они кричали, хлопали, радостно улыбались. Режиссер взял за руки меня и Витю и подвел к рампе. Наше появление вызвало в зале новый приступ энтузиазма. К моим ногам упал букет желтых нарциссов. Я его поднял и зачем-то понюхал. Но тут главреж отвел нас назад, и занавес опустился. Ко мне подбежала одна из актрис, обняла меня за шею голой горячей рукой и крепко поцеловала в губы. Поцелуй был длительный, а занавес снова пополз вверх. Актриса оторвалась от моего рта и взяла меня за руку. И я снова кланялся, полуослепленный лучами прожекторов и полуоглушенный грохотом аплодисментов.

Через полчаса в кабинете директора театра начался небольшой банкет по случаю блестящей премьеры.

Композитор совсем не пил, но произносил тосты. Главреж пил умеренно, а я пил больше всех, но почти не пьянел. Напротив меня сидела «основная» Наташа. Она смотрела на меня и улыбалась. А я смотрел на нее и тоже улыбался.

– Я предлагаю тост за автора либретто! – сказал Витя. – Успех спектакля на пятьдесят процентов зависит от литературы. Из дрянных текстов не выжмешь ничего путного. У нас были отличные тесты – настоящая поэзия. Так выпьем же за нашего поэта!

Долг платежом красен, и потому я встал и произнес ответный тост в честь композитора. Какие еще были тосты, я не помню.

Было уже за полночь, когда Витя привез меня домой на своей машине. По дороге мы говорили о будущей нашей совместной работе. Нам казалось, что мы уже никогда не расстанемся.

Наконец машина въехала во двор и остановилась у подъезда. Витя выключил мотор.

Мы сидели в полумраке и молчали. Мне не хотелось выходить, а композитору Вите не хотелось ехать дальше.

– Ну как Ниночка? – спросил вдруг Витя.

– Какая Ниночка? – спросил я в свою очередь.

– Она с тобой целовалась на сцене.

– А-а-а, Ниночка! – протянул я и увидел в лобовом стекле перед собою улыбающуюся Наташу.

– Смешно, – сказал композитор.

– Что смешно? – поинтересовался я.

– Смешно, что я в эту затею не верил. Твоя поэма не для этого театра – совсем другой жанр.

Витя повернулся ко мне и уселся поудобнее, положив локоть на спинку кресла.

– Когда я тебя увидел, я подумал: «Полный завал! С ним мы никогда не сработаемся». И вот поди ж ты! Мы с тобой создали шедевр. А у Ниночки, между прочим, красивые плечи. Покатые. Такие теперь редкость, как мебель павловских времен.

По лестнице я поднимался не торопясь и долго бренчал ключами у двери квартиры. Не снимая пальто, я сел в прихожей на стул и сладко вытянул ноги. Надо мною висела афиша моего спектакля. Впервые в жизни я был по-настоящему счастлив.

Два раза в неделю я посещал театр. Шел премьерный медовый месяц. После каждого представления я вместе с главрежем, композитором и главным дирижером выходил на сцену, а после всякий раз меня кто-то обнимал, целовал, тормошил, благодарил и поздравлял.

В газетах стали появляться рецензии. Они были хвалебные, иногда даже восторженные. Но в одной было написано, что спектакль удался, несмотря на довольно слабое либретто начинающего поэта. «Было бы лучше, – писал критик, – если бы этот трагический сюжет был разработан более опытным литератором».

– Плюньте, – сказала мне завлит, – мало ли кретинов на этом свете!

Я плюнул, но на душе все-таки остался неприятный осадок.

Вскоре после этого я давал интервью американской делегации. Делегация состояла из аспирантов и преподавателей различных американских колледжей. Посмотрев спектакль, американцы захотели познакомиться с автором и задать ему несколько вопросов. Интервью проходило в присутствии главного режиссера.

– Сколько вам лет? – спросил один из американцев.

Я ответил, а переводчица перевела.

– Долго ли вы работали над этой пьесой? – спросил другой американец.

– Да как сказать, – ответил я, – может быть, месяц, а может быть, и больше.

– Не понимаю! – сказал американец, и я объяснил, что над либретто я трудился месяц, а поэма, по которой создано либретто, написана уже давно.

– Судя по спектаклю, – заговорила пожилая американка, – вы положительно относитесь к войне. Ваш главный герой – мужественный солдат, и это вам нравится. У нас в Штатах войну никто не любит, мы считаем, что любая война – большое несчастье и страшное варварство. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Видите ли, – начал я…

– Эта война была особенная, – перебил меня режиссер, – она была по-настоящему справедливая. Нашу страну хотели уничтожить, наш народ намеревались поработить. Мы с большим уважением относимся к этой кровопролитной войне. Кстати, наши солдаты защищали и вас!

– Благодарю. Я вполне удовлетворена ответом, – сказала американка и что-то записала в свой блокнотик.

– А сколько вам заплатили за эту постановку? – спросил молодой американец с пышными темными усами на бледном благородном лице.

Я замялся, а потом ответил:

– Я вполне удовлетворен моим гонораром.

Американцы заулыбались и стали понимающе переглядываться.

Вслед за этим спектакль передали по радио, и снова все знакомые звонили мне и от души поздравляли. «По радио даже лучше! – говорили они. – Честное слово!»

Затем его показали по телевидению. Эффект был тот же самый. Мне уже было жаль моих бедных знакомых – они явно устали меня поздравлять, но из вежливости всё поздравляли и поздравляли.

Лишь года через полтора шумиха вокруг спектакля стала утихать и он все реже появлялся на сцене. В театр я уже не ходил, но главреж, завлит и композитор время от времени звонили и справлялись о моем здоровье.

Прошел еще год.

Однажды вечером я проходил мимо нового театра. Театральный подъезд был ярко освещен. У входа висели афиши. На одной из них я прочел, что сегодня показывают мой спектакль. До начала оставалось двадцать минут.

Я не стал звонить главрежу или завлиту, как я всегда делал раньше, и пошел в кассу. «Может быть, есть билеты?» – подумал я. Билеты действительно были и меня это слегка огорчило.

Раздевшись, сел на свое место в партере. Зал был наполовину пуст. «Опаздывают», – думал я и смотрел на часы. Но зрителей не становилось больше. Рядом со мной сидели какие-то вздорные девицы. Они все время хихикали и с хрустом поедали конфеты.

И вот, как всегда, в зале погас свет и тонкий светлый луч «пушки» выхватил из тьмы фигуру дирижера. И, как всегда, он улыбался и кланялся публике. Вслед за этим грянула музыка, занавес дрогнул, и щель между ним и полом стала быстро увеличиваться, открывая ярко одетых участников представления, выстроившихся на сцене, чтобы спеть торжественное Вступление. Но на сей раз музыка почему-то показалась мне неубедительной, а костюмы актеров выглядели как-то пошловато.

Появился главный герой и стал читать начало моей поэмы.

«Какой ужас! – подумал я. – Как он читает? Разве так можно читать стихи?»

Выпорхнула на сцену главная героиня – все та же Наташа большая. Она показалась мне слишком рослой и неуклюжей. В ее движениях было неприятное жеманство, а голос был слишком груб.

Начался дуэт с рифмованным текстом, написанным по заказу главрежа и Вити.

«Кошмар! – думал я. – Неужто я мог такое написать? Позор!»

Мои веселые соседки продолжали хихикать и хрупать конфеты.

Я встал и, пригнувшись, стал пробираться к проходу.

– Что, не понравилось? – спросил меня пожилой гардеробщик, подавая мне пальто.

– Да, совсем не понравилось, – ответил я и вышел на улицу.

Шел снег. Снежинки метались около ярко горевшего фонаря. Их движения напоминали мне только что виденный мною танец кордебалета. «Бездарно!» – подумал я и, подняв воротник пальто, зашагал по улице. Навстречу мне ползло огромное страшное существо. Его единственный глаз зловеще светился. Непрерывно двигая гигантскими челюстями и плотоядно урча, чудовище пожирало снежные сугробы. Дойдя до угла, я свернул на пустынную набережную. Во мне было так же пусто, как и на набережной. За мной увязалась бездомная тощая дворняга. На бегу она обнюхивала край моего пальто. Я остановился, и собака отскочила в сторону, опасаясь моего недоброжелательства.

– Дура! Чего ты боишься? – сказал я.

Собака поглядела на меня темными печальными глазами и трусцой побежала прочь.

Перейдя мост, я увидел вывеску кафе-мороженого. Сквозь витрину было видно, что в кафе мало народу. Я зашел, взял стакан вина и сел за столик у окна. Вино было холодное и кислое. Я выпил стакан залпом, и мне стало теплее. Тогда я взял еще один стакан вина и пил его потихоньку, маленькими глотками.

В глубине кафе в углу расположилась шумная компания. Оттуда доносились веселые голоса – два мужских и один женский. Голоса показались мне знакомыми. Я внимательно посмотрел в угол и увидел Таню. Рядом с нею сидели Рома и Максим У. Все трое были изрядно навеселе.

– Глядите! – закричала Таня, показывая на меня. Парни обернулись и, увидев меня, осклабились. Я взял свой стакан и сел за их столик.

– Зазнался! – сказала Таня. – А кто напечатал твою поэму? Кто?

– Я видел ваш спектакль, – сказал Максим, – это колоссально!

– Присоединяюсь, – сказал Рома, – хотя, старина, ты способен на лучшее. Я в тебя верю!

Рома вдруг вскочил и, размахивая стаканом, из которого выплескивалось крепкое вино, стал выкрикивать знакомые мне стихи – надо быть хорошим и очень надо быть красивым-красивым.

Домой я пришел поздно.

– Где ты шляешься? – сказала жена. – Тебе звонили с киностудии. Они хотят сделать фильм по твоей поэме.

11–13 января 1980 г.

Черные пятнышки

Ты дерьмо. Дерьмовый поэт, дерьмовый художник. И человек ты тоже дерьмовый. Ты хочешь быть великим? Все хотят быть великими. Но не всем дается величие. Великих мало. Около них отираются неудачники. Греются у огня величия. Я, Лебедев, – великий. А ты нет. Ты неудачник. И ты около меня отираешься, мною греешься. Ты дерьмо. А я, Вадим Лебедев, – гений. Но ты не огорчайся. Дерьма много. Почти все людишки – дерьмо. Ты как все, ничуть не хуже, не дерьмовее. В общем, ты даже хороший человек. Я тебя в общем люблю. Ты добрый. И неглупый Единственный твой недостаток – бездарность. Но это от Бога. Против этого не попрешь. С этим надо смириться. Я понимаю – тебя огорчает твоя бездарность. А ты плюнь и не огорчайся. Живи, как живут все бездарные. Живи, пока не помрешь. В бездарности тоже есть некий смысл. В бездарности даже есть величие, величие со знаком минус. Ты читал мою новую книжку? Не читал? И зря. Прочти. Получишь большое удовольствие. И поймешь, как надо писать. А заодно и как надо рисовать. Иллюстрации-то в книжке мои. Очень удачные иллюстрации. И стихи гениальные. Ты придешь в восторг, когда прочтешь. Я же знаю! Ты сам пишешь дрянь, но хорошую литературу понять способен. Эта книжка – синтез. Понимаешь? Синтез слова и зрительного образа. Полное единство. Это потрясающе! Такого еще никогда не было. И не будет больше. Это уникальное создание искусства. На мировом уровне. Честное слово! Да ты не усмехайся! Чего ты усмехаешься? Ты скептик? Вот что тебя губит. Ты во всем сомневаешься. У тебя затхлая душа. И глаза у тебя мутноватые. Плюнь ты на все сомнения. Распахни душу. Будь доверчив. Увлекайся, восторгайся, не бойся преувеличений. И вообще ничего не бойся. Вот я же не боюсь сказать тебе, что ты дерьмо! Ты мне за это должен по морде дать. А ты усмехаешься. Хочешь коньяку? Конечно хочешь! Кто же не хочет коньяку? Хочешь, а отказываешься. Боишься напиться. А ты не противься своим желаниям. Хочется – и пей. Напьешься, ну и что? Вот я напился, и мне хорошо. Я и еще пить буду. Надерусь до положения риз, до скотства. Ну и что? Попаду в вытрезвитель? И пусть. А чем плох вытрезвитель? Ничто человеческое мне не чуждо. Я, между прочим, есть хочу. Мяса хочу. Возьми мне антрекот. Два антрекота. Пусть положат на одну тарелку. С утра ничего не жрал. Только пил. Хорошо пить с самого утра. Не теряя времени. Весь день получается такой теплый-теплый! А после ни хрена не помнишь. Так сладко. Я же тебе сказал, что я мяса хочу. Закажи антрекот, не жадничай. И еще возьми мне сто пятьдесят коньяку. Двести я не прошу – заметь. Только сто пятьдесят. Да не жалей ты денег! Пить так уж пить. У меня сын умер. Восемь месяцев прожил и умер. На той неделе хоронили. Понимаешь – мой сын Вадим Лебедев умер. Я его тоже Вадимом назвал. Стало быть, Вадим Вадимович Лебедев умер. Посетил сей мир, пробыл здесь восемь месяцев и отбыл в неизвестном направлении. Где он сейчас, я тебя спрашиваю? Где? Там, наверху? Но мы его опустили в землю. Гробик маленький, как шкатулка. Еле достали такой малюсенький гробик. По знакомству. Так вот, положили мы сына моего Вадима Лебедева в шкатулку и зарыли в землю. Его визит в этот мир, стало быть, закончился. Видать, не понравилось ему здесь. Пришел, поглядел и рванул обратно, недолго думая. А он был гений. Я конечно, не гений, я дерьмо. Такое же, как ты. А вот он, Вадим Вадимович Лебедев, поразил бы мир своей гениальностью. Точно! Иначе и быть не могло. Когда же принесут антрекоты? Страсть охота жрать. Ах, черт, я пролил коньяк! Грех проливать коньяк. Грешник я. Вот в чем штука. Бог меня за это и наказал. Сына у меня отнял. Дал – и сразу забрал обратно. Заражение было. Какие-то микробы в кровь проникли. Пятнышки по телу выступили. Черные пятнышки. На ножках, на ручках, на животе – везде. Врач сказал, что и внутри у него такие же пятнышки. Я пол-литра крови отдал – ни черта. Кровь Вадима Лебедева Вадиму Лебедеву не помогла. Жена говорила, что, может быть, оно и к лучшему. А ты как думаешь? Ну давай, давай выпьем, не ломайся! Вот и антрекоты принесли. Жесткие, конечно, как подметка. Не разжевать. Ты ответь, что по-твоему лучше – жить или не жить? Сын мой всю жизнь бы мучился, потому что он был гением. Все гении мучаются. Без этого нельзя. Страдание окрыляет. Величайшие творения рождались в муках. Вот я не гений, и то мучаюсь. А гении страдают невыносимо. И вообще, жизнь – сомнительная штука. Мой сын это сразу сообразил. Ну что ты лицо рукой прикрываешь? Смотри мне в глаза! Мы тут с тобой сидим, а он лежит там, в своей шкатулке на глубине полутора метров. Он до весны целехонький пролежит, как в холодильнике. А потом над ним птички запоют, засвистят, защебечут. На кладбище птицы как-то особенно поют, с большим чувством. Ей-богу! Ты не замечал? Весной мы с тобой сходим к нему, послушаем птичек. Ну что ты на меня так смотришь? Не узнаешь, что ли? Я Лебедев. Вадим Лебедев! Не Гусев я и не Уткин – упаси бог! Был такой поэт дерьмовый – Иосиф Уткин. Маяковский его, правда, хвалил. Хочешь, я тебе прочту что-нибудь из раннего Маяковского? «Нажрутся, а после в ночной слепоте, вывалясь мясами в пухе и вате, сползутся друг на друге потеть, города содрогая скрипом кроватей». Нет, лучше это: «За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у души в пещере, как чашу вина в застольной здравнице, подъемлю стихами наполненный череп». Вот это поэзия! «Подъемлю стихами наполненный череп»! Зачем мы пишем? Зачем? Все лучшее уже написано. И лучшие дни мира уже прошли. Скоро конец света. Ты не веришь в конец света? А я верю. Должен, обязательно должен быть конец света! Ибо все, что когда-то начиналось, непременно когда-нибудь закончится. И все это дерьмо, в котором мы плаваем, и сами мы, слепленные из дерьма, все это канет в вечность. Как и мой сын Вадим Вадимович Лебедев, проживший восемь месяцев, три дня и двадцать два часа. Мы с женой точно подсчитали. Жена не очень терзается. Почти не плачет. Только какая-то серая стала. Вообще-то она у меня молодец, крепкая баба. Ты чего глаза-то ладонью трешь? Расстроил я тебя. Ты уж прости. Я всегда тебя любил. И уважал. Хороший ты человек. А я, Вадим Лебедев, – дерьмо. Ну скажи мне, что я дерьмо! Скажи! Экий ты деликатный! Ты же знаешь, что я дерьмо! Отчего же не говоришь? Аристократ! Презираешь меня. Даже обругать меня брезгуешь. А я, между прочим, тоже аристократ – из донских казаков. Ты что, не знал? Я дончак. Дед мой за японскую войну два «Георгия» имел. А бабка была гречанкой. Красавицей была моя бабка. Дед ее из Одессы привез. Волосы у нее были черные, даже с синим отливом, а глаза – светлые, как у меня. В бабку я уродился. А ты не мнил себя гением? И зря. Каждый должен верить, что он гений. От этого будет только польза. Каждый должен на что-то претендовать. А уж там что получится. Жаль, сына у меня больше нет. Он бы рос, умнел. А я бы глядел, что из него получается. Он, когда умирал, все ротик открывал. Будто хотел что-то сказать. Как ты думаешь, что он хотел сказать? Наверное, он хотел сказать, что этот дерьмовый мир ему не по вкусу. Но он еще не умел говорить, к несчастью. Только ротик открывал. Так и умер с раскрытым ротиком. Да выпей же ты, мать твою так, коньяку! И вот тебе кусок антрекота – закуси. Только жуй сильнее, не ленись!

Иллюстрации

Ялта, 1981 г.

Анастасия Вяльцева

Часовня на могиле Анастасии Дмитриевны Бискупской-Вяльцевой на Никольском кладбище Александро-Невской лавры

Content

Геннадий Иванович Алексеев
Неизвестный Алексеев
Том 3
Неизданная проза Геннадия Алексеева

Геннадий Иванович Алексеев

От составителя

Дневники

1980

1982

1983

1984

1985

1986

1987

Рассказы

Надо быть хорошим

Черные пятнышки

Иллюстрации