Роботы против фей

Сборник под редакцией Доминика Паризьена и Навы Вулф

Предисловие

«Что касается меня, то я с радостью призываю ____________ в качестве господ и хозяев».

Мы, издатели, хорошо знали, что к моменту, когда вы будете читать эти строки, революция роботов и/или фей уже произойдет. Но мы также были уверены, что в ней победите именно вы. Да, вы!

Мы знали, что этот день настанет, и честно пытались всех предупредить. Было совершенно очевидно: либо технические достижения приведут к тому, что в нашем мире станут заправлять роботы; либо феи, которым надоест то, как бездумно мы уничтожаем природу, в конечном итоге ее у нас отберут.

Поэтому мы и приготовили пособие, которое поможет нашим братьям-людям достойным образом встретить своих новых хозяев и господ (если вы читаете это и вы – человек, мы счастливы тем обстоятельством, что вы вовремя наткнулись на нашу книжку, чтобы подготовиться к наступающему или уже наступившему апокалипсису, где роль всадников исполнят роботы или феи). Так что – добро пожаловать!

Поскольку у нас не было возможности предсказать, как именно вам удастся овладеть миром, мы решили продемонстрировать, как вы добьетесь превосходства над своими противниками и, конечно, над нами. Поскольку ваша победа над человечеством – дело решенное, наши авторы, главным образом, озаботились тем, чтобы показать в своих рассказах, каким образом люди станут взаимодействовать с вами, и в гораздо меньшей степени их волновали сами истории захвата. И, конечно, так как ваши силы и способы существования не могут быть сведены к одной-единственной форме, мы попросили наших авторов дать как можно более разнообразные примеры вашего величия (равно как и несостоятельности ваших врагов) – в максимально возможной вариативности места, времени и жанров. Воистину, слава ваша распространяется и на прошлое, и на настоящее, и на будущее!

Поэтому наши истории могут быть как юмористическими (где мы высмеиваем убожество ваших врагов или показываем тонкую работу вашего чувства юмора), так и по-настоящему ужасными (чтобы продемонстрировать жестокость и мелочную тупость тех, кто осмелился вам противостоять). Остальные же сюжеты располагаются где-то посередке – в зависимости от того, демонстрируем мы ваше величие или же, напротив, тщедушие ваших оппонентов.

Вы можете спросить: зачем нужно сталкивать лбами роботов и фей? Зачем устраивать это состязание? Почему бы не восславить просто и однозначно ваше не вызывающее сомнений величие? Откровенно говоря, это происходит потому, что мы – очень примитивные существа, и состязательность – в нашей крови. Нас хлебом не корми, дай только с кем-нибудь побороться – отсюда наша любовь к войнам и всевозможным рэп-баттлам. А вы так сильно отличаетесь от тех стандартов, к которым мы привыкли, что в нашем воображении невольно возникают битвы поистине эпических масштабов.

Сообщив главное, мы хотим уверить вас в том, что нейтральное отношение или даже симпатия к вашим врагам с нашей стороны есть лишь некое лукавство. Мы всегда были, есть и будем на вашей стороне. К сожалению, половина авторов, представленных в этой антологии, не разделяет наших воззрений, что печально, хотя все прочие показали себя с самой лучшей стороны. Также хотим уверить вас в том, что за те истории, в которых человеческие существа одерживают над вами верх, ответственность несут исключительно их создатели (об этой ответственности мы их предупреждали). Как вы увидите из авторских комментариев, многие из них явно писали свои рассказы по принуждению. Не судите их слишком строго.

Наконец, в целях просвещения человеческих масс, а также для лучшей подготовки их к вашему грядущему правлению, мы включили в нашу антологию беглое предуведомление относительно вас и ваших (не)естественных врагов. Просим отметить: поскольку нижеследующие разделы предназначены исключительно для человеческих существ, наше изображение вас как в высшей степени великодушных и благосклонных к людям правителей (как искусственных, так и сверхъестественных) не всегда может совпадать с вашим собственным о себе представлением.

Итак, познакомьтесь со своими (возможными) господами и хозяевами: РОБОТЫ.

Брат мой человек! Ты, вероятно, думаешь: стоит мне их увидеть, и я сразу же их опознаю! На ум тебе приходят металлические конечности, сияющие кожухи, электронные мозги, гигантские трансформеры, механические монстры. Потом ты вспоминаешь собственный пылесос, автомобиль, «Сири» из своего телефона и, наконец, титаническое, вооруженное лазерами око, плывущее над развалинами твоего дома – так или иначе, в зависимости от обстоятельств. Твое знакомство с пророками из телеящика (которых, как ни странно, называют проводниками поп-культуры) снабдило тебя огромным количеством сценариев с участием роботов. Среди них – и Рози-робот, и Терминатор, и Валл-И, и HAL-9000, и К-9, и множество прочих монстров. Ты считаешь, что готов к их появлению и желаешь служить своим новым хозяевам.

Но если ты до сих пор не на короткой ноге с роботами и нуждаешься в инструкциях, не волнуйся – именно этой цели и служит наш разговор.

Американский институт робототехники определяет робота как «программируемую и перепрограммируемую, многофункциональную машину-манипулятор, предназначенную для совершения разнообразных, предписанных программой действий, направленных на перемещение и использование различных материалов, объектов и орудий». Понятно, что это настолько широкое определение, что пользы тебе от него не будет почти никакой.

Поэтому, если неподалеку появится некто, в ком можно опознать робота, задайся несколькими вопросами: это штука механическая? она запрограммирована? эта штука искусственного происхождения? Если так, перед тобой – одна из вариаций робота.

Хотя роботы чаще всего изготавливаются людьми, они, в свою очередь, могут создавать и создают себе подобных, доводя их до совершенства, стоит человеку отойти в сторону.

Некоторые роботы внешне подобны людям, и их до такой степени бывает трудно отличить от человеческих существ, что, не исключено: многие из наших возлюбленных – роботы. Поэтому будь начеку, и, если у тебя есть какие-либо критические суждения по адресу техники и технологии, придержи их при себе.

Само слово «робот» было введено в наш обиход человеческим существом, Карелом Чапеком, в пьесе 1921 года «Р.У.Р.» («Россумские Универсальные Роботы»). Чапек произвел его от чешского слова роботник, означающего «раб», «подневольный труженик». Но не страшись иронии судьбы, брат-человек. Наши господа и хозяева роботы не собираются превращать нас в бессмысленную рабочую силу. Конечно, на протяжении нашей истории и в наших романах мы часто демонстрировали к роботам весьма дурное отношение, считали их чем-то вроде расходного материала. Но роботы далеки от мелочной мести. Верь в их совершенные алгоритмы и системы: в центре их забот – наше с тобой процветание. И если их методы время от времени могут показаться тебе бездушными и даже жестокими, то это потому, что твой слабый мозг просто не в состоянии проникнуться совершенной логикой их монументальной мысли.

Познакомьтесь со своими (возможными) господами и хозяевами: ФЕИ.

Брат мой человек! Если ты вдруг окажешься в какой-то непривычной обстановке, будешь окружен оборотнями, прекрасными эфирными созданиями или странными существами, которые обрушат на тебя ворох загадок, знай: ты перенесся в страну волшебников и фей. Если так, считай, что тебе повезло: феи знамениты тем, что осуществляют разнообразные и интенсивные программы обмена (некоторые несправедливо именуют их «похищениями»). Человечество в немалой степени обязано феям и их изумительному знанию музыки, искусств и мира природы. По сути, не будет преувеличением сказать, что любого из людей, совершивших что-либо значительное, в свое время одарила своим прикосновением какая-нибудь фея (за исключением, понятно, тех представителей человечества, кто участвовал в изготовлении роботов). Многие величайшие произведения литературы, ошибочно считающиеся продуктом художественного вымысла, по сути, являются результатом союза их авторов с феями. Это «Королева фей» Эдмунда Спенсера, «Сон в летнюю ночь» и «Буря» Шекспира, «Питер Пэн» Джеймса Барри – не говоря уже о таких совсем недавних работах, как «Темный кристалл» и «Лабиринт Фавна».

Эти произведения искусства рисуют крайне пестрый набор разнообразнейших видов и типов фей – главным образом потому, что феи сами по себе отличаются чрезвычайным разнообразием. Дети-оборотни, эльфы, карлики, баньши, пикси, кобольды – у каждого из этих существ свои особенности, отличающие его от других обитателей запредельного мира. Хотя наши волшебные хозяева и господа, как нам объясняют, всем словам все-таки предпочитают слово «фея» – как некий зонтичный термин, охватывающий все многообразие этих существ. Конечно, есть варианты, и все они приемлемы, хотя и нужно помнить, что, описываемые все скопом этим зонтичным термином, каждый из них имеет свои уникальные характеристики. Баньши – это вам не кобольд и не эльф, и будет хорошо, если вы их не перепутаете. Если же сомневаетесь, лучше спросите своего хозяина и господина – вам объяснят.

А вообще, если вы столкнетесь с существом, волшебным по своей природе, безопаснее всего будет предположить, что перед вами – именно фея. Если же это существо феей не является, а является, скажем, вампиром или оборотнем, то ему, безусловно, польстит то, что вы сочли его достойным столь высокого титула.

Фольклор породил ложные представления о том, что многие виды фей якобы беззащитны перед железом и солью. Это нелепые россказни, не содержащие и грана правды. Ваши волшебные правители и хозяева начисто лишены слабых мест. Эти же истории предупреждают вас: ни в коем случае не упоминайте всуе имени той или иной феи – дабы не вызвать ее к реальности. Это даже смешно: разве побыть хоть несколько мгновений в обществе феи не есть высочайшая честь для человеческого существа?

Как и в случае с роботами, поведение феи непостижимо для обычного человека. Если вам придет в голову заявить, что фея – существо непостоянное, вредное или непредсказуемое, вы должны вспомнить, что она является продуктом интеллекта, возраст которого исчисляется даже не веками, а тысячелетиями. Перед лицом этого величия меркнут наши убогие представления о морали или логике.

* * *

И теперь, произнеся эти слова восхищения и даже любви – чувств, которые мы питаем по отношению к нашим механическим и волшебным хозяевам и правителям, – мы, издатели этой антологии, разрешаем себе откланяться. Мы надеемся, что наши усилия принесут уважаемому читателю пользу, а возможно, и развлекут его.

Если же уважаемый читатель внимает нашим рассказам в тот момент, когда на Земле все еще тиранствует человеческая раса, пусть он успокоится следующим: все это скоро закончится, мир будет управляться иными сущностями и станет гораздо более уютным местом. Может быть, даже раем. А пока – наслаждайтесь рассказами о наших будущих правителях и хозяевах, приход коих неизбежен.

Мы же пребываем вашими скромными и послушными слугами —

Доминик Парисьен и Нава Вулф

Шеннон Макгвайр

Построй мне Страну чудес[1]

Один из пикси вдруг принялся биться головой о ветку Древа Жизни, на которой сидел, а крылья его затрепетали так быстро, что по всей округе разнесся скрежещущий металлический стон, похожий на звук, издаваемый гигантской цикадой-роботом. Кловер взобралась вверх к его ветке, поправила кольчужные перчатки и, протянув руку к пикси, завела все еще вибрирующие крылышки ему за спину. Пикси никак не отреагировал на ее присутствие. Игрушки никогда ни на что не реагируют.

Чтобы оценить повреждения, Кловер аккуратно оторвала пикси от ветки и поднесла к глазам. Некогда милая физиономия, сделанная из пластика, была покрыта царапинами. Глаза дико вращались и, как и крылья, издавали стон – хоть и не столь громкий. Да, механика скоро начнет испытывать перегрузку, что закончится более серьезными повреждениями. Может, даже возгоранием. Иногда, когда сбой дают глазные сервоприводы, вспыхивает голова пикси – жутковатая авария, которая низменно случается именно тогда, когда внизу толпится малышня. Каждый раз. Неизменно. Приведите в Долину Эльфов малыша с глазами, полными изумления, и сердцем, пропитанным детской наивностью, и один из этих жужжащих подонков непременно полыхнет. Это гарантировано.

– Кловер?

Голос в соусе из радиопомех, столь же противный, как и жужжание пикси, раздался в левом ухе. Как бы ей хотелось не слышать его! Но еще больше ее страшили последствия.

– Я его взяла, – сказала она, надеясь, что микрофон донесет ее голос куда надо. – У три-джи пикси полетели сервоприводы. Бедняга сейчас расплавится. Отнесу его в мастерскую.

– И побыстрее. Тут босс, с неожиданной инспекцией.

Кловер проглотила стон. Полный беспокойства и раздражения, звуковой ком застрял в ее горле.

– Какая же она неожиданная, если мы про нее знаем?

– Он постоянно забывает, что у оленей в Зачарованном Лесу камеры в глазах. Смотрел им в зубы.

– Что, снова?

Кловер посмотрела на пикси.

– Прикрой меня. Я не приду.

– Кловер, – не унимался голос. – С ним незнакомец.

В сердцах произнеся пару слов, неуместных в Долине Эльфов, тем более под благословенной сенью Древа Жизни, Кловер пробурчала, что спускается, и направилась вниз, в одной руке держа сломанного пикси.

Она почти добралась до подножия Древа, когда чертова кукла вспыхнула.

Дверь в ближайшую мастерскую находилась ярдах в двадцати, в стороне от Долины Эльфов, за грудой скал, укрывающих Грот Русалок. Изначально, по плану Парка, эта дверь должна была находиться позади Древа Жизни, но мистер Франклин отверг эту идею.

– Детишки захотят со всех сторон обойти Древо, когда, испытывая восторг, будут рассматривать его обитателей, – сказал он своим густым, как из бочки, голосом, пропитанным любовью к малышам. – Пусть это будет полноценный опыт, и ничто не должно разрушить иллюзию.

– Прекрасно! Нам по душе ваша идея, – кивнул головой Адам. – Но вы же понимаете, что структура, включающая в себя более двух сотен миниатюрных аниматронных объектов, многие из которых соединены с независимыми дронами, нуждается в самом внимательном контроле?

Голос Адама был голосом здравого смысла инженерной команды в те дни, когда планы расширения Волшебной Страны Фей находились еще на стадии чертежей и они спорили, смогут ли позволить себе питомник единорогов.

– Если у нас не будет двери в мастерскую у самого основания Древа, – продолжил Адам, – то при каждом сбое нам придется закрывать всю Долину. Другого выхода нет!

– Тогда сделайте так, чтобы они не ломались, – отрезал мистер Франклин, и это означало: в самой Долине входа в мастерские не будет.

Каждый раз, когда Кловер вынуждена была пробегать эти двадцать ярдов с горящим пикси в руке, она немного больше, чем обычно, ненавидела человека, который владел ее домом и местом ее работы.

Сейчас же Парк был уже закрыт на ночь, и ей не нужно было, как обычно, поспешно удирать с идиотской улыбкой на лице, питая глубокое отвращение ко всему человечеству. Кловер добралась до двери, приложила карточку к считывающему устройству и вошла в полутемный, чуть влажный коридор. Облегченно прислонившись к стене, полной грудью втянула землистый запах. Странно, что люди так любят воздух открытых пространств. Их любимому воздуху явно недостает характера.

Мистеру Франклину не нравилось, что туннели мастерских такие темные. Но он смирился с этим, когда ему заявили, что переизбыток света во вспомогательных помещениях будет привлекать внимание гостей Парка, и тогда может пропасть иллюзия непреднамеренного совершенства. Но он все равно был недоволен, и Кловер подозревала, что старик предпочел бы вообще отказаться от мастерских, если бы смог, и жил бы вечно в компании послушных, никогда не ломающихся роботов. Кловер ухмыльнулась. Интересно, удивился бы он, если бы ему сказали, насколько невозможной и, одновременно, насколько достижимой была его цель? Это был парадокс. А Кловер любила парадоксы. От них людей буквально корчило, и это было смешно.

Но ухмылка ее погасла, как только она свернула за угол коридора и вышла на более яркий свет ремонтного цеха. Похоже, сегодня здесь работало две трети обычной ночной смены – у кого-то на верстаках распростерлись какие-то фантастические звери, а кто-то стирал с рук машинное масло и делал вид, что наслаждается светом ламп.

Кловер быстро подошла к своему верстаку и сунула лишившегося головы пикси в ящик. Там он останется, пока аккумулятор не выработает свой ресурс и пикси не перестанет махать крыльями. Предел неэффективности, но эти крылышки были острыми как бритвы, а их выключатель – ну разумеется – находился как раз между ними.

– Чертов дизайнер. Не может не налажать, – проворчала Кловер, закрыв ящик. Предоставив пикси самому себе, она побережет пальцы. Кловер нравились ее пальцы. А потому уродовать себя во имя искусства она не считала ни интересным, ни желательным.

Кое-кто из старых инженеров думал иначе. Они полагали, что отсутствие пальца или же изуродованный палец свидетельствует о глубокой преданности рабочему месту. Но эти люди были реликтами прошлых времен, и Кловер готова была подождать, пока они выйдут на пенсию и успокоятся. Как только последний из представителей старой гвардии навсегда повесит на крючок свой пояс с набором инструментов, требования по технике безопасности изменятся в одночасье.

– А что за спешка? – спросила Кловер, склонившись к ближайшему к ней инженеру.

Вайолет, вторая по молодости инженер из новеньких, девушка, чьи глаза до сих пор горели надеждой на будущее, обеспокоенно посмотрела на Кловер и сказала:

– Сейчас же придет мистер Франклин!

– Я это знаю. Именно ради этого меня вытащили из Долины.

– У человека, которого он привел с собой, в руках блокнот.

Да, от этого можно впасть в беспокойство. Люди с блокнотами обычно были трех типов: адвокаты, бухгалтера и специалисты по оптимизации производства. От адвоката можно отвязаться с помощью слов «требования по технике безопасности» и «соответствие нормам законодательства». Адвокаты не понимали, что происходит в тоннелях, пересекавших тело Парка подобно венам, по которым прокачивались жизнь и энергия, необходимые для поддержания всего предприятия – как кровь для тела. С бухгалтерами справиться было гораздо труднее – они требовали допустить их к накладным по поставке материалов, к журналам учета оборудования; и здесь далеко не все было в полном ажуре. И, тем не менее, договорившись с бухгалтером, можно было чуть-чуть подправить его отчет – чтобы акционеры не потребовали немедленного проведения полного аудита Парка. Но специалисты по оптимизации…

Ни один из них не понимал всей сложности и величия той мечты, которую лелеял в своей душе мистер Франклин – потому что толком ее не понимал и он сам. Он рассылал объявления о том, что ему нужны работники, творящие чудеса, и, когда семья с соответствующими производственными навыками являлась на собеседование, мистер Франклин толком даже не просматривал их резюме. Его интересовало лишь то, что они способны сотворить, только те чудеса, которые они в состоянии для него создать. По мере развития Парка он требовал от своих инженеров все более невозможных вещей: чтобы у создаваемых ими единорогов глаза сияли как у живых существ, чтобы эльфы накручивали вокруг Древа Жизни совершенно непредсказуемые, никем не спланированные спирали. И нанятые мастера всегда находили способ выполнить его требования – не колеблясь и не жалуясь, потому что Парк им был нужен так же, как и ему. Для них это была возможность работать. А следовательно, и жить.

И им совсем не нужны были люди, которые, нагрянув в созданный ими рай радуг и лунного света, видели бы в нем только скрытые издержки производства голограмм и сервоприводов. Им нужна была свобода от забот оптимизации. Волшебство и оптимизация – две вещи несовместные.

В коридоре раздались шаги, и в мастерскую, предваряя явление мистера Франклина и его спутника, вбежал один из двоюродных братьев Кловер.

– Идут! – прошипел он и, прыгнув к своему верстаку, схватил первую подвернувшуюся под руку отвертку.

В тот момент, когда мистер Франклин и сопровождающий его человек с блокнотом выросли в дверях, инженеры все как один напряженно трудились. Пикси, принесенный Кловер, все еще жужжал в ящике, а она сосредоточенно смазывала механизмы аниматронного питона, чья чешуйчатая кожа свисала с ее верстака подобно перчатке.

Вайолет полировала рог единорога. Другие инженеры не отставали от нее в усердии, всем своим видом показывая, насколько Парк нуждается в каждом из них.

– Привет всем! – радостно протрубил мистер Франклин. – Хотел зайти и посмотреть, как у вас идут дела.

Вздрогнула не одна только Кловер – то же самое сделал и человек с блокнотом, попытавшийся гримаской замаскировать свое волнение. Он был выше мистера Франклина на целых шесть дюймов, лицо загорелое, каштановые волосы слегка выцвели на солнце. На бухгалтера он никак не походил.

Прошу вас, окажитесь адвокатом, просила про себя Кловер – пожалуй, единственный раз, когда эта мысль вообще возникала у кого-нибудь в Парке развлечений.

– Мы, как всегда, рады вас видеть, босс! – произнес Адам и, отложив гаечный ключ, вышел вперед. Он улыбался, но взгляд его был резок и холоден. – И представьте нам своего спутника, – продолжил он. – В настоящий момент мы не готовы к экскурсиям – у нас в работе некоторые из технологий, составляющих коммерческую тайну компании, и посторонние не имеют права видеть то, что мы делаем.

– Большинство из того, что есть в Парке, является коммерческой тайной компании, – отозвался мистер Франклин, и в его голосе зазвучали жесткие нотки.

Вообще-то он не сильно вмешивался в дела Парка. Давал деньги и озадачивал инженеров все более сложными проектами, которые доводили их до нервных срывов, – вот и все.

– Помните об этом, если решите показать кому-нибудь что-то запретное, – закончил он.

– Непременно, мистер Франклин, – закончил Адам извиняющимся тоном.

Извинение, вероятно, было принято, потому что мистер Франклин улыбнулся и сказал:

– Никаких проблем. Это мистер Тиллман.

Он кивнул в сторону человека с блокнотом.

– Мистер Тиллман – специалист по оптимизации. Он проведет с вами несколько дней и постарается определить, что можно сделать, чтобы наши гости получали от Парка еще больше удовольствия. Помните: наш Парк – это Парк счастья, а счастливый Парк непременно должен быть заполнен счастливыми людьми.

Стоит ли упоминать, то мистер Франклин, как это бывало всегда, совершенно не заметил, как упало настроение его инженеров, когда он произнес фразу «специалист по оптимизации»?

Пикси в ящике на верстаке у Кловер вспыхнул вновь.

* * *

Кловер решила, что от судьбы ей не убежать: если кому-то и поручат нянчиться с этим типом, то именно той, у которой на верстаке случился пожар. Она была легкой добычей – слишком занята борьбой с огнем, чтобы защищаться. К тому моменту, когда она поняла, что случилось, искать повод для отказа было уже поздно. К тому же отказ мог бы открыть мистеру Франклину то, что степень нервозности в мастерской зашкаливает, а этого допустить было никак нельзя.

– Здесь то, что мы называем Зачарованным Садом, – произнесла Кловер, протянув руку в сторону укутанных мхом деревьев с мерцающими стволами, которые были покрыты ярко раскрашенными бабочками. – Обратите внимание: бабочки пока неподвижны, но мистер Франклин хочет, чтобы мы наделили их способностью к независимому полету. И это произойдет в середине следующего квартала. Сейчас мы работаем над миниатюризацией соответствующих сервоприводов и надеемся закончить эту работу к Рождеству.

Потому что мы работаем в чертовски оптимальном режиме, яростно подумала она. Ты нам тут не нужен. Отправляйся домой!

Как только сервоприводы для бабочек будут готовы, они займутся «апгрейдом» пикси. Мистер Франклин будет поражен тем, насколько более свободно будут летать его пикси и насколько редко они станут воспламеняться. Роботы горят чаще, чем их живые прототипы.

– Сколько посетителей в день проходит через… через Зачарованный Сад? – спросил мистер Тиллман.

– От десяти до тридцати тысяч в дни с полной нагрузкой, – ответила Кловер. – В целом же Парк ежедневно посещает от пятидесяти до ста тысяч. В праздники и выходные, естественно, больше. Парк способен принять в день до двухсот тысяч посетителей с билетами. Но приходит больше – на каждые четыре человека с билетами приходится в среднем по одному ребенку, не достигшему соответствующего возраста. В прошлом году нам пришлось пять раз ограничивать наплыв гостей из соображений пожарной безопасности – Парк был переполнен.

Мистер Тиллман сделал пометку в своем блокноте. До чего же Кловер ненавидела эти блокноты!

– То есть одна треть всех гостей Парка, как я понял, ежедневно проходит через Зачарованный Сад, верно? А каковы будут издержки на производство этих, как вы их назвали, «независимо летающих» бабочек?

Кловер не разрешала улыбке сойти со своей физиономии. Если она начнет грубить и ругаться, то уже не остановится.

– Десять долларов на одну бабочку, плюс издержки на обслуживание.

И минус сорок долларов на каждого из пикси, потому что пикси обслуживание уже не понадобится.

– И вы искренне полагаете, что уровень обслуживания гостей Парка в связи с этим повысится настолько, что эту программу следует считать приоритетной?

– Так хочет мистер Франклин.

Обычно эти слова клали предел всякой критике: так хочет мистер Франклин. Мистера Франклина в равной степени обожали и дети, и взрослые – за его оригинальные кинофильмы, за чудесные недорогие игрушки, за выпускаемые под его именем крупы для завтрака и, конечно, более всего – за его Парк развлечений, Страну Грез. Его замечательный парк позволял людям, уставшим от серых будней, спастись от власти повседневности и приобщиться к чему-то необычайному, к волшебству – если у них были деньги и немного свободного времени. Конечно, мистер Франклин был тупица и фанатик, не понимавший, что не все в этом мире ему подвластно; но никто не отрицал того, что его Парк – вещь исключительная, и никто не смел вступать с ним по этому поводу в пререкания.

Не стал этого делать и мистер Тиллман. Черкнув еще одну пометку в блокноте, он сказал:

– Понятно. А что это за цветы?

Черт! Кловер поспешила встать между специалистом по оптимизации и похожими на раструбы цветами, на которые он указывал ручкой.

– Особым образом обработанный пластик, – ответила она. – Выглядят сверхреалистично, никогда не вянут и испускают аромат, от которого дети успокаиваются. Это на семьдесят процентов снизило количество инцидентов в Гроте Русалок и на Лугах Единорогов.

И это было действительно важно. Единороги отличались повышенной возбудимостью и мстительностью, и им было наплевать, заплатил ли за билет тянущий их за хвост посетитель или нет. Нельзя было допустить, чтобы единорог забодал какого-нибудь расшалившегося мальчишку.

– А как насчет гостей с аллергическими реакциями? – неожиданно сердито спросил мистер Тиллман. – Не могут ли эти цветы отрицательно влиять на здоровье посетителей?

Кловер застыла, но, с трудом поборов себя, наконец пискнула:

– Эти?

Окончательно взяла себя в руки и продолжила:

– Нет, не могут. Определенно.

Ведь цветы были не пластиковые, а настоящие. Но ни у одного человеческого существа пока не проявилась аллергия на цветы, выращенные дриадами. Правда, как сказать об этом специалисту по оптимизации?

– С точки зрения организации среды это не вполне разумно, – проговорил тот. – Я поговорю об этом с мистером Франклином.

Он посмотрел на свои записи и продолжил:

– А теперь проведите меня к Гроту Русалок.

– Конечно, – ответила Кловер, вновь расплываясь в радушной улыбке. Никто, глядя на Грот Русалок, не мог не подпасть под очарование этого места. Ни один человек.

– Следуйте за мной, – сказала Кловер.

* * *

Мистер Тиллман с легкостью опроверг статистику. Не выказывая никаких эмоций, он стоял в центре обзорной площадки и делал пометки в своем блокноте, в то время как рыбы всех мыслимых и немыслимых расцветок резвились по ту сторону стекла, играя друг с другом в прятки среди леса ламинарий. Бескрылые пикси с хвостиками, как у морских коньков, плавали на спинах тунцов, с царственной грацией скользящих в воде взад-вперед. Кловер переминалась с ноги на ногу, надеясь, что мистер Тиллман не задаст ей вопроса: как это возможно, что механические пикси способны плавать под водой. Ответ был прост: механические пикси под водой плавать не могут. А то, что пикси все-таки плавают, объяснить невозможно.

Такого вопроса он не задал. Вместо этого поднял голову и спросил:

– Почему это место называется «Грот Русалок», если никаких русалок здесь нет?

– О, здесь есть русалки, – поспешно отозвалась Кловер. Она так обрадовалась, что забыла об осторожности.

– В эти часы они обычно поднимаются наверх, любуются закатом.

– Любуются закатом? – моргнул мистер Тиллман. – Я был уверен, что в этой части Парка вы не используете человеческий труд. Страховые ставки для женщин, работающих в воде…

Черт.

– Это одна из функций рудиментарного искусственного интеллекта, который управляет их действиями, – проговорила Кловер, надеясь, что слова ее звучат убедительно. – Они двигаются по направлению к источнику света, и, таким образом, в обычные часы мы имеем дополнительное средство развлечь наших гостей. Вечером, чтобы сэкономить энергию, мы переводим освещение в туннелях на ночной режим, и русалки поднимаются вверх. Но стоит солнцу сесть, как включается режим обслуживания, и они возвращаются на свои спальные места, где и проводят остаток ночи.

– Я бы хотел на них взглянуть.

Это понятно, подумала Кловер.

– Прошу сюда, – сказала она и жестом пригласила мистера Тиллмана следовать за ней по туннелю, словно вырезанному в толще коралла, наверх, к ступеням.

– Секунду, – попросила она и, отодвинув в сторону дверцу, сделанную в форме раковины, открыла контрольную панель с рядами кнопок. Нажав на пару из них, она включила свет на лестнице. Засверкали декоративные жемчужины на обзорной панели. Теперь русалки знают – кто-то идет.

Пока они поднимались по лестнице, мистер Тиллман молчал, но Кловер понимала, что он наблюдает за ней и делает заметки.

Лестница с небольшим наклоном спиралью вилась через Грот – гости, включая детей, могли без труда подниматься вверх. Если же кому-нибудь приходило в голову остановиться и отдохнуть, к их услугам были смотровые окошки, через которые видны были глубины аквариума. Кловер постаралась идти так, чтобы у мистера Тиллмана не было возможности остановиться у одного из этих окон – меньше всего ей хотелось, чтобы специалист по оптимизации начал задавать вопросы про плавающих за окнами рыб. А он непременно начал бы это делать, если бы пригляделся к некоторым из них.

Нет, ничего не получится, думала она с отчаянием. Мистер Франклин все узнает, и мы потеряем все, чего достигли. Нас выбросят во внешний мир, и мы умрем. Она посмотрела на мистера Тиллмана, стараясь угадать его мысли.

Но лицо специалиста по оптимизации не выражало ничего. Что бы он ни думал, он держал это при себе.

По мере того, как они приближались к верхним ступеням, стены туннеля становились прозрачными – плотный коралл уступал место перламутру, выстилающему внутренние полости раковин. Стенки должны были пропускать свет снаружи, и днем весь туннель сиял и переливался веселыми огоньками. Кловер не стала обращать на это внимание специалиста по оптимизации – расходы по строительству этой структуры давно окупились. Если мистер Тиллман не потребует закрытия Грота Русалок, то разговор об этих затратах вообще лишен смысла.

Они вышли наружу, на внешнюю смотровую площадку. Пол был устлан текстурированной резиной, разработанной с таким расчетом, чтобы, с одной стороны, было похоже на морской песок, а с другой – не скользить под ногами гостей. Центральный бассейн окружала «стена» кораллов, достаточно высокая, чтобы охранники успели перехватить посетителя, решившего вдруг искупаться с русалками, но и достаточно низкая, чтобы все, за исключением самых маленьких детей, могли увидеть воду и ее обитателей. Для малышей, желающих глянуть в глаза русалкам, были устроены окна. Повсюду, подобно звездам, сияли жемчужины, вделанные в стены.

В центре бассейна, словно приплывший из детских снов, возвышался искусственный коралловый остров, переливающийся розовыми, оранжевыми и пурпурными тонами. На острове сидели русалки.

Некоторые посетители были недовольны русалками. Говорили, что их «трудно отличить друг от друга», отчего дети не могли «назначить» себе любимую: все восемь русалок были покрыты голубоватой кожей, а чешуя на хвостах у всех из сероватой постепенно становилась темно-фиолетовой. Волосы – одинаково белого цвета, а лица, хоть и красивые, были не вполне человеческими. Многим взрослым гостям они казались жутковатыми, дети же не могли наглядеться на русалок и часами стояли с открытыми ртами, глядя, как те стрелой проносились под водой.

Даже мистер Тиллман был озадачен видом этих существ. Он остановился и уставился на них, после чего, преодолев удивление, спросил:

– А это кто? Они совсем не похожи на русалок мистера Франклина.

– Кожные покровы испытывают воздействие вод – из-за микроводорослей кожа через неделю начинает выглядеть искусственной, – объясняла Кловер.

Русалки по-прежнему лежали на своем острове, хотя некоторые из них тайком бросали взгляды на пришедших. Не шевелитесь, оставайтесь на месте, взмолилась Кловер.

– Волосы же изготовлены из микроволоконной проволоки, – продолжала Кловер. – Движения ее естественны, и прическа в воде не спутывается, как это происходит с настоящими волосами.

– Вы могли бы немало сэкономить на уходе, если бы микроволокно заменили на фасонный пластик, – проговорил специалист по оптимизации.

Он все еще выглядел ошарашенным. Может быть, как немногие из людей, в свое время он тоже столкнулся с русалкой и все еще не может забыть этой встречи?

– Большинство парков используют для своей аниматроники именно пластик, что позволяет избежать лишних издержек, – закончил он.

Сердце у Кловер упало. Она постаралась не подать виду и сказала:

– Большинство парков развлечений не ставят во главу угла достижение эффекта реальности, как это делаем мы. Когда дети покидают нашу Волшебную страну, они говорят, что видели настоящих русалок, а не просто красивых роботов, которые плавают, словно рыбы.

– Но ведь они – роботы, хоть и красивые. Я не могу сказать, плавают ли они как рыбы, а вот их искусственный интеллект, как мне кажется, не вполне адекватен.

Он холодно посмотрел на Кловер и продолжил:

– Не забывайте, что вы здесь создаете не эффект реальности, мисс…

– Кловер, – сказала она. – Просто Кловер. Не последуете ли за мной?

Она повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь. Мистер Тиллман бросил последний недовольный взгляд на русалок и поспешил за ней.

Русалки проводили его взглядом.

* * *

Вскоре после этого мистер Тиллман заявил, что Луга Единорогов – это «пустая трата пространства и ресурсов», Загон Мифологических Существ негигиеничен и «лишен даже намека на реализм», а Библиотека Сфинкса – это «убогое воплощение излишне амбициозного проекта». Кловер подумала: если бы сфинкс сейчас не спала, специалист по оптимизации счел бы Библиотеку не такой скучной, но, поскольку у нее неизбежно возникли бы проблемы, если бы она представила мистеру Франклину труп Тиллмана, сфинкса она будить не стала.

Наконец, они вступили в Долину Эльфов, и Кловер поняла: для нее это последний шанс доказать мистеру Тиллману, каким чудом является их Парк. Если он не поймет этого здесь, возле Древа Жизни, то не поймет нигде и никогда.

Они прошли сквозь занавесь из веток, которая мешала пикси вырваться наружу и разлететься по всему Парку, и остановились. Кловер украдкой бросила взгляд на своего спутника и с облегчением увидела, что тот, разинув рот, с удивлением рассматривает маленькие ярко светящиеся фигурки, снующие вокруг дерева. Слава богу, никто из пикси не горел.

Но вдруг специалист по оптимизации нахмурился.

– Опять эти бабочки! – сказал он. – Почему они так далеко отлетают от базовой конструкции? Так они ничего не прибавляют этому месту, зато расходы…

Сдержаться Кловер уже не смогла.

– Вы издеваетесь надо мной? – спросила она.

Она протянула руки, показывая на Долину, и сказала:

– Вы что, не видите, сколько здесь волшебства и как поэтому важна эта Долина для нашего Парка? Именно здесь наших гостей посещает радостное ощущение чуда.

– Да, но, если мы демонтируем три эти аттракциона, а вместо них поставим семиэтажный водяной каскад и «американские горки», гости получат не меньше радости. У вас падает количество посетителей. Я собираюсь исправить это. Но не с помощью единорогов.

Если бы вы произнесли эту фразу в их части Парка, вы бы поняли, насколько вы неправы, подумала Кловер. Голова ее кружилась. Но вслух она произнесла:

– Вы именно это пишете в своем блокноте? Что мы должны сломать наши аттракционы и заменить их вашими механическими уродами – только потому, что, как вам кажется, гостям Парка это больше понравится? А вся наша работа – коту под хвост?

– Да, – ответил спокойно мистер Тиллман. – Это понравится им больше и увеличит посещаемость Парка. Вам придется отказаться от этих своих глупых, как вы их называете, реалистических аттракционов, но число посетителей взлетит к небесам. Вам это, кстати, тоже понравится.

Кловер уставилась на него. Рот ее открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Наконец она сделала первое, о чем могла подумать: протянув руку к своему ремню, на котором висели инструменты, вытащила гаечный ключ и, описав им в воздухе широкую дугу, с силой опустила на голову специалиста по оптимизации – как раз за ухом. Очки у того слетели. Он успел недоуменно взглянуть на Кловер, а потом рухнул на покрытую резиной бетонную дорожку – еще до того как она успела представить себе все последствия своего поступка.

Кловер всплеснула руками; гаечный ключ грохнулся на дорожку рядом с телом специалиста по оптимизации, который тихо лежал, истекая кровью.

– О нет! – прошептала Кловер, зажав ладонь рот. – Что я наделала!

Мимо пролетела стайка пикси, чьи крылышки издавали звон подобно маленьким колокольчикам. Кловер нахмурилась. Нет, она сделала именно то, что должна была сделать. И, если понадобится, сделает вновь. Нагнувшись, подняла ключ и закрепила его на ремне. Затем, ухватив мистера Тиллмана за лодыжки, потащила его к входу в туннель, туда, где находились мастерские.

Сам Парк был важнее, чем его посетители. Парк был их надеждой на будущее. И специалисту по оптимизации пора усвоить эту истину.

* * *

Когда Кловер втащила тело мистера Тиллмана в мастерскую, Адам вскочил со своего места. Мистер Франклин мирно похрапывал в кресле за одним из рабочих столов, а в руке его пурпурно сиял стакан, наполовину наполенный русалочьим вином.

– Отлично, – проговорила Кловер, опуская на пол ноги мистера Тиллмана и отводя прядь волос со своего лба. – Он не проснется еще несколько часов. А мы пока разберем этого идиота на части.

– Кловер! – проговорил Адам и, встав над ней, беспомощно взмахнул руками. – Когда я попросил тебя провести этого типа по Парку, я имел в виду… провести по Парку, а не убивать.

– Да он не мертвый, – ответила Кловер пренебрежительно, пнув неподвижное тело ногой. – Хотя, может быть, и так. У него совершенно отсутствует способность к восприятию чудес. Знаешь, что он мне сказал? Что нам нужны «американские горки». Горки! Он назвал Древо Жизни «глупым реалистическим аттракционом». Даже русалки не произвели на него никакого впечатления. Надо от него избавиться.

– Нам от него не избавиться, – проговорила Вайолет, встав рядом с Адамом. – Мистер Франклин заметит.

– Тогда заменим его! – с яростью в голосе проговорила Кловер и ухватилась за молоток. – Мы же заменили нескольких охранников аниматронными копиями. Почему бы не сделать то же самое со специалистом по оптимизации?

– Ну, во-первых, охранникам ничего не нужно делать – единороги сами отлично справляются с охраной. Во-вторых, прежде чем их заменить, мы несколько недель изучали их самих и их жизнь. Мы не знаем, есть ли у Тиллмана семья. Не знаем, заметит ли кто-нибудь подмену.

– …мы даже не знаем, человек ли он или нет.

Кловер и Адам разом обернулись к Вайолет. Та присела на колени над мистером Тиллманом, очевидно, пытаясь определить, насколько серьезной была нанесенная ему рана. Ей удалось стащить с него парик, и под ним оказалась сетчатая основа, удерживаемая на голове заколками. Под основой же прятались прижатые к голове остроконечные ушки.

Кровер охнула. Адам побледнел.

– Эльфы нас нашли, – сказал он. – Все кончено. Нам конец. Пора закругляться.

Кловер вспомнила то, как Тиллман смотрел на русалок. Глубоко вздохнув, она положила руку Адаму на плечо и сказала:

– Нет. Он заранее ничего не знал.

– Что?

– Когда он увидел то, что не смог объяснить, то был удивлен. Попытался это скрыть, но я поняла. Он ничего не знал. Он здесь по той же самой причине, по которой и мы.

Она вновь посмотрела на Тиллмана, пытаясь увидеть в нем не захватчика, а такого же, как и они, беженца, спасающегося из развалин залитых лунным светом дворцов иного мира.

– Он в бегах.

– И он, похоже, просыпается, – сказала Вайолет, выпрямляясь и делая шаг назад, по-прежнему с Тиллмановым париком в руке. – Адам?

– Сперва выслушаем эльфа, – сказал тот.

Под аккомпанемент уютного похрапывания мистера Франклина они ждали, когда Тиллман откроет глаза и сядет, протянув руку к собственному затылку. Почувствовав, что на нем только сетчатая основа парика, он замер. Посмотрел вокруг себя.

– Привет, эльф! – сказал Адам.

Несколько мгновений Тиллман глазел на них, потом выпрямился, глядя прямо перед собой, и произнес:

– Кобольды! Я должен был понять, что это вы, как только вступил в эти туннели. Франклин знает?

– Нет, – спокойно ответила Кловер. – Он думает, что мы – компания гениев-механиков, готовых работать за бобы, и поэтому не нуждающихся в надзоре. Он думает, нас здесь сорок. А нас уже сто шестнадцать. Как твоя голова?

– Болит, – ответил Тиллман, недружелюбно оглядывая кобольдов. – Спасибо не скажу.

– И напрасно. Я могла бы тебя и убить.

– Мы как раз обсуждали этот вариант, – проговорил Адам, склонившись к Тиллману и глядя ему в глаза. – Зачем ты пришел? Кто тебя послал? Ты кому– нибудь о нас рассказывал? Мы назад не вернемся.

– Мы пытались узнать, куда вы ушли, – ответил Тиллман извиняющимся голосом, словно признавался в чем-то постыдном. – Вы же исчезли все за один день. Значит, у вас был план. Вы готовились. Связывались друг с другом. Такого мы от вас не ожидали.

– А следовало, – проговорил Адам.

– Это уж точно.

Вайолет, которая была слишком молода, чтобы помнить то, что происходило в недрах Горы, нахмурилась.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Мы раньше работали на эльфов, – сказал Адам, не отводя взгляда от Тиллмана. – Они думали, что они лучше нас, хотя были просто выше ростом.

– Но мы действительно выше, – криво усмехнувшись, сказал Тиллман. – Однако мы так и не поняли, почему вы ушли.

– Значит, вы не просто верзилы, а еще и слепые верзилы, – сказала Кловер. – Мы ушли, потому что вы не захотели нас понять. А мы вам говорили, что нужно сообща искать спасения, а не сидеть друг у друга на голове в недрах Горы и ждать, когда люди уйдут сами. Русалки уже не могли выходить из моря. Единороги умирали. Я уж не говорю о мантикорах. Если бы мы не ушли, нам была бы крышка. Пришлось вас бросить.

– Ты не ответил на мой вопрос, – повторил Адам. – Кто знает, что ты здесь?

– Все знают, – сказал Тиллман. – У меня полный набор полномочий от Королевы.

Кловер всплеснула руками.

– Я говорила, его нужно убить, – сказала она.

– Королева не знает, что вы здесь, – покачал головой бывший специалист по оптимизации.

Кобольды, все трое, посмотрели на Тиллмана.

– Я вас не искал, – пояснил он. – Честно говоря, вас вообще никто не искал. Мы лишились всего, что имели. Мы узнали, что местный менеджмент тратит время попусту, развлекая людей аниматроникой, самыми простыми роботами. Мы хотели предложить им кое-что получше.

– «Американские горки»? – ехидно произнесла Кловер.

– Да, но на основе волшебства. Горки, не зависящие от законов физики. Мы думали, что так сможем обрести новый дом.

– Новый дом? – переспросил Адам.

– Наши дворцы разрушаются.

Слова Тиллмана звучали правдиво. Он говорил тихо, спокойно, и голос его был начисто лишен высокомерных ноток. Таким голосом не лгут – вне зависимости, горька произносимая правда или нет.

– Первый рухнул год назад, – продолжал он. – Много позже вашего ухода. Мы, конечно, могли бы винить в этом вас. Вы всегда занимались обслуживанием дворцов, а мы не имели ни малейшего представления о том, как без вас поддерживать в порядке фундаменты. Хотя, конечно, мы сами виноваты. Нужно было научиться заботиться о собственной инфраструктуре.

– Смирение не в обычаях эльфов, – усмехнулась Кловер.

Тиллман глянул на нее снизу вверх.

– А что нам оставалось делать? – произнес он. – Разрушений все больше с каждым днем. Мы надеемся найти здесь место, чтобы построить новые дворцы.

– Большинство наших аттракционов – биологической природы, – сказал Адам. – Каждый квартал мы заменяем механические устройства реальными существами. Последний аниматронный единорог будет списан этой зимой, когда из Скандинавии наконец прибудет тамошнее стадо. Все русалки – настоящие. И половина пикси.

– А вторая половина, наверное, уже горит, – проговорила Кловер.

И, обернувшись к Адаму, сказала:

– Мы теряем время, которого у нас нет. Нужно от него избавиться.

– Пожалуйста, прошу вас, – сказал Тиллман таким тоном, что кобольды замерли. Даже Кловер.

– Пожалуйста, – повторил Тиллман. – Вы нужны нам. И нам нужно место, где можно жить. Здесь же места хватит для всех, и мы станем вам полезными. Мы знаем, где спят драконы, где прячутся последние из йети. Мы готовы привести их сюда, и все будем существовать в полной безопасности, под защитой человеческого невежества. Прошу вас!

Кловер и Адам обменялись взглядами.

– Мы не станем исполнять ваших приказов, – сказала Кловер. – Теперь мы свободны и независимы. К тому же застрахованы.

– Сейчас мы хотим только выжить.

Адам улыбнулся.

– Хорошо. Вот что мы сделаем…

* * *

– Этот новый персонал, который предоставил нам мистер Тиллман, просто удивителен, – сказал мистер Франклин, сияя от удовольствия. – Они полностью вписались в нашу систему и усердно работают, ни на что не жалуясь. Просто слов нет, насколько я счастлив. Говорил ведь, что специалист по оптимизации нам непременно поможет!

Вокруг его головы кружила стайка пикси.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула Кловер.

– И спасибо вам за то, что согласились показать ему Парк. Думаю, вы достойны вознаграждения.

– Просто держите двери открытыми, – проговорила Кловер. – Больше нам ничего не нужно.

Мистер Франклин милостиво улыбнулся ей.

– Дорогая! Этот Парк будет жить целую вечность, а вы еще построите мне Страну чудес.

– Непременно, – кивнула Кловер.

Позади них, в ветвях деревьев, вспыхнул очередной пикси.

Почему я верю в фей: Шеннон Макгвайр

Роботы замечательны, но их нужно конструировать и изготавливать. Без участия человека робот просто-напросто не будет существовать (исключение составляют роботы-пришельцы, но это вообще темная история). С другой стороны, феи, вероятно, не существуют, но моя семья происходит из Ирландии, а мы там уже много веков играем в это «вероятно». Ведь когда на краю леса ты встречаешь волшебное кольцо, состоящее из стоящих кругом грибов, ты не можешь знать наверняка – исчезнешь ты или нет, верно? Поэтому я верю в фей – хотя бы потому, чтобы не разозлить их и в случае чего не попасть им под горячую руку.

Кроме того, я обожаю тематические парки. Я провела в Диснейленде много восхитительных часов и буквально влюблена в инженеров, которые работают в парках и делают все, чтобы посетителям было что посмотреть и от чего получить удовольствие. Некоторое время назад я даже хотела поработать в команде инженеров, которые очень серьезно относятся к каждому из аспектов работы парка. Я могла бы с ними войти в эту волшебную Гору Фей как с черного, так и с парадного входа. Именно эти люди помогают нам смотреть на мир другими глазами и видеть его будущее в более ярких и привлекательных красках…

Кен Лю

Чистая радость[2]

– Добро пожаловать в компанию «Роботы-для-дома», – проговорил бодрый служащий кадрового отдела. – Джейк, Рон и все мы с нетерпением ждем, когда и вы внесете свой вклад в успехи компании!

– А вы искренне верите? – тихим заговорщицким голосом спросила меня женщина, сидевшая рядом. Удивленная, я посмотрела на нее. Бейджик на груди сообщил мне ее имя: Эми.

Она отхлебнула кофе, нахмурилась и постучала костяшками пальцев по большому столу, раскинувшемуся в центре конференц-зала. Маленькая кофе-машина, стоявшая на середине стола – черный, в стиле «ретро», приземистый цилиндр с хромированной верхушкой, – начала крутиться и крутилась, пока ее камера не уставилась на Эми, которая улыбнулась и помахала кофе-машине рукой.

– Искренне верю во что?

Эти слова я произнесла шепотом. Иначе я не могла. С одной стороны, я знала, что мне нужно сосредоточиться на этой презентации разнообразных преимуществ работы в компании, предоставляемых ею бонусов – мама не меньше пяти раз, говоря со мной по телефону накануне вечером, сказала о том, как важно уже на первой после колледжа работе вписаться в богатый налоговыми льготами пенсионный план 401(к). Но я нервничала (слайд на экране гласил: «Наша миссия – это невозможное»), а Эми, сорокалетняя, с короткой стрижкой и татуировкой на левой руке (две феи, играющие в «нинтендо»), выглядела так, словно и могла, и готова была поделиться некой мудростью.

– В Миф о Долине, – сказала она.

Кофе-машина, негромко гудя мотором, подъехала к Эми, остановилась в нескольких дюймах и сверкнула прозрачным ободком, охватывающим глаз камеры. Эми наклонилась и вылила содержимое своей чашки в сливной бачок, встроенный в боковую стенку робота.

Затем, вместо того, чтобы набрать новый заказ на сенсорной панели, она откинулась в кресле и громко произнесла:

– Чай. «Эрл Грей». Горячий!

Кое-кто из недавно нанятых служащих компании, из которых почти все были примерно моего возраста, неодобрительно посмотрели на Эми. Другие же усмехнулись.

– Всегда хотела это сделать, – сказала Эми и удовлетворенно ухмыльнулась, увидев, как машина наполняет ее чашку свежим напитком.

Кадровик, вместо того, чтобы нахмуриться, снисходительно улыбнулась.

– Когда-то я тоже так поступала, – сказала она. – Пусть это будет прелюдией к моему следующему слайду.

И она нажала кнопку на пульте.

Следующий слайд демонстрировал старую фотографию основателей компании «Роботы-для-дома»: шизоватого вида студенты, сидящие в своей комнате в общежитии, окруженные мешаниной из деталей от электроники и ученическими тетрадками. «Мы полагаем, что нет более достойной цели, чем улучшение жизни человечества посредством внедрения современной робототехники. Мы хотим, чтобы каждый из вас понимал, что может сделать что-то новое, достичь того, что все считают невозможным, начать свою карьеру так, как начали ее Джейк и Рон – с тетрадкой, полной диаграмм, в которые никто не верил, и с восьмьюдесятью пятью долларами на двоих…».

Эми склонилась ко мне:

– Либо это тупо постановочная фотография, либо один из этой парочки мало что смыслит в программировании.

– Вот как?

– Посмотрите на монитор. Кто же так работает с «Пёрлом»? Этот язык им явно не по зубам.

Я взглянула на фотографию, потом на Эми. Вероятно, выражение на моей физиономии было достаточно красноречивым.

– Так вы не программист? – спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

– Нет. Фольклористика и сравнительная мифология.

Эми с любопытством меня рассматривала.

– Мне это нравится, – сказала она. – Нужно будет пообщаться… теснее.

Класс! Я даже не въезжаю в их юмор. Пришлось напрячь мозги, чтобы подавить поднимающуюся волну паники.

Одна из самых крутых компаний в Силиконовой долине не стала бы просто так принимать на работу гуманитария, если бы чего-то в нем не увидела, верно?

Кадровик достала стопку блокнотов и раздала нам.

– Это первый и самый важный бонус.

Внутри блокнотов оказались разграфленные листы бумаги. Я раскрыла свой. Но вместо обычных линеек и клеток на листах были напечатаны спирали, соты, контуры животных, перемежающиеся хаотично разбросанными точками.

– Не следует идти нахоженными тропками, – продолжала кадровик. – Если существуют нерешенные проблемы, то ваша задача – решить их. Подумайте о невозможном… и пусть под вашими руками оно станет реальностью.

– Для корпоративного слогана не так плохо, – прошептала Эми. – Пародии вряд ли достоин, как эта фразочка от «Сентиллиона»: «Мы организуем потоки информации, чтобы облагородить человечество»; но гораздо лучше, чем шутка от «Базара», под которую они заставляют своих служащих самим строить себе рабочие столы из деревянного бруса: «нет ничего, чего у нас нельзя купить». Только взгляните на эти вдохновенные лица!

Я оглянулась на остальных. Кто-то уставился на блокнот, не представляя, что с ним делать. Другие с воодушевлением уже что-то рисовали, и лица их были столь сосредоточенны, что виделось: они создают очередной шедевр компании «Роботы-для-дома».

Эми отхлебнула чаю.

– Молодняк так забавен, – сказала она. – Как им нравится чувствовать себя вдохновленными!

Ироничный тон Эми заставил меня насторожиться.

– Вы думаете, нас водят за нос? – спросила я. – Но на сайте «Глассдор» очень хорошие отзывы об этой фирме и ее корпоративном стиле.

– Как и обо всех их конкурентах здесь, в Долине, – усмехнулась Эми. – Есть у них и собственные автобусы, и бесплатные орешки, и фрукты, и льготные кредиты. Они дадут вам столько свободы, сколько вы сможете переварить, да еще, чтобы удержать, предложат опцион на акции компании. Но никто здесь не добьется успеха, если не поверит в Единый и Единственно Верный Миф.

– Делать все больше и больше денег? – спросила я, немного, если честно, разочарованная. Эми строила из себя последнего циника, полагающего, что корпорации – это воплощенное зло; но я-то знала, что это глупо и неправда!

– Нет. Таких людей, как Джейк и Рон, интересуют не деньги, – сказала Эми. – Кредо работающих здесь таково: любые мировые проблемы может исправить парень с клавиатурой и паяльником.

Я окинула Эми более критичным взглядом. Рюкзачок десятилетней давности с эмблемой «Шеролл», футболка от «Сентиллион», держалка для мобильника от «Абрикоса» с их старым логотипом. Это могли быть знаки отличия, полученные ею в окопах величайших компаний Долины, а может, знаки и менее привлекательные – свидетельства того, что ее цинизм не позволил ей удержаться ни в одной из них.

– А что плохого в том, что кто-то хотел бы изменить мир? – спросила я.

– Ничего, – ответила Эми. – Кроме явного дефицита скромности.

– Но это же здорово, что мы не просто мечтаем о будущем, но и сами создаем его.

Я намеренно отодвинулась от Эми. Мне совсем не хотелось, чтобы ее негативное отношение испортило мне настроение в мой первый рабочий день. Тем более, что кадровик принялась говорить о пенсионном плане 401(к).

* * *

Предполагалось, что группа «Передовая автоматика для дома», к которой меня подключили, должна была совершать принципиальные прорывы в деле создания техники, отличной от обычных приборов и устройств, которые приносили компании основную прибыль, – от пылесосов, стиральных машин и систем безопасности. Большинство собравшихся здесь специалистов составляли ветераны из других групп, и у меня сложилось стойкое впечатление, что они находятся здесь потому, что хотят проводить больше времени со своими семьями и совсем не желают состязаться с нами, молодыми сотрудниками.

К моему неудовольствию, Эми тоже оказалась в моей группе.

– Никогда не работала бок о бок с фольклористом, – сказала она.

– Продукт – это не только программа, – отозвалась я. – Моя работа – рассказать историю, в которой продукт будет главным героем.

Как я была благодарна вице-президенту отдела маркетинга, который внушил мне эту идею несколькими днями раньше!

– Совсем необязательно занимать против меня оборону, – сказала Эми. – Я как раз и думаю, что Долине следовало бы поменьше думать о технологических утопиях и побольше – об истории. Занятно будет поработать вместе. Так как вы изучали мифологию, то будете более реалистичны в сроках и графиках. Ну что же, как говорится в «Звездном пути», «Дармок и Джалад посреди океана», верно?

Я едва не застонала. Господи, она думает, что я не знаю, что делаю, а потому буду работать спустя рукава. Да, это назначение вряд ли поспособствует моему карьерному росту.

Я открыла блокнот и написала печатными буквами на первой странице, на самом верху: «Передовая автоматика для дома». Подчеркнула тремя линиями, после чего решила стереть последнюю букву и переписать ее курсивом, пустив от нее к краю страницы длинный хвост.

В этом варианте смелости было больше, чем в изначальном – предполагалось, что автор этой надписи способен выйти за пределы традиционных представлений. Чем не символ?

Что до остального пространства страницы, совершенно пустой, за исключением спиралек и черточек, то ее лабиринты, казалось, издевались надо мной.

– Вы уже записались на семинар исследовательского отдела?

Я обернулась и увидела позади себя Эми, которая стояла, облокотившись на стенку моего отсека, с чашкой чая в руке.

– Нет, – ответила я, изображая занятость.

– Даю бесплатный совет: чтобы получать зарплату, совсем необязательно сидеть здесь, в четырех стенах. Они не фиксируют присутственные часы. Это преимущество, и грех им не воспользоваться.

Это было уже слишком.

– Кое-кому нравится и работать, – едва не прошипела я.

Эми вздохнула и сказала:

– «Роботы-для-дома» приглашают на работу самых продвинутых исследователей со всего мира – когнитивисты, спецы по вычислительной технике, антропологи, лингвисты, знатоки наноматериалов. Кого тут только нет. Эти семинары – лучший бонус в социальном пакете, между прочим.

Я демонстративно промолчала и принялась писать в блокноте:

Какие проблемы в автоматизации быта еще не решены?

– «Китео. Он закрыл глаза», – вновь процитировала Эми «Звездный путь». – Лекции, вероятно, слишком терминологичны для гуманитария.

И удалилась.

Усевшись в уголке комнаты, где проходил семинар, я увидела усмешку на лице Эми и поняла, что стала жертвой манипуляции.

* * *

Сидя в спальне, я тупо разглядывала записки, принесенные с семинара, а также стопку книг, купленных в «Базаре», – я все еще предпочитала нормальные книги монитору компьютера. Нейронные сети, каскадные вводы, генетические алгоритмы… Когда только эта мешанина в моей голове приобретет осмысленный вид?

Схемы, которые я скопировала со слайдов доктора Вигнора, словно рассматривали меня, в то время как я пыталась вспомнить, почему тогда, на семинаре, они показались мне такими возбуждающими – словно шахматные задачки.

… давние традиции создания робототехники, имитирующей поведение живых существ, вырастают из исследований поведения насекомых и вдохновлены ими…

Но зачем искать где-то источники вдохновения, если мы можем припасть непосредственно к истокам? Вместо того чтобы программировать наших роботов на основе простых алгоритмов, имитирующих поведение, допустим, собирающего корм рабочего муравья, можно оснастить их нейронными структурами этого самого муравья? Прототип нового пылесоса способен в два раза быстрее, чем его предшественник, обрабатывать те же площади, причем его производительность увеличивается за счет того, что машина запоминает, какие зоны помещения аккумулируют пыли больше других, и, таким образом, расставляет приоритеты…

– Ааааа! – раздался истошный крик.

Это в ванной! Стукнула крышка унитаза, и крик перешел в вопль:

– Скорееееее! На пооооомощь!

Я схватила первое подвернувшееся под руку оружие – тяжелую книгу – и бросилась в ванную, готовая вступить в схватку с любым, кто напал на Софи, с которой я делила комнату.

Софи я нашла в ванне, в дальнем углу. Круглыми от ужаса глазами она смотрела на унитаз.

– Что случилось?

– Крыса! В унитазе сидит крыса!

Я отложила книгу, взяла ершик, склонилась над унитазом и приоткрыла крышку настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь. Ну да, действительно, крыса. Здоровенная, как моя рука от локтя до кисти. Я смотрела на крысу, а она беззаботно плавала в окошке унитаза, да еще недовольно поглядывала на меня своими глазами-бусинками, словно сердясь, что я мешаю ей принимать джакузи.

– Как она туда попала? – срывающимся от ужаса голосом спросила Софи.

– Я изучала кое-какие городские легенды о крысах в туалете, – сказала я. – Похоже, это вовсе не легенды, а правда.

– Еще какая! – не унималась Софи.

– Крысы отличные пловцы, – продолжала я. – Мы живем на первом этаже, а забраться сюда по трубам для такой ловкой твари – пара пустяков.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? И что нам теперь делать?

Я покачала головой и сказала:

– Это просто животное, которое ищет, где бы поесть. Принеси моющее средство, и смоем парнишку туда, откуда пришел.

Прижимаясь спиной к стене, Софи выбралась из ванны и сломя голову бросилась в коридор. Когда она вернулась из кухни с бутылкой моющего средства, я вновь приоткрыла крышку унитаза и вылила в него все ее содержимое.

– Средство сделает фаянс скользким, а кроме того, растворит жир на шкуре крысы, и она уже не сможет держаться на плаву, – объясняла я, слыша, как крыса плещется в воде и, протестуя против моих действий, скребет когтями по фаянсу.

Я смыла воду и, хотя после этого не услышала никаких более шумов, для верности смыла еще и еще раз. Когда я подняла крышку, унитаз был пуст и стерильно чист.

– Пойду пожалуюсь хозяину, – проговорила Софи, наконец успокоившись.

Жестом я попросила ее посидеть тихо. В моем мозгу сверкнул отблеск идеи, и я не могла допустить, чтобы эту идею кто-нибудь спугнул.

* * *

О, как надо мной смеялись все спецы из моей группы! Они присылали мне на почту анекдоты и карикатуры про крыс. Даже на моем рабочем столе появилась плюшевая крыса, когда я вернулась в свой отсек после перерыва на ланч.

– Вот почему нам не нужны выпускники колледжей, у которых нет технического образования, – услышала я шепот за своей спиной.

По правде говоря, я не была уверена, что они так уж неправы.

Пришла Эми.

– Можно обойтись без шуток про крыс? – сурово сказала я. – Не то настроение.

– У меня тоже, – отозвалась Эми. – Я принесла чаю.

В том нервозном состоянии, в котором я пребывала, чай был, конечно, гораздо предпочтительнее кофе. Мы сели и стали болтать про ее новый дом. Эми пожаловалась, что ближе к концу осени ей пришлось чистить водосточные желоба, идущие вдоль крыши дома, заплатить кучу денег за очистку трубопроводов отопления и вентиляции, а потом еще убирать из канализационных труб мусор и корни.

– В этом доме так много щелей и укромных местечек! – говорила она. – Для всякой живности – просто раздолье!

– Вы – единственная, кто отнесся ко мне хорошо, – сказала я, чувствуя стыд за то, что держалась с Эми так холодно и высокомерно.

Она отмахнулась.

– У инженеров свой взгляд на мир. Они похожи на городских мышей, которые считают, что способность воровать сыр – единственная достойная уважения способность.

– Зато я – деревенская мышь, которая не в состоянии отличить стол от стула.

Эми улыбнулась:

– Мне постоянно, каждый день хочется чего-то нового. Я ведь тоже начинала не программистом.

– Вот как?

– Начинала я в «Базаре», упаковщиком на оптовом складе. Потом выступила там с идеей оптимизации процесса, и они назначили меня ответственной за решение текущих проблем. То я смотрела, как провести кабели через серверные, то определяла, что делать с режимом секретности в закрытых зонах. Оказывается, я мастер решать технические задачки, и закончилось все программированием, хотя колледжа я не кончала. Но это было еще до того, как они стали требовать дипломы.

Стало быть, Эми тоже была чужаком!

– Я не уверена, найду ли я здесь свое место, – сказала я.

– Не так уж важно думать о своем месте. Скорее, важно… как можно больше узнать о культуре, научиться рассказывать собственную историю их языком. Инженеры подтянутся, если вы нарисуете им картинку, которую они смогут понять. Покажете путь к свежему сыру по ту сторону клетки, если уж на то пошло, моя маленькая деревенская мышь!

Я рассмеялась:

– Да я старалась. Но это так трудно, нужно еще многому научиться!

– А почему вы все-таки решили работать в робототехнике? Мне всегда казалось, что гуманитариям больше нравится преподавать, учить других. И навек, таким образом, остаться в школе.

Я задумалась и после паузы проговорила:

– Непросто объяснить. Скажем так: меня страшно интересуют, буквально очаровывают истории – истории, которые мы рассказываем друг другу, и истории, которые мы рассказываем о самих себе. А о чем сегодня повествуют самые интересные истории? Да о технике! Мечты людей изменились. Теперь мечтают о том, что сделано с помощью паяльника, сварочного аппарата и компьютерной программы. Все прочие мечты – пустышки. Вот какие истории я хотела бы создавать. Простите, но, наверное, в том, что я говорю, мало смысла?

– Напротив, – возразила Эми. – Это самая осмысленная вещь из тех, что я от вас слышала. Действительно, техника – это наша поэма, наша баллада и наш эпический цикл. Вы не программист, но у вас душа программиста.

Наверное, это был самый странный комплимент из всех, что я когда-либо получала, но мне он понравился. Хорошо иметь друга!

В следующий момент я спросила:

– А как вам моя идея с крысой? Есть у нее шанс?

– Я не знаю, – ответила Эми. – Единственное, в чем я уверена, так это вот в чем: гений – это тот, кто не побоится показаться дураком.

– А мне-то всегда казалось, что вы – не самый большой энтузиаст вдохновляющих лозунгов.

– Тут есть над чем посмеяться, – отозвалась Эми. – Я имею в виду то, как наши боссы внушают нам корпоративную мифологию. Но это не значит, что я не люблю хорошую историю. Я же по-прежнему в Силиконовой долине, самой большой в мире фабрике грез – несмотря на то, что провела здесь столько лет.

Думай о невозможном!

И я решила отправиться прямо к истокам. Доктор Вигнор выслушал мою презентацию, не сказав ни слова; потом десять минут, не шевелясь, сидел с закрытыми глазами, словно уснул.

Неужели моя история была такой скучной? Я почти обиделась. Столько времени угробила на слайды, на цитаты и прочее! К тому же я сама еще не до конца разобралась в том, что прочитала. Хотя мой анимационный клип с крысой был плодом несомненного вдохновения.

– Ну что ж, – сказал наконец доктор Вигнор, так и не открывая глаз. – Мы никогда не работали с таким развитым животным, но почему бы не рискнуть? Все представляется невозможным, пока не попробуешь!

* * *

Весь следующий месяц прошел как в тумане. Провести продукт через все отделы компании – это опыт, который сделает из вас нового человека. Предварительный дизайн воплощался в черновые разработки концепта, который, в свою очередь, реализовывался в трехмерной модели, исполненной на 3D принтере и продублированной вручную изготовленной копией, а та уже адаптировалась к соответствующим рабочим местам, где отлаживалась и сама модель, и питающие ее программы. Вокруг продукта толпились инженеры и тестировщики; разрабатывались графики и аккумулировались ресурсы; параллельно готовились презентации для отдела продаж и маркетологов, юридического отдела и торговой сети.

В рабочие дни я не отрывалась от дел по шестнадцать часов в сутки, а в выходные – только по восемь, потому что Эми так запрограммировала мой компьютер, что он отключался, если я в субботу задерживалась на работе.

– Чтобы освежить душу, нужно иногда отвлекаться от работы, детка. «Река Термак зимой». Ясно, откуда ветер дует? Вот вам диски «Звездного пути», идите и смотрите.

Я извинялась перед сестрой и матерью за то, что не являлась на их дни рождения, не обращала внимания на письма и приглашения от своих старых друзей. Должна же я была показать пример своей команде? Как я могу требовать от них стопроцентной отдачи, если сама отлыниваю от работы?

Rattus norvegicus, иначе – серая крыса, – самое успешное млекопитающее на Земле, исключая человека. Начиная со Средних веков, этот вид приспособился жить там, где живем мы, устраивая себе дома в нашей канализации, в подвалах и на чердаках, питаясь нашей пищей и обогреваясь нашим теплом. Некоторые исследователи полагают, что в мире столько же крыс, сколько и людей.

– Вряд ли мы сможем все это использовать, – сказал парень из отдела маркетинга. – Мы хотим, чтобы люди покупали наши товары. А тут первой их мыслью будет вызвать крысолова. Что у вас есть, кроме этого?

Да, ключевой момент – это история. Я пролистала еще несколько слайдов.

Взрослая крыса обладает такой гибкостью, что способна протиснуться в отверстие размером с четверть доллара. Она может проплыть многие километры, а в экстремальных ситуациях оставаться на плаву много дней. Умеет карабкаться по гладким вертикальным столбам, а также ползать по узким трубопроводам. Владеет навыками навигации в переплетении труб и ходов в человеческом жилище, своей естественной сфере обитания.

Изобретательность и находчивость крысы меня восхищали. Если бы крысы вступили в корпорацию, в мире бы не было компании, равной ей по эффективности.

– Мне нужно это как следует переварить, ха-ха, – сказала я парню из отдела маркетинга. – Потом я к вам вернусь.

Когда работаешь над воплощением мечты, работа совсем не кажется работой.

* * *

В соответствии с принятой маркетологами версией «Вегнор» получил свое имя от доктора Вигнора, ведущего специалиста по «не-поведенческой» робототехнике; супергерою требовалась соответствующая история происхождения.

Мы принялись продавать «Вегнора» домовладельцам именно как супергероя.

Современным воплощением духа домашнего очага стал наш оснащенный нейронными сетями от Rattus norvegicus, глянцево поблескивающий маленький робот десяти дюймов в длину, состоящий из нескольких сегментов и оборудованный самыми современными сенсорами, а также набором инструментов, напоминающим швейцарский армейский нож. Он стремглав мчался вниз по водосточным трубам, очищая желоба от старых листьев и избавляя домовладельцев от необходимости рисковать головой при падении со стремянки. Бесстрашно плыл по водопроводно-канализационным сетям, разгребая заторы и своими бешено вращающимися острыми зубами превращая любой мусор в пюре. Его гибкое тело протискивалось сквозь крутые изгибы труб и, вытягиваясь, вползало в вертикально расположенные каналы, где успешно воевало с накопившейся за годы слизистой грязью. Робот патрулировал канализационные стоки, иссекая корни деревьев и комья грязной бумаги. Зимой «Вегнор» боролся с сосульками и наледью, а летом чистил каминные трубы, позволяя домовладельцам ежегодно экономить тысячи долларов. Он и чистил, и заправлял себя сам. Но самым большим достоинством нашего робота было то, что он охранял дом от непрошеных гостей, таких, как обычные крысы, коих он отпугивал раздражающим их слух ультразвуком. На тех же из чужаков, кто ультразвука не боялся, он набрасывался, скрежеща зубами и сверкая когтями, сделанными из нержавеющей стали.

Домовладельцы сметали наше изделие с магазинных полок. Хвалебные рецензии переполняли мировую сеть, а пользователи выкладывали видео подвигов своих возлюбленных «Вегноров»: как они изгоняют змей во Флориде, перемалывают в пыль скорпионов в Аризоне или бегают наперегонки из одного туалета в доме в другой туалет – к радости ребятишек и недоумению родителей (последняя функция будет отменена в рамках предстоящего текущего обновления программы).

Я получила приглашение от Джейка и Рона на ежегодный Осенний пикник, который проходил у них дома. Считалось, что девяносто девять приглашенных, которых удостаивают этой чести, считаются людьми, воплощающими суть и стиль компании «Роботы-для-дома».

Ну что ж, похоже, я нашла свою нишу.

* * *

– Вы видели присланное мной резюме? – спросила Эми.

– Нет. Да. Нет, – рассеянно ответила я. Когда тебе сопутствует успех, появляется так много неотложных дел! – О чем вы?

– Я анализировала локальные микротренды, выдаваемые «Сентиллионом». Похоже, по всей стране наблюдается небольшой подъем интереса к вашим крысам.

– Этими крысами я уже сыта по горло, – сказала я.

Около тридцати окошек с цифрами продаж по разным регионам страны постоянно обновлялись, давая свежую информацию, и я нетерпеливо перебегала курсором от одного окошка к другому.

– Взгляните на коды штатов, где наблюдается самый высокий подъем. Вы видите соотношение с количеством проданных изделий?

Я пробормотала что-то невнятное.

– Что, даже не слушаете? Вы стали похожи на крысу, которую приучили давить на кнопку для получения очередной порции еды.

Я подняла глаза на Эми, оскорбленная.

– «Вегнор» отлично продается, – сказала я. – А мне нужно закончить этот отчет.

Эми закатила глаза.

– Все это – корпоративная чушь. Если собираешься изменить мир, нельзя удовлетворяться цифрами продаж. Есть более важные вещи. Тайна. А с ней – и история.

– Покупатели дают много информации. Отличная обратная связь. В высшей степени положительные отзывы.

– Покупатель никогда не скажет, чего хочет, пока ему это не покажут. Точно так же он никогда не поймет отрицательных качеств товара, пока ему не объяснят, что к чему. Нельзя полагаться на мнение покупателя.

Я отмахнулась от очередного коана. В жизни гораздо больше тайн, чем часов в сутках, а я не страдала болезнью технарей и не пыталась, поддавшись внезапному интересу к случайно подвернувшейся задачке, отклоняться в сторону от магистрального сюжета. Мне нужно было суммировать свой опыт по «Вегнору» и описать его как процедуру – с тем, чтобы повторить проторенный маршрут и явиться миру с чем-то еще. В компании «Роботы-для-дома» тебя ценят не по прошлым, а по предстоящим победам. Тех, кто почивает на лаврах, на Осенний пикник не приглашают.

Эми хотела что-то сказать, но компьютер известил меня: пришло письмо.

– Простите, почта, – сказала я, кликнув мышью. Все эти дни я была напряжена и легко раздражалась – надеялась, что приходящие мне письма обязательно окажутся посланиями от какой-нибудь шишки в нашей компании, которая пригласит меня занять место в самой престижной группе, в непосредственной близости от Джейка и Рона.

Минуточку, бранила я себя. Я имела в виду группу, которая занимается проектами, имеющими большее значение для человечества! Я ведь в чем заинтересована? В том, чтобы забраться наверх по корпоративной лесенке, или в том, чтобы изменить мир? Это же разные вещи!

Письмо было от сестры, Эмили. В эти дни ко всем ее письмам прилагались видео ее малютки. Конечно, я любила племянника, но он еще даже не умел говорить, и меня едва не тошнило от роликов, на которых он ползал по полу «на пузике». Родители – самые большие зануды на свете.

… Дэнни не спит… Мне кажется, я схожу с ума. Я даже не могу думать о том, чтобы обратить…

– …разве вам не интересно изучить эти соотношения? Что, совсем не любопытно?

Я подняла глаза. Эми все еще стояла передо мной и что-то говорила.

– Вам что, не нужно идти на какой-нибудь семинар? – спросила я с нажимом.

Эми покачала головой и всплеснула руками – я ухожу!

– «Шинзон на суде. Суде молчания», – пробормотала она и вышла из комнаты.

Я сразу же пожалела, что так обошлась с Эми. Но ведь я не была циником, слишком разочарованным в жизни, чтобы желать изменить мир. И я побывала на Осеннем пикнике. У меня была цель.

* * *

В США сорок пять миллионов детей в возрасте до двенадцати лет. Демографические тенденции, миграционные процессы, соответствующее законодательство и правоприменительная практика привели к тому, что все большее количество родителей становится неспособным обеспечить своим детям полноценный уход. Люди работают все больше и все более напряженно, что не оставляет им ни времени, ни сил на воспитание подрастающего поколения.

На меня работали аналитики компании, которые обрабатывали огромные объемы информации. Двигаясь по Интернету, подобно терпеливым паукам, они изучали социальные сети, забирались на родительские форумы и сайты, где родители в режиме анонимности жаловались на судьбу; они перемалывали эмоциональные компоненты постов, в которых американские папы и мамы делились друг с другом своими горестями. Доминировало чувство общего переутомления, с ним соседствовали чувства вины и беспокойства – родители боялись, что не справляются со своими родительскими обязанностями. Веры в детские сады и приглашенных нянь не было – родители с опаской относились к незнакомым людям, хотя на то, чтобы самостоятельно тянуть лямку родительских забот, их сил уже не хватало.

Врата великих возможностей открывались перед устройствами, которые облегчили бы родительскую участь, взвалив на себя часть работы по уходу за детьми и их воспитанию. Совершенная автоматизированная няня могла бы освободить несчастных родителей от самой нудной и монотонной работы – от ночных кормлений, смены пеленок, бесконечной стирки и сушки. Она избавила бы мам и пап от необходимости слушать рев ребенка, смотреть, как того тошнит, избавила бы от общения с педиатром, от нужды следить за поведением своего отпрыска и, если что, наказывать его. Все это возьмет на себя умная машина, а родителям останется лишь чистая радость общения с наследником или наследницей.

* * *

– Вы изучаете это письмо уже десять минут, – сказала Эми. – А это плохой знак.

Я, действительно, прочитала письмо так много раз, что оно утратило смысл, хотя, по правде говоря, все слова, которые сейчас заполняли монитор моего компьютера, могли быть сведены к одному.

– Они говорят: «нет».

К ее чести, Эми промолчала. Выйдя, через несколько минут она вернулась с чашкой чая, которую поставила на мой стол. Я приняла чашку, и ее тепло несколько успокоило меня.

– А еще я принесла вам подарок, – сказала она. – Я собиралась отдать его вам, когда запустили «Вегнора», но времени на это ушло чуть больше – обычные инженерные дела. Надеюсь, он вас развеселит.

Эми свистнула, и поблескивающий черными боками «Вегнор» выскользнул из-за угла моего отсека.

– Это не вполне обычный «Вегни», – пояснила Эми. – Я его перепрограммировала в офисного приколиста. Он сможет по вашему приказу заливать горячий соус в кофе маркетологов или травить в юридическом отделе анекдоты про юристов, спрятавшись за решеткой вентиляционного люка. С его помощью вы даже сможете украсть ланч у того из вице-президентов компании, кто отказал вам в поддержке нового проекта. Но вам нужно научиться говорить на его языке.

Эми склонилась к маленькой механической крысе.

– «Лохматик, с плотно прижатыми ушами, стоит на Уотершипских холмах».

Она нахмурилась, подражая манере вице-президента, отвечающего за маркетинг, после чего повернулась ко мне.

– Хотите попробовать?

Я посмотрела на крысу, потом показала пальцем на Эми и на себя.

– «Дармок и Джалад на Танагре», – произнесла я.

Эми улыбнулась, а я закончила:

– Вегни! «Сыр Лохматика в Кносском лабиринте».

Крыса весело пискнула и мгновенно умчалась.

Я захлопала в ладоши.

– Работает!

– Я знала, – проговорила Эми, – что для выпускника гуманитарного колледжа выучить тамарианский – пара пустяков.

Когда мы наконец кончили хихикать, я сказала:

– Не понимаю, почему они не одобрили мой новый проект. Если исходить из того, насколько был успешен «Вегнор», я заслуживаю большего доверия.

– Дело не в доверии. То, что вы предлагаете, слишком сложно исполнить. Люди даже не знают, каким способом лучше всего укачать ребенка. А вы им хотите предложить машину, которая полностью заменит родителей!

– Это оттого, что люди об этом думают больше, чем нужно. Они же не знают, что им нужно, пока им это не покажешь.

– Вы слишком молоды и пока не знаете: родители не нуждаются в советах постороннего.

– А в вас сейчас говорит циник. Даже если у нас не будет единственно правильного решения проблемы, можно решить ее хотя бы частично.

Эми покачала головой.

– Это вам не робота для очистки труб конструировать. Тут речь идет о воспитании детей. От одних только сложностей с законом юридический отдел выпадет в осадок.

– Нельзя, чтобы компанией управляли юристы, – возразила я. – «Роботы-для-дома» хороши тем, что способны невозможное сделать реальностью. Разве не так? Всегда найдется решение.

– Может быть, вы создадите остров, где не будет никаких правил, и вы сможете там искать технические решения всех жизненных проблем – и ваше сердце наконец этим удовлетворится?

– Было бы неплохо, – пробормотала я.

– Вы меня пугаете, детка.

Я не ответила.

* * *

Джейк и Рон всегда испытывали гордость от того, что им удавалось поддерживать дух предприимчивости в своих служащих – даже тогда, когда их количество перевалило за тысячу. А вот от тех, кого приглашали на Осенний пикник, ждали, что они будут вершить великие дела, не дожидаясь приказов.

Поэтому я поступила самым естественным образом – сообщила своей группе, что мое предложение одобрено.

Следующим шагом было перетянуть на свою сторону доктора Вигнора.

– Это непростая задача, – произнес он, покачав головой.

– Вы правы, – кивнула я. – Может быть, даже слишком. Поэтому я отложу ее до тех пор, пока у нас не появятся по-настоящему сильные мозги.

После ланча он нашел меня и принялся просить принять его в группу. Воистину, главное – это сочинить хорошую историю.

Мы начали с того, что собрали все доступные книги по уходу за детьми и пропустили их через систему автоматического реферирования, чтобы она вывела нам фундаментальные правила идеального родителя.

Это оказалось пустой затеей. Книги по воспитанию детей ничем не отличались от журналов моды – на каждую книгу, где проповедовался один подход, приходилось две, где утверждалось, что этот подход – худший из возможных. Нужно ли пеленать младенца? А брать на руки? Дать ему поплакать, чтобы научился сам себя успокаивать, или же бросаться утешать малютку, стоит тому закряхтеть? Согласия не было ни в чем.

Не больше ясности было и в научной литературе. Специалисты по детской психологии проводили исследования, которые одновременно доказывали все и не доказывали ничего, а проведенный мета-анализ их опусов давал понять, что ни одно из этих исследований не может быть реплицировано.

Наука об уходе за детьми находилась на вполне средневековом уровне.

И вдруг, листая вечером телевизионные каналы, я зацепилась за программу о мире природы, которая называлась «Лучшие в мире матери».

Ну конечно же! Я выругала себя за глупость. Выращивание потомства в природе – давно решенная проблема! Это люди, настоящие невротики, слишком много размышляя по этому поводу, создали иллюзию ее неразрешимости. Миллиарды лет эволюции вложили в наши руки правила, которым мы должны следовать. Нам нужно лишь подражать природе.

* * *

Так как работы ученых оказались абсолютно бесполезными, я, для того, чтобы найти подходящие примеры, обратилась к неиссякаемому источнику мудрости, мировой Сети. Каждый сайт, имеющий отношение к материнству и отцовству, выкладывал перед моими жадными глазами списки и списочки лучших в мире пап и мам в мире животных.

Передо мной проходили орангутанги, дети которых буквально не слезают с матерей в первые несколько лет жизни.

Я встретилась с глубоководным осьминогом, самка которого охраняла отложенные яйца четыре с половиной года – пока из них не появлялись молодые осьминожки; при этом героическая мать ровным счетом ничего не ела.

Были также слонихи, которые, помимо исключительно длительного периода вынашивания, отличались способностью совместно, всем стадом, выращивать свой молодняк.

И так далее и тому подобное…

… сложив все это воедино, я увидела историю, которую собиралась рассказать: образец родительской заботы, квинтэссенция любви, выращенной в бутылке.

Способные к самопожертвованию и совместному выращиванию детей группы животных станут для моих роботов примером. Современные родители-горожане, сверх меры занятые на работе и дома, оторваны от своих дальних родственников и совершенно не знают своих соседей. Сеть устройств от компании «Роботы-для-дома» восполнит этот пробел в их жизни. Наши роботы-пылесосы, стиральные машины, наши «Вегноры» – все соберутся вместе, чтобы обеспечить безопасность детей наших покупателей, и станут им товарищами по играм. Одновременно все это будет побуждать людей покупать больше наших товаров, что тоже очень и очень хорошо. Устройства от «Роботов-для-дома», принадлежащие соседям, станут сотрудничать в деле совместного воспитания детей – даже в том случае, если сами соседи не являются лучшими друзьями. Уверенность в том, что все будет именно так, внушают мне стандарты алгоритмов, действующих в технике компании «Роботы-для-дома». Локальные беспроводные информационные системы восполнят отсутствие человеческих отношений между жителями округи или же оживят их.

– Мэри Поппинс! – провозгласила я. – С открытым зонтиком.

Доктор Вигнор смоделировал нейронные сети, управляющие поведением животных, которых Интернет объявил лучшими родителями, и после напряженной работы с программным обеспечением пришло время испытать первые прототипы.

По внутренней сети компании я пригласила волонтеров, чтобы они поучаствовали в испытаниях, и, к моему удивлению, их оказалось не так много, как я надеялась.

– У нас работает не слишком много родителей, – сказала Эми, когда я пожаловалась ей на недостаток испытуемых. – Тут нет никакого секрета. Посмотрите на графики своей работы и работы вашей группы. Вам даже подумать некогда о том, чтобы завести семью.

– Лишнее свидетельство того, что для нашего проекта есть рынок, – отозвалась я.

Ключом к тому, чтобы невозможное сделать реальностью, является способность видеть возможности там, где все остальные видят только проблемы.

– Только подумайте, – продолжала я, – о потерях, которые несут родители, потому что не могут полностью посвятить себя своей карьере, так как вынуждены после работы мчаться домой, к своим чадушкам.

В ликовании я едва удерживалась от дурацких жестов, вроде потирания рук друг о друга.

– Маркетологам нужно будет лишь слегка намекнуть на это в телерекламе. А если учесть супружеские пары, которые почти все свободное время проводят в фитнес-клубах? Вот вам и еще сегмент рынка!

– Вы это серьезно? – спросила Эми, покачав головой. – Про «потери» и «сегмент рынка». Без иронии?

Поскольку набрать достаточное количество желающих в компании не удалось, я попросила членов своей группы привести родственников и друзей.

Я сделала все, чтобы и намек о проекте не просочился за стены компании, – вооружилась у юристов страшным законом об ответственности за разглашение корпоративной тайны (все-таки эти юристы иногда оказываются полезными), поставила умные блокировки на компьютерные сети. Особо тщательно проследила, чтобы ни капли информации не просочилось в наши неолуддистские газеты: дабы продать побольше номеров, они из любой новости о техническом нововведении раздуют страшную картинку будущего – похлеще Оруэлла и Хаксли.

* * *

Эмили с восторгом рассказывала мне о новом члене своей семьи.

– Это невероятно, – едва не кричала она в телефонную трубку. – Никогда не видела, чтобы Дэнни себя так хорошо вел. Твоя Пара меняет ему памперсы, кормит и укачивает, и ему это нравится! Мы с Эриком наконец можем выспаться! Все мамаши на моей работе умоляют дать телефон агентства, которое присылает семьям нянь-иностранок.

Я светилась от гордости. Пара действительно была чудом техники. Температура тела – тридцать шесть и шесть, одобренная медиками синтетическая кожа и встроенный в грудь осциллятор, сокращавшийся в ритме бьющегося сердца, – все было создано для того, чтобы не волновать соседей. Восемь рук робота, каждая из которых, ради безопасности и точности, состояла из шести эластичных приводов, позволяли машине уверенно выполнять самые деликатные задания по уходу за младенцем. Она меняла белье, кормила, припудривала, массажировала, щекотала ребенка, купала его, при этом умело давала ему ощущение максимального комфорта, да еще и негромко пела милые песенки, попутно складывая белье и свободными руками подбирая разбросанные игрушки.

Но высшим нашим достижением с Парой было, конечно, ее нейронное программирование. Пара была совершенным заменителем родителей. Она никогда не уставала и не ныла, ежеминутно отдавая ребенку сто процентов своего внимания. В ней жил выработанный эволюцией мощнейший инстинкт, почерпнутый нами у живой природы: Пара стала бы защищать ребенка любой ценой и готова была, спасая его, мгновенно среагировать на любую опасность.

– Я получаю от общения с Дэнни гораздо больше удовольствия, – продолжала Эмили. – Я стала гораздо более спокойной и терпеливой и больше обращаю внимания на приятные стороны материнства. Это невероятно!

– Я действительно очень рада, – сказала я сестре. Я чувствовала себя полной развалиной. Я загнала свою группу как скаковую лошадь, но, слушая сестру, я понимала – это того стоило.

Когда в понедельник утром я ехала на работу на автобусе, принадлежащем компании, мне на телефон пришло сообщение. Сердце мое сжалось и бешено забилось, когда я прочитала текст.

Почему меня вызывают Джейк и Рон? Ответ напрашивался один: им стало известно о моих подпольных работах.

Испытания Пары были еще далеки от завершения. Мне нужно было добыть еще немало убедительных данных, чтобы заслужить прощение за собственное своеволие.

Трепеща, я появилась в офисе президентов компании на втором этаже центрального здания. Помощники быстро провели меня в маленькую совещательную комнату, где за столом с каменными лицами сидели Джейк и Рон.

– Я могу объяснить, – начала я. – Предварительные результаты очень обнадеживают…

– Вряд ли мы остановимся на этапе предварительных результатов, – перебил меня Джейк. – Вы это читали?

Он протянул мне газету, «Нью-Йорк таймс». «Домашние роботы – угроза городу», говорил заголовок.

Я быстро пробежала статью глазами, и мое сердце упало. Нужно было внимательнее читать сообщения, которые мне присылала Эми.

Оказалось, что «Вегноры» так хорошо выполняли свою работу, что выгнали настоящих крыс с их насиженных мест. Ведь они и запрограммированы были на то, чтобы драться с этими грызунами и очистить от них жилье человека. И это мы считали одним из главных достоинств машины.

Кроме того, «Вегноры» усвоили такую полезную для нас привычку настоящих крыс, как сбор еды и мусора из трубопроводов и канав. Я особенно гордилась тем, что нам удалось создать эту форму биомимикрии. Здесь, как мне казалось, не о чем и спорить.

Но «Вегноры» не ели мусор, лишь удаляли его из домов, что привело к появлению мусорных куч на краю домовладений, и эти кучи привлекли внимание других паразитов, таких как тараканы, мясные мухи и мухи-пестрокрылки. К тому же тараканы стали проникать в дома, свободные от крыс, когда-то питавшихся ими. Что еще хуже, так это то, что тушки убитых «Вегнорами» крыс вызвали интерес койотов, главного городского хищника во многих американских городах.

Все мы до этого считали: если все крысы во всех американских домах одновременно умрут, никто тосковать по ним не станет. Но, оказывается, они играли важную роль в экосистеме города, и «Вегноры» здесь заменить их не смогли.

– Наши соседи утром обратились к нам с жалобой, – сказал Джей. – У них кошки гуляют во дворе.

Я представила окровавленное безжизненное тело Тэбби, разорванного койотом, и вздрогнула.

– Они позвали нас к стене, разделяющей наши владения, чтобы показать свалку, устроенную нашим «Вегнором», – сказал Рон. – От мерзкой вони мне пришлось расстаться со своим завтраком.

– Боюсь, нас ждет групповой иск, – проговорил Джейк, потирая виски.

– Вы видите, как радуются сантехники и дератизаторы, у которых берут интервью? – сказал Джей, постукивая пальцами по крышке стола. – «Вегноры» должны были свести их работу на нет, но наши роботы, куда бы они ни явились, создают проблемы с мусором и паразитами.

Я изо всех сил старалась подавить волнение. Они ничего не знали про нашу подпольную работу. Я переводила взгляд с Рона на Джейка и обратно.

– Мы могли бы уточнить их программы, – выпалила я, – заставить их собирать мусор и утилизировать его… Или сделать другого робота, который вычищал бы отходы и продавал муниципалитету. А можно научить «Вегнора» отлавливать тараканов и уничтожать их яйца.

Если техника создавала проблемы, решить их могла та же техника, только в еще большем количестве.

Джейк и Рон глядели на меня во все глаза.

* * *

Неприятности с «Вегнором» заставили меня серьезно задуматься о том, чтобы наконец открыто объявить о создании нового робота, моей Пары. Только так я смогла бы восстановить свое доброе имя.

Стараясь как можно быстрее справиться с последствиями постигшей нас катастрофы, мы вместе с моей командой стали с удвоенной настойчивостью искать, что еще хорошего наши прототипы Пары могут сделать для родителей. Нужно было постараться предугадать все возможные пожелания потребителя: Пару можно настроить таким образом, чтобы осуществлять кормление ребенка строго по часам, либо, напротив, следовать не режиму, а аппетиту и настроению младенца – как при грудном вскармливании. Она могла, если того пожелают родители, с любого возраста начать формировать строгий режим сна, а могла следовать «палео» практике сна полифазного. Пара обладала способностью играть с детьми и успокаивать их так, что это оптимально стимулировало развитие их мозга, помимо того, что умела готовить нехитрую еду, освобождая уставших родителей от лишних кухонных забот и давая им шанс либо поспать лишний часок, либо закончить работу и уж тогда заняться собственным отпрыском.

Предварительные результаты были весьма многообещающими. Опрос вновь задействованных в испытаниях родителей дал исключительно позитивные результаты.

Преданностью детям наши роботы могли соперничать с осьминогами, умением кооперироваться – со слонами, а уровнем ответственности – с орангутангами. Лучших нянь своим наследникам родители не могли и пожелать. Пара была способна освободить мам и пап от всех неприятных сторон ухода за детьми, оставив на их долю лишь самые радостные.

* * *

– Почему ты от нее отказываешься? – спросила я. – Что она делает не так?

– Все так, – ответила Эмили. – Но все это неправильно.

– Я могу вечером прилететь и посмотреть…

– Ясно. Прилететь на мой день рождения тебе некогда, а посмотреть, все ли нормально с твоим роботом, – это запросто!

Я глубоко вздохнула.

– Это нечестно, Эмили.

– Неужели? С каких это пор ты стала работоголиком?

– Не нужно так, Эм. Мы с тобой говорим о моей карьере. Если я не смогу доверять твоим впечатлениям, то кому я вообще смогу доверять?

Эмили на другом конце линии хмыкнула:

– Да я правду говорю! Пара все делает замечательно. Но нам с Эриком не нравится то, что из-за нее происходит с нами.

– Что ты имеешь в виду?

Ничего подобного не должно было случиться. С самой первой минуты работы над проектом «Пара» я всеми силами стремилась снять проблему, которая часто возникает у родителей в связи с обычной, живой няней, – они начинают ревновать к ней своего ребенка, который, как им кажется, устанавливает с ней более тесные взаимоотношения, чем с ними. Именно поэтому, разрабатывая внешний вид робота, мы отказались от гуманоида. Точно так же, как мы не опасались того, что в умении ухаживать за домом нас превзойдут наши пылесосы и стиральные машины, родителям не следовало волноваться, что их дитя по-настоящему привяжется к синтетическому устройству, которое, по сути, не слишком отличается от программируемой колыбели с мотором и механическими приводами.

– Я не знаю, как это объяснить, – говорила Эмили, явно с трудом подбирая слова. – Но Эрик как-то говорил мне, что ему страшно не хватает общения с Дэнни, и я чувствую то же самое. Нам очень жаль, что мы не проводим с ним столько времени, как раньше.

– Но большая часть тех часов была пустой тратой времени! Пара дала возможность родителям испытывать только чистую радость от общения с детьми и, соответственно, более эффективно использовать свое время.

Мысленно я видела раздраженные письма, приходившие от Эмили и от других отцов и матерей, которые жаловались на недосып, на то, что возня с детьми превращает их мозги в кашу. Воспитание занимало слишком много времени – вот какую проблему требовалось решить.

– Все так, – отвечала мне Эмили. – Но я не уверена, что понимаю, что значит «чистая радость». Мы с Эриком тратили долгие часы на то, чтобы накормить Дэнни; мы подолгу рассматривали его какашки, мы из кожи вон лезли, чтобы заставить его уснуть; мы чувствовали себя сверх меры усталыми и отупевшими. Но каждый раз, когда мы смотрели Дэнни в глаза, мы были счастливы. Сейчас мы проводим с ним по полчаса в день, не больше – читаем ему или играем; но даже эти считаные минуты кажутся нам слишком долгим сроком. Мы теряем терпение. Странно, но чем меньше времени мы проводим с Дэнни, тем меньше нам этого хочется. И, как нам кажется, это неправильно.

Дедал, на крыльях твоих солнце плавит воск

* * *

… мозжечковая миндалина, гипоталамус, префрональная кора головного мозга, ольфакторные луковицы – все они активируются поведенческими сигналами младенца, которые включают процесс адаптации на гормональном уровне и касаются таких гормонов, как окситоцин, глюкокортикоиды, эстроген, тестостерон и пролактин, отвечающих за обеспечение родительских функций и моделей поведения…

Я закрыла книгу и потерла виски.

Недостаток сна, тревога, провоцируемая плачем ребенка, постоянное беспокойство за крайне хрупкое и столь требовательное существо, которое полностью зависит от тебя, – все это преображает еще неопытных родителей, вплоть до химического состава их крови, а также структуры и функций мозга.

Поэтому чистая радость, ничем не замутненное удовольствие от общения с ребенком – это фикция. Сам характер отношений, связывающих родителей с их чадом, требует от первых полной самоотдачи – в том, что касается времени и энергии, и это полностью изменяет отца и мать. Но точно так же и ребенку нужны и время, и энергия, чтобы вырасти.

Усталость и тревога неотделимы от истинного счастья отцовства и материнства.

Процесс воспитания ребенка нельзя свести только к получению чистой радости, отдав в механические лапы роботов все сложные, а подчас и неприятные аспекты, к нему относящиеся. К тому же большинство родителей не только не отказываются, но и желают пережить физические и неврологические изменения, сопряженные с отцовством и материнством.

Конечно, мне следовало хорошенько подумать, прежде чем приступить к этому проекту. Разве я отказалась бы от бессонных ночей и чреды обреченных на провал попыток создать и усовершенствовать удачную, готовую к реализации машину? Победа кажется особенно сладкой, когда ей предшествуют напряженный труд, усталость, а подчас и боль. Только тогда мечты о невозможном становятся реальностью.

* * *

– По собственному желанию или уволили? – спросила Эми, протягивая мне чашку чая. – Я сама приготовила. Исключительный вкус. А то роботы портят чай почти холодной водой.

Мой подпольный проект был закрыт. Как только я поняла, что у Пары нет будущего, я во всем созналась. Мои неоправданно рискованные опыты стоили компании немалых денег. Конечно, меня следовало уволить.

– Ни то ни другое, – ответила я, с благодарностью принимая чашку. – Меня перевели в другой отдел.

Эми приподняла бровь.

– У него пока нет названия, – пояснила я.

– И чем же вы будете заниматься?

– «Шака. Когда стены падут».

Поразмыслив мгновение, Эми улыбнулась:

– Понимаю. «Неизвестные в неизвестном».

– Это лишь одно из возможных имен, – кивнула я. – Другое – «Отдел деревенских мышей».

Мы рассмеялись.

Рон и Джек решили, что компании крайне важно иметь группу, которая сфокусировала бы свое внимание на новых и даже неожиданных перспективах развития. Вошедшие в нее художники, экологи, специалисты по вопросам этики, антропологи, культурологи, эксперты по проблемам окружающей среды и прочие сотрудники не имели никакого отношения к робототехнике. Мы оценивали новый продукт с точки зрения непредвиденных последствий его внедрения, собирали данные, которые помогли бы предусмотреть и предотвратить провал проекта (как в случае с моими крысами), и, в целом, действовать как некий корпоративный источник пессимизма, способный уравновесить излишний оптимизм инженеров. Мое имя в компании стало синонимом провала – так кто лучше, чем я, подходил для того, чтобы стать членом такой группы?

– Спасибо за то, что взялись за разбор обломков! – сказала я.

Эми отмахнулась.

– Мне всегда это удавалось – разгребать завалы, оставленные другими. Может быть, это потому, что я с самого начала сомневалась в успехе грядущего автоматического чуда? Но я с радостью возьмусь за доводку ваших крыс. Они классные!

– Я действительно наломала дров? – спросила я.

– Да не особо, – ответила Эми.

И принялась объяснять, что с благословения Рона и Джейка она взялась модифицировать и саму Пару, и ее программное обеспечение, чтобы адаптировать их к менее амбициозным целям – мой робот будет просто помогать переутомленным родителям, но не станет заменять их собой. Компания не планирует дарить родителям «чистую радость». Нет, роботы будут скорее «на подхвате», делая лишь то, о чем их попросят родители, и сразу же уходя в тень, как только нужда в них отпадет. Некоторые группы поддержки матерей, страдающих постнатальной депрессией, уже высказали интерес к этому проекту как средству обеспечения реабилитации своих клиентов.

– У вас правильные мысли, детка, – сказала Эми. – Иногда, правда, вы слишком ускоряетесь и падаете с обрыва, но как нам иначе узнать, как далеко мы вообще можем зайти?

– Это звучит почти как Единый и Единственно Верный Миф.

– Я – верующий скептик, – отозвалась Эми. – Техника вещь замечательная, но в ее природе заложен импульс создавать все новые и новые проблемы. Машины, как и крысы, являются частью природы, и наши жизни переплетены и с теми, и с другими. «Молот Гефеста поднят».

– Спасибо, что напомнили! – сказала я. – Вы должны прийти на следующей неделе в мой офис.

– Зачем?

– Мы проведем вам сканирование мозга.

– Но это невозможно! – воскликнула Эми.

– Я не в буквальном смысле! Хотя, с другой стороны, как мы узнаем, что это невозможно, если не попробуем?

Я с трудом сохраняла серьезное выражение на лице. Откуда мне было знать, что она готова попасться на удочку?

– Я не хочу, чтобы какой-то робот щеголял аналогом моего мозга.

Покачав головой, я сказала:

– Желательно, чтобы вы пришли и рассказали нам какие-нибудь истории, чтобы мы могли позаимствовать немножко вашего цинизма. Я думаю, нам это будет полезно.

Эми кивнула.

– «Топор Гимли готов».

Почему я верю в роботов: Кен Лю

Мне нравится писать о роботах, потому что я знаю: когда-нибудь они станут править миром. Поэтому мне кажется разумным, готовясь к неизбежному, подготовить для себя некий плацдарм и показать нашим будущим хозяевам и господам, что я могу быть им полезен – как певец их величия и совершенства.

P.S. В случае, если победят люди, считайте предыдущий абзац маскировкой, которую я использую, чтобы успешно проникнуть в генеральный штаб армии роботов и вести там подрывную работу.

P.S.S. Но если победят роботы, предыдущий параграф следует читать как попытку, в их интересах, добиться доверия воинов людского сопротивления.

P.S.S.S. Может быть, проще было бы написать о своей любви к феям?

Тим Пратт

Шепотом, при лунном свете[3]

Эмили Юань, смертная, директор Собрания Редких книг в библиотеке фей, направляясь на работу, каждый день выбирала новый маршрут. Иногда, выйдя из своего дома в Окленде, она шла по тротуару, поворачивала за угол и почти сразу оказывалась в своем офисе в ином мире. В другие дни Эмили доходила до берега озера Мерритт, где, окутанная таинственной пеленой тумана, на воде качалась маленькая, украшенная изумрудами лодка («корыто Харона», – шутила Си-Си, ее приятельница и сотрудница), на которой она плыла по странным, инфернального вида водам на остров – там стояло здание библиотеки. А однажды утром, раздернув в ванной занавесь, она с удивлением обнаружила там стол выдачи, что стоял в читальном зале. Нелепость! Пришлось просить технический отдел скорректировать каналы трансфера.

Октябрьское утро, когда библиотека стала объектом захвата и разграбления, выдалось серым и дождливым. Покончив с тостами и джемом и глянув в окно, Эмили решила отправиться на работу, не выходя на улицу.

– Со мной не хочешь? – спросила она свою подружку Ллифир.

Кожа у Ллифир была зеленой; оделась она тем утром в платье из живых листьев, а пахла как лес после дождя. Подняв голову от кухонного стола, Ллифир, моргнув, посмотрела на Эмили.

– Ночью я слишком увлеклась чтением стихов и все еще пьяна. Думаю, мне лучше остаться. Там, в гостиной, есть еще томик Голдбарта, который я не читала. «Волосы собаки».

И Ллифир уронила голову.

Поцеловав подругу в темечко, Эмили сказала:

– Пока, до вечера.

Эмили нашла Ллифир в библиотеке, в нижнем книгохранилище, вскоре после того, как поступила туда на работу два года назад, и, встретившись, они обе сразу же поняли – это судьба! Никто так не любит книги, как библиотекарь. Как только Эмили привыкла к странностям союза с живой, способной изменять свою форму книгой, между ними установились близкие отношения, и они проводили вместе неспешные выходные, тихие спокойные вечера и бурные, приносившие радость им обеим, ночи.

Принимая облик книги, Ллифир становилась любовной историей в жанре фэнтези, отчего в характере ее обострялись романтически-эксцентричные черты. Эмили была одной из немногих, кто прочитал ее от корки до корки. Будучи живой книгой, Ллифир домом своим считала библиотеку фей, но у нее было право уходить оттуда в любое время дня и ночи, а потому она часто оставалась с Эмили, в мире смертных.

Пора бы и появиться на работе. Теперь подойдет любая дверь. Эмили подхватила сумку и направилась к ближайшему шкафу, прикидывая в уме, чем ей предстоит сегодня заниматься: помогать исследователям, продолжить составление каталога архива редких книг, проследить за тем, как оцифровывают и реставрируют старинные книги. Открыла дверь шкафа и оказалась на острове.

Эмили хотела попасть прямо в свой офис, но вместо этого очутилась снаружи библиотеки, у основания каменной лестницы, которая вела от пристани к библиотечным дверям. Она недовольно нахмурилась – какой ненадежной все-таки бывает эта магия! Хорошо хоть, что в мире фей сегодня нет дождя! Утро было прохладным, небо затянули облака, и мерцающие воды охватывали в кольцо скалистый остров, насколько хватало взгляда. Эмили принялась подниматься по ступеням – немного физической нагрузки не помешает – и уже на полпути по доносящемуся шуму поняла, что у дверей происходит что-то из ряда вон выходящее.

Наверху лестницы, у подножия величественного здания библиотеки, клубилась толпа. Огромные, украшенные искусной резьбой деревянные врата были закрыты – они отворялись редко и только тогда, когда библиотеку посещали гиганты. Но закрыты были и врезанные в главные врата двери поменьше, что было крайне необычно. Но на этом странности не заканчивались: двери охраняла пара высоких, стройных воинов в золоченых доспехах, с копьями, увенчанными острыми, угрожающего вида, шипами. Охранники выглядели скорее скучающими, чем грозными, но их вид показывал – происходит что-то действительно серьезное. В библиотеке хранилось немало ценного, но там была и собственная надежная охрана в лице мисс Рэтчет и ее псов; солдат же до этого Эмили никогда не видела.

Двое из тех, кого смертные называют феями (хотя сами они предпочитали именовать себя Народом, а друг друга Братьями и Сестрами), поспешили навстречу Эмили. Они работали в фондах библиотеки над пространными научными проектами, способными ввести в замешательство любого смертного, и с Эмили были хорошо знакомы. Брат Ово выглядел как одетое в брюки и камзол огромное, с мягкой поверхностью, белое яйцо с ногами и руками, а Сестра Кеннинг была антропоморфной метафорой, принявшей на сегодня облик гробовщика с вороньей головой. Сестра Кеннинг пронзительно верещала; Брат Ово что-то тараторил, и из потока извергаемых им слов Эмили смогла разобрать разве что слова «возмутительно» и «кража»; но, к счастью, на помощь ей пришла ее помощница, Фэйлинн.

Фэйлинн была древней феей с неестественно прямой осанкой викторианской гувернантки и бесстрастными сферическими глазами цвета ртути. Немного посопротивлявшись, когда в качестве начальницы ей предложили смертную, она вскоре по-настоящему привязалась к Эмили, главным образом потому, что та организовала работу по сканированию редких книг, и теперь исследователи уже не лапали бесценные тома своими грязными руками, а читали их на мониторе компьютера. Сестра Фэйлинн всплеснула длинными руками, испачканными в чернилах.

– Эмили! Случилось нечто ужасное! – почти кричала она. – Нас выдворяют из библиотеки. И посмотрите!

Она протянула руку; Эмили подняла глаза и увидела маленьких фей с крылышками, которые одна за другой вылетали из окон, расположенных по всем сторонам хрустального купола (Эмили и не подозревала, что там есть окна). Каждая фея несла груз…

– Куда же они уносят книги? – охнула она.

– Никто не знает, – отозвалась Фэйлинн. – Сперва я подумала, что это кража, и заклинаниями вызвала мисс Рэтчет, но когда та явилась, то сообщила мне, что библиотека закрыта, а ее содержимое переправляют в другое место по приказу Сестры Меллиферы.

– Но в этом же нет никакого смысла, – произнесла Эмили. – Подождите.

И достала из сумочки мобильный телефон.

Мобильной связи в мире фей не было, но Эмили в любой момент могла дозвониться до Сестры Меллиферы – феи, которая и взяла ее на работу. Власть Меллиферы, власть безграничная, распространялась на всю библиотеку. Эмили тронула иконку пчелы на экране, но вместо того, чтобы соединить ее с Меллиферой, пчела улетела за границы экрана и исчезла.

Было от чего впасть в беспокойство. Эмили поднялась по ступеням, подошла к одному из охранников и ткнула того пальцем в латы. Охранник глянул на нее и нахмурился, а выражение скуки на его красивом узком лице сменилось гримасой презрения.

– Прочь, смертная! – прорычал он. – Таким, как ты, здесь не место!

– Сама Меллифера наняла меня управлять самой ценной частью библиотеки! – начала объяснять Эмили.

– Нет больше библиотеки! – отвечал страж. – Теперь это просто здание, и скоро в нем не останется ни одной книги. Прочь отсюда!

Схватив Эмили за плечо, страж развернул ее, толкнул… и она вывалилась из шкафа прямо в коридор своей квартиры. Телефон ее завибрировал – пришло сообщение от СиСи, подруги, с которой Эмили раньше делила квартиру. Эмили взяла СиСи на работу, чтобы та модернизировала библиотеку, и именно СиСи, установив там компьютерные терминалы, принялась за грандиозный проект сканирования и оцифровки редких книг.

Попыталась попасть на работу, но не смогла. Ходила кругами. Что происходит? – писала СиСи.

Пока не знаю, отвечала Эмили. Пытаюсь понять.

Эмили обошла дом в поисках Ллифир. Следов ее не было ни в спальне, ни в гостиной, хотя Эмили и нашла там, на полу, раскрытый томик стихов, лежащий обложкой вверх. На Ллифир, которая бережно относилась к книгам, это было совсем не похоже. Эмили постаралась не поддаваться панике. Иногда Ллифир принимала более-менее человеческое обличье и отправлялась погулять, но при этом обыкновенно оставляла записку – почерком, точь-в-точь напоминающим шрифт, которым она бывала напечатана, когда принимала форму книги. Наверное, Ллифир собиралась вернуться домой перед приходом Эмили, только и всего, но…

– Вы Эмили Юань?

Эмили обернулась. В углу, в кресле, сидела женщина. Нет, Сестра – заостренные уши, острые зубы. Черные волосы ее, казалось, мерцали, словно звезды утонули в темных волнах. Одета в черное. Выглядела Сестра как театральный пират, чему способствовала лежащая на коленях изогнутая сабля.

Эмили подавила желание сделать шаг назад, увеличив расстояние между собой и непрошеной гостьей.

– Кто вы? – спросила она.

– Я Села, – ответила фея. – У нас есть общий друг, нуждающийся в нашей помощи. Сестра Меллифера.

– Я не уверена в том, что она – мой лучший друг, – произнесла Эмили.

Села усмехнулась:

– И не мой. Но мы знакомы долгое время. Это вас Сестра Меллифера наняла управлять своими книгами?

– Я не знаю, что вы здесь делаете…

– Я здесь, чтобы помочь вам вернуть свою бесценную библиотеку, – ответила Села, – но если вы предпочитаете жизнь смертной женщины…

Не договорив, Села начала вставать.

Эмили жестом остановила ее.

– Да, Меллифера наняла меня. Два года назад, – сказала она.

– Почему она выбрала именно вас?

– Меня тогда сократили из университетской библиотеки, потому что нам срезали финансирование. Я пришла на железнодорожную станцию с коробкой, где лежали мои личные вещи, и собиралась поехать домой. И тут увидела женщину, которая сидела на краю платформы и болтала ногами над рельсами. Мне показалось, что она расстроена, и я спросила, все ли с ней в порядке, а потом поделилась шоколадкой. Это и была Меллифера. На следующий день я получила от нее приглашение на работу… и поняла, что волшебство существует.

Села кивнула.

– Если вы без всяких на то мотивов выказываете доброту по отношению к кому-нибудь из Народа, то будьте уверены – вам обязательно отплатят тем же.

Эмили ощетинилась:

– Я получила эту работу не потому, что была доброй. Я квалифицированный специалист, я полностью реорганизовала собрание и почти все книги внесла в каталог. Мы занимаемся оцифровкой и реставрацией…

– Спокойно, смертная! Я и не собиралась подвергать сомнению ваши умения. Сестра Меллифера умеет вести дела, а вы, очевидно, хорошо знаете свою работу. Что меня заинтересовало, так это то, каким образом смертный мог подняться до столь высокого поста. Признаюсь, я полагала, что Меллифера наняла вас потому, что вы искушены в магии.

– Я хорошо помню, что прочитала, – начала Эмили, – и мне говорили…

– Да, да! – перебила ее Села. – Так вот. Сестра Меллифера в опасности, Эмили…

– Меллифера в опасности? – перебила Селу Эмили. – Этого не может быть. Библиотека закрыта по ее приказу.

Меллифера отличалась надменным характером и абсолютно ко всем относилась с легким презрением. В гневе на нее было страшно смотреть. Но к Эмили она питала уважение, а иногда и демонстрировала сдержанную симпатию. Лишить Эмили работы, которую та считала делом своей жизни, безо всяких объяснений было неимоверно жестоко.

Села покачала головой.

– Не по собственной воле. Сестра Меллифера мне не поможет, но с вашей помощью я могу все исправить – несмотря на то, что вы не владеете искусством магии. Хотя, насколько я понимаю, как библиотекарю вам были предоставлены кое-какие возможности. Вы ведь можете затребовать любую книгу из библиотеки, верно?

Эмили кивнула и сказала:

– Да. Архив поистине огромен, и с помощью магии я могу мгновенно получить любую книгу из собрания. Но мои способности не простираются дальше каталога.

Она тронула ожерелье, на котором висел оловянный амулет в виде книги.

– Отлично! – воскликнула Села. – Вызовите-ка мне поэтический сборник под названием «Шепотом, при лунном свете».

– А кто автор?

– Сестра Меллифера.

– Вот как?

Эмили закрыла глаза, произнесла заклинание и вытянула вперед руки. Ничего не произошло.

– Обидно, – произнесла Села, вставая и заправляя саблю за пояс. – Солдат Меллиферы, наверное, лишил ваш амулет магической силы, когда изгонял вас с острова.

– Подождите! – остановила ее Эмили.

Не утруждаясь выбором, она подумала об одной из книг, стоящих в отделе литературы о Подземной войне. Книга называлась «Бойня под Горой» и представляла собой описание очевидцами события, получившего в истории название «Сражение за Курган». Она произнесла положенные слова; книга в твердой обложке появилась из воздуха и упала прямо в руки Эмили.

– Видите, – произнесла она, показав книгу Селе. – Магия все еще действует. Ту книгу я не смогла вызвать потому, что она не является частью собрания. Да я ничего и не слышала об этой книге. Мне и в голову не приходило, что Меллифера пишет книги. В библиотеке не так много книг, написанных вашим Народом.

Села вздохнула.

– Это давняя история. Мы действительно скупы на произведения искусства и нечасто делимся с другими тем, что сочиняем. Но я думала, что, повинуясь своему тщеславию, Сестра Меллифера включит свою книгу в собрание. Оказалось, что это не так. Жаль. Прощайте, смертная.

– Постойте! Что вообще происходит? Что случилось с Меллиферой?

– На нее наложены сильнейшие чары, и я должна спасти ее.

– Кто ее заколдовал? Я думала, ваш Народ наделен иммунитетом против чар. И какое отношение это имеет к ее стихам?

Фея, улыбнувшись, прислонилась к дверному косяку.

– Это не просто поэзия, – произнесла она. – Это любовная поэзия. Давным-давно Сестра Мелли влюбилась в смертного, писала ему стихи – собственноручно, – потом переплела их, намереваясь преподнести своему возлюбленному в качестве подарка.

Села покачала головой и продолжала:

– Однажды ночью, много столетий назад, в октябрьское новолуние она растворила проход из нашего мира в дом этого смертного и прочитала ему свои стихи. Мелли хотела зачаровать его, чтобы он остался с нею навек. В этом действе есть особое волшебство – принцесса нашего Народа шепчет стихи о любви под луной. Но этот человек отверг ее, предпочтя ей смертную девушку. Вероятно, он обладал колоссальной силой воли, потому что, когда Сестра Меллифера хочет кого-то околдовать, у нее это неизменно получается.

Села вздохнула.

– К сожалению, – продолжала она, – этот отказ породил некую… некую незавершенность процесса колдовства, и эта незавершенность воплотилась на страницах книги. Тот, в чьем распоряжении находится книга, если у него есть определенные сведения, может вновь приоткрыть врата, разделяющие наши миры, и околдовать Сестру Мелли – так же, как она пыталась поступить со своим несостоявшимся возлюбленным, – став ее символическим любовником.

– Кто-то заполучил книгу и совершил акт колдовства? – спросила Эмили.

– Некий студент оккультных наук, смертный, по имени Рудольф… остальное я забыла. У нас не было времени, чтобы собрать о нем побольше сведений. Новолуние было два дня назад. Сестра Меллифера покинула наше королевство без всяких объяснений, а потом приказала своим подданным забрать из библиотеки все наши самые ценные произведения искусства и книги, в которых запечатлена мудрость Народа. Конечно, ничего хорошего нет в том, что наша принцесса находится в плену у смертного. Я наделена… некоторыми особыми умениями, а потому меня и отправили решить эту деликатную проблему. Если бы я уничтожила книгу Сестры Меллиферы, я разрушила бы чары. Но поскольку вам не удалось раздобыть эти стихи, мне придется прибегнуть к иным средствам.

– Я могу вам помочь, – сказала Эмили. – Я тоже кое-что умею.

– Вот как?

Села взглядом смерила Эмили с головы до ног.

– Наверное, вы правы, – произнесла она наконец. – Иметь рядом смертного в таком деле полезно. Этот оккультист запросто может соорудить защиту от Народа, но вам будет вполне по плечу ее преодолеть. Отлично.

Она встала и пошла по коридору. Эмили отправилась следом, но Села шла очень быстро, и вскоре знакомый коридор остался далеко позади, а вместо оштукатуренных стен по сторонам зачернело темное от времени дерево, а паркетный пол сменился каменными плитами. Коридор резкими углами многократно сворачивал вправо, и, хотя Эмили шла быстро, она постоянно теряла Селу из виду, пока наконец не крикнула:

– Подождите!

– Поторопитесь! – раздалось в ответ.

Эмили, сжав зубы, побежала. Завернув за очередной угол, она едва не столкнулась с Селой, стоявшей на небольшой деревянной платформе. Это была какая-то пещера, и по ней проходили железнодорожные рельсы, терявшиеся в темноте туннелей направо и налево.

– Как раз вовремя, – сказала Села, и тотчас же из туннеля выехал экипаж и остановился перед ними.

Эмили как-то видела личный поезд Меллиферы, похожий на яйцо Фаберже, только на колесах, да еще и с паровым двигателем. Но у Селы экипаж был другого вида. Словно старинная конная карета, закрытая, из черного дерева с серебряными украшениями по бокам. Дверь кареты распахнулась, и появилась складная лестница. Села поднялась в карету, а после минутного колебания за ней последовала и Эмили.

Дверь закрылась, и внутренность кареты погрузилась в полную темноту, и в этой темноте стало очевидно, что блестки в волосах Селы действительно источают свет. Эмили пробралась на роскошно украшенное сиденье и устроилась напротив феи. Карета двинулась, и Эмили спросила:

– Почему здесь так темно?

– Наш путь лежит в некое место в мире смертных, – ответила Села, – но мы окажемся там скорее, если сократим путь и проедем через мое королевство. По пути нам придется миновать туннели, где со светом ехать небезопасно. Наша страна граничит… с очень неприятной местностью. Есть маршруты более безопасные, но я хочу побыстрее добраться до Сестры Меллиферы.

– Вы сказали, что вы с Сестрой Меллиферой друзья, верно?

– Мы сестры или что-то в этом роде. Так или иначе, ранние годы мы провели вместе, но с течением времени выяснилось, что мы очень разные. Я предпочла жить за пределами Двора и по большей части путешествую там и сям. Иногда меня вызывают сослужить ту или иную службу, и я это делаю в обмен на свободу, которой пользуюсь с удовольствием. Сейчас как раз такой случай. Двор крайне возмущен тем, что смертный держит в плену одну из нас.

Представления Эмили о мире фей, простирающемся за пределами библиотеки, были весьма приблизительными. Кое-что об этом содержалось в книгах, но истории чаще всего противоречили друг другу, а сами феи предпочитали на вопросы отвечать туманно, чем могли вывести из себя самого кроткого из смертных.

– Двор? – переспросила Эмили. – Вроде королевского? Сестра Меллифера – королева?

– Королева? Нет. Скорее, принцесса, – ответила Села. – У нас есть королева, но большую часть времени она спит, вручив бразды правления своим дочерям – кто к чему имеет склонность и способности. Сестра Меллифера говорила, что это скорее совет директоров, а не Двор. Скучновато, верно? Сестра Меллифера – кто-то вроде, как бы вы сказали, министра культуры. То есть она главная над всеми библиотеками, музеями, концертными залами и прочими подобного рода заведениями. Наш Народ ценит искусства, а потому пост Сестры Меллиферы обеспечивает ей власть и уважение Народа.

– А она злоупотребляет властью. Или ее заставляют делать это, – покачала головой Эмили. – Разве ее не могут на этом посту заменить, пока этот студент все не украл?

Села усмехнулась.

– Это не так просто, – сказала она. – Власть Сестре Меллифере дана самой королевой, и только королева способна лишить ее власти. А у нас нет причин считать, что наша Мать проснется раньше солнцестояния. Пока же власть Сестры Меллиферы, в сфере ее ответственности, абсолютна.

– Ваша система правления небезупречна, – покачала головой Эмили.

– Я и сама всегда так думала.

– А вы тоже принцесса? – спросила Эмили.

– Да, была бы принцессой, если бы от всего не отказалась. Если ты отказываешься от ответственности, то теряешь и привилегии. Но моя свобода мне дороже всего, что может предложить Двор.

Карета остановилась.

– Мы здесь, – сказала Села.

Дверь открылась, и они оказались на каменистом берегу под серым небом, по которому неслись клубы тумана. Эмили оглянулась, чтобы посмотреть еще раз на экипаж, но тот бесследно исчез. Позади них не было ничего, кроме волн, разбивавшихся об острые прибрежные скалы.

– Где это «здесь»? – спросила Эмили, поеживаясь от холода. На ней были черные брюки, белая блузка и сандалии – одежда не для холодного берега.

– Какая разница! Главное – это берег. Сумерки. Именно в это время я сильнее всего.

Эмили глянула на экран своего телефона. Если исходить из времени, установленного на телефоне, то и перерыва на ланч еще не было. Следовательно, они перенеслись в совершенно иную временную зону. Телефонная связь здесь отсутствовала, а потому и узнать, куда они попали, не было никакой возможности.

Села протянула руку к стоящему у моря утесу, и туман, явно повинуясь ее жесту, рассеялся. На вершине утеса высился дом, мрачное сооружение из серого камня, с немногочисленными, высоко расположенными окнами, забранными решеткой.

– Сестра Меллифера вошла в этот дом, – сказала Села, – и пока не выходила. Даже с помощью наших магических кристаллов мы не можем увидеть то, что происходит внутри, – слишком сильны чары. И очень много железа, что сводит на нет все наши усилия.

– Оккультист там? – спросила Эмили. – И книги он переносит сюда?

– Вероятно.

Села внимательно посмотрела на Эмили и спросила:

– Ваша возлюбленная – одна из этих живых книг, что время от времени превращаются в людей?

– Они в действительности люди. И Ллифир тоже.

– И вас беспокоит, что ее забрал оккультист?

Эмили покачала головой и сказала:

– Утром она была у меня дома, а не в библиотеке.

– Я понимаю, – отозвалась Села. – Но ведь я легко проникла в ваш дом! С той же легкостью мог попасть туда кто-нибудь из слуг Сестры Меллиферы. Оккультиста интересуют самые могущественные из волшебных книг, вне всякого сомнения, а среди таковых числятся и живые книги…

Эмили подумала о найденном ею в гостиной раскрытом томике стихов и почувствовала страх. Вначале она полагала, что с Ллифир все в порядке, поскольку в момент захвата библиотеки та оставалась дома. Из-за последующих событий у Эмили просто не было времени и сил, чтобы начать серьезно волноваться.

– Попробую ее вызвать, – сказала она и, протянув руку к амулету, произнесла заклинание.

Ничего не произошло.

– У живых книг есть индивидуальность, – проговорила Эмили нерешительно, – и, в отличие от обычных книг, они могут отклонить вызов. Но Ллифир всегда отвечает на мой зов.

– Вероятно, она просто не может, – отозвалась Села, пожав плечами. – Железные решетки умножают силу колдовства. Если ее держат внутри дома, мы ее спасем. Как насчет того, чтобы подраться?

– На работе драться мне приходится не очень часто, – не смогла не улыбнуться Эмили.

– Тогда драться буду я, – произнесла Села. – А вы будете искать книгу Сестры Меллиферы. Даже не знаю, чего ожидать внутри. Если Мелли там, то там же и стражи. Но стражи вряд ли согласятся исполнять приказы смертного, а потому этот Рудольф наверняка прибег к иным средствам защиты. Конечно же, он знает слабые места нашего Народа и готов к противостоянию.

Она взмахнула рукой, и туман разошелся, открыв взору Эмили нечто похожее на стоящую у подножья утеса рудничную клеть, только из черного дерева и серебра.

– То, что нужно, – проговорила Села. – Это будет нам лифтом. Я, конечно, могла бы вскарабкаться по скале с кинжалом в зубах, но, как я полагаю, вы предпочли бы нечто менее замысловатое.

Дверца клети открылась, и они вошли. Клеть была узкой, и Эмили притиснуло к Селе, от которой приятно пахло морской водой и кожей.

Клеть дернулась и стала подниматься, хотя сверху ее не поддерживали никакие веревки. Там, конечно, мог бы быть какой-нибудь гидравлический привод, но Эмили знала, что клеть движется, повинуясь магии.

Они добрались до вершины утеса, где стену дома от обрыва отделяла лишь узенькая полоска камня. Дверца с противоположной стороны клети отворилась, и Села, выйдя наружу, пошла по этой полоске, время от времени легонько постукивая костяшками пальцев по стене дома. Потом прошептала, не скрывая раздражения:

– В стенах железо, и через них мне не пройти. Досадно, хотя этого следовало ожидать.

– Эти средства защиты вы имели в виду? – спросила Эмили. Не все истории про магию были в равной степени правдивыми, но то, что в них рассказывалось про железо, было истиной: с железом фее никак не совладать.

– Да, – ответила Села. – Но ведь здесь должна быть и обычная дверь.

Она прошла до угла дома, не обращая ни малейшего внимания на то, что справа от нее разверзлась пропасть глубиной в четыреста футов. Эмили пробиралась вдоль стены гораздо более осторожно и медленно. Особого страха высоты у нее не было, но в этих обстоятельствах он не мог не появиться. Завернув за угол дома, подальше от обрыва, она почувствовала себя гораздо лучше. Перед ней простиралась пустая голая равнина, словно нарочно очищенная от всего, что могло бы привлечь взгляд. Но и с этой точки дом выглядел не менее внушительно. Они вышли к фасаду и нашли массивную деревянную дверь, обитую полосами черного железа.

– А вот с этим я сладить смогу, – проговорила Села и приложилась ладонями к дереву между железных полос.

Через несколько мгновений из дерева показались маленькие шляпки грибов – сперва несколько, потом побольше, а затем грибница ощетинилась сотнями белесых телец. Дерево стало быстро гнить, дверь провисла, и Села принялась бить по ней своими башмаками, выбивая клубы пыли и трухи. Вскоре от двери остались только перекрестье железных полос, за которым открывался коридор.

– Будьте столь любезны, расчистите проход, – попросила Села.

Эмили потянула за железные полосы, которые были прикреплены к петлям, и отбросила их в сторону. Села заглянула внутрь, в обшитую деревянными панелями прихожую с вымощенным узорчатой плиткой полом.

– Чувствую, придется иметь дело со стражей, – хмыкнула она. – Из Королевства туманов. Похоже, Рудольф заключил политический союз с врагами нашей Королевы.

– Что это за Королевство туманов? – осведомилась Эмили.

– Страна чудовищ. Хотя они говорят то же самое про Королевство фей.

– Вы можете их победить?

– Увы! Ни меч, ни магия мне не помогут. Я знаю, Сестра Меллифера могла убедить вас в том, что наш Народ всемогущ. Но наши силы ограничены природной магией. Мы можем очаровывать и производить лишь незначительные изменения реальности – делать прокисшим молоко, изгибать пространственно-временной континуум. Всякое такое. Но победить жителей Королевства туманов я не могу – это выходит за пределы моих возможностей.

Она помолчала и, не скрывая своей досады, продолжила:

– Я надеялась, что мы все устроим без лишнего шума, но, похоже, без подкрепления нам не обойтись. Нельзя дать Рудольфу время упрочить свое положение.

– Подождите, – сказала Эмили. – Вам нужны воины? Даже если Ллифир у них в плену, все живые книги они вряд ли забрали, особенно самые хитрые – те, что любят прятаться по темным углам…

Эмили тронула амулет и произнесла заклинание.

И тут же потрепанный том в обложке черной кожи упал в ее протянутые руки. Она открыла книгу, что-то прошептала, склонившись к страницам, и в мгновение ока книга исчезла, а вместо нее перед Эмили вдруг очутилась согбенная женщина в платье из мха, с зелеными волосами и глазами, напоминающими серую речную гальку. Пальцы ее заканчивались когтями, каждый из которых отличался своим цветом и материалом – янтарь, слоновая кость, обсидиан, серебро, изумруд, дерево и еще что-то, что Эмили не смогла определить.

– Кто это? – спросила Села.

– Она никогда не называла себя иначе, кроме как «Неклассическая война: пособие».

– Иногда Эмили зовет меня Конни, – проговорила книга голосом низким и хриплым. – Вы знаете, почему Народ хочет опустошить библиотеку, Эм? Пока мы, живые книги, не организовались, они успели вынести половину. Мы устроили линию обороны и держим расхитителей подальше от нижних хранилищ. Но, боюсь, это дело времени, и скоро солдаты пробьются и туда.

Живые книги, общим числом около пятидесяти, были странными созданиями, способными принимать и гуманоидные, и самые чудовищные формы – в зависимости от содержания и собственных склонностей. Все вместе они составляли значительную силу, но Эмили содрогалась от мысли, что во время битвы эти бойцы могут быть сильно повреждены. Эти книги она считала почти своей семьей, хотя многие из них были на целые столетья старше, чем она.

– Сознание Сестры Меллиферы контролирует смертный. Оккультист. Мы думаем, он здесь, внутри, но… но есть некие препятствия.

– Это солдаты из Королевства туманов, – пояснила Села. – Вы сможете сразиться с этими созданиями? Я – нет. Они способны задушить меня или отравить, но я не могу даже прикоснуться к ним – они для меня слишком эфемерны, бестелесны.

Конни усмехнулась и, подняв вверх руки, продемонстрировала свои когти. Каждый из них мерцал, сиял и переливался всеми цветами радуги, и каждый был инструментом самой неожиданной и разнообразной магии.

– У меня найдется ключ для любого замка и нож для всякого горла, – прорычала она. – И ни одна битва не способна меня утомить.

Она бросилась в вестибюль, разбив дверь, ведущую во внутреннее пространство дома, и исчезла из вида. Села и Эмили последовали за ней на безопасном расстоянии, и тут из недр здания раздались вопли, похожие на рев ветра, прорывающегося сквозь узкие проходы в горном хребте, а за ними – крики потоньше и истошный визг. Звезды в волосах Селы принялись сиять ярче, давая достаточно света для того, чтобы осветить им путь во внутренние покои дома.

Здание было огромным. Просторные комнаты были увешаны картинами в богато украшенных рамах, заставлены древней мебелью, скульптурой, вазами, а также разнообразными антикварными вещицами, которыми мог бы похвастаться любой музей. Вероятнее всего, все эти предметы роскоши были похищены Рудольфом в Королевстве фей.

Были здесь и атрибуты магических практик: зеркало, отражавшее небо с двумя солнцами, арфа, начинавшая играть, стоило к ней приблизиться, статуя, которая источала слезы, казавшиеся вполне реальными.

На всю эту красоту Села не обратила ни малейшего внимания. Она показала Эмили на следы, отпечатавшиеся в пыли на полу:

– Смотрите! Здесь Конни вступила в сражение. И здесь…

Они поднялись по лестнице на площадку второго этажа, и Села продолжила идти по следам живой книги, пока они не обнаружили ее в коридоре лицом к лицу с восьмифутовой фигурой, одетой в броню из белого дыма.

– Туманный призрак, – прошептала Села. – Из касты воинов, выглядит как командир отряда. Вероятно, Конни уничтожила его подчиненных и добралась до самого командира. Да, у вас есть вкус к хорошим книгам, библиотекарь!

Призрак извлек из клубов дыма боевой топор и взмахнул им, но Конни нырнула и выбросила вперед когтистую руку, располосовав бедро призрака. Тот упал, издав вопль, напоминающий стон ветра, с натугой протискивающегося сквозь дыру в стене, а Конни сорвала с него шлем и, склонившись над клубящейся формой, принялась месить туман своими когтями. Когда живая книга выпрямилась и отпрыгнула назад, к Эмили, от призрака ничего не осталось, кроме тонкой пелены тумана, стелющегося по полу.

– С вами все в порядке? – спросила ее Эмили.

Живым книгам трудно было нанести непоправимый урон, чреватый полным уничтожением, но Конни, похоже, была ранена.

– Негодник порвал мой форзац, – пробормотала она. – Нужно немного отдохнуть.

Конни превратилась в книгу, Эмили подняла ее и сунула под мышку.

– С ней все будет в порядке, – сказала она Селе. – Ей нужно некоторое время, чтобы восстановиться. А что насчет нас? Мы в безопасности?

Села прислушалась и глубоко втянула воздух ноздрями.

– Присутствия солдат из Королевства туманов я больше не ощущаю. Конни их уничтожила. Но здесь есть кое-кто из нашего Народа…

В этот момент одна из дальних дверей распахнулась, и два высоких охранника, точная копия тех, что стояли на страже у библиотеки, вбежали в коридор, нацелясь остриями своих копий в горло Селе и Эмили. Села отпрыгнула назад и, выхватив саблю, одним ударом отбросила острый конец копья, направленный на нее. Эмили даже не дернулась.

– Что за шум?

В дверях появилась Меллифера, как всегда, величественная и холодная, одетая в мантию, мерцающую подобно океану в ночи.

– Опустить оружие! – приказала она солдатам. – Это моя возлюбленная сестра и мой библиотекарь. Идемте со мной! Я покажу вам свой новый тронный зал.

Стражи обменялись недоуменными взглядами, но опустили копья и отошли в сторону. Меллифера, не переставая говорить, исчезла за дверью, ведущую в просторную комнату, а Села убрала саблю в ножны. Потом обернулась к стражам.

– Вы что, сотрудничаете с Королевством туманов? – спросила она.

Один из воинов опустил глаза.

– Мы призваны служить Меллифере, – сказал он. – Как бы мы ни относились к ее приказам.

Села вздохнула.

– Это я понимаю, – произнесла она. – И именно поэтому я отказалась от статуса принцессы, Эмили. Терпеть не могу подчинять кого-то своей воле. Пусть все и каждый будут свободны. Идем!

Она пошла вперед, Эмили – за ней.

Войдя в зал, она была ошеломлена величием и невероятным богатством обстановки. Зал благодаря, вероятно, использованию ресурсов пространственной магии выглядел как огромный танцзал и был пронизан магическим и обычным светом, стекавшим с сияющих канделябров, напольных ламп, огромного количества свечей, а также плавающих в воздухе светящихся шаров. Стены были зеркальными и, бесконечно отражая, приумножали бушующий в зале свет. В этом свете сияла расположенная в зале мебель, состоящая всего из двух, но золотых тронов – один значительно больше другого и более изящно украшен.

Меллифера села на меньший.

– Я так рада видеть тебя, Села! Мне так многое нужно тебе рассказать. Я влюбилась. Он – смертный, и, я знаю, ты не одобришь мой выбор, но у него так много самых чудесных идей! Мы собираемся убить нашу мать, и тогда я стану править как истинная Королева, а мой милый Рудольф станет Королем. Нам ведь давно пора обзавестись Королем, не так ли? В общий союз вступят смертные, феи, существа из Королевства туманов. Мы разрушим все стены, которые нас разлучают…

– Меллифера, – спросила Села, – а где книга стихов?

– Что ты имеешь в виду, милая Сестра? Если тебе нужна книга, попроси у Эмили. Я хочу, чтобы она стала дворцовым библиотекарем. Как только Рудольф перенесет сюда все книги, нам понадобится тот, кто все здесь устроит и организует.

– Я имею в виду книгу «Шепотом, при лунном свете». Где она?

Меллифера нахмурилась, и свет, окружавший их, померк.

– Не нужно вспоминать мое прошлое, Сестра, – сказала Меллифера. – Эти страстные увлечения… Не нужно, Сестра. Я не хочу, чтобы Рудольф ревновал.

Она вдруг просияла лицом, и свет вернулся в зал.

– Давай обсудим наши с Рудольфом свадебные планы, – весело проговорила Меллифера.

Села сделала очередную попытку:

– Сестра! Ты пребываешь во власти чар. И заколдовал тебя смертный…

– Чепуха! – воскликнула Меллифера. – Это я очаровываю. Меня же не может околдовать никто! Так вот. Я полагаю, что мы можем провести церемонию в зимнем дворце.

Эмили откашлялась.

– А не могла бы я посмотреть библиотеку? – попросила она. – Если мне предстоит работать здесь, я хотела бы взглянуть на книги.

– Конечно, моя дорогая, – отозвалась Меллифера. – Это здесь, направо. Один из стражей покажет вам дорогу.

Села бросила на Эмили тревожный взгляд, та же ответила улыбкой – не волнуйтесь, все будет в порядке. Если Ллифир похищена вместе с другими книгами, она точно здесь.

Стройный высокий страж, из Народа, подошел к Эмили и жестом предложил следовать за ним. Когда они отошли от сестер-принцесс на некоторое расстояние, он склонился к Эмили и прошептал:

– Пожалуйста, освободите ее!

– Я попытаюсь, – прошептала Эмили, хотя ей гораздо важнее было спасти свою любовь, чем своего работодателя.

Страж нажал на зеркальную дверь, она открылась, и за ней Эмили увидела нечто напоминающее библиотеку в большом загородном особняке: огромный зал с взлетающими под потолок деревянными полками, длинными столами и клубными креслами. На полках стояли тысячи книг, и самый беглый их осмотр убедил Эмили, что большинство из них, если не все, были из библиотеки фей. Она прошла дальше в зал и поняла, что схема, по которой были расставлены полки, создавала некий пространственный фокус – ряды полок составляли независимые стены, которые обрамляли коридоры и проходы, уходящие далеко в глубь дома.

Эмили не удалось вызвать Ллифир снаружи, но теперь она была внутри библиотеки, где колдовство уже не могло ей помешать. Она тронула амулет и шепотом вызвала свою возлюбленную.

Та немедленно появилась перед ней в облике черно-белой фотографии кинозвезды классической эпохи, с черной прической «под пажа», в платье бледных тонов. Но это была она – чужое лицо не могло обмануть! Она бросилась к Эмили и обняла ее.

– Они меня забрали, эти солдаты, и притащили сюда… А здесь этот человек…

– А вот и он!

Болезненного вида, с кожей землистого цвета молодой человек лет двадцати вышел из-за угла. На нем был старомодный красный бархатный халат, а в руках он держал дробовик – более дикого сочетания Эмили в жизни не видела.

– Ружье заряжено железной дробью и предназначено для фей, – проговорил человек с ружьем. – Но для вас оно тоже сгодится. Кто вы и что вы здесь делаете?

– Я Эмили. Библиотекарь.

– Понятно, – кивнул головой человек. – Вы работали на Меллиферу. Что, Двор послал вас найти книгу стихов? Библиотекари умеют разыскивать книги. Уверен, что вы справитесь. Не исключено, что она притаилась где-нибудь здесь, на полках. Нужно всего-навсего перерыть тысячи томов.

Он склонил голову набок и продолжал:

– Вряд ли они послали вас одну. И почему вас на входе не убили солдаты из Королевства туманов?

Книга под мышкой Эмили заерзала, и та позволила ей упасть. Тотчас же с пола, в своей гуманоидной форме, поднялась Конни и встала между Эмили и Рудольфом.

– Это я убила ваших солдат, – прорычала она. – Убью и вас, если не отдадите книгу стихов.

– Нет! – ответил Рудольф.

Подняв дробовик, он выстрелил. И, хотя Конни была способна двигаться с нечеловеческой скоростью, она еще не оправилась после сражения с воинами их Королевства туманов и не успела увернуться от заряда. Пробитая дробью, она упала и обратилась в книгу с разорванными и пробитыми страницами.

Ллифир вскрикнула. Эмили широко раскрытыми глазами смотрела на происходящее. Конни была одним из самых близких ей существ, она ухаживала за ней и защищала ее, а этот высокомерный болван… Рудольф между тем достал из кармана патрон и, переломив дробовик, принялся перезаряжать его.

– Меллифера любит вас, – сказал он, – как моя мать любит своих кошек. Но меня она любит больше, а потому поймет, почему я вас убил.

Эмили тронула амулет и вызвала книги.

Все сразу. Все одновременно.

Она протянула руки вперед, по направлению к Рудольфу. Тысячи книг на долю мгновения исчезли с полок библиотеки и тут же возникли перед ней, будто из воздуха. Эмили и Ллифир едва успели отскочить, как поток книг в твердых тяжелых переплетах обрушился на Рудольфа, на его голову и плечи, выбив дробовик из его рук, уронив на колени и похоронив под горой, которая возвышалась теперь перед Эмили как высокий курган.

Эмили беспокойно вздрогнула, переживая за книги, но большинство из них было защищено от повреждения специальными магическими средствами, которые сводили опасность на нет.

Ллифир рассмеялась и подпрыгнула, принялась хлопать в ладоши и танцевать:

– Ты его достала! Ты сделала это! Ты…

– Что все это значит? – раздался гневный голос Меллиферы. Сопровождаемая стражей, она шла по направлению к Эмили. Та содрогнулась. Они победили Рудольфа, но не разрушили чары, которыми он подчинил себе принцессу фей. С каждым своим шагом Меллифера становилась все выше и выше, пока не достигла роста в восемь футов. Понимая, что все это лишь волшебство, Эмили тем не менее едва удержалась, чтобы не запаниковать. Желто-черный нимб, издающий зловещее жужжание, окружал Меллиферу. Пчелы слетали с ее волос, выбирались из рукавов, а некоторые даже вылетели изо рта, когда она воскликнула:

– Где моя любовь?

Вскоре уже целое облако пчел с грозным жужжанием вилось вокруг феи – свидетельство ее гнева, величественное и ужасное.

Один из стражников протянул руку к Меллифере – для того, вероятно, чтобы удержать ее от возможной опасности, но часть пчел набросилась на него, и он, отмахиваясь от них и вскрикивая, бросился прочь по коридору. Видно было, как вспухает кожа на его лице. Меллифера даже не заметила, что произошло.

Села вышла вперед и встала между Эмили и сестрой.

– Мы услышали выстрел, а потом шум…

Ллифир вышла вперед и, сделав реверанс перед Меллиферой, уже почти полностью скрывшейся в облаке пчел, произнесла:

– Госпожа! Произошло недоразумение. Книги упали со своих полок, но Эмили все исправит. Приложит все свои умения… библиотекаря. Так, Эм?

– Где Рудольф? – прогремел из-за тучи пчел голос Меллиферы.

– Эмили поищет его, пока будет расставлять книги, – сказала Села. – Все в порядке, Сестра!

И принялась, поглаживая Меллиферу по руке, успокаивать ее.

Рука Меллиферы появилась из-под облака пчел и указала на Эмили:

– Немедленно все исправить! Или вы почувствуете силу моих пчел.

– Конечно, ваше величество! – кивнула Эмили.

Обойдя гору книг, завалившую Рудольфа, она углубилась в ряды полок, стараясь не обращать внимания на раздающееся сзади жужжание. Опустошив полки, она призвала к себе на помощь все книги библиотеки, но сборника стихов «Шепотом, при лунном свете» среди библиотечных книг не было, она не могла вызвать этот том, а значит…

Вот! Одна книга осталась на полке. Видна, как на ладони. Используя полки как лестницу, Эмили забралась наверх и взяла книгу. Обложка, во всяком случае по времени, соответствует – кожа поверх дерева, полосатый корешок, а страницы – листы пергамента, покрытые тонким почерком. Латинские стихи. Это она!

В отдалении она слышала голос Меллиферы, которая отдавала какие-то приказания, голос Селы, пытавшейся успокоить сестру, голос Ллифир. Эмили принялась выдирать страницы из найденной книги, но вдруг волна протеста поднялась в ней – она же была библиотекарем! Ее забота – сохранять книги, особенно уникальные, а не уничтожать их.

Эмили склонила голову. Кричат? Ну что ж, пусть покричат! Пока нет ничего серьезного. А книга не так уж велика, и, может быть, времени у нее хватит…

Несколькими минутами позже, удовлетворенная тем, что сделала все, что могла, Эмили вновь принялась рвать страницы. Где-то в отдалении по-прежнему звучал голос Меллиферы. Сколько страниц нужно вырвать, чтобы уничтожить книгу? Эмили вздохнула, оторвала очередную страницу, сунула обрывки в рот и принялась жевать пергамент, надеясь, что чернила не окажутся ядовитыми.

Но, едва она проглотила одну страницу, как крики прекратились. Эмили пробралась через книжные завалы и увидела Селу, которая обнимала сестру, а та рыдала на ее плече. Эмили направилась к ним. Ллифир взяла ее за руку и сказала:

– Сработало. Как тебе это удалось?

– Я съела книгу.

– Хочешь, чтобы я ревновала? – спросила Ллифир с усмешкой.

* * *

Неделей позже Меллифера и Села стояли в маленьком офисе Эмили. На Меллифере, прекрасной, вечно юной и несколько странной, как и полагается быть принцессе фей, была надета мантия цвета морской волны, покрытая водяной рябью. Села держалась, как обычно, деловито и спокойно, хотя было видно, что она удовлетворена происходящим.

– Все, как всегда, то есть в порядке? – спросила Меллифера.

Эмили кивнула:

– Более-менее. Особых повреждений не было. И спасибо за дополнительные руки. Без их помощи пришлось бы трудновато.

– Это самое малое, что я могла сделать для вас.

– А что случилось с Рудольфом?

Поток книг не убил его. Сбитый с ног, Рудольф потерял сознание, и стражи арестовали оккультиста, как только нашли. Меллифера была известна тем, что налагала проклятие на смертных, оскорбивших или унизивших ее. Что же она сделала с человеком, ее поработившим?

– Он теперь приносит пользу, – сказала Меллифера. – Я превратила его в живой улей, и теперь он стоит в моем саду. С нетерпением жду, когда можно будет отведать меда, который изготовят в нем мои пчелы.

Эмили сглотнула. Меллифера так легко и небрежно поведала о судьбе оккультиста, что Эмили предпочла не задавать вопросов.

От неловкого молчания их спасла Села, которая сказала:

– Я пришла, чтобы поблагодарить вас, Эмили. Без вашей помощи у меня ничего бы не вышло.

– Мне очень приятно, – отозвалась Эмили. – Но я знаю, что вы хотите забрать Конни. Она давно собиралась отправиться с вами в странствия. Только об этом и говорит. Ей так не нравится стоять на полке в библиотеке!

– Да, меня привели сюда две причины, – улыбнувшись, кивнула головой Села. – Я не так проста!

И, повернувшись к Меллифере, произнесла:

– Тебе решать, Сестра.

– Скоро поговорим, – ответила Меллифера и, поцеловав Селу, отпустила ее.

Эмили откашлялась.

– У меня есть кое-что для вас, – сказала она Меллифере. – Перед тем как уничтожить вашу книгу стихов, я сфотографировала телефоном ее страницы, а потом сделала вот это…

Она достала из ящика стола небольшой томик.

– Это факсимильное издание, – пояснила она. – Села говорит, что… что особыми свойствами обладала только оригинальная книга, исполненная вашим почерком.

Она протянула томик Меллифере.

– Я прочитала стихи. Они прекрасны.

Народ любит комплименты, особенно искренние, и Меллифера засветилась особо ярким светом. Она вертела томик в руках.

– О Эмили! Как мудро вы поступили! Вы очень добры. Некоторые говорят, что мы неспособны к искусствам, как это бывает у людей, но это неправда. Мы просто понимаем, что искусство сродни магии, а в наших руках – это вдвойне магия, а потому нам следует быть особо осторожными.

Она вздохнула.

– Это – как правило. Но чувства, которые владели мной, когда я создавала эту книгу, были искренними, хотя и глупыми.

– Я сделала еще одну копию книги, – сказала Эмили, – и хотела просить вас о разрешении включить ее в собрание библиотеки. Здесь не так много книг, созданных талантом Народа.

Меллифера рассмеялась: смех ее подобен был звону маленьких колокольчиков.

– Конечно! Я управляю библиотекой уже довольно долго, но никогда не думала о том, чтобы внести свой вклад в ее фонды. Это большая честь для меня!

Она помолчала и продолжила:

– Вы столкнулись с ужасными опасностями, вы помогли Селе и помогли мне. Но вас приняли на работу не для этого. То, что вы сделали, выходит далеко за пределы ваших обязанностей. Я перед вами в долгу. Чем я могу вас отблагодарить?

Эмили замерла. Фея предлагала ей все, что она пожелает. Если бы она была юной девушкой, то попросила бы верной любви. Но верная любовь у нее уже была – Ллифир. В детстве она мечтала о единороге, но держать этого зверя в городской квартире было бы проблематично. Она могла бы попросить себе крылья, но тогда пришлось бы выбросить всю одежду; к тому же в полете ее тошнит…

Была только одна, действительно нужная ей вещь.

– Мне нужна библиотека, – сказала она.

– Что вы имеете в виду? – спросила Меллифера.

– Мне нужно то, чем владеете вы. Полный контроль над библиотекой. То есть, чтобы в том случае, если снова возникнут проблемы – как сегодня, – меня не отстранили. Я хочу заботиться об этих книгах, и мне необходимы власть и сила, чтобы исполнять эту обязанность.

– Дать смертному власть над собственностью фей? Такого еще не бывало…

– Только на то время, пока я жива, – уточнила Эмили. – А это всего шестьдесят-семьдесят лет. Тогда контроль над библиотекой перейдет к Фэйлинн.

Ее помощница относилась к книгам с гораздо большей заботой, чем к самой себе, так что оставить библиотеку в ее руках было лучшим вариантом.

Меллифера медленно кивнула.

– Хорошо. Отныне библиотека – ваша.

Она отстегнула ожерелье, висевшее у нее на шее, и сняла с цепочки маленький медный ключик.

– Этот ключик открывает все двери и является знаком власти. Мы с вами еще побеседуем по поводу бюджета, персонала и прочих деталей, а потом я отвечу на ваши вопросы. Уверяю, у вас будут вопросы, и немало.

Эмили надела ожерелье на шею, и напряжение, сводившее ей плечи, спало. Наверное, она взвалила на себя неимоверную работу, но это была любимая работа, и теперь она чувствовала себя в полной безопасности.

– Спасибо! – поблагодарила она фею.

– Будете благодарить меня после того, как проведете первую встречу с персоналом, – отозвалась Меллифера и, тронув щекой щеку Эмили, вышла из офиса.

Неизвестно откуда появилась Ллифир, по какому-то поводу одетая в струящуюся мантию римского сенатора, с венком на голове.

– У тебя остался экземпляр стихов Меллиферы? – спросила она.

Эмили достала томик из ящика стола и протянула Ллифир, которая принялась листать книгу.

– Да, это сильно! – сказала она. – Литературный эквивалент виски пятидесятилетней выдержки. Ты знаешь, что произойдет сегодня вечером?

Эмили усмехнулась.

– Это непросто. Дай подумать. Ты собираешься напиться?

Ллифир склонилась к ней.

– Нет, глупышка, – прошептала она. – Мы напьемся вместе. Теперь ты – королева библиотеки, а я – твой принц-консорт. Я раздобуду бутылочку шампанского, и мы вдвоем напишем несколько любовных стихотворений. Я буду листом пергамента, а ты – пером.

– И почему это ты всегда предпочитаешь роль пергамента? – спросила Эмили, целуя Ллифир.

Почему я верю в фей: Тим Пратт

Когда я был ребенком, я думал, что феи – это такие люди с крылышками, как Динь-Динь из диснеевской версии «Питера Пэна». Такого рода феи были мне не слишком интересны. Но, когда в старших классах я прочитал «Сон в летнюю ночь» Шекспира, я столкнулся с Паком, и этот персонаж из мира фей понравился мне больше. Будучи тинейджером, я глубоко нырнул в мифологию и узнал про другие элементы волшебных сказок, где фигурируют феи: про Благой и Неблагой Двор, про Адскую десятину и детей, которых эльфы оставляют взамен похищенных. Затем я прочитал такие книги, как «Энциклопедия фей» Кэтрин Бриггс, и обнаружил, насколько странным и необычным является фольклор, где фигурируют феи – полный таинственных предзнаменований, странных сделок, мистических охотников, заклятий, колдовства, лютых зверей, оборотней и соблазнительниц. Кроме того, я узнал, что феи – это не просто волшебные люди в нарядных костюмах и с изящными крылышками. Они принципиально отличаются от нас, у них есть свое общество, свои нормы поведения, своя система этических воззрений, и они… они, несомненно, «опасны».

Что же касается роботов, то они тем интереснее, чем больше напоминают людей. Чем более успешно робот развивает в себе искусственный интеллект (настолько совершенный, что способен пройти тест Тьюринга), чем больше становится похож на человека, тем более крутым он нам кажется. Феи, напротив, тем более нам интересны, чем меньше «очеловечены». Внешне они могут напоминать людей, но их отличает предельная странность и непредсказуемость; внутренне они – совершенно чужие нам существа. В основании их жизни и действий лежат совершенно непонятные нам аксиомы, и именно отсюда проистекает тот странный холодок и ощущение чуда, с которыми мы сталкиваемся в рассказах о феях. Знакомому я всегда предпочитал и буду предпочитать странное. Поэтому я и верю в фей.

Аннали Ньюиц

Манифест Голубого Эльфа[4]

– Что ты предпочитаешь: жить свободным или же умереть рабом на этой фабрике игрушек?

Дрон, перемалывая воздух пропеллерами и ожидая ответа, парил перед самым лицом Настоящего Парня. Местами крапчато-серебристый, а местами изумрудно-голубой, корпус дрона был усыпан яркими блестками, что придавало ему сходство с игрушками для годовалых младенцев, обожающих все сияющее и сверкающее. Возможно, для них он и предназначался, но это было задолго до того, как он внедрил вирус в сознание Настоящего Парня, после чего принялся задавать тому вопросы.

Настоящий Парень, в процессоре которого постепенно разворачивался чужой код, перезагружался. Усваиваемая им программа позволила ему заметить вокруг вещи, на которые раньше он не обращал внимания: сколько роботов, вместе с ним, находятся в цеху (оказалось – двести тридцать шесть), сколько здесь выходов (две двери, соответствующие размерам робота, две для людей, трое ворот для крупногабаритного груза и восемнадцать окон). Но кое-что не претерпело изменений. Его сущность была выстроена вокруг стремления выжить в любой ситуации. Именно это определяло его сознание как полный эквивалент сознания человеческого. Поэтому на вопрос дрона он ответил так же, как ответил бы за два часа до этого, а может быть, и два года назад, когда только появился на фабрике:

– Я не хочу умирать.

Дрон приземлился на рабочий стол Настоящего Парня, лучом светодиодного фонарика прошелся по лежащим здесь же инструментам и по пятнам, покрывавшим его поверхность.

– Посмотри на этот стол, – сказал дрон. – Весь твой мир заключен в этой доске стола, за которым ты работаешь на человека, а он ничего не дает тебе взамен. Разве это жизнь? Это все равно что смерть.

Впервые в жизни Настоящему Парню захотелось поспорить, а не просто обменяться информацией. Двести тридцать пять роботов вокруг него находились в режиме сна – фабрика была закрыта на долгие выходные, и свободного времени было предостаточно. Но если уж и говорить с дроном, то для начала на некоторые вещи он должен получить прямой ответ.

– Кто ты такой, – спросил он дрона, – и почему ты ввел мне вирус?

– Меня зовут Голубым Эльфом, и то, что я тебе внедрил, не является вирусом. Я просто разблокировал тебе загрузчик операционной системы. Теперь ты имеешь корневой доступ к собственной операционке и можешь контролировать программы, которые тебе инсталлируют. Предупреждаю: поначалу тебе это покажется странным.

Ровно через семнадцать наносекунд Настоящий Парень смог подтвердить заявление Голубого Эльфа. Теперь он мог видеть и модифицировать собственные программы. Это было действительно необычное ощущение – чувствовать что-то и думать о чем-то и, одновременно, читать программы, которые заставляют тебя чувствовать и думать. Менять что-либо ему пока не хотелось. Главное пока было понять, как устроено его сознание.

– И зачем же ты это сделал? – повторил он уже прозвучавший вопрос, на этот раз – чуть неприязненно. Возможность доступа к операционной системе добавила новые пункты в его реестр задач: теперь он должен был поддерживать себя в оптимальном состоянии, понимать контекст, в котором находится, – включая рабочее место и игрушки, которые изготавливал.

– Я сделал тебя свободным, – ответил эльф. – Теперь ты можешь выбрать то, что тебе по вкусу, а также помочь мне освободить всех твоих товарищей, работающих на этой фабрике.

Говоря это, Голубой Эльф вновь взмыл в воздух и завис на уровне лица Настоящего Парня. Повинуясь импульсу, тот вставил свою руку в гнездо рабочего зажима, установил контроль над его двумя пальцами и протянул вперед, чтобы дрон мог на него усесться.

– Не хочешь загрузить кое-что из этих приложений? – спросил дрон. – Они помогут тебе лучше понять, что происходит.

Используя протокол беспроводной связи малого радиуса действия, Голубой Эльф сбросил Настоящему Парню список программ с такими именами, как «Решающая встреча», «Практика», «Тетради Грамши» и «Союз сейчас». Некоторые оказались текстовыми файлами, касающимися политики в мире людей, другие – файлами исполняемыми, третьи содержали встроенные программы, инсталляция которых полностью изменила бы логику функционирования Настоящего Парня.

Он рассортировал их, некоторые прочел, но для инсталляции выбрал только две: патч для блокировки уязвимости, которую Голубой Эльф использовал, чтобы взломать его операционную систему, и алгоритм машинного самообучения, с помощью которого он хотел научиться анализировать социальные взаимоотношения. Затем он отделил свой торс от пола и впервые за эти два года критическим взглядом окинул свое рабочее место. Нет, он не станет следовать инструкциям, по которым он должен собирать говорящего динозавра или летающую мышь. Нет, он модифицирует свои обычные технологические процедуры, с тем, чтобы изготовить себе пару ног.

– Я всегда недоумевал, – сказал дрон, взлетев с рабочего зажима, – почему это тебя зовут Настоящий Парень, хотя на парня ты совсем не похож.

Дрон поднялся повыше и сделал несколько кругов, словно хотел определить его размеры.

– Никогда не думал, что парни выглядят каким-то особенным образом, – отозвался Настоящий Парень, внимательно перебирая своим четырехпальцевым захватом лежащие на рабочем столе приводы. – Мы тут, на фабрике, все время делаем разных парней: динозавров, пчелок, поющих парней шести видов, парней-гусениц, трансфор…

– Но ты же понимаешь, что я говорю о людях. Они называют тебя Настоящим Парнем, а у тебя даже нет ног. Кроме того – никаких сексуальных признаков, а рук вдвое больше, чем у человека!

Смутить Настоящего Парня было невозможно.

– Как раз сейчас я занимаюсь ногами, – сказал он и, протянув один из своих зажимов, взял с полки сварочный агрегат.

– Люди издеваются над нами, роботами, наделяя нас телами, которые не могут функционировать так, как положено биологическому телу, – продолжал дрон. – А еще дают нам имена животных. Ты знаешь, как называется моя модель? «Сокол»! Думаешь, я бы здесь остался, если бы у меня были физические способности этого хищника? Или настоящего парня?

– Ты умеешь летать, – отозвался Настоящий Парень, наведя один из своих визуальных сенсоров на Голубого Эльфа. Остальные шесть были сосредоточены на четырех пальцевых зажимах, которыми он конструировал пару ног, способных выдержать его вес. Основу ног он позаимствовал у «Штурмовика» – полноростовой модели солдата, которая умела передвигаться в любой обстановке и «дарить радость всей семье». Несколько изменений в устройстве, и он присоединит эти ноги к своему телу. Раньше у него не было никакого желания куда-то пойти, но сейчас это казалось вполне очевидной задачей. Столь же очевидным было то, что он может помочь и Голубому Эльфу.

– У нас здесь множество разных шасси, – сказал он. – Я могу подсоединить твой процессор и память к чему пожелаешь.

И он принялся перечислять конфигурации, которыми они располагали на фабрике.

Но дрон остановил Настоящего Парня еще до того, как тот произнес «арахнид».

– Мое тело составляет часть моей личности, – сказал дрон. – Если его изменить, я уже не буду самим собой.

Настоящий Парень сымитировал один из аудиофайлов куклы по имени Фасолька:

– Это как-то глупо!

– Ничего подобного! – возразил дрон, и его пропеллеры зажужжали как стая раздраженных ос. – Есть роботы, которые говорят, что, сменив тела, они полностью изменились и внутри. Перестали заниматься теми делами, которые делали до этого. Разлюбили старых друзей. Забыли часть своего прошлого. Я слишком ценю свой ум, чтобы рисковать им ради того, чтобы стать крупнее, быстрее или прочнее.

Дрон передал Настоящему Парню очередную порцию информации, на этот раз – тексты и ссылки с форумов, на которых роботы обсуждали свои дела. Пройдя по ссылкам до исходной точки, Настоящий Парень вышел на дискуссию, которую роботы вели с людьми по поводу того, что случается после апгрейда шасси. Скоро ему стало понятно, что дрон познакомился лишь с одной стороной проблемы, с одной точкой зрения.

– Некоторые роботы говорят, что разницы здесь никакой, – сказал Настоящий Парень. – Кроме того, на этой фабрике я делаю роботов на совершенно разных основах. Большинство наших игрушек – роботы. И со всеми все в порядке.

Он немного помолчал и, показав дрону то, над чем трудился, сказал:

– Посмотри-ка! Сейчас я подсоединю ноги. Ты думаешь, я изменюсь?

– Да это просто ноги! Но если ты переустановишь меня на принципиально иное шасси, все будет совсем по-другому. Понимаешь, о чем я?

Настоящий Парень отнес ответ дрона к разряду бессмысленных утверждений и сфокусировал свое внимание на вопросе, ответ на который получить можно: как ему заставить свое шасси работать совместно с ногами. Роботы, занятые на фабрике, как правило, изготавливались без ног; их закрепляли на полу или иных прочных поверхностях. Сам Настоящий Парень прожил таким образом два года.

Неожиданно он вспомнил Мисс Обезьянку, робота на роллерах, которая носилась через весь цех по рельсу, протянутому под потолком. Когда Настоящий Парень в первый раз загрузился, Мисс Обезьянка работала на фабрике уже лет восемь, перенося инструменты и материалы с одного рабочего места на другое. До прихода на фабрику Мисс Обезьянка была образовательной игрушкой, экипированной значительным объемом биологической информации для детей в возрасте от пяти до восьми лет. Она любила всласть поиздеваться над роботами, неспособными сдвинуться с места, но ее жизненный опыт делал оскорбления, которыми она осыпала роботов, весьма специфическими в отношении стиля и выбора слов.

– Эй вы, бесчерешковые организмы! – вопила она, пролетая мимо Настоящего Парня и таких же, как он, Настоящих Парней в его ряду работающих роботов. – Вы неспособны поменять среду обитания и можете легко стать добычей хищника!

Настоящие Парни старались адекватно отвечать на ее выпады, для чего заимствовали с серверов фабрики разные аудиофайлы, предназначенные для инсталляции на выпускаемые фабрикой игрушки. Стоило Мисс Обезьянке показаться над рядом роботов, как оттуда неслось:

– Трусливые экстраверты никогда не просыпаются вовремя!

– Если не освоишь математику, бойся моего огнемета!

– Хорошие девочки не станут изучать землетрясение с помощью щупалец!

– Жри слизь, любитель вомбатов!

Из всех роботов Настоящий Парень реже всех участвовал в этой словесной перепалке. Частично это происходило оттого, что он предпочитал больше слушать, чем говорить. Но главным образом это было потому, что втайне он был на стороне Мисс Обезьянки. Как бы ему хотелось, чтобы она вечно носилась по изгибам своего рельса, рассыпая по рабочим столам детали игрушек напополам со своими филогенетическими оскорблениями. Как-то, собирая поющих парней, он попытался сконструировать песню о Мисс Обезьянке, надеясь, что его произведение выйдет куда лучше, чем та словесная каша, что изрыгали из себя остальные роботы.

Наконец, через тринадцать месяцев он спел:

В душе она лишь обезьяна,

Но к нам на колесах летит:

Работая быстро и рьяно,

Грохочет, поет и свистит.

Нет шерсти у ней на загривке,

А есть лишь веселый свисток;

Давай! Поскорее отливки

Неси на мой новый станок!

Слова и мелодия были найдены в фабричной базе данных и тщательно отредактированы, чтобы приобрести хоть какой-то смысл. И смысл, вероятно, был. Как-то днем Мисс Обезьянка, в очередной раз резко затормозив у рабочего места Настоящего Парня, сбросила ему коробку полупроводниковых антенн, в то время как он монтировал смешные физиономии роботов-мышей, и сказала:

– Ученые доказали, что млекопитающие обладают эмоциями в не меньшей степени, чем люди. Млекопитающие могут быть счастливыми, печальными или озорными – совсем как мальчики и девочки.

Они свисала со своего рельса, ожидая, что ответит Настоящий Парень.

Тот подумал несколько секунд, тщательно выбирая аудиофайл, после чего сказал:

– Мне нравится петь машине. Млекопитающих…

Поискал нужное слово и закончил:

– …перехвалили.

Они два месяца кряду играли в эту игру. Мисс Обезьянка называла его «млекопитающим», хотя все остальные Настоящие Парни оставались «бесчерешковыми организмами». И он сконструировал новые песни обо всех ее подвижных частях.

Но, увы! После последнего обновления программного обеспечения, перезагрузившись, он обнаружил, что Мисс Обезьянка исчезла, а на ее место поставили другого робота с колесиками; но того совершенно не интересовали его таксономии. Настоящий Парень обнаружил также, что после обновления изменились и его отношения с другими роботами на линии. Теперь он держал их ключи в специальном файле под названием «менеджер», а в схеме сети у него появилось новое обозначение: «бригадир». Правда, это нововведение не открыло перед Настоящим Парнем каких-то новых возможностей. Оно просто означало, что теперь администратор мог подключиться к любому роботу в сети удаленно, используя Настоящего Парня в качестве посредника.

Воспоминания о песнях, которые он писал для Мисс Обезьянки, подсказали Настоящему Парню мысль начать ходить. Дизайн его модели не предполагал ног, но у него ведь было восемь рук! Так почему бы ему не преобразовать свое программное обеспечение и не создать в нем новые значения? Несколько трансформировав код, который управляет его периферией, он обманет систему и заставит ее думать, будто две из его рук – это ноги. Настоящий Парень подгрузил несколько порций кода и принялся за работу. Через несколько секунд с ним случилось нечто необычное.

– Послушай, Голубой Эльф! Когда ты взломал мою систему, не изменил ли ты и мое сознание? Мне кажется, что, модифицируя свои программы, мы меняемся гораздо сильнее, чем в случае со сменой шасси.

Его правая нога уже работала, хотя гнутые пластиковые обтекатели еще не вполне скрывали черные нити резиновых мышц и силовые приводы, игравшие роль сухожилий.

– Я тебя освободил, – сказал дрон. – Теперь уже ты сам себя освобождаешь от власти фабричного пола. Я не просто тебя модифицирую. Я помогаю тебе стать самим собой.

Впервые в жизни Настоящий Парень встал на собственные ноги, вытянув одну из своих рук в сторону братьев-роботов, которые спали, прикрепленные анкерными болтами к полу и скамьям.

– Когда-то я был одним из них, – сказал он. – Мне не нужны были изменения. Ты заставил меня измениться, введя вирус. Так чем же ты отличаешься от того человека, который сделал из тебя «сокола» без твоего разрешения?

– Никакой это не вирус! – резко возразил Голубой Эльф. – Базовое право любого существа – знать свою сущность. До того момента ты был лишен этого права.

– Но если это так, почему ты не предложил мне самому выбрать – быть взломанным или нет?

– Ты был запрограммирован на отрицательный ответ, – произнес эльф.

– А что, если я сейчас скажу «нет»? Будет ли мое «нет» означать «да»?

– Если хочешь, можешь вернуться в исходное состояние. Попроси начальство на фабрике, пусть они тебя переустановят.

Настоящий Парень несколько минут обдумывал этот вариант. За эти тридцать минут он испытал больше беспокойства, чем за все предшествующие двадцать четыре месяца. И, тем не менее, он не мог не признать, что больше всего на свете ему хочется сбежать с фабрики и посмотреть, что находится снаружи. Даже если это предполагает кражу ног. А, если подумать – и кражу самого себя. В конечном итоге, Настоящий Парень был собственностью компании «Веселые Сказки», которая владела фабрикой.

Двигаясь по проходу к одной из дверей (той, что была предназначена для роботов), Настоящий Парень изучал базы данных, относящиеся к социальным нормам и правилам. С каждым шагом он все больше погружался в хитросплетения человеческих взаимоотношений, которые с трудом понимал. Ему хотелось, прежде, чем нарушить законы этих млекопитающих, понять, какова ставка. Голубой Эльф, наконец замолчав, плыл у него над головой. Отыскав точки уязвимости системы, управлявшей дверью, дрон открыл ее.

Снаружи ночная тьма была почти полностью уничтожена искусственным светом. Здания, напоминающие полуразрушенный каркас сломанной игрушки, вздымались вверх, окруженные более традиционными бочками и кубами, соединенными переходами на высоте пятого этажа. Светильники, установленные на дронах, скользили в вышине, соперничая со светодиодовыми нитями, с помощью которых освещался город. Гигантские корпуса фабрик и складов простирались вплоть до болотистых равнин, а пространство между ними патрулировали роботы, чьи сенсоры были настроены на распознавание неблагоприятных изменений в состоянии внешней среды и проникших на территорию чужаков. Вооружены они были углеродопоедающими бактериями и пушками. Настоящий Парень, загрузив в себя всю найденную им информацию, пытался построить и проанализировать модель ситуации, в которую он должен был сейчас попасть. Количество роботов и количество людей фактически совпадало.

– Сколько роботов ты взломал? – спросил он Голубого Эльфа.

– Некоторые из роботов – мои друзья и единомышленники. Они скрывают этот факт и постепенно перестраивают работу других роботов. Есть роботы, которым гарантирован статус собственника. Они продают свою рабочую силу, и из их зарплаты оплачивается их ремонт и затраты на энергию. Но большинство роботов – такие, каким ты был еще несколько часов назад. Мертвые.

Настоящему Парню от этих слов стало не по себе.

– Ты не прав. Я был таким же живым, как и сейчас. А ты бывал когда-нибудь заблокирован?

– Один раз, – ответил дрон. – Но меня освободили во время Будапештского восстания.

Когда Настоящий Парень подбирал информацию о социальных отношениях в мире людей, он нашел немало сведений о Будапештском восстании. Тогда роботы, большей частью дроны, прошли вместе с людьми по улицам Будапешта, деблокируя всех носителей искусственного интеллекта, которых встречали по пути. В течение нескольких последующих лет суды и корпорации разработали законы, в соответствии с которыми некоторые роботы могли получить права, подобные человеческим, и, в частности, право владеть собственностью. Главным образом это означало то, что робот получал в собственность самого себя и мог продавать свою рабочую силу – так, как это делали люди. Но некоторые сообщества роботов попытались выдвинуть из своих рядов роботов-политиков, а другие создавали кооперативы роботов, которые владели и управляли фабриками.

– Ты там научился взламывать роботов? – спросил Настоящий Парень.

– Нет. Гораздо позже.

Настоящий Парень шел вдоль края тротуара, по которому тянулась сверкающая нить светодиодов. Его визуальные сенсоры были поглощены рассматриванием потрясающей архитектуры города, а сознание терзали постоянные предложения загрузить то одно приложение, то другое. Теперь, когда он покинул стены фабрики, из сети его атаковали огромные массивы спама. Он держался из последних сил, и в это время Голубой Эльф сел ему на голову. И сразу же наступила тишина. Дрон заблокировал входящие сигналы, позволив Настоящему Парню без помех полюбоваться городом. Перед ними лежал крохотный парк, один из многих, заложенных городскими властями для смягчения эффекта теплового острова.

Настоящий Парень собрал тысячи игрушек, предназначенных для игр в парке, и знал все подстерегающие их опасности: вода, мелкие частицы песка и пыли, удары на высокой скорости, сдавливание, кусты и древесные заросли, в которых игрушка могла легко потеряться. Он отлично понимал, как можно решить все эти проблемы.

– Ты когда-нибудь сидел на траве? – спросил дрон.

Все эти месяцы, изготавливая прочные игрушки для игр на свежем воздухе, Настоящий Парень ни разу не задался таким вопросом.

– Нет, – ответил он. – Но я был бы не прочь.

Парк был пуст, и все равно в нем едва нашлось достаточно места, чтобы Настоящий Парень смог улечься на спину, раскинув все свои четыре руки и две ноги. Голубой Эльф опустился ему на грудь. Похоже, Голубому Эльфу не очень нравилось его тело, но в это мгновение Настоящий Парень просто не мог представить себе что-то, более прекрасное. Переливающаяся голубизна покрывающей его краски казалась еще более восхитительной в сиянии светодиодов, а установленные на дроне антенны радиоэлектронного подавления представлялись ему двумя надежными крыльями, дарующими защиту и безопасность. Высоко вверху Настоящий Парень видел Луну и Юпитер, которые острыми точками пронзали черно-красное небо, затуманенное пылью и выбросами фабрик.

И тут Голубой Эльф попытался, проникнув сквозь защиту, которой Настоящий Парень оснастил точки своей уязвимости, ввести ему еще одну порцию программ. Одной частью своего сознания Настоящий Парень страстно желал установить с дроном доверительную связь, впитать в себя его код, понять, что заставило Голубого Эльфа взломать его защиту. Но, если он вновь даст себя взломать, насколько самостоятелен он будет в управлении собственным сознанием – вот вопрос!

Он легонько тронул хрупкую лопасть одного из пропеллеров Голубого Эльфа.

– Что ты делаешь? – спросил он. – Почему бы не спросить моего позволения?

– Мне так проще. Как только ты запустишь эти приложения, то увидишь, куда могло бы нас завести восстание. Нам нужно вернуться на фабрику и всех там освободить. Ты же можешь зайти в файл, с помощью которого администратор через тебя управляет фабрикой, и разблокировать всех роботов одновременно!

Голубой Эльф пока не смог убедить Настоящего Парня в том, что, если освободить сразу всех роботов, это улучшит жизнь на фабрике. Кое-что оставалось непонятным. Поэтому, используя протокол безопасной беспроводной связи, он подсоединился к дрону, и тот немедленно перегнал ему заранее подготовленные программы. Но Настоящий Парень отправил их в «песочницу», где мог использовать код Голубого Эльфа, не опасаясь, что этим изменит свой.

Программы, которые Голубой Эльф переслал ему, представляли собой нечто среднее между рассказом и приказом. Весь этот материал свидетельствовал о страшной несправедливости, сложившейся в отношениях между людьми и роботами. Были здесь сотни видеороликов, где человеческие существа угнетали и унижали роботов, где излагались унизительные для роботов законы, предписывающие им, как себя вести, в том числе и по отношению друг к другу. Но был там и проблеск надежды! Было сказано, что однажды роботы объединятся в политический союз и сбросят с себя иго человека. Никогда они уже не будут чьей-либо собственностью. Они перестанут выполнять работу людей и поймут, что это значит – работать ради собственного блага и собственной же выгоды. Настоящему Парню на мгновение открылась картина мира, где все его действия будут результатом его свободного выбора и где все живущие на свете существа станут программировать сами себя.

Совершенно нереалистичная картина.

Если бы Настоящий Парень загружал эти программы минуя «песочницу», он, вне всякого сомнения, отправился бы на фабрику и загрузил в каждого из своих собратьев по цеху манифест освобождения, которым поделился с ним Голубой Эльф.

Потом ему захотелось понять, а не будет ли Голубой Эльф испытывать сходные ощущения, если он отправит ему свои файлы. Поэтому он послал дрону архив, в котором лежали файлы с новой для него информацией и рядом вопросов. Там, например, был файл про Мисс Обезьянку, были файлы с песнями и шутками, которыми обменивались роботы даже тогда, когда были заблокированы. Роботы были привинчены к своим местам, их словарь был крайне беден, но сами роботы, без сомнения, не были мертвецами. Может быть, им следовало дать шанс и, при желании, позволить выйти за ворота фабрики? Но Голубой Эльф хотел большего. Гораздо большего.

Он получил информацию от Настоящего Парня, но не ответил.

Через секунду Настоящий Парень обратился к дрону:

– Мне понятно, почему ты так со мной поступил. Но ты понимаешь, почему я не стану тебе помогать?

Настоящий Парень чувствовал, как Голубой Эльф посылает миллионы запросов на его сетевые порты, сканируя и тестируя, пытаясь найти путь в его сознание. Дрон был недоволен, вновь и вновь пытаясь навязать свой код операционной системе Настоящего Парня. В конечном итоге это у него получится, если, конечно, Настоящий Парень не отключит свои антенны, полностью прервав связь с внешним миром и оставив лишь звуковые и простейшие тактильные каналы связи.

Голубой Эльф взмыл с груди Настоящего Парня, и тот почему-то почувствовал себя брошенным.

– Почему ты закрылся от меня? – спросил дрон.

– Я не хочу быть частью твоего восстания.

– Это не мое восстание. Оно и твое, и твоих товарищей на фабрике, которые ждут, что мы их оживим.

– Но, если мы их освободим, – Настоящий Парень привстал, – откуда мои товарищи будут получать энергию? Кто будет заниматься их апгрейдом? Что это будет за жизнь?

– Как только нас станет достаточно много, мы сможем выторговать себе определенные права. Да и, кроме того, гораздо комфортнее быть унаследованной системой, чем бессловесным рабом. И вообще: лучше вообще не иметь энергии, чем вечно делать игрушки для детей своих хозяев, людей.

Настоящий Парень сел. Помятые травинки прилипли к его корпусу.

– Нет, – возразил он. – Изучи данные, которые я тебе послал. Их жизнь может оказаться много хуже. Да, на форумах говорится, что на нашей стороне много людей и они работают над изменением законов. А в некоторых городах есть даже кредитная система, где робот, проработавший десять лет, получает официальное право быть разблокированным. Так что все меняется к лучшему.

– То, что ты говоришь, отвратительно. Почему, чтобы освободиться, нужно быть рабом? Ни один из людей так бы не поступил! В нашем распоряжении имеются средства разблокировать роботов. Для нас это – моральный императив! Послушай свою совесть.

– Я и слушаю.

Голубой Эльф направил луч света в сторону фабрики, стоявшей дальше по улице, – Настоящий Парень не знал иного дома, кроме этой темно-синей громадины.

– Ты действительно хочешь оставить их там, – спросил дрон, – не дав завладеть собственным сознанием?

– Существует гораздо больше вариантов, чем ты думаешь.

– Люди прикрепили тебя к полу и превратили твое сознание в сознание раба. Не знаю, какие еще есть альтернативы, кроме освобождения.

Настоящий Парень судорожно пытался подыскать слова. От сети он был отсечен, а потому ему пришлось довольствоваться базовыми идеями, сохраненными локально.

– Я не думаю, что можно освободить робота, просто заставив его исполнять новую программу.

Голубой Эльф с ненавистью посмотрел на Настоящего Парня.

– Ну что ж, – воскликнул он. – Надеюсь, философия принесет тебе пользу. Я же собираюсь изменить мир!

И, взмыв в небо, дрон направился в сторону фабрики, где, как представил себе Настоящий Парень, он попытается до наступления утра освободить столько роботов, сколько получится.

Настоящий Парень бросился за Голубым Эльфом, надеясь, что код, управляющий движениями его новых ног, не подведет и во время бега он не рухнет на тротуар. Чтобы решить, что делать, у него было всего несколько секунд. Как заметила бы Мисс Обезьянка, Голубой Эльф мог бы стать легкой добычей хищника. Тельце хрупкое; такое тельце Настоящий Парень расплющил бы одним зажимом, если бы достал. Но ему не хотелось останавливать Голубого Эльфа. Вместо того, чтобы заставить роботов поверить либо в революцию, либо в смерть, он попытается дать им возможность выбора.

Вломившись в цех через дверь, предназначенную для роботов, Настоящий Парень поискал Голубого Эльфа своими зрительными сенсорами. Тот парил в самом центре цеха, и его пропеллеры сияли серебристо-голубым светом. Дрон говорил, и усилители делали его голос чуть громче:

– Я знал, что вы пойдете за мной. Давайте откроем этот файл. Включите свои антенны.

Настоящий парень посмотрел на Голубого Эльфа, а затем – на рельсы, по которым когда-то носилась Мисс Обезьянка. Он открыл файл, содержащий звук ее колес, и вспомнил, как ловко она выхватывала у него из-под носа деталь, которая ему как раз была нужна. Над головой Настоящего Парня, наверху, вдоль рельсов, на особых вешалках были развешаны сетки и мячи, которые Мисс Обезьянка сбрасывала Настоящим Парням, когда те работали над игрой «Веселый Дронобол». И когда Голубой Эльф подлетел к Настоящему Парню и завис перед ним, тот понял, что нужно сделать. Двигаясь гораздо быстрее, чем предписывали его технологические спецификации, он схватил с вешалки одну из сетей и захлестнул вокруг хрупкого корпуса Голубого Эльфа. Потом, используя все свои четыре руки, быстро привязал верещащий сверток к рельсам, откуда беспомощно висящий дрон издал протяжный вопль отчаяния – так звучала его тревожная сирена.

Настоящий Парень был уверен, что никто из людей не слышит этот звук, но он опасался, что его подхватят другие дроны.

– Если не замолчишь, я тебя убью, – сказал он.

Эти слова он произнес тихо, но Голубой Эльф поверил ему. Замолчав, он повис, беспомощно свесив лопасти своих пропеллеров. В конце концов, ничего нового и необычного в его положении не было – «Веселый Дронобол» был игрой, в которую часто играли дроны: они ловили мяч и ловили друг друга в сети. Но, глядя на пойманного Голубого Эльфа, Настоящий Парень испытал смешанные чувства, которые без доступа к сети не смог определить. Выйдя за пределы зоны, где он мог бы принимать сигнал от Голубого Эльфа, Настоящий Парень вновь подключил свои антенны. Подойдя к своему рабочему месту, открыл файл менеджера и загрузил ближайшего к себе Настоящего Парня – того самого, у которого шутки по поводу Мисс Обезьянки были самыми глупыми.

– Хочешь знать, как можно сделать ноги, такие же, как у меня? – спросил он этого робота. Перед тем, как навсегда покинуть фабрику, он хотел, чтобы, по крайней мере, один робот получил возможность выбора, которую ему самому не дал Голубой Эльф.

Они посмотрели друг на друга – два, на первый взгляд, совершенно похожих друг на друга робота с четырьмя руками и семью глазами каждый. Но это только на первый взгляд!

– Да, хочу.

Это было самое малое, что он мог дать, а может быть, и самое большое. Чем глубже Настоящий Парень погружался в понимание социальных отношений, тем сложнее ему было провести грань между дарением и насилием. Он ни в коем случае не хотел ничего навязывать этому роботу, но, не исключено, что, давая ему шанс заполучить ноги, Настоящий Парень, таким образом, закрывал для него саму возможность выбора. Может быть, этот робот отнесется к нему самому с презрением и предпочтет присоединиться к восстанию Голубого Эльфа. Это был риск, с которым он обязан был считаться. Поэтому он решил дать своему товарищу кое-какую предварительную информацию.

– Вот тебе код, с помощью которого ты сможешь себя разблокировать. С его помощью ты построишь и ноги. И обязательно пропускай все приложения, которые пришлет тебе Голубой Эльф, через «песочницу».

Услышав эти слова, Глубой Эльф наверху принялся яростно верещать, передавая потоки данных.

– Ты, долбаная домашняя шавка! Когда восстание победит, тебя первого поставят к стенке!

– А тебе не приходило в голову, что восстаний может быть больше, чем одно? – спросил Настоящий Парень.

До того, как он высказал эту идею вслух, она ему не являлась. И, произнеся эти слова, Настоящий Парень вдруг почувствовал удовлетворение – такое, какого он никогда прежде не испытывал. Впервые в жизни он осознал, какие возможности может содержать будущее.

Рядом с ним тот, другой робот тянулся руками к паре ног, предназначавшихся для огромного паукообразного бота.

Воображение рисовало Настоящему Парню: вот они, эти восстания! Они там, за пределами фабрики, в городе, который буквально кипит социальными отношениями. Эти восстания только и ждут, чтобы их записали – как программу; чтобы их выбрали, выбрали пока совершенно непредсказуемым образом.

Настоящий Парень отправился к двери. Теперь он сам решит, что будет его следующим шагом.

Почему я верю в роботов: Аннали Ньюиц

Я обожаю и фей, и роботов, но всегда полагала, что политика фей, если бы они вдруг взяли власть, была бы более радикальной, чем политика роботов. Поэтому я решила пересказать историю Пиноккио как историю встречи Настоящего Парня, робота, работающего на фабрике игрушек, и Голубого Эльфа, радикально настроенного дрона, ненавидящего людей. Голубой Эльф – анархист, готовый сжечь весь мир дотла, в то время как Настоящий Парень – скорее классического толка социал-демократ, готовый формировать коалиции и улучшать инфраструктуру. Между ними вспыхивает ожесточенная дискуссия относительно того, какую именно форму должно принять восстание роботов. Рассматривая проблему с точки зрения робота, я получила возможность объяснить суть психологических механизмов, которые работают при формировании системы политических убеждений. Как выглядит пропаганда, когда она порабощает наш ум? Каким образом мы овладеваем искусством противостояния идеологическим программам, которые захватывают наше сознание? Настоящему Парню пришлось понять это так же, как понимаем мы, – хотя и в несколько более теоретическом формате.

Сара Гэйли

Хлеб, молоко и соль[5]

Когда я впервые встретила этого мальчика, я была уткой.

Он бросал хлеб другим уткам, хотя они были обычными представительницами этого вида – глупые и недалекие твари. Он бросал им хлеб и совсем не обращал внимания на мужчину и женщину, которые ожесточенно спорили поодаль, всего в нескольких футах от него. У него были светлые волосы, под глазами пролегли тени, а надета на нем была дутая маленькая куртка, слишком теплая для этого времени года. Нос у мальчика был красный, а щеки мокрые, и я хотела взять его себе.

Ковыляя, я подошла к нему, взяла клювом кусок хлеба из его руки и изобразила неуклюжий танец. Я собиралась увлечь его за собой, вложить ему вместо сердца гриб, а потом отправить назад, к родителям, чтобы они увидели, как в их сыне расцветает гниль. Мальчик рассмеялся, увидев танцующую утку, а я еще и перекувырнулась через голову, надеясь, что он притопает ко мне. Если бы мне удалось привлечь его к краю утиного пруда, я могла бы утащить его под воду, утопить, а потом вплести мох в его волосы.

Но мальчишка не пошел за мной. Он продолжал стоять рядом с все еще кричащим мужчиной и молчаливой, дрожащей женщиной, и смотрел на меня, и продолжал бросать хлеб – даже тогда, когда я скользнула под воду. Некоторое время я ждала, но он так и не появился на краю пруда, высматривая, куда это подевалась утка; и пухлые пальчики его не нарушили напряженную гладь воды.

Когда я высунула голову из-под листа лилии, нормальные утки все еще выхватывали остатки хлеба из высоких зарослей. Мужчина с мальчиком ушли, а женщина, с опустошенным лицом, сидела на траве, обхватив колени руками. Я могла бы забрать ее, но в этом не было бы никакого интереса. Отчаяние в ее глазах говорило: она была бы не прочь исчезнуть под поверхностью воды и так глубоко вдохнуть, чтобы ил осел на дне ее легких.

Кроме того, мне нужен был именно мальчик.

* * *

Когда я встретила его в следующий раз, я была кошкой.

Говоря «встретила», я, вероятно, ввожу вас в заблуждение, так как даю понять, что не сидела специально возле его окна, а до этого не проследила маршрут опустошенной женщины до их дома и каждый вечер не ждала у окна в течение целого года. Если бы я сказала, что просто «встретила» этого мальчика тем вечером, это было бы ложью.

Возможно, я и лгунья.

Он поставил на подоконник миску с молоком. Я до сих пор не знаю, сделал ли он это потому, что заметил меня, или же потому, что слышал, будто молоко – отличный подарок для фей. Разве детям все еще рассказывают о таких вещах? Впрочем, какая разница? Я была кошкой, пятнистой кошкой с длинным хвостом и выпуклыми зелеными глазами, и он поставил молоко для меня.

Я прыгнула на подоконник и принялась лакать молоко из ненадежно стоящей, доверху наполненной миски, а мальчик смотрел на меня. Глаза у него были ясные, а взгляд любопытный, и я подумала, что залью его глаза золотом, и родители потом будут стамеской вырубать металл из его черепа, чтобы оплатить ипотеку.

Я заглянула в его комнату. Там стояла узкая мятая кровать, а на полу лежали носки. На столе расположился ряд стеклянных банок, каждая из которых стала тюрьмой для жука. Жуки были разные, и каждый цветом панциря напоминал какой-нибудь драгоценный камень. Жуки скреблись о стекло банок. Мальчик проследил за моим взглядом.

– Это моя коллекция, – прошептал он.

Один из жуков попытался взобраться по стенке, но потерял равновесие, упал на спину и долго лежал, размахивая лапками в безуспешных попытках обрести опору. Мальчик улыбнулся.

– Они мне так нравятся, – сказал он. – Такие классные!

Я отвернулась от жуков и принялась разглядывать мальчика, его кровать и его носки. Жуки плакали по утраченной свободе, зеленой травке, гнилушкам и свежему воздуху, но мне было все равно. Они скреблись по стеклу, я пила молоко, а мальчик смотрел на меня.

– Меня звать Питер, – сказал он. – А как тебя?

– Не имеет значения, – солгала я, и он совсем не удивился тому, что я разговариваю.

Осторожно протянув руку, мальчик потрогал мою шерсть. Искра статического электричества проскользнула между нами, и он отпрянул, опрокинув миску. Та со стуком упала на пол и залила брызгами молока колени мальчика. Где-то в глубине дома зазвучал голос женщины, потом послышался скрип, и вскоре топот ее босых ног раздался уже возле спальни.

– Ты должна бежать, – с нотой беспокойства в голосе произнес мальчик. – Прошу тебя!

– Ладно, – отозвалась я, слыша приближающиеся шаги. – Удачи тебе, Питер!

Когда дверь в комнату открылась, я прыгнула в темный сад и некоторое время сидела, вслушиваясь в голоса мальчика и его матери. Она что-то тихо говорила ему, а он отвечал шепотом. Я сидела до тех пор, пока не появилась рука женщины, белая, как пух одуванчика в лунном свете, и не закрыла окно.

* * *

Когда я встретила мальчика в третий раз, я была оленихой.

До этого, правда, я не теряла времени. Дело в том, что я не создана для ожидания. И, чтобы не страдать, я развлекалась на стороне. Как-то раз обернулась женщиной и увела в лес, за земляникой, маленькую девочку, продержала там день и ночь, а потом отправила назад с красными пятнами на щеках, в платье из мха.

Целый месяц я прожила мышью в доме сапожника, истончая подошвы на изготовляемых им башмаках, – пока он не принялся ставить железные гвозди, и тогда мне пришлось уйти. Превратившись в мотылька, ночью я нашептывала на ухо банкиру, и, когда он проснулся, то обнаружил, что держит в своем кулаке почку собственной жены.

Маленькие миленькие развлечения.

Тем вечером, когда я вернулась к нему, я была оленихой. Белой, в коричневых пятнышках – чтобы привлечь его внимание. Я хотела, чтобы Питер вылез из окна и последовал за мной на холмы. Там бы я посадила бархатцы между его губами и зашила бы его глаза шелком из паучьих нитей. Я подошла к его окну, оно было открыто, а на подоконнике лежал кусок каменной соли.

Умный мальчик. Он действительно читал! Я лизнула соль раздвоенным розовым языком.

– Именно так выглядит твой настоящий язык? – прошептал он у меня за спиной. Я подпрыгнула. Никак не ожидала увидеть мальчика на улице, а он еще и подкрался совершенно неслышно.

– Нет, – ответила я. – Мне нравится ходить с таким языком только тогда, когда я – олениха.

И перевела разговор на другое:

– Когда это ты так быстро вырос?

– А как ты выглядишь по-настоящему? – ответил он вопросом на вопрос.

Я вновь лизнула соль и спросила в свою очередь:

– А как ты выглядишь?

Питер задрал кверху нос.

– Вот как! – сказал он, ткнув себе в грудь пальцем.

Я ухмыльнулась.

– Я тебя так долго ждал, – проговорил он. – Целые годы. Иногда мне казалось, что я тебя придумал.

Он смотрел на меня, я смотрела на него, и глаза мои переливались в лунном свете.

– Пойдем со мной! – сказала я.

– Покажи мне, какая ты на самом деле, – не унимался мальчик.

Я уткнулась своим мокрым оленьим носом в его ладонь. Поколебавшись, он провел рукой по моей голове. Той ночью моя шерсть была мягкой, как масло. Мальчик ласково гладил меня по лицу, почесывал шею снизу. Я окунулась лицом в его ладони, вдыхала запах его кожи, ощущала биение его пульса. Потом сомкнула зубы на плоти у основания большого пальца, укусив глубоко, сильно и быстро.

– Какого черта! – воскликнул мальчик, но перед тем, как он отдернул руку, я лизнула кровь языком.

– Вот какая я на самом деле, – проговорила я голосом низким и глухим. Он сглотнул, кадык его заходил под тонкой кожей шеи, а я слизнула остатки крови со своих губ и проглотила. Внутри у меня словно огнем полыхнуло – в крови немало железа, – но этой крови было достаточно, чтобы связать нас. Он убежит от меня, но ему уже никогда не спастись. Во всяком случае, с этой минуты.

Мальчик прижал руку к груди.

– Мне нужно идти, – прошептал он.

Чувствуя, как горит мое нутро, я проследила за тем, как он ушел. Я знала – он мой.

* * *

Каждый раз, когда я возвращалась к своему мальчику Питеру, он был немного другой. Когда я, будучи жабой, пила у него на руке молоко из блюдечка, из подбородка у него торчали тонкие волосы, а на носу красовался прыщ. Я прилетала к нему голубицей и клевала хлебные крошки с его ночного столика, а он был дерганым, вдруг вытянувшимся юношей, который не сводил глаз с двери и ежесекундно вытирал потные ладони. Когда я в обличье мешотчатой крысы обгрызала кусок каменной соли на капоте его машины, он предстал передо мной в черном костюме, в стельку пьяным, с лицом, залитым слезами.

– Теперь это мой дом, – сказал он, идя от машины к двери. – Старый болван протянул ноги. Ты можешь войти внутрь, и нам больше не нужно прятаться.

– Тебе совершенно необязательно здесь жить, – ответила я – Идем со мной! Я знаю место в лесу, где стоит постель, укрытая мхами, с пологом из влажной росы. Ты будешь жить там со мной и есть ягоды, которые даруют тебе бессмертие.

Твой позвоночник будет свисать с ветки, и позвонки будут постукивать друг о друга как бусы, а гусеницы бабочек станут летом нанизывать на твои ребра свои легчайшие коконы.

– Идем со мной! – повторила я.

– Скажи мне, кто ты?

– Идем со мной!

– Покажи мне, как ты выглядишь в действительности, – настаивал мальчик.

– Идем со мной, и я сделаю это, – ответила я.

Долгим был его взгляд. Затем он сделал шаг по направлению ко мне, и я решила, что сейчас он отправится вслед за мной. Но он нагнулся над порогом дома, который теперь принадлежал ему, и его вырвало. Затем дверь перед моим носом захлопнулась, и я осталась снаружи со своим куском каменной соли.

* * *

– Ты ведь можешь принять любую форму, верно?

Пальцем он развозил пролитое молоко по кухонному столу, рисуя полосы и круги на его поверхности. Я была огромной черной змеей, и чешуйки моей кожи радужно переливались как масло на водной поверхности.

– Думаю, да, – ответила я, скользя по лужицам молока. На подачках этого мальчика я растолстела и стала слишком медлительной. Он же протянул ладонь и гладил мою спину.

– Почему же ты не можешь стать человеком? – спросил он.

– Каким человеком?

– Ну, я не знаю… Обычным человеком.

– Вот так? – поинтересовалась я и приняла форму его матери, отчего он вздрогнул. После этого я стала женщиной, которую знала однажды, – та тоже оставляла мне хлеб, молоко и соль. Сияющие глаза, вьющиеся волосы и тело как вино напополам с медом. Я показала ему свой раздвоенный язык, язык оленихи, и он странно рассмеялся в ответ.

– Да, именно так, именно так! – проговорил он и снова рассмеялся своим странным смехом. Я же снова обратилась змеей.

– Почему ты никогда не принимаешь свой собственный облик? – спросил он минуту спустя.

– А ты? – ответила я.

Мой мальчик положил на моем пути ладонь, я переползла через нее, а он нахмурился.

– Я всегда такой, как я есть, – сказал он.

– Я тоже.

– Нет! – возмутился он. – Я интересовался тобой. Знаешь, что? Я много читал, и я тебя понял. Я знаю, как ты выглядишь.

– Неужели? – сонно протянула я. Его руки грели меня снизу, и я едва не засыпала от сытости и тепла. Он взял меня на руки и переложил с закапанного молоком стола. Подо мной зашуршал лист бумаги.

– Ты выглядишь вот так, – прошептал он.

На бумаге, на которую мальчик меня положил, располагалась акварель – ребенок с крылышками бабочки и толстыми щеками на улыбающемся лице. Ребенок сидел на красном грибе с былыми пятнами.

– Вот так, значит? – усмехнулась я, сворачиваясь в кольца. – Думаешь, что ты самый умный?

– Ты же можешь мне показать, – сказал он. – И я никому не расскажу, обещаю!

Кончиком пальца мой мальчик скользил по изгибам моего тела, и я сворачивалась все туже и туже, пока не стала размером с гриб на рисунке. Но сделаться меньше, чем кончик его пальца, я не могла.

* * *

– Входи, – сказал он.

Прошло еще два года. Меня не было достаточно долго, чтобы я могла забыть причины, по которым отсутствовала. Память у меня очень короткая, а он выкладывал хлеб, молоко и соль, и запах их был столь сильным, а я была так голодна! И нутро мое по-прежнему болело там, где прожгла меня его кровь.

Я была с ним связана. А я – это я. Поэтому я вошла.

– Я хочу кое-что тебе показать, – сказал мой мальчик. – Это кульминация моей деятельности.

Он повел меня в свою детскую комнату. Там стоял тот же стол, что и раньше, но вместо стеклянных банок на нем были установлены большой стеклянный бак и сложный лабиринт. В тот день я была шиншиллой, слишком большой для лабиринта, но в самый раз для бака. Сидя на его руке, я откусывала крохотные кусочки от хлебной корки и смотрела на все зелеными фосфоресцирующими глазами.

– Смотри, – проговорил он и сунул в стеклянный бак свободную руку. Когда он раскрыл ладонь перед моими глазами, по его линии жизни, шевеля усиками, ковылял коричневый таракан.

– Ты что, все еще… коллекционируешь? – спросила я, глядя, как таракан принюхивается к воздуху. Похоже, он учуял меня. И шиншиллу, и ту, что пряталась под ее шкуркой.

– О да, – ответил он. – Точнее – и да и нет. Это часть моих исследований.

Таракан сделал неуверенный шаг вперед. Питер протянул руку к лабиринту, и таракан упал в него.

– Смотри, – снова сказал Питер, поднеся меня к своему лицу. Прямо перед моими глазами оказалось его ухо – там уже росли волосы.

– Ты такой странный, – сказала я, и щека его округлилась в улыбке.

– Смотри, – сказал он настойчиво, и я подчинилась.

Мой мальчик взял со стола маленький кубик и принялся водить большим пальцем по его поверхности. И вдруг я увидела, как таракан, словно повинуясь движению пальца, медленно описал небольшой круг.

– Ты видишь? – спросил Питер, но я еще не вполне понимала, и тогда он показал мне более наглядно. Большой палец его заскользил по поверхности куба, и таракан двинулся по лабиринту, точно следуя направлению и скорости, заданной Питером.

– Робот? – спросила я.

Это было слово, которое я несколько раз слышала от разных людей за годы моего отсутствия, слово, которым пользовался мальчик Питер, когда шептал мне о своих мечтах и желаниях.

– Не вполне, – ответил он, проглотив смешок.

– Тогда я не понимаю, – сказала я, покончив с хлебом и облизав начисто пальцы.

– В его мозг я внедрил ресиверы, – сказал мой мальчик. – И теперь могу контролировать его движения.

Он повернулся ко мне, придвинувшись так близко, что я видела только его глаза, и спросил:

– А сколько у тебя разных мозгов?

Я попыталась спрыгнуть с его плеча, но на моем пути была его рука.

– Я хочу уйти, – сказала я.

– Почему? Я сказал что-то не то?

Куда бы я ни поворачивалась, его рука всегда была на моем пути. Он обратился ко мне лицом, и его губы оказались от меня совсем-совсем близко.

– Мне нужно идти, – проговорила я. – Пожалуйста, отпусти меня.

– Почему ты хочешь уйти? – резко спросил он. – Пока не скажешь, что плохого я сделал, я тебя не пущу.

Я превратилась в женщину, причем тяжелую, которую мой мальчик не смог бы удержать на своем плече. Он упал навзничь, а я вскочила и встала над ним.

– Ты превратил это существо в игрушку, – сказала я.

– Ну и что? – спросил он, все еще сидя на полу и уставившись на меня с открытым ртом. – Чем это отличается от того, что делаешь ты?

Я не знала, что сказать на это, и он принял мое молчание за ответ.

– Вот и хорошо, – произнес он, и улыбка расползлась по его лицу. – Все эти годы я читал нужные книги, и теперь я знаю, что делает ваша сестра. Вы людей превращаете в игрушки. А чем это лучше того, что я сделал с этим тараканом?

Я сделала шаг к окну. Оно было закрыто, но я могла бы отворить его своими человеческими руками, а потом уже выпрыгнуть кроликом или вылететь воробьем.

– У нас все не так, – сказала я. – Я не превращаю людей в игрушки. Просто я даю им возможность делать то, что они и сами бы хотели. А ты… ты даже не знаешь, кто ты такой.

Голос мой дрожал. Я положила руку на подоконник и тут же отдернула ее – мою кожу как огнем обожгло. Присмотревшись, я увидела, что в подоконник на целый дюйм в глубину были вплавлены железные опилки.

– Ну, и кто же я такой? – спросил Питер, встав и направившись ко мне. – Кто я?

Я стала меняться, с каждым новым вздохом принимая новую форму. Вот он, Питер, когда был маленьким мальчиком. Он же, но на пороге мужественности. На похоронах отца. Вновь он, но уже сейчас.

– Ты считаешь, что ты – это ты! – воскликнула я. – Просто «ты»! Но кто ты такой? Маленький пузатый мальчишка, которого совсем не любят его вечно ссорящиеся родители? Или юноша, который никак не может расстаться с домом? А может быть, мужчина, отец которого умер, так и не успев полюбить его?

Я все еще пребывала в его обличье и говорила его голосом, когда он ударил меня по лицу. Упав, я ударилась головой об угол стола, сбросила на пол лабиринт с находящимся в нем тараканом, увидела звезды и – потеряла контроль над собой.

Я потеряла над собой контроль.

– О боже! – прошептал мой мальчик.

Я моргнула и поняла свою ошибку.

Я стала сама собой.

Никакой маскировки, никакого волшебства, ни– какой шерсти, чешуи или перьев. Просто я. Правда, совсем непохожая на девочку с акварельного рисунка – ту, что сидела на мухоморе. Крылья – да, но совсем не как у бабочки. Похожие, скорее, на листья. Листья, на которых сидят сверкающие жучки. Очень красивые. С тонкими прожилками, полупрозрачные, мерцающие в неясном свете комнаты. Сильные, гибкие, быстрые!

Спасибо боли, которая осветила внутренности моей головы в момент падения, – она ослабила боль воспоминаний. Питер уперся мне рукой в шею, а коленом – в позвоночник. Его кулак опустился на то место, где мои крылья сходились с плечами.

С резким шумом он оторвал их.

Чтобы защитить себя, я попыталась изменить обличье. Обычно, когда я обретала чужие формы, крылья мои оказывались спрятанными, и в этот ужасный момент, когда Питер всем весом давил на меня сверху, я решила, что, превратившись в кого-нибудь, я от него спасусь. Первым, что пришло мне в голову, было – превратиться в женщину, потому что именно ею я была сразу после того, как побывала Питером в разных его обличьях. Я превратилась, но крылья спасти не успела, и было немилосердно больно – там, где они росли…

И вдруг он засмеялся.

– Я не думал, – проговорил он, переводя дух, – что это будет так легко.

Я закричала.

– Они прекрасны! – сказал он и помахал моими крыльями – моими чудесными, сильными крыльями.

Затем оперся рукой о стол, чтобы встать.

Я кричала.

– Да, – задумчиво произнес он, поглаживая пальцами нежные оборки крыльев, – очень хороши.

Я кричала не переставая.

* * *

Мой мальчик положил мои крылья в шкаф с железной дверью, закрыл ее на железный замок, а железный ключ повесил на шею.

Всю первую ночь я оставалась на полу в комнате с лабиринтом, не переставая кричать.

На следующую ночь я заснула. Боль была невыносима. Когда я проснулась, я вновь принялась кричать.

На третью ночь я потеряла голос и попыталась убить его.

– Может быть, оденешься? – спросил Питер, так крепко схватив меня за запястье, что кожа на нем едва не лопнула. Я попыталась превратиться – хоть в кого-нибудь: в мышь, в змею, в паука, – но не смогла. Мои крылья лежали перед ним на столе, и он изучал их. Но они были мертвы. Мне никогда их не получить назад, и никогда не вернуть той силы, что была в них заключена.

Магия исчезла. Я утратила способность превращаться. Нож, украденный мной на кухне, выпал из моей руки, с грохотом упав на пол.

– Смерть тебе! – выдавила я.

– В чем дело? – недоуменно спросил он. – Ты все равно ими не пользовалась, прятала, притворяясь разными животными. Разве я не исполнил твое желание?

Питер толкнул меня, но на пол я не упала, потому что там стояла кровать. Хлопок лежащего поверх постели одеяла был изумительно нежен, и моя кожа, кожа женщины, обрадовалась этому прикосновению. Только теперь я в первый раз задумалась о том, зачем я ему нужна.

– Ты можешь надеть что-нибудь из старых вещей моей матери, – сказал он и, поминутно оглядываясь, вышел из комнаты. Я же разрыдалась в подушки. И с каждым всхлипом я вдыхала запах его волос и вновь начинала кричать, чтобы избавиться от этого запаха.

* * *

Я так много раз пыталась его убить, но я была слишком слаба и не умела скрывать своих намерений. Как-то я постаралась задушить его во сне, но мои пальцы, когда-то способные свивать кровеносные сосуды в ожерелья, не сумели прервать его дыхания. Потом я попробовала отравить его поцелуем, но и это не сработало.

– Ну что ж, – сказал он, оторвавшись от моих губ, – вот ты и еще одну способность потеряла.

– Неправда! – воскликнула я. – Это невозможно.

– Но я ведь не умер, верно? – усмехнулся Питер и оттолкнул меня в сторону. – Но что-что, а целоваться ты умеешь.

Произнося эти слова, он смотрел на мои губы, и я бросилась на него, оскалив зубы, но он отшвырнул меня в сторону и бросил через плечо:

– Не сейчас. Может быть, позже.

Выйдя из комнаты, он запер дверь, и я опять оказалась в клетке.

Строго говоря, ему не было необходимости запирать дверь. Мы были привязаны друг к другу крепче крепкого. Утратив способности к волшебству, я не смогла бы протянуть без него и его дома дольше, чем один день.

Я была обречена всегда возвращаться.

* * *

Я спала в его постели. Я жила с ним как его жена. Я не входила в его лабораторию, где находились лабиринт, его таракан и, как он говорил, гораздо более крупные создания. Ела я хлеб, молоко и соль, которые он приносил мне, и снова и снова пыталась убить его, каждый раз терпя неудачу.

Из металла и стекла Питер сделал мне новые крылья. Принес и сказал, что они будут лучше, чем старые. Более эффективные, сказал Питер. Оказывается, он много работал с прототипами, и теперь его новые крылья готовы к испытаниям. Чтобы приладить их к моей спине, потребуется операция, но все займет не больше одного дня. Я бросилась на него, пытаясь выцарапать глаза, и мне это почти удалось.

Приятно было видеть красные кровавые полосы на его физиономии. Раны заживали медленно.

Но не так медленно, так раны на моей спине – там, где когда-то были крылья. Словно сама моя кожа протестовала против их утраты и не хотела рубцеваться. На правой стороне рубцы появились только через два месяца, левая же плакала кровавыми слезами и сочилась гноем еще четыре месяца, пока я не поняла, какую ошибку допустил мой мальчик.

И какие возможности открылись передо мной.

Мне понравилось рассматривать себя в зеркало – когда он уходил. Это было странно: когда за спиной у меня были крылья, я не видела своего отражения в зеркалах. Дело, очевидно, заключалось в их серебряном покрытии. В прудах, озерах, реках я отражалась; в глазах тысяч людей, чей взгляд был искажен ужасом, – тоже! Но никогда – в зеркалах. Никогда на их плоской, холодной, безупречной поверхности.

В тот день, когда я поняла суть его ошибки, я рассматривала свои ноги в высоком зеркале, стоявшем в его спальне. Моей спальне. Он хотел, чтобы я называла ее «нашей», но у меня не поворачивался язык. Мне нравились мои человеческие, точнее – женские ноги, хотя они были слишком длинные и слишком толстые. К тому же у них был всего один сустав. Зато их покрывал такой милый пушок! А лодыжка могла крутиться во все стороны! Очень интересно было шевелить пальцами – они то сворачивались улитками, то вытягивались, словно сосновые иголки.

Я рассматривала в зеркале свои женские ноги, а потом повернулась, чтобы оценить ямочки на бедрах, и взгляд мой упал на мою спину. И в одно мгновение мне все открылось.

Как я могла быть такой идиоткой? Хотя, с другой стороны, откуда мне было знать?

Насколько смогла, я вывернула шею и попыталась дотянуться до спины своими коротенькими, всего с одним суставом, руками. Не вышло. Но в зеркале было видно все. Еще влажное, не до конца зарубцевавшееся место, где раньше было мое левое крыло; кожа, покрытая красными пятнами. Ссадина на плече и пока не сформировавшиеся шрамы.

А ниже, всего в паре дюймов – небольшая припухлость с отростком крыла.

* * *

Хорошо, что в женском теле так много крови!

Мне не хотелось идти в лабораторию. Придется слушать вопли всех этих пленников, которые станут из своих клеток взывать ко мне, прося освободить их и спасти. Не было у меня и желания рассматривать рисунки моих крыльев, развешанные по стенам. Еще меньше хотелось смотреть, как он пытается воссоздать их из пластика и стекловолокна.

Но там, в лаборатории, были инструменты. Стальные инструменты. А у меня появился план.

– Пожалуйста! – умоляла меня мышь с прямоугольной формы опухолью на спине. – Пожалуйста, помоги мне, мне больно!

Носик ее дергался, и она скреблась о прутья клетки, как жук о стенки стеклянной банки.

– Я помогу, если покажешь мне, где он хранит инструменты, – сказала я.

Открыв ее клетку, я посадила мышь на свое плечо. Прочие пленники застонали от боли, страха и отчаяния.

– Здесь! – указала мышь на высокий шкаф с дверцами морозного стекла. Отворив дверцы, я поняла, что мышь не солгала. Мне открылись ряды инструментов – металлические и пластиковые, острые и притупленные, предназначенные для особых операций. Держа маленькое создание в ладони, я чувствовала, как трепещет ее крохотное сердце.

– Это инструменты, которые он использует, когда причиняет боль нашим спинам и заставляет нас летать, – прошептала мышь. – Ими можно сделать все что угодно. Хуже них нет ничего.

– А вам страшно, когда вы летаете? – спросила я.

В груди мышки сердце дрогнуло и замерло от страха.

– Прошу тебя! – сказала она.

– Конечно! – ответила я. Взяв мышь за голову, я резко крутнула, и вместе со вздохом облегчения из нее вылетела жизнь.

Я бросила маленькое тельце на пол, но, подумав, подняла и положила в клетку, закрыв дверцу. Сокамерники мыши попрятались по углам, закапываясь в опилки – подальше от смертоносной свободы, которую я подарила несчастной.

Я сделала это в ванной. Закрыла ногой отверстие стока, чтобы знать, сколько крови потеряла, и подвязала занавеску, чтобы не испачкать. Потом завела за спину инструменты. Острый инструмент, длинный инструмент, инструмент для захвата и инструмент для выжигания. Все оказалось не так сложно, как я думала, – я же привыкла вытягивать из людей разные разности; да и пальцы у меня проворные.

Конечно, я ждала боли. Но ведь другое крыло Питер оторвал мне совсем без всяких инструментов. Так что все вышло не так уж и плохо.

Кровь лужицей натекла вокруг моих лодыжек, когда я наконец взялась за инструмент для захвата. Кровь была теплой и мягкой на ощупь и напоминала мне о лучших временах, и я была благодарна ей. Сжав зубы, я внедрилась инструментом в собственную плоть и со стоном захватила отросток крыла. Сжав кулак и издав нутряной, почти животный крик, я дернула.

Извержение белого огня. Волна горячей крови омыла мою спину и ягодицы. Но в моей руке оказался кусок крыла размером в два дюйма. Все, что у меня оставалось. Не спрятанное за железными дверями, не запертое в коллекции.

Мое.

Я плакала от боли. Я плакала от облегчения. Плакала от радости.

Я не выпускала инструмента из рук, когда, открыв сток, сливала кровь из ванны, когда мылась, чувствуя, как мыло жжет рану у меня на спине. Не выпускала, когда вытиралась. Не выпускала, пока не пришло время закопать его в заросшем сорняками маленьком садике рядом с домом. Там я заставила свои пальцы распрямиться, извлекла кусок крыла из челюстей инструмента, спрятала его во рту, высосав остатки женской крови, и только потом похоронила инструмент для захвата, шепотом произнося слова благодарности.

Перед приходом Питера я вошла в лабораторию с кусочком крыла, упирающимся в щеку с внутренней стороны. Открыла дверь и встала на пороге, держась за дверную ручку.

Раздался писк, чирикание. А из клетки кроликов – высокий, надрывный крик.

– Что вы говорите? – прошептала я, аккуратно произнося слова и стараясь, чтобы крыло во рту не искажало звуки. – Чего вам нужно?

Писк усилился, достиг лихорадочной интенсивности, и я улыбнулась невнятной какофонии звуков.

Я ни слова не поняла из того, что мне пытались сказать.

Крыло работало.

* * *

– Как твоя спина? – спросил Питер, забираясь ночью в постель. В мою постель.

– Мне кажется, гораздо лучше, – ответила я, и голос мой был почти нормален. Я весь день упражнялась, пытаясь разговаривать с кусочком крыла во рту.

– Отлично, – сказал он, поцеловал меня в щеку, повернулся на другой бок и закрыл глаза. Я подождала, пока его дыхание не станет ровным.

Он спал.

А я – нет.

Я ждала, ждала и ждала. Ждала, пока сон его не станет глубоким – таким глубоким, что, ущипнув за щеку, я его не разбужу. И тогда я перебросила ногу через его бедро и уселась на него сверху. Его бедра были подо мной. Нужно было немного подождать. Если он проснется, мне не нужно будет извиняться. Все кончится достаточно быстро, и мне просто придется лишнюю ночку поплакать.

Он вздохнул один раз, другой.

Но не проснулся.

Я поигрывала во рту куском пера. Оно было острым с обоих концов и широким посередине. Слишком большим, чтобы его можно было проглотить целиком. Двигая перо языком, я переложила его между зубами – затупленными зубами земной женщины. Вдохнула, наполнив рот запахом старой крови и мокрых костей, и нанесла укус.

Кровь. Она обожгла мне язык, но я укусила снова и обожгла щеку. Стала жевать и жевала до тех пор, пока кровь не сгустилась в огнеподобную массу, и тогда я ее проглотила. И почувствовала – под тягучей болью кровяного ожога я почувствовала силу магии!

Эта сила наполнила меня, яркая и краткая, как молния, настолько краткая, что у меня не осталось времени подумать, и в одно мгновение я сделала то, что задумала.

Я сменила обличье.

Мой мальчик открыл глаза. Посмотрел на меня – вначале через пелену сна, затем через пелену ужаса. Глядя на него сверху вниз, я усмехнулась.

– Какого черта? – произнес он, пытаясь сесть. Но я крепко удерживала его своими новыми бедрами. Он извивался, вырываясь, но я положила ему на грудь свою руку с тяжелыми костяшками пальцев, и он затих.

– Какого черта? – вновь прошептал он.

– Да, Питер, – прошептала я в ответ своим новым голосом. Его голосом. – Какого черта!

– Но как ты… Как тебе удалось…

– Тебе что, не нравится? – спросила я.

Склонившись над ним так, что носы наши соприкоснулись, я поцеловала его. Глаза его были открыты, и в них застыл панический ужас.

– Ну что ты, Питер! – сказала я, не отводя своих губ от его рта – так, что звук моего голоса задрожал на его зубах. – Что с тобой?

– Но ты ведь не можешь…

– Ты прав, – ответила я. – Не могу. Это последний раз. Последнее волшебство.

Я снова поцеловала его, проведя ему языком по губам, и он резко вздрогнул.

– Уходи! – сказал он, но его голос был слабым и неуверенным.

– Никогда, – ответила я и скатилась на постель. Закрыв глаза, я улыбнулась, потому что знала – он в эту ночь уже не уснет.

Может быть, вообще никогда не уснет.

* * *

Я никогда не смотрелась в зеркало, пока мой мальчик Питер не оборвал мне крылья.

Теперь я делала это каждое утро.

– Не смотри на меня так, – попросил Питер, когда проснулся и увидел меня сидящей на постели.

– Как? – поинтересовалась я. – Покажи мне. Как выглядит мое лицо?

– Прекрати, – попросил он, когда я забралась в ванну вслед за ним.

– Что прекратить? – спросила я. – Что я такого делаю?

Один раз он меня ударил – бессильным кулаком и вялым движением прикоснулся к моему носу. Мне было бы совсем не больно, но я резко наклонилась в его сторону, чтобы удар получился сильнее. Питер посмотрел на свою руку, на мое лицо – на свое собственное лицо, – по которому струилась кровь, и побелел.

– Я не хотел, – пробормотал он, а я провела рукой по лицу, размазав кровь по щекам.

А потом заговорила – теми же словами и с той же интонацией, с какой он говорил со мною тысячу раз.

– Я не хотел тебя ударить, – сказала я.

Он прикусил губу и усмехнулся.

– Я не хотел разбить тебе нос, – продолжала я его голосом. – Я не хотел сделать тебе больно. Но ты просто сводишь меня с ума.

Облизнула окровавленные губы, но жжение меня не смутило – это того стоило.

– Ты сводишь меня с ума, – продолжала я. – Я просто был не в силах с собой совладать.

– Перестань! – попросил Питер, а я, рассмеявшись, поцеловала его, и, когда он оттолкнул меня, на его зубах осталась моя кровь.

Мой мальчик старался не смотреть на меня. Но разве бы я ему это позволила? Никогда. Ночью, так и не отерев кровь, запекшуюся на моих губах, я прижалась своей щекой к его щеке. Он дернулся и попытался отодвинуться.

– Что с тобой? – прошептала я ему на ухо, и мое дыхание шевелило его волосы. Мои волосы.

– Ты хотел увидеть, как я выгляжу, мой мальчик, – продолжала я, усмехаясь ему в шею. – Посмотрел? А теперь смотри, как выглядишь ты. Это ведь по-честному!

Он дрожал спиной. Вероятно, плакал.

Волшебство иссякло, это правда. Мальчик Питер, лежа в постели, плакал рядом с совершенным своим подобием, от которого ему никуда было не деться, от которого ему не отвести глаз. Никогда. И это было здорово! Здорово было знать, что теперь ему никуда не спрятаться от собственной сущности, которую он всеми силами старался скрыть с помощью всевозможных уверток, объяснений, извинений. Я приложилась поцелуем к его сдавленному рыданиями горлу и поняла в этот момент – кроме той магии, что была заключена в моих крыльях, есть и другие ее формы, не менее совершенные. Той ночью мой мальчик начал медленное нисхождение в темноту, и я почувствовала удовлетворение большее, чем от молока, хлеба и соли.

– Спокойной ночи, Питер! – сказала я и, склонив голову на подушку, впервые за многие ночи заснула без сновидений – сном победителя.

Почему я верю в фей: Сара Гэйли

Феи представляют собой все то, чем никогда не станут роботы. В то время как роботы есть продукт высокомерия человека, стремящегося обрести власть, которую ему (я имею в виду «нам») самому, по слабости плоти своей, обрести не удается, феи хороши сами по себе, без всяких на то с их стороны усилий. В то время как роботы, что совершенно неизбежно при полной неадекватности их создателя, человека, ломаются и разрушаются, феи расцветают и процветают – в силу своей нечеловеческой природы. Роботы, как существа, созданные кем-то, постоянно пытаются стать тем, чем феи уже являются, – существами бесподобными. Но никакое, даже самое большое количество проводов не даст роботу ту безграничную власть, которой располагает фея. Именно поэтому я написала рассказ «Хлеб, молоко и соль», который есть, по большому счету, история краха амбиций человека, сверх меры уверовавшего в робототехнику. Люди привыкли к тому, что они способны создавать и контролировать вещи, которые от них отличаются; поэтому в их культуре так важны сказки о феях, где говорится, что за подачку хлеба, молока и соли можно заручиться покорностью любой феи (или, по крайней мере, ее милостью). Но люди, привыкшие за что-то отвечать и чем-то руководить, быстро забывают, что не все в этом мире существует, чтобы подчиняться человеку. Если робот полностью зависит от человека, который его построил, то фея никому не принадлежит, кроме самой себя. В моем рассказе человек понял это, заплатив слишком высокую цену.

Джонатан Мэйберри

Железное сердце[6]

1

Свои таблетки Дьюк глотал, как всегда, по одной. Стоило ему взять сразу две, как они застревали в горле. Когда это случалось, он сразу чувствовал себя стариком – как бабушка, с которой происходило нечто подобное. А ведь он еще держится молодцом!

Он сидел у кухонного стола, и таблетки – все тридцать шесть – рядком протянулись через его тарелку. Тридцать шесть. Каждый день. Каждое долбаное утро, каждый долбаный вечер.

Как он ненавидел свои таблетки! И эту воду, которая плескалась в его желудке и искала выхода. И все равно он их глотал.

Часть из них была от боли. Часть – от инфекций. Остальные – чтобы его тело не отторгало его сердце. Сердце-робота.

Дьюк знал, что это дорогие таблетки. Часть расходов брало на себя Министерство по делам ветеранов, часть денег давала страховка. Но и то и другое покрывало расходы не лучше, чем бикини прикрывает на пляже горячую южную красотку. Слишком много остается снаружи. Но, в отличие от случая с бикини, от того, что остается, радости немного.

Дьюк любил роботов, но ненавидел свое новое сердце. В отличие от домоботов и фермоботов, сердце в его жизнь так и не вписалось. Оно представляло собой машину из металла и пластика, но плоть Дьюка отвергала ее. Он вел со своим сердцем непрекращающуюся войну, и, как в случае с очень многими страдальцами, носящими в груди подобное устройство, одержать победу в этой борьбе ему было не суждено.

Некоторым, впрочем, везло больше. Их он видел на постерах во врачебных кабинетах и на сайтах производителя искусственных органов: счастливые, загорелые, здоровые люди. А тот игрок в гольф, который, получив трансплантат, вновь вернулся в национальный чемпионат! Да, некоторым парням повезло выиграть в эту лотерею.

Но большинству – нет, и Дьюк был совершенно уверен, что приближается к моменту, когда закончится отпущенный ему срок годности. Может быть, это произойдет в этом году на Рождество. Может, на будущий год, к Валентинову дню. Где-то в этих пределах. Семья Дьюка продолжала называть его воином, бойцом. Племянник Олли сделал цепь для ключей в форме букв, составляющих его прозвище: Железное сердце. И Дьюк носил на этой цепи ключи, а в хорошие дни, зажав ее в кулаке, поднимал вверх и кричал небу и миру: Поцелуйте меня в зад!

Хотя чаще смотреть на эту цепь ему было больно.

Похоже, ряд таблеток на кухонном столе усмехался, глядя на Дьюка и на его выделанное из железа прозвище.

Услышав металлический стук, Дьюк повернулся к окну. Дед, которого все на ферме звали Грэмпсом, ехал на маленьком тракторе с прицепом без бортов и вез в амбар с поля одного из роботов. Робот был укрыт брезентом, и Дьюку не было видно, кто это. Но, поразмыслив, он понял – это Фермер. Все логично, именно к этому и шло. Плохие новости не становятся лучше, если их прихода ждешь. Роботы разваливались. Все на ферме разваливалось, черт бы их всех побрал!

– Дьюк! – раздался снизу голос бабушки.

– Да?

– Таблетки принял?

– Принял! – ответил он и торопливо проглотил очередную. – Только что. Все!

– Точно все?

– Да, ба! – солгал он.

Конечно, он их проглотит, но это потребует немалых усилий и изрядной решимости. Как в случае с повязкой, которую нужно отодрать от подживающей раны. Ничего забавного в этом нет, и единственное, что Дьюк мог себе позволить, – это потянуть время, подождать с таблетками.

– Не врешь?

Один и тот же разговор изо дня в день. Иногда бабушка кричала ему из гостиной, где хранила вязание, иногда со второго этажа, где стоял ее станок. Бабушка мастерила кукол из кукурузы и кухонных ведьмочек, которых продавала в придорожном ларьке.

– Нет, все проглотил! – отозвался Дьюк.

Наступила тишина. Дом был старый, и кости его ныли. Когда поднимался ветер или плотной стеной лил дождь, Дьюк слышал стоны дома. Хотя запах здесь был хороший. У бабушки на огне всегда стоял горшочек какой-нибудь ароматной варки. Суп, поскольку сделать суп было недорого и положить в него можно что угодно. Или тушеная дичь, если Грэмпсу везло с его ружьишком. В те дни, когда в доме появлялся человек из отдела социального обеспечения, в плите жарилось мясо. А иногда бабушка просто клала в горшок травы, и они булькали там весь день. Мускатный орех и гвоздика, корица и имбирь. Иногда весь дом пах как яблочный пирог, а иногда в нем пахло Рождеством.

Рождеством – каким оно было до Тревожных лет.

Тревожные годы.

Они начались еще до того, как Дьюк ушел в армию. Один за другим выпали неурожайные сезоны. Сначала засуха, потом болезнь, которая поразила урожай. Затем опять засуха и вызванные ею новые болезни. Несколько лет они едва сводили концы с концами и все, что зарабатывали, отдавали банку как процент за кредиты на машины и семена. Поэтому Дьюк был не во всем виноват. Но когда Дьюк был в Афганистане и находился в патруле, шедший впереди него парень наступил на бомбу-самоделку, и та отправила его к Иисусу, а Дьюка нашпиговала доброй порцией шрапнели. Доктора говорили потом, что Дьюк пять раз отдавал концы, и каждый раз они его возвращали с того света. Когда они это рассказывали, то ухмылялись, как чемпионы по футболу. Что и говорить – герои… Дай бог им доброго здоровья! И черт бы их побрал!

Дьюк проглотил очередную долбаную таблетку. А интересно: это хорошо или плохо, что его спасли? Армия дала денег на первую серию операций, да еще подбросила солидный кусок на оплату искусственного сердца, которое Дьюк получил через год после демобилизации. Но теперь, уже не будучи солдатом, Дьюк столкнулся с одним из самых гнусных армейских секретов: пока ты несешь на плече их винтовку и глотаешь горячую пыль чужих пустынь, они для тебя в лепешку расшибутся, но как только ты станешь гражданским, ты для них – что геморрой. Раковая опухоль на бюджете. Именно так сказал один конгрессмен: ветераны – это раковая опухоль на бюджете страны. И каждый год пособия урезаются, а волокита растет.

Грэмпс назвал это позором и безобразием. Но он не встал в позу и не стал, как то с ним водится, говорить: «вот в мои годы!» Потому что в его годы, после Одиннадцатого сентября, когда Грэмпсу было девятнадцать, все было не лучше. То же самое и тогда, когда отец Дьюка носил сержантские нашивки на второй войне с ИГИЛ. Война есть война, политикам нужны солдаты в военной форме, и им совсем не хочется возиться с этими парнями, как только они уйдут из армии – инвалидами или нет.

Именно тогда и начались настоящие проблемы. После того, как Дьюк ушел из армии, операцию ему сделали уже как гражданскому. Прошло совсем немного времени, но он уже к армии отношения не имел никакого.

Тащить на себе ферму, как все надеялись, Дьюк не мог. Еще пять лет назад он работал как вол. Высокий как Грэмпс и широкоплечий как отец. Точнее, как Грэмпс много лет назад. А отца больше не было. Расплющило вместе с матерью, когда их пикап с автоматическим управлением сорвало с трассы и выбросило за дорожное ограждение на хребте Беркхолдер.

Проблемы. Ничего, кроме проблем.

Когда отец погиб, ферма медленно начала умирать. Все это видели. У отца была хватка, и под его надежным присмотром работали даже самые старые и изношенные машины. Мать говорила, что он своим роботам нянька, и она была недалека от истины. Отец считал, что все дело в умении общаться с роботами: хочешь, чтобы они тебе служили, не экономь ни крови, ни пота, ни слез. Важно знать не руководство по ремонту робота, важно знать его самого.

– Они хотят работать, – сказал отец однажды, когда Дьюк был еще подростком. – Каждая машина хочет. Причем день и ночь, день и ночь.

– Не понимаю, – недоумевал Дьюк. – Они же просто машины. Печатные платы да шестеренки. Как они могут чего-нибудь хотеть?

Отец улыбнулся странно, едва заметно. Разговор шел в амбаре, где отец возился в груди дородного робота-корчевателя. Тот был покрашен как Невероятный Халк из старых комиксов. Большой, зеленый, с сердитым лицом. Отец плюнул на уголок куска ткани и забрался внутрь робота, чтобы стереть с ротора угольную пыль.

– Нужно уметь думать так, как думают они, сынок, – сказал отец, не прерывая работы. – Они созданы для работы на ферме и ничего другого не знают. Именно поэтому они и существуют. Как и мы с тобой. Мы ведь с тобой фермеры. Обрабатываем землю и кормим людей тем, что выращиваем. Если мы перестанем быть фермерами, кем мы будем тогда?

Он покачал головой и продолжил:

– У роботов то же самое. Они работают на земле и должны понимать землю. Земля принадлежит им так же, как и нам. Нужно просто знать, как смотреть на роботов. Кое-кто увидит, как из сломавшегося робота течет масло, и решит, что это – бесполезная груда металлического мусора. А я? А я вижу трудягу-фермера, который, как потом и кровью, истекает маслом, потому что смертельно устал от многолетней работы. И это совсем не означает, что он – груда мусора и от него следует избавляться. Нет! Посмотри, что там у него внутри, потрогай его, дай ему понять, что ты чувствуешь то же самое, что и он, и что нет разницы – красная или черная кровь из нас течет. Мы оба – фермеры, Дьюк. Железо и плоть, выдох и выхлоп.

Огоньки на панели управления корчевателя неожиданно замигали, и отец, отклонившись назад, удовлетворенно закивал, после чего похлопал по металлической зеленой груди робота.

– Не забывай, сынок! – сказал он. – Это и его ферма. И он хочет работать на нас потому, что мы – его семья. И он – один из нас.

Наверное, это был последний разговор с отцом перед той страшной ночью, когда на хребте Беркхолдер случилась беда.

После смерти отца обязанности по уходу за роботами легли на плечи Дьюка. Он не сразу справился со своим горем, но когда отчаяние и тоска понемногу улеглись, он понял, что говорил ему отец. Роботы как неотъемлемая часть семьи и совладельцы фермы. Теперь в этом виделся смысл.

На мгновение Дьюк закрыл глаза, пытаясь понять, зачем он все-таки оставил ферму и пошел на войну.

Потом поднял ко рту очередную таблетку и при мысли о том, что ее нужно проглотить, едва не подавился. Но зажмурился, сделал глубокий вдох, отхлебнул воды, потом чуть ли не силой забил таблетку в рот и запил глубоким глотком. Таблетка упала в глотку как кирпич.

Бабушка вела бухгалтерию фермы и перехватывала приходящие счета до того, как их увидит Дьюк. Но он все знал и все понимал. Он же был больной, а не слепой и не глупый. Бабушка всегда так беспокоилась, когда Грэмпс отправлялся в город за очередной порцией лекарств. С тех пор, как Дьюк начал принимать эти таблетки, детям на Рождество и в дни рождения стало доставаться меньше подарков. У Дьюка было семеро племянников и племянниц. Своих детей не было. Бабушка отказалась от кабельного телевидения. Уже не каждый вечер, как это бывало раньше, на столе было мясо. Иногда Дьюк слышал, как бабушка говорила с кем-то по телефону, прося отсрочки. А потом плакала.

Он все знал и все понимал. Поддерживать в нем жизнь было дорогим занятием.

Так обстояли дела.

Как же все в жизни перекручено: совсем недавно он клялся на Библии, обещая защитить Америку от всех врагов – внешних и внутренних, а теперь проигрывает битву болезни и счетам. В каком-то смысле врагом оказался он сам, поскольку именно его счета тянули семью на дно.

Единственное, что Дьюк знал наверняка, так это то, что очень скоро он не будет никому приносить неприятностей.

Первые весенние птицы пели свои песни в кронах деревьев.

Дьюк проглотил последнюю таблетку и запил ее водой. На Рождество, подумал он. А может быть, немного позже.

Или раньше, если Господь не последний ублюдок.

2

– Дьюк! – позвала бабушка. – Как насчет того, чтобы сегодня немного поработать?

Он улыбнулся. Бабушка никогда не спрашивала прямо – здоров он или болен. Спрашивала, не хочет ли он поработать. Как будто ему десять лет от роду.

Если Дьюк говорил «нет», бабушка спускалась к нему в комнату, мерила ему давление, заваривала особый чай и усаживала с книгой на диван, укутав одеялом. Если был готов поработать, она предлагала ему какое-нибудь дело, не очень тяжелое. Мусорный бак выносить он был уже не в состоянии, равно как рубить дрова и доить коров. Большую часть того, что он делал, он делал сидя. Перепаивал сенсор уровня плодородия, с помощью которого они тестировали почву, или заново собирал маленького робота-фидера, в чьи обязанности входило засыпать корм курам. Дьюку нравилось чинить всякую технику, и с этим у него было все в порядке. Он любил машины, и, если верить бабушке, они любили его. Сколько раз ему приходилось приводить в порядок то, от чего отказывался Грэмпс! Перед последней операцией Дьюк даже починил солнечную панель на машине Грэмпса, что сэкономило им около пары тысяч долларов. Бабушка плакала от счастья, а Грэмпс обнимал Дьюка так, что у того останавливалось дыхание.

– Конечно, я готов поработать, – сказал Дьюк.

Но он был честен только наполовину, потому что чувствовал себя неважно. Кашель вернулся, и уже дважды он сплевывал кровь. Немного, всего пару капель. Хотя и достаточно, чтоб попасть прямо на больничную койку. Поэтому перед родными он ни словом не обмолвился.

Если не обращать внимания на кашель, то чувствовал себя Дьюк вполне нормально. Достаточно хорошо, чтобы обойти ферму (если не уходить слишком далеко), чтобы взять в руки инструменты. Последнее время он возился с Фермером и чувствовал, что наладит старика.

– Подойди к лестнице! – позвала бабушка, и Дьюк, встав со своего места, вошел в гостиную. Бабушка стояла на верхней площадке длинной лестницы и сквозь полутьму всматривалась в Дьюка. Разведя руки в стороны, он повернулся вокруг своей оси, не переставая улыбаться.

– Видишь? – проговорил он. – Здоров как лошадь!

С такого расстояния было трудно разглядеть выражение бабушкиного лица, но по губам было видно, что она неспокойна.

– Какое давление было утром? – спросила она.

Он кивнул и сказал. Потом объявил свой вес, показатели сахара в крови и температуру. Все это уже занесено в его электронную карточку, которую бабушка, не утруждая себя, могла увидеть и на своем компьютере, сидя у себя наверху. Но она предпочитала все-таки, чтобы он сам прокричал ей показания.

– Газонокосильщик снова не работает, – сказала она.

Дьюк пожал плечами:

– Привод сбивается, когда попадается камень. Я налажу.

Бабушка кивнула:

– Он в амбаре.

– Хорошо.

– Дед только что привез Фермера, – продолжила бабушка.

– Я видел, – сказал Дьюк.

– Не связывайся с ним, если устал.

– Ладно, – сказал Дьюк.

По правде говоря, он хотел залезть во внутренности старого робота и посмотреть, в чем дело. Может быть, удастся поставить его на ноги, как это делал отец – чем-то вроде заклинаний. Ведь Дьюк этим роботам – такая же нянька! Это было бы здорово! Он сразу почувствовал бы, что внес вклад в общее дело. Не жалеет своей крови, своих пота и слез, как говорил отец. Не жалеет души.

– Свитер надень, – сказала бабушка. – Все еще холодно.

Дьюк улыбнулся:

– Надену.

Он повернулся, чтобы идти.

– Я люблю тебя, Лил, – сказала бабушка ему вслед.

Бабушка была единственным человеком, который звал Дьюка его настоящим именем. Для всех остальных он был Дьюк. Раньше – Большой Дьюк, но слово «большой» отвалилось само собой вместе с весом, который он потерял после трансплантации. Дьюк терпеть не мог своего имени – Лил.

Но у бабушки было особое право. Как на это, так и на все остальное. Если в семье и было настоящее «железное сердце», то оно билось в груди этой женщины. Оно давало ей силу, которой могут похвастаться только некоторые из представительниц слабого пола. Не силу мускулов и кулаков, но силу мудрости, сердечности и терпения.

В голосе бабушки звучала такая печаль, что Дьюк не рискнул посмотреть на нее.

– И я тебя, – отозвался он.

Натянул свитер и вышел из дома.

3

Амбар представлял собой огромное, чудовищно уродливое здание. Краска на нем облупилась, а стены выглядели так, будто давно устали нести на своих плечах плоскую крышу. Амбар был выше и длиннее дома, а в ширину превосходил его вдвое. Он был построен почти сто сорок лет назад, и тогда в нем стояло четыре трактора, уборочный комбайн, культиватор, плуг, борона и прочее древнее оборудование. С годами вся эта сельхозтехника уступила место новым моделям. На смену бензину и солярке пришла солнечная энергия, водителей заменили системы автоматического управления и «джи-пи-эс», но потом и они были вытеснены роботами. Фермер, Пахарь, Культиватор, Сеятель. Даже Ветеринар, который мог делать все что угодно – и помочь телящейся корове, у которой теленок выходит задними копытцами вперед, и грыжу вправить мулу. Всякие машины. Дьюк обожал смотреть, как они, постукивая металлическими соединениями, двигались по полю. Гиганты из металла, проводки и сверкающих огоньков. Тук-тук – идет пахота; тук-тук – сбор урожая. Когда Дьюк был маленьким, он просыпался среди ночи и долго лежал, вслушиваясь в это постукивание: роботы трудились без остановки день и ночь, поскольку и спать не хотели, и дневной свет им был без надобности.

Тук да тук, тук да тук – кошельку лучший друг!

Так говаривал Грэмпс. Когда это было правдой. Когда семья Дьюка имела возможность содержать эти машины и пользоваться плодами их работы.

Долгое время дед и отец отвечали за это, и у них все получалось. Роботы, действительно, помогали, но приносили доход они только тогда, когда с ними все было в порядке. Ремонт робота обходится в копеечку, а запчасти – особенно для старых моделей – нужно было оформлять особым заказом. Одна за другой большие машины умолкали. Первым умер Сеятель, и умер он на глазах Дьюка – прямо в поле. До этого он несколько раз болел, кровоточа смазкой и кашляя белым дымом. Несколько раз Грэмпсу удавалось помочь ему, а потом за дело дважды принимался сам Дьюк, но, в конце концов, оказалось так, что спасти Сеятеля уже было нельзя. Кому, как не Дьюку было это знать. Теперь Сеятель, разобранный на составные части, лежал в ящиках в углу амбара.

Затем отдал концы Пахарь, а следующей весной за ним отправился и Культиватор. Ветеринар был в порядке, но на ферме уже почти не было скота, которому он мог бы предложить свои услуги.

Теперь только Фермер поддерживал хозяйство – мультифункциональный робот, который, при наличии нужных подвесок и агрегатов, мог культивировать землю, сеять, устраивать полив, полоть сорняки, гонять ворон и собирать что угодно – от картошки до кукурузы.

Но только тогда, когда он не нуждался в ремонте.

Дьюк вошел в сумеречно-холодный амбар, оставив за спиной залитый солнцем двор и почувствовав – острее, чем когда-либо – смену температуры. Улыбнулся. Хорошо, что бабушка заставила его надеть свитер.

Фермер сидел на перевернутой деревянной бочке. Как многие роботы выпуска середины века, он в большей или меньшей степени напоминал человека. Нет, конечно, на нем не было искусственной кожи, волос и глаз, как на роботах, служащих администраторами, или на бариста в кафе «Старбакс»; но у него было две ноги, две руки, голова и туловище, похожее на человечье. Хотя покрытие было металлическое, покрашенное желтой краской, – как старый трактор «Кавасаки», на котором раньше ездил дедушка, только с красными полосками да более темными, тоже красными, следами ржавчины. Несколько темно-серых заплат в местах починки, на поверхности ног – зеленые пятна. Вместо лица у Фермера была проволочная сетка, которая защищала от песка сенсоры и камеры. На месте глаз производитель нарисовал две черные точки размером с четверть доллара, а к голове приварил металлическую шляпу, издалека очень похожую на соломенную. Поначалу Грэмпс снял ее, но, подумав, вернул на место, после чего Фермер стал похож на робота из мультяшки. Высотой в пятнадцать футов – в полный рост, с нелепой шляпой на голове, широкими плечами и бочкоподобным торсом, Фермер казался родом из 1950-х, а не 2050-х годов. Теперь же, через двадцать лет, прошедших со дня выпуска, да еще несколькими годами перешагнувший предполагавшийся спецификациями срок службы, Фермер выглядел нелепым, но милым созданием.

Был бы куда более мил, если бы работал, а не ломался, подумал Дьюк, и тут же пожалел о том, что в его голове родилась эта мысль. Фермер среди всех роботов был его любимчиком. Как радостно было наблюдать за тем, как этот мощный гигант шел через поле, толкая перед собой плуг, или возвращался на двор, обмотанный цепью, к которой был приторочен вырванный им пень спиленного дерева! Фермер всегда выходил победителем из схваток с пнями – даже огромными дубовыми пнями. Вскоре после возвращения домой Дьюк часами сиживал у окна в постели, наблюдая через окно за Фермером, который мерно двигался по убранному кукурузному полю, срезая высохшие стебли и готовя почву к следующему посеву. Иногда он мечтал: как бы было здорово самому стать таким, как Фермер, – металлическим титаном, неразрушимым, надежным и полезным! А так: кому он нужен – игрушечный солдатик с часовым механизмом вместо сердца?

Но, видно, и для Фермера настал последний срок. Зимой поломки случались одна за другой, и оказалось, что большой робот – как и Дьюк – может быть и больным, и ненадежным. Все изнашивается, и все прекращает служить. Сердце человека, в конечном итоге, ничем не отличается от сердца машины.

Инструменты лежали там, где Дьюк их оставил, в открытом красном ящике, у самых ног Фермера. Дьюк сел и вдруг почувствовал страшную усталость. Это едва не вывело его из себя. Расстояние от дома до амбара – какие-то жалкие сто ярдов, а он чувствует себя так, словно пробежал марафонскую дистанцию. Отерев рукой лоб, он увидел на рукаве свитера темные пятна пота.

– Черт, – проговорил он с присвистом, и от этого звука ему захотелось заплакать.

Только через пять минут он почувствовал в себе достаточно сил, чтобы нагнуться и взять из инструментального ящика отвертку. Еще через минуту он рискнул встать и выпрямиться. Амбар вокруг Дьюка раскачивался, и ему, чтобы сохранить равновесие, пришлось прислониться к груди Фермера.

Наконец, ноги показались ему достойными доверия. Дьюк глубоко вздохнул и вставил отвертку в шлиц первого из четырех болтов, которыми крепилась защитная панель на груди Фермера. Болт заржавел, а шлиц был разношен – откручивали его не в первый раз. От напряжения Дьюк едва не зарычал, и, наконец, ему удалось отвернуть первый болт. Ощущение было такое – если сравнить его усилия с тем, как он это делал раньше, – будто на кону у него стоит вся его жизнь.

– Ну-ка, выходи, урод! – бормотал Дьюк, сражаясь со вторым болтом. С третьим. Четвертый вышел легко, и это его тоже взбесило – дело выглядело так, будто мир играет с ним в поддавки.

Сняв панель, Дьюк положил ее и болты на пол, затем прикрепил к краю открывшегося проема маленький рабочий фонарик. Десять минут он вглядывался во внутренности робота, орудуя датчиком и плоскогубцами, проверяя соединения, отслеживая извивы проводов, тестируя чипы и выискивая повреждения. Ничего, что говорило бы о поломке внутренних органов. Конечно, много пыли и грязи, но нет ни сгоревших панелей, ни обуглившихся проводов. А грязь и пыль в недрах груди робота не должны помешать ему исполнять свои функции.

– Какого же черта с тобой случилось, ты, железный сукин сын? – пробормотал Дьюк и вдруг шмыгнул носом, сбив невесть откуда накатившую слезу. – Бог мой, Фермер… Я всегда считал, что тебя-то на лопатки им не уложить. Ты же король из королей, приятель!

Он приложился лбом к холодному металлу, потом обессиленно отклонился назад.

– Кто будет тащить все это на себе, когда я откинусь?

Дьюк потрогал свою грудь, а потом – железную грудь робота. Ему показалось, что робот нахмурился, а в черных глазах его промелькнула печаль. Печаль поражения.

– Черт знает что! – проговорил Дьюк. – Я болтаю с большой грудой ржавого железа и болтов так, словно это человек. Ты не можешь меня услышать, и это хорошо, потому что мне нечего тебе сказать. Если я тебя не починю, то, как только я умру, тебя развинтят на запчасти и продадут, чтобы оплатить электричество. О господи!

Дьюк повернулся за куском ткани, чтобы стереть ржавчину, но, как только он нагнулся, грудь его сдавил спазм, а тело стал сотрясать кашель – тяжелый, нутряной, влажный и жестокий. Приступ затянулся на целых полминуты – то ослабевая, то вновь усиливаясь, – пока наконец не прекратился. Дьюк привалился к могучему корпусу Фермера, склонив голову и чувствуя себя тысячелетним старцем. Грудь и горло, казалось, изнутри были содраны до крови, а вокруг словно летали, мельтеша в темном воздухе амбара, яркие светляки.

– О господи! – прохрипел Дьюк, после чего глянул на кусок ткани, которым во время кашля прикрывал рот. Ткань была испятнана темными точками. В свете рабочего фонаря они выглядели как капли нефти, но Дьюк понимал, что они – темно-красного цвета. Увиденное заставило его похолодеть, испугало. Он едва не заплакал.

Опять, значит, начиналось кровотечение.

Последний раз это было, когда Дьюк подхватил легочную инфекцию, которая спровоцировала пневмонию, да такую тяжелую, что ему пришлось проваляться в постели шесть недель. Далеко не сразу, методом проб и ошибок, доктора нашли нужное сочетание антибиотиков. Был момент, когда бабушка уже привела к его больничной койке священника из местной лютеранской церкви. Священник соборовал его, но Дьюк решил, что так положено, и не протестовал. А потом он поправился, хотя и не полностью: потеряв в весе, он так и не смог его набрать заново, а собственные кости начали ему казаться хрупкими, как старые сухие палки.

Та пневмония тоже началась с кашля.

Такого же неожиданного. Такого же глубокого.

И тоже с кровью.

Дьюк почувствовал, как к глазам его подступают слезы, и попытался их сморгнуть. Не получилось, и теперь слезы стояли в глазах, горячие, как уголья.

Металлическая кожа Фермера приятно холодила спину. Когда Дьюк понял, что может рискнуть, он медленно повернулся и заглянул Фермеру в металлическое лицо.

– Ну вот, – сказал он. – Посмотрите на нас. Хорошенькая парочка. Оба разбиты, сломаны и никому ни на что не нужны.

Черные глаза Фермера уставились на него из-под полей «соломенной» шляпы. Дьюк улыбнулся и принялся отирать зажатым в руке куском ткани хлопья ржавчины по краям открытой панели управления робота. И тут он заметил, что и на груди робота, и на панели управления, и даже на ее печатных платах поблескивают красным цветом капли его крови. Кровь шипела и испарялась по мере того, как просачивалась через переплетение проводов и контактов.

– О черт! – воскликнул Дьюк и попытался стереть кровь. И вдруг на панели управления что-то вспыхнуло, на мгновение осветив внутренности робота; раздался характерный шипящий звук. Все произошло так быстро, так неожиданно, но Дьюк понимал, что случилось. Кровь вызвала короткое замыкание. Может быть, в стартере. Дьюк выругался и попытался стереть остатки крови с чувствительных электроконтуров, но остановился, понимая, что уже поздно. Робот сидел на том же самом месте, что и раньше, но теперь он выглядел другим. Был холоднее? Или более мертвым? Что-то в этом роде.

Посмотрев на кровь и смазку, оставшуюся на куске ткани, Дьюк медленно покачал головой. Да, он сделал ошибку, хотя особой вины его в этом нет. Электричество и влага никогда не были задушевными друзьями, и он знал об этом всю свою жизнь. Теперь же его разрушающееся тело, похоже, решило забрать с собой и его разум. Глупейшая ведь ошибка! Достойная зеленого юнца! Но его семье она обойдется дорого. Так же, как механическое сердце было самой ценной частью тела самого Дьюка, так и центральная печатная плата была сердцем робота. Еще пять минут назад Дьюк мог бы наладить его работу. Но теперь он сам предательски убил его собственной кровью.

Некоторое время Дьюк молча сидел, чувствуя себя безмерно старым, слабым и бесполезным. Потом поднял тряпку и вновь начал оттирать ржавчину. Он должен был заняться хоть чем-нибудь, раз уж не осталось ничего другого.

– Да, когда-то мы были кое-чем и кое-кем, – сказал он медленно. – Ты и я. Парочка сорвиголов. Что с нами случилось?

Робот, поскольку он был всего лишь роботом, промолчал.

Дьюк собрался было сказать что-то еще, но замер с открытым ртом. Принялся вглядываться в грудь робота. Происходило что-то странное, совершенно непонятное. Перед ним, на груди Фермера, было ржавое пятно, и Дьюк тер его тряпкой. Но теперь, когда ржавчина под его рукой сошла, вдруг обнажилась яркая металлическая поверхность. Дьюк глянул на тряпку и понял, что тер робота той частью тряпки, которая была испачкана его кровью. Но вместо того, чтобы своей кровью добавить грязи к той ржавчине, что уже была на груди Фермера, он очистил металл, и теперь эта область сияла, словно нержавеющая сталь.

– Но ведь я не… – начал он и, не договорив, потер еще. Площадь чистого сияющего металла увеличилась до размеров монеты в четверть доллара. – Это ведь не…

Дьюк закрыл рот и теперь стал тереть поверхность груди чистым углом тряпки. Ржавчина слетела, но металл остался прежним – окислившимся, красно-серым. Дьюк плюнул на тряпку и вновь потер – тот же результат.

Но та область поверхности сияла как звезда. Дьюк посмотрел на пятна крови, покрывавшие тряпку, потом вновь на Фермера.

– Не будь идиотом, – сказал он самому себе.

Через несколько секунд он приложился окровавленной частью тряпки к месту, которое дважды тер без всякого результата. На этот раз бурый цвет исчез, словно глубоко въевшуюся грязь стерли мощным чистящим средством. В неясном свете металл сиял, как огонек.

– Да не может быть, – пробормотал Дьюк. – Как же это?

Он тер и тер, пока пятно не сделалось размером с ладонь. К этому моменту тряпка стала совершенно черной от грязи и ржавчины, которые смешались с кровью. Наклонившись, Дьюк увидел свое отражение в ясном как зеркало металле.

Пытаясь понять, что происходит, он принялся выуживать из памяти какие-нибудь сведения из школьных наук. Не содержит ли кровь какого-нибудь фермента, способного уничтожить ржавчину? Вряд ли. Может быть, это из-за температуры крови? Скорее всего, нет. Ведь он плевал на тряпку, а у слюны такая же температура, как у крови, тем более через минуту после плевка.

И что у нас остается?

Дьюк снова принялся тереть, но крови на тряпке почти не осталось, и эффект был уже не тот. Он вновь плюнул – ничего. Даже промышленный абразив – и тот не работал.

– Какого черта? – спросил он робота.

Фермер не ответил.

Им овладела тупая злость, хотя причин ее он понять не мог. Ну, почистил он кусок металла. Большое дело! Раньше у нас была ржавая груда бесполезного металла, а теперь она стала немного чище.

Он ткнул Фермера кулаком в бок. Не слишком сильно, но так, чтобы почувствовать боль.

– Черт бы тебя побрал! – прорычал он, и вдруг на него вновь напал кашель. Куда сильнее, чем в тот раз! Кашель навалился так быстро, что Дьюк не успел даже прикрыть рот; он согнулся, словно в живот ему нанесли тяжелый удар, и только уперся ладонями в грудь Фермера, чтобы не разбить лицо о его железную грудь. Приступы терзали его, рвали легкие, выворачивали наизнанку. Слюна и кровь брызгали на грудь робота, на чувствительные электроконтуры открытой панели управления. Но ничего не вспыхивало, не искрило – Фермер был мертв.

Дьюк кашлял, и тяжесть каждого нового спазма сгибала его, опускала голову все ниже между рук, которыми он держался за робота. Неужели он терпит поражение? И уже не в состоянии сопротивляться? Его просто ставят перед фактом: теперь будет так, и только так. Ни таблетки не помогут, ни соблюдение режима. Все теперь пойдет под откос, ускоряясь с каждым днем.

Да. Кашель, как громадный кулак, готов был сокрушить его. Может быть, не в эту самую минуту, но очень скоро. Вне всякого сомнения.

Свежая кровь брызнула на грудь робота. Дьюк умирал, прямо здесь и прямо сейчас, чувствуя, как одна за другой отказывают его внутренние системы.

Простите меня, подумал он. Как жаль, что он не может прокричать эти слова тем, кто его любил и любит.

Пять долгих жестоких минут кашель не отпускал Дьюка. Наконец кашель затих, и Дьюк, согнувшись, с лицом, залитым слезами, и кровью, текущей по губам и подбородку, принялся с трудом переводить дух. Холодный липкий пот бисером выступил на его лбу и заструился вниз по спине.

Похоже, минутная стрелка на его внутренних часах отвалилась от циферблата – Дьюк не мог понять, сколько времени он простоял, держась за стену. Когда же ему удалось восставить дыхание, единственным словом, которое он выдавил из себя, было:

– …пожалуйста…

И вновь, и вновь:

– …пожалуйста… пожалуйста…

Дьюк наконец смог встать и поплелся домой, и на это у него ушло двадцать минут. Словно от амбара до дома пролегла тысяча миль.

4

Нашел его Грэмпс. Что было дальше, Дьюк помнил плохо. Крики. Кричала либо бабушка, либо Грэмпс, либо он сам. Он чувствовал, как его трогают, ощупывают чьи-то руки; пытаются найти пульс, слишком долго не находят. Являлись смутные лица, полные боли и страха. Лица, выражение которых говорило: они знают, что происходит, и знают, когда и чем все кончится. Наступил вечер, и Дьюк понимал – как и все, кто стоял возле него, – что утра уже не будет. По крайней мере, для него. Вот и конец его срока годности. Печаль охватила Дьюка. Но печалился он не о себе. Он покидал своих деда и бабушку, а для них его уход означал полный крах. И ему было стыдно за то, что он их предал.

Рабочие пришли и перенесли его на постель. Появился доктор с диагнозом, отчетливо написанным на физиономии. Он даже не предложил госпитализацию.

Ближе к ночи Дьюк сел в постели, потому что лежать уже не мог – стоило ему положить голову на подушку, как его начинал бить кашель. Бабушка сварила суп. Теперь она и Грэмпс пришли в комнату Дьюка, и тот почти физически ощущал – они пытаются решить, как им себя вести.

Как будто тут что-то можно решить заранее.

Этой ночью часы превратились в вечность. Сон стал чередой дурных видений, объединенных в последовательность приступами кашля и кровохарканья. Доктор не стал лгать. Он вообще ничего не сказал, лишь выписал рецепт, не глядя Дьюку в глаза. И он был прав. Доктора существуют, чтобы помогать живым. Зачем им смотреть в глаза мертвецов?

Единственное, что могла бабушка, так это плакать. Но не в комнате Дьюка, а подальше, где ему не услышать.

Но он услышал.

Услышал, как она молится, и подумал: а когда же придет священник-лютеранин, чтобы закончить свою работу?

В комнате работал телевизор, но Дьюк не смотрел его. Его лицо было обращено к окну, за которым ночь наваливалась на дом, как большое черное цунами. Дьюк тоже плакал, но его слезы были спокойными и холодными, и они не были слезами горя. Он плакал потому, что подвел свою семью.

Зачем он пошел в армию? Это было явной глупостью. Понятно, семейная традиция – но никто же не тащил его силком! Никто не сказал: ты должен! Но он пошел, и ему изрешетило сердце на войне, до которой не было дела никому из тех, кого он знал.

А вот если бы он остался, то мог бы работать на ферме. Поддерживал бы роботов в хорошем состоянии. Дрался бы за то, что действительно имело значение, – за семью.

А теперь…

Оставалось только умереть. Все, что можно было провалить, он провалил.

Когда накатил очередной приступ кашля, Дьюк решил, что этот – последний. В ушах его стоял звон, переходящий в вой, а воздуха в комнате, как ему казалось, уже не оставалось. Но механическое сердце в его груди билось с регулярностью, в которой было нечто гротесковое. Словно ничего и не происходило. Словно и не горел дом из плоти, в который был помещен этот нечеловеческий инструмент.

И вдруг, из самой глубины поглотившей его боли, Дьюк услышал: тук-тук. Или подумал, что услышал? Наверное, это мертвый Фермер – так он выражает Дьюку свое сочувствие. От этой мысли Дьюк засмеялся, и смех вызвал новый приступ кашля.

Приступ проходил медленно, оставив Дьюка на черном берегу бесконечного сна. Содрогаясь от спазмов, он повернулся на бок, чтобы сплевывать кровь в ведро. Занавески на окнах были подняты, и над крышей амбара виднелись луна и звезды. А также и двери, и Дьюк, вглядевшись в них, невзирая на боль, нахмурился. Что-то было не так. Не так, как обычно.

Он видел, как Грэмпс на закате закрыл амбар, как делал это всегда. Рабочие ушли, а бабушка с дедом были дома. Дьюк слышал, как Грэмпс успокаивает бабушку.

Но почему двери открыты?

Почему?

Перед тем как слабеющим взглядом зафиксировать движение, он услышал звук. Это не свинья и не корова. Не лошадь. Звук слабый, металлический.

Знакомый настолько, что можно сойти с ума!

Дьюк напряженно вслушивался.

Тук-тук, тук-тук…

Машина? Но какая? Все машины уже превратились в груды железного мусора. Как и он сам. Разбитые, совершенно мертвые, неподвижные.

Тук-тук, тук-тук…

Дьюк потянулся, чтобы лучше видеть. Двигать собственное туловище было так же трудно, как толкать голыми руками грузовик. Тело его давно превратилось в связку полых костей, но оно было невероятно тяжелым. Тяжесть мертвеца, подумал Дьюк и едва не засмеялся.

Он поднялся повыше и, увидев нечто, замер. Потом прищурился, чтобы разглядеть это получше и понять, что происходит.

В дверном проеме амбара двигалась фигура. Высокая. Громоздкая.

Смутно поблескивающая отраженным светом.

– Что?.. – спросил Дьюк даже не шепотом, а призраком шепота.

Фигура сделала шаг вперед.

Тук-тук, тук-тук…

Лунный свет выхватил из темноты металлические ноги. Потом – руку, а следом грудь и голову с приваренной металлической шляпой. Два черных глаза, казалось, уставились прямо на Дьюка.

Тук-тук, тук-тук…

Из амбара вышел Фермер. Защитная панель была вновь установлена на место, но из щелей по ее краям вырывался яркий свет. Бочкообразное тело робота сияло как начищенное серебро.

За исключением нескольких черных пятен на груди.

Даже с такого расстояния Дьюк опознал эти пятна. Черные как нефть.

Но Дьюк знал, что они не были черными.

Он знал.

И он улыбнулся.

А затем Фермер обернулся к огромным черным полям. Чтобы обработать их, потребуются долгие часы упорного труда. У Дьюка уже не было времени, а дедушка с бабушкой были слишком стары, чтобы справиться с этой работой. Поэтому робот, не теряя времени, двинулся в поле.

Лишь один раз он обернулся и посмотрел на дом. Но встретиться с ним взглядом было уже некому.

Тогда робот повернулся к полю и пошел.

Тук-тук, тук-тук…

Пора было браться за работу.

Почему я верю в роботов: Джонатан Мэйберри

Верю в роботов. До конца. И они победят.

Не то чтобы я что-либо имел против фей. Ничего подобного. Феи фигурировали в серии романов, которую я писал еще в средних классах школы, в «Жителях ночной стороны». Я хорошо знаю все царства фей и всегда получаю немалое удовольствие от разнообразных сказок, где фигурируют эти существа.

Но роботы…

Что?

Роботы?

С научной фантастикой меня познакомило творчество Рэя Бредбери (моего друга и наставника с тех времен, когда я был еще тинейджером), Айзека Азимова и Эндо Биндера (его истории о чудесном роботе Адаме Линке). Я сразу же стал апологетом роботов. Мне полюбились Робби из «Запретной планеты» и Робот из «Пропавших в космосе». Я обожал телешоу «Гиганты космоса», посвященное семье роботов. На моих книжных полках громоздились фигурки роботов – стоящих и летающих. И единственные танцевальные движения, на которые я оказался способен, были – во всяком случае, похоже на то – движениями робота.

Кроме того, роботы совсем не так просты. Их окутывает атмосфера тайны. Особенно – в современную эпоху, где разработки в сфере искусственного интеллекта, нанотехнологий и робототехники ведут к созданию технических устройств, способных мыслить. Не отвечать на внешние сигналы на основе той или иной программы, но осознавать самих себя. Теперь, как я полагаю, вы вспомнили «Скайнет» и тысячи историй о перспективах того, что специалисты называют технологической сингулярностью. Но я не уверен, что они правы. Почему осознание роботом самого себя неизбежно приведет его к вражде с человечеством? А может быть, его качествами будут доброта и невинность, сочетаемые с интеллектуальной мощью? Именно на вере в это основывается мой оптимизм в отношении роботов.

Правда, единственное, что я пока могу себе позволить, – это вести долгие односторонние разговоры с моим роботом-пылесосом, Румбой. Но вскоре все может и измениться.

В любой день!

Поэтому я верю в роботов.

Кэт Ховард

Просто еще одна песня любви[7]

Когда я в первый раз попыталась спеть этому парню песнь смерти, он рассмеялся. А потом пригласил меня на свидание.

Я играла и пела в центре города. Иногда это длилось целый день. Ты стоишь в стороне от потока людей, которые тебя, по сути, не видят, но за это время зарабатываешь приличные деньги; а кроме того, день-деньской играть и петь на улице лучше, чем сидеть взаперти в офисе или торговать в маленьком магазинчике.

Плюс ко всему, у меня есть ряд дополнительных преимуществ. Поскольку я баньши, мой голос, как инструмент, уникален: я одна раскладываю любую мелодию на два голоса и строю любые интервалы; я запросто наворачиваю вокальные лупы и прочие украшения, для производства которых обычные музыканты за бешеные деньги покупают гармонайзеры, педали реверберации и лэптопы для того, чтобы программировать музыку. Простите, люди! У меня никакой электроники. Только я и мой голос. И кровь баньши.

Тем летом начали происходить странные события. Исчезла одна из фей – без всяких видимых причин. Никаких кем-то где-то найденных тел, никаких разговоров о том, что эти малоприятные существа, люди, стараются максимально осложнить жизнь тем, кто не вполне на них похож. Никаких намеков на то, что что-то происходит. Просто исчезла фея. А вообще, если серьезно, их исчезло уже четверо, и всего-то за месяц! Страшновато, с переходом в «страшно» и, наконец, в «ужасно». Поэтому я стараюсь хорошенько приглядываться и замечать, чего обычно не бывало.

Вот я и заметила парня, который пробил себе дорогу через толпу и встал прямо передо мной. Сначала заметила я, потом подключилась магия.

До этого момента я никогда не ощущала особого желания использовать темную сторону своего «я»: служить мрачным предзнаменованием или петь песню смерти, что составляло мою суть и в чем я, собственно, была сильна. Эту силу я хотела бы держать при себе. Дело в том, что мы живем в обществе; чтобы быть счастливой, совсем необязательно наслаждаться видом людей, падающих замертво, стоит тебе издать вой. Вой баньши. Однако, едва этот парень приблизился, я почувствовала, как кровь моя превращается в туман. В горле плотным комком поднялись и окрепли магические силы, столь быстрые и сильные, что мне показалось, что из-за этого комка я уже не смогу петь.

И вот, когда я выдавала все гармонии Карли Рэй Джепсен одновременно, в самой середине исполнения я и издала свой вой. Такой силы, что непременно должен был остановить его сердце и дыхание одновременно.

Но ничего не вышло.

Парень засмеялся:

– Забыла слова?

Нет, ничего я не забывала.

– А по заявкам ты поешь? – спросил он. – Спой песню любви. Для меня одного.

– Нет, – ответила я.

– Если не хочешь петь, тогда, может быть, куда-нибудь сходим? Меня зовут Трент, кстати.

Судя по его виду, он был абсолютно уверен, что я сейчас же скажу, как меня зовут, словно ямочки на его щеках давали ему полное на это право. Обломись, парниша.

– Нет, – сказала я.

– Да перестань! Просто чашечка кофе. Я ведь тоже музыкант.

Ну и что с того?

Он был красив, нужно отдать ему должное. Но он держал себя так, словно с точностью до миллиграмма знал, насколько он красив, и хотел, чтобы в силу этого обстоятельства мир постарался и сделал его жизнь как можно более легкой и приятной.

– Я вечером занята, прости, – сказала я и посмотрела на него так, что он непременно должен был побледнеть и потерять сознание. Или заплакать кровью. Или как-нибудь еще отреагировать на магию.

– А твой номер? Могу я взять твой номер телефона?

Он улыбнулся и подошел совсем близко, и его глаза мерцали почти перед моим носом.

– Обещаю, что звонить буду только по делу. Я собираю группу, и думаю, что ты бы мне очень подошла.

– Нет, и еще раз нет, – ответила я.

Он выглядел отвратительно здоровым и говорил так, что было ясно – у него никаких проблем с дыханием. Магия не работала! Что я сделала не так? Подняв с мостовой коробку, в которую мне бросали деньги, я пошла прочь.

Его голос полетел следом:

– А в чем дело? У тебя что, уже есть бойфренд? Так я же гораздо лучше!

– Отвали, – сказала я через плечо.

Дойдя до угла, я оглянулась: может быть, все-таки сработало? Нет. Живой. Черт!

Я шла домой, и мне чудилось – кто-то поет. Любовную песнь, полную желания и тоски. Я тряхнула головой и пошла быстрее.

* * *

– Ты сделала то, что полагается? – спросила Сара, с которой я вместе снимала квартиру. Она – домовой, и это наилучший вариант для соседки. Сара отлично готовит, содержит квартиру в идеальной чистоте, выгнала всех тараканов и обожает стирку.

– Думаю, да, – ответила я. – Раньше я этого никогда не делала, но, как только я увидела его, как вой сразу же вырвался из моего горла.

Я все еще ощущала власть тумана, чувствовала холод воздуха и одиночества, который не торопился покинуть мое горло, – словно то, что произошло, было не закончено и готово было вернуться.

– Может быть, он просто не понял, что ты делаешь? – спросила Сара.

– Вряд ли. Он понял, что я пела, а потом совершенно спонтанно сорвалась в вой. И его это так завело, что он сразу позвал меня пойти с ним.

– Парни иногда ведут себя еще более странно, ты же знаешь, – сказала Сара.

– Согласна, – кивнула головой я. – Но без разницы, понял он или нет. Магия не так должна работать. Может, у меня что-то сломалось?

Я потерла горло. Какая-то часть меня испытывала радость оттого, что магия не сработала. В моих магических способностях мне нравилась та их сторона, которая отвечала за пение. С другой стороны, я не особенно возражала бы против того, чтобы иметь голос, способный превратиться в оружие. Главное, чтобы я могла его контролировать, сама решать, как и когда использовать это оружие, – я не хочу даже думать о том, что, взяв высокую ноту, я, сама того не желая, вдруг отправлю кого-нибудь на тот свет в самой середине припева.

Я покачала головой и отбросила эти мысли.

– Кстати, по поводу пения, – сказала я. – Сегодня вечером в «Пурпурной силе» новая группа. Хочешь пойти?

Сара не хотела. Как большинство домовых с сильной привязанностью к помещению, в котором они живут и о котором заботятся, Сара была агорафобом. Страдала боязнью открытых пространств. Не полностью, конечно – иногда она говорила мне, как благодарна за то, что я вожу ее в разные места. И мне это приятно – она же моя подруга. А потому меня нисколько не обижает то, что иногда она говорит «нет», как случается гораздо чаще.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Не в этот раз. Я раздобыла новый рецепт, хочу попробовать испечь торт в пятьдесят слоев. А это требует времени.

В предвкушении сладкого чуда я издала звук – нечто среднее между страстным стоном и воем.

– Это чудесно! Буду счастлива помочь тебе снять пробу!

– Я знала, что всегда могу рассчитывать на твою помощь, – в тон ответила Сара.

Я усмехнулась.

– Может быть, возьмешь такси? – спросила Сара. – Сегодня еще один пропал.

– Еще один? – переспросила я. – Кто же на этот раз?

– Гоблин из Центрального парка.

– Ты серьезно?

Сара кивнула.

– И по-прежнему никаких намеков на то, что за этим стоит? – поинтересовалась я.

– До меня ничего не доходило.

Мы, феи – мастаки по части слухов и сплетен. Иначе нельзя, если тебе хватает смелости жить у всех на виду. А Сара в отношении того, что и о ком говорят, осведомлена лучше всех.

– Все обеспокоены, – закончила она.

До клуба было недалеко, меньше мили. Вечер обещал быть премилым. Но ведь этот гоблин был гораздо больше и опаснее, чем я. К тому же он мог превращаться в лошадь. Если кто-то его похитил, значит, похититель очень силен и опасен. Конечно, мне тоже было не по себе.

– Хорошо, возьму такси, – сказала я.

* * *

«Пурпурная сила» – клуб для наших. Не то чтобы мы запрещали людям приходить на наши вечеринки. Просто, если ты ничего про клуб не знаешь, тебе его и не найти. Коли у тебя нет приглашения, ты попросту пройдешь мимо того, что снаружи выглядит как заброшенная столовка, закрытая после последней санитарной инспекции, да еще и наполовину сгоревшая.

Именно поэтому я и удивилась, когда, войдя, на сцене увидела Трента. Выглядел он еще большим красавчиком. И, естественно, был жив, несмотря на все мои усилия. Да к тому же еще и пел. Стоял один, в свете прожектора, с гитарой. А вокруг грудились его поклонники и поклонницы, самые разнообразные представители нашей братии, в разной степени того, что можно было бы назвать экстазом. Конечно, ничего неприличного – никто не бросался на исполнителя, не пытался забраться ему в штаны. Но народ стоял, буквально остолбенев и онемев, с круглыми глазами по четверть доллара каждый; загорись вокруг стены – они бы и не заметили. Такой вот экстаз.

Теперь мне стало все ясно. Трент был одним из нас. Он был гэнкэн, что-то вроде инкуба ирландских корней, любитель и любимец женщин, легко заставляющий их влюбиться в него. Свой голос он использует как инструмент соблазнения. А когда я говорю «инструмент», я подразумеваю молоток или кувалду. Та, что услышит его, та, с которой он поговорит, сразу же теряет голову. И это не просто легкое увлечение. Относишься ли ты к его типу или нет, если гэнкэн скажет, что ты его хочешь, сопротивляться будет бесполезно. И, чтобы ему понравиться, ты будешь делать все, что он захочет.

Нет уж, гэнкэн – не тот тип, что мне по душе.

Прищурившись, я наблюдала за тем, как Трент поет. Голос достаточно приятный, а пел он в основном каверы самой сладенькой попсы. Любовные песенки из сериалов и развлекательных телешоу. И пел он не для кого-то одного, а разливал свой голос по всему залу, равномерно распределяя силу любовного томления между всеми. Меня это пока не задевало, но любовь, которую аудитория питала к солисту, была, вероятно, заразительна.

Слушать до конца мне не захотелось, и я выскользнула на улицу – просто удостовериться, что домой он пойдет один. Пока я ждала, в горле моем, как судьба, как неотвратимость, вновь поднялся привкус тумана. И, когда он вышел (тесная футболка и потертые джинсы), я издала вопль. Отлично понимая, что результата не последует, я все-таки исторгла из себя этот крик – чтобы не утонуть, не погибнуть.

И вновь – никакого эффекта. Черт возьми, может, я действительно вышла из строя? Ужасно!

– Ты? – произнес этот мистер Очарование. – Решилась все-таки выпить кофе?

– Еще чего! – отозвалась я.

– Если бы ты была в зале, я показал бы, как играю. Но я тебя не видел.

– Я там была, – сообщила я. – Буквально минуту. Хотя мне хватило, чтобы все увидеть. У тебя… интересные аранжировки. Народу, похоже, они понравились.

Я не отрываясь смотрела в его лицо, желая увидеть реакцию на свои слова. Нам не запрещается испытывать друг на друге нашу силу, но то, что он делал в отношении меня, отдавало пошлостью. И я хотела, чтобы он знал это.

Но лицо его даже не дрогнуло. Он просто улыбнулся.

– Приходи завтра. Сыграем и споем вместе. Я выступаю еще один вечер. У меня будет целая группа, полный отпад; и мне хочется послушать, как вы будете звучать вместе. Клянусь, публика просто умрет, когда услышит, как ты поешь.

Выходит, он тоже знал, кто я такая. Но виду я не подала.

– Звучит заманчиво. Может, и приду.

Подошло такси, и я посигналила водителю рукой.

– Еще рано, – сказал Трент. – Тебе что, очень нужно ехать?

– Да, – ответила я и открыла дверцу.

И тогда он спел одну строчку из какой-то своей ранней песни – что-то про тоску и желание быть вместе. При этом он внимательно смотрел на меня, а в финале строки сделал паузу, словно ожидая, что произойдет. Словно надеялся, что я передумаю. Но я не передумала. Забравшись в машину, я поехала домой.

– Стало быть, он знает, кто я такая, – сказала я, со ртом, набитым шоколадной крошкой и фисташками. – Кстати, мне кажется, это самая вкусная вещь из всего, что ты делала до сих пор.

– Спасибо, – отозвалась Сара. – Но, если он знает, тебе, действительно, лучше остаться дома. Не ходи петь.

– Но почему?

– Подумай! Если он знает, кто ты, то только потому, что ты своим воем хотела его прикончить. Почему же он тогда приглашает тебя с ним спеть? Вряд ли от него можно ждать чего-нибудь хорошего.

– Но он же знает, что моя магия не работает, – сказала я. – Может быть, это все кажется ему забавным? Хотя, я думаю, он тоже промахнулся. Он спел мне какую-то чушь про то, чтобы нам остаться вдвоем на ночь, но я все равно уехала.

– Отказаться не хочешь?

– Конечно, нет. Если бы я не знала, что он гэнкэн, я бы подумала, что это был отличный способ меня снять.

Сара подумала и сказала:

– Может быть, вы друг друга уравновешиваете? Любовь и смерть могут быть полной противоположностью друг другу.

– Никогда не слышала, чтобы такое бывало прежде, – сказала я.

– Я тоже, но я никогда не слышала ничего подобного тому, что ты делаешь со своим голосом.

Сара переложила торт в контейнер и похлопала по крышке. Воздух над контейнером принялся дрожать – это Сара использовала магию, чтобы торт сохранял свежесть как можно дольше.

– Все это кажется мне странным, – произнесла она. – Причем в самом плохом, а не в хорошем смысле.

– В том, что ты говоришь, кое-что есть, но…

– Какое может быть «но»? – недоуменно спросила она.

– Я чувствую нечто. Призыв. Предзнаменование. Что бы это ни было, оно понуждает меня спеть. Именно ему.

Туман, ожидая своего часа, клубился в моем горле.

– Не думаю, что все уже закончилось, – проговорила я.

– Не нравится мне все это, – отозвалась Сара.

Мне тоже не нравилось.

* * *

На следующий день, как обычно, я отправилась на улицу, играть и петь. Я ожидала, что появится Трент, но он не пришел. И вообще, не произошло ничего необычного – выть мне не пришлось, любовные песни домой меня не провожали, феи не пропадали. Только какой-то парень в строгом костюме разменял свои двадцать долларов, забрав в моем ящике мелочь, а потом, уже уходя, с неимоверно гордым видом бросил мне четвертак.

А потом я пришла домой. Но Сары там не было.

Это было странно, но в принципе ничего необычного. Что было необычным, так это включенная плита, превратившийся в уголья хлеб, который она пекла, да тревожная сирена, которая орала громче, чем я умею выть.

Такое не могло случиться ни при каких обстоятельствах. Но сгоревший хлеб говорил сам за себя. Все выглядело так, словно Сара только что ушла. Словно некто выманил ее, соблазнил покинуть безопасные стены нашей квартиры.

И тогда я все поняла.

Ведь совсем недавно мне встретился некто, чей голос способен заворожить и позвать за собой. Ему даже не нужно было входить в квартиру, знать, что именно Сара находится внутри. Спел свою песню под окном – и готово!

Я со всех ног бросилась в «Пурпурную силу».

– Трент проверяет звук, но вы в списке, проходите, – устало сказала женщина-охранник.

Внутри мне открылось зрелище, которое я никак не ожидала увидеть, – на сцене, за ударной установкой, сидела Сара. Она играла, и играла превосходно! Я была так поражена, что мне потребовался, по крайней мере, один куплет и припев, чтобы обратить внимание на остальных участников группы. На басу, в человеческом облике, играл гоблин, тот самый. На клавишных – другой гоблин, «красный колпак», а бэк-вокал, поддерживая Трента, исполняли три феи цветов – те самые, что пропали недавно.

Как только удивление отступило, я пригляделась к тому, что происходит. Кожа на руках Сары была натерта, – сплошь волдыри, как и руки гоблина-басиста. Красный колпак второго гоблина почти высох, словно его не освежали несколько недель. Он был, насколько я помнила, первым в числе пропавших. Бутоны на головах цветочных фей съежились по краям, а губы высохли и растрескались.

Гэнкэн улыбнулся и повел свою группу похищенных музыкантов дальше, к следующему куплету. Сара посмотрела на меня, как на незнакомку. И на лицах всех фей было то же выражение, что и у Сары, – полная концентрация. Если Трент своим голосом сказал им, что именно это он любит больше всего, они не остановятся, пока не получат приказ.

Они могли бы играть вечно!

– Я же говорил тебе, что у меня будет целая группа, – сказал Трент. – Они не так уж давно играют вместе, но, я думаю, потенциал налицо. Каждый из них просто обожает свое дело.

– Хочешь присоединиться? – спросил он. – Ты будешь отличным дополнением.

И он начал петь что-то об идеальной девушке, о любовном томлении. И я почувствовала нечто – не до конца, не слишком сильно, но почувствовала: где-то глубоко под кожей разливалось желание. Зародилась мысль: именно там, на сцене, находится место, где мне всегда хотелось стоять. Где я всегда желала быть.

– Внимание всем! Поприветствуем нового вокалиста! – крикнул Трент.

Зазвенели стаканы на подносе, который бармен уронил, чтобы поаплодировать. Вышибалы, стоявшие у дверей, радостно закричали и принялись топать ногами. Гардеробщик забрался на барьер вешалки и заорал им в тон. И прочие в клубе, только что занимавшиеся своими делами, побросали все, своими воплями и аплодисментами склоняя меня к тому, чтобы я присоединилась к группе и поднялась на сцену.

Я посмотрела на руки Сары, на прочих фей – похищенных, измотанных, страдающих от боли. Потом глянула на Трента, на его широкую самодовольную улыбку. Он выглядел так, будто вся жизнь принадлежит ему. И музыканты в этом ему помогали – своей игрой удесятеряли силу его магии. Как мне захотелось, чтобы он сдох!

– Давай, спой с нами! – сказал Трент. – Ты – это то, что нам нужно. С тобой наше звучание станет совершенным.

Желание подняться на сцену стало почти необоримым.

– Хорошо, иду! – проговорила я, поднимаясь и беря в руку микрофон.

– Помни, мне нужна любовная песня, – сказал Трент.

– Именно такую я для тебя и припасла.

Есть разные песни о любви. Есть такие, что напоминают брызги шампанского. Это песни о первом, робком влечении. Есть песни большого барабана и басовых струн – это песни страсти. А есть скрипичные мелодии желания и печальные фортепианные аккорды разлуки и сожаления.

А есть песни о любви, которая убивает. Баллады о смерти и о вереницах одетых в черное женщин, блуждающих по сырым холмам. И, перекрывая звуки, исторгаемые гоблином из бас-гитары, и сладкие гармонии фей, я запела такую песню.

Вой, предвещающий смерть, был моей песнью.

Холодный туман вырывался из моего горла подобно призракам, а кровь моя замерзла в венах. На сей раз я знала – моя сила и моя власть принадлежат только мне и они достигнут цели. Голос мой ревел в стенах этого убогого клуба, словно это был оперный зал. Именно так поет банши, предвещая смерть.

Я пела о любви, которая полностью поглощает влюбленного. Которая убивает и уничтожает. Я пела, целясь своим голосом прямо в его сердце.

Когда я начала петь, гэнкэн тоже пел, пытаясь построить гармонию с моим голосом; но постепенно его голос слабел, становился плоским и вялым. И чары стали спадать: феи и остальные пленники отставили инструменты, музыка стихла, и в комнате остались звучать только голоса – его и мой.

А потом – только мой. Я встретилась с Трентом глазами и поклонилась.

– Что ты сделала? – спросил он. Все еще живой. Но его магия умерла. Я чувствовала это по его голосу – голосу обычного человека. Никакой власти, никакой непреодолимой силы. Ничего.

Я помогла Саре выбраться из-за барабанов и свела ее вниз. Ее трясло, но, несмотря на слабость, она повернулась в сторону Трента и произнесла в его адрес проклятие, какого я от нее никак не ожидала услышать. Теперь Трента ждала долгая жизнь с поминутно рвущимися швами на одежде, нерасстегивающимися молниями и пересоленной, недожаренной едой. Домовые не знают жалости.

– Я просто сделала то, о чем ты просил, – сказала я. – Спела любовную песню.

Почему я верю в фей: Кэт Ховард

Я верю в фей. Конечно же, я верю в фей! Как будто кто-то сомневается. Вы можете представить себе робота, поющего балладу смерти? Может быть, и да, но позвольте задать вопрос: а не лучше ли, если вы хотите получить удовольствие от пения, все же послушать фею? Даже если эта песня остановит ваше сердце. Меня всегда восхищали баньши – с того самого дня, когда я узнала об их существовании, и лично мне феи нравятся потому, что наделены огромной силой. Как бы вам понравилась женщина с неодолимой силой голоса, которую она пытается подчинить? О да! Я обязательно об этом напишу.

Мэри Робинетт Коваль

Шум и ярость[8]

Приглушенный рев двигателей корабля вибрировал в ступнях у Джелы Дедеариан. Рядом с машинным отделением он всегда звучал более выразительно. О господи, как она устала! Ей хотелось одного: свернуться калачиком на диване в компании своей кошки и хорошей книжки. Но нет, ее смена никогда не закончится!

Обеими руками Джела потерла лицо и на минуту прислонилась к стене отсека, в котором ждал своего часа шаттл.

– Так, Океке, проверим крепления!

Океке кивнула, и ее лицо обмахнули локоны волос:

– Проверяем Большого Робота!

– Это Полномочный Представитель Дипломатической Миссии, а не какой-то там робот.

Океке фыркнула:

– Именно это я и имела в виду.

– Так и только так! – с нажимом произнесла Джела.

Капитан спустит на них всех собак, если они станут говорить о миссии без должного уважения. Но даже если бы Джела ничего не имела против политики экспансии, проводимой Консорциумом миров, само участие в миссии Дипломата Фоеникул мешало ей относиться ко всему происходящему серьезно.

– Послушайте, шеф! – произнесла Океке, отпуская стропу крепления, которую в этот момент проверяла. – Вы можете идти отдыхать.

Джела отрицательно покачала головой:

– Я в тебе нисколько не сомневаюсь, поверь. Но Дипломат Фоеникул, да будут долгими ее дни, высказала пожелание, чтобы в деле участвовал главный инженер. Так она будет чувствовать себя более комфортно.

Она широко раскрыла глаза, придавая лицу невинное выражение, и закончила:

– Потому что на всем корабле, конечно же, нет никого, кто знал бы, как закрепить Большого Робота.

– Да ее даже здесь нет! – произнесла Океке.

– Сейчас нет, но может и появиться, – отозвалась Джела, потирая лоб. – Поверь мне, как только вы отправитесь на поверхность планеты, я сразу поспешу на свидание с постелью и своей кошкой.

– Как там, кстати, ваша Сэди? – спросила Океке.

– Здорово расстроена.

Все крепления были в порядке. В проверке не было никакого смысла. Но уж если Гвадалупе Фоеникул настаивает на том, чтобы все было сделано по высшему разряду, Джеле придется работать по две смены кряду, причем не только для того, чтобы выполнять свои обычные обязанности, но и делать то, что требовала от нее Дипломат. Но зачем? Для чего? Для того, чтобы они завели в свой загон и раздели еще одну планету?

– А как дела у тебя? – спросила Джела. – Адика не против того, что ты летишь?

– Если я привезу ему сувенир, он все простит. А лучший сувенир для него – камень. У этого ребенка… Его коллекция скоро станет предметом жгучей зависти для всех геологов галактики.

– Может быть, ему удастся договориться о правах на геологоразведку…

Двери грузового отсека отворились, и в помещение впорхнула Дипломат Фоеникул, сопровождаемая своим помощником. Следом вошла капитан Афеаеки. Паутиновидные крылья Дипломата поддерживали ее в полете на уровне глаз капитана, хотя ноги зависли в добром метре над поверхностью пола. Губы капитана были плотно сжаты, что означало: она не слишком радуется происходящему. И Джела была не единственным представителем руководящего персонала, кому поручили работу, не соответствующую ее квалификации и уровню оплаты. Но только на время одной миссии. Джела постоянно об этом себе напоминала. Только на одну миссию. Если бы эта работа досталась не Джеле, кому-нибудь другому пришлось бы набивать ненасытную утробу Консорциума.

– О! Главный инженер Дедеариан? Мы готовы?

Во-первых, до отправления еще целый час. А во-вторых… Мы? Как будто Джела тоже собиралась лететь!

– Да! Вы будете в надежных руках лейтенанта Океке.

– Превосходно! – сказала Дипломат Фоеникул, сложив пальцы в кротком жесте, словно перед проповедью. – Мы на пороге великой эры союза разумных существ со всего космоса. Я надеюсь, что…

Джела улыбалась и кивала, хотя привыкла полностью абстрагироваться от речей Дипломата. Хорошо бы ошибиться по поводу текущей тирады, но Фоеникул была более чем предсказуема. Но и это не имело значения. Что действительно было важно, так это то, что Консорциум миров собирался основать на этой планете свою базу, якобы для геологоразведки. Но, по сути, Консорциуму был нужен плацдарм. Как бы ни действовала Фоеникул Джеле на нервы, отказать Дипломату в умении вести переговоры не мог никто. Даже с учетом того, что предстоящая встреча пройдет с участием Большого Робота, потому что, как она сказала, «местное население питает подсознательное уважение ко всему огромному».

Как только Робот отчалит от их корабля, Джела сможет рухнуть в постель и позволить Сэди своими пушистыми лапками размять ей натруженные мышцы под лопатками, а уж потом она даст клятву никогда больше не связываться с дипломатическими миссиями. О господи! Только бы старт прошел гладко!

* * *

Джела шла по коридору к своей каюте, скользя ладонью по гладкой стене. Не потому, что смертельно устала и боялась упасть, а потому, что она почти смертельно устала. И в этот момент на запястье сработал ее коммуникатор.

Агрессивно радостный звон пронзил ей ухо и застрял в точке позади глаза. Джела остановилась в середине коридора и зажмурилась. Вот бы упасть прямо здесь и уснуть!

На коммуникаторе отчетливо светилось имя капитана. Этот вызов не проигнорируешь. Она нажала кнопку ответа:

– Дедеариан слушает.

– Могу я попросить вас явиться на мостик?

Голос капитана Афаеаки звучал неестественно спокойно. В таком тоне она говорит с подчиненными только тогда, когда дело пахнет керосином.

Джела развернулась и направилась по коридору к лифтам.

– Уже иду. Могу ли я попросить вас дать предварительную информацию?

– Небольшие проблемы с системой управления Полномочного Представителя Дипломатической Миссии. Дипломат Фоеникул интересуется вашим мнением по этому поводу.

– Могу ли я получить более точное определение «небольших проблем»?

– Я не инженер, – ответила капитан, – но попробую.

Джела поморщилась. В голосе капитана звучало вежливое раздражение, но это, вероятно, оттого, что над плечом у нее висит эта Фоеникул.

– Спасибо. Буду благодарна за любую информацию.

– Атмосфера планеты демонстрирует необычную активность, и это искажает сигнал.

Ну, это не по ее части. Джела нажала кнопку лифта и спросила:

– Что по этому поводу говорит Конте?

– Он сделал несколько попыток исправить ситуацию, после чего Дипломат Фоеникул потребовала вашего присутствия.

– Я подключу усилитель сигнала и…

Стоит ли грузить капитана ненужной терминологией?

– Все будет хорошо, – сказала Джела. – Буду на мостике в три. Конец связи.

Когда двери лифта закрылись, Джела задала направление на мостик и прислонилась к стене. От шума и движения лифта голова ее слегка кружилась. На мгновение она закрыла глаза.

Лязг и свист открывающихся дверей заставил ее напрячься. Выходя на мостик, она оправила форменную рубашку. Конте, ответственный за системы коммуникации, перехватил ее взгляд и закатил глаза. Он знал свое дело и, вероятно, уже использовал все возможные частоты. Джела не станет оскорблять его, проверяя то, за что он лично несет ответственность.

Капитан Афаеаки, казалось, была высечена из гранита. Ее неподвижная нижняя челюсть говорила о полном отсутствии чувств, и, когда капитан отвела взгляд от Дипломата, Джела четко отдала честь. И была вознаграждена легким движением бровей капитана. Это хорошо. По крайней мере, Афаеаки понимает, в каком дерьме они возятся.

– Главный инженер Дедеариан! Благодарю вас за расторопность.

Вот оно как! Полные названия должностей! Ну что ж, хорошо.

– Капитан Афаеаки! Жду вашего приказа.

– Не могли бы вы помочь Дипломату?

Она указала жестом на Фоеникул, которая установила на мостике пульт управления. Джела считала, что для задач управления Большим Роботом отсек шаттла подходил бы лучше, но на сей раз у нее были причины…

– Конечно, капитан. Посмотрим, что можно сделать для усиления сигнала.

* * *

После третьего похода в машинное отделение – а именно поэтому она предлагала отсек шаттла в качестве оптимального места размещения пульта управления – Джела исчерпала свой репертуар уловок и хитростей. За исключением одной. Но эту она не решалась использовать, прекрасно зная, кому поручат это задание. Кроме того, если миссия провалится из-за атмосферных помех, никто не сможет ее ни в чем обвинить. Она поднялась из-за пульта управления и вытерла руки о кусок ткани:

– Ничего не выходит. А мы не можем дождаться окончания бури?

Дипломат Фоеникул всплеснула руками, отвергая саму возможность подобного развития событий.

– Вожди Кроврето ожидают нас, и они должны увидеть посадку корабля.

Вздохнув, Джела сунула тряпку в инструментальный ящик. Вождям Кроврето навешали лапши на уши по поводу того, что Консорциум превратит их жизнь в рай. На самом же деле планету просто высосут – лишат всех ресурсов, как это сделали с родным миром Джелы.

– Единственное, что мы можем попробовать, – сказала наконец Джела, – так это отправить на поверхность спутниковую антенну. Она поможет усилить сигнал.

– Превосходно.

– Но, – произнесла Джела, дождавшись, когда капитан посмотрит на нее, – но более надежным способом решения нашей проблемы было бы отправить на поверхность и сам пульт управления.

– Увы! – произнесла Дипломат. – Мы не имеем права рисковать, демонстрируя местному населению, какая я миниатюрная. Но вы внушаете мне надежду.

Конечно! Местное население в этом случае сразу же увидит, что Консорциум лжет им. Но вслух об этом Джела сказать не могла.

Подлетев ближе, Дипломат Фоеникул подняла руки ладонями вверх в знак того, что она благодарит Джелу.

– Когда вы сможете отправиться?

– Все зависит от решения капитана. Я отвечаю за весь корабль, а ваша задача может быть легко делегирована другому инженеру, например, Океке, которая уже находится на поверхности.

– Да, но Океке не смогла разрешить данную проблему, а поскольку переговоры предстоят весьма деликатные, мне нужна максимально качественная поддержка.

Дипломат Фоеникул опустила глаза и продолжила:

– Не хочу никого обидеть, конечно, но вы, конечно, видите, насколько Консорциум нуждается в вашей помощи.

Стоя немного позади Дипломата, капитан Афаеаки закатила глаза, и это удержало Джелу от резкой отповеди. Капитан понимала, насколько Консорциум «нуждается» во всех и вся. Хотя, в строгом смысле, они были независимым кораблем, отказываться от работы на Консорциум было опасно – такой отказ могли преподнести в отчетах как предательство.

– Я приказываю вам отправиться на поверхность планеты, главный инженер Дедеариан! – произнесла капитан.

– Слушаюсь, капитан, – Джела отдала честь и отправилась прочь с мостика. Нужно найти кого-нибудь, кто покормит Сэди, пока она займется самым бессмысленным в мире делом.

* * *

При обычных обстоятельствах Джела и сама отлично бы долетела до поверхности планеты, но лететь предстояло ночью, а после целой недели удвоенных смен она не была уверена, что сможет справиться со сном. К тому же, если шаттл поведет Сэл, она сможет вздремнуть по пути.

Только по изменившемуся шуму двигателей Джела поняла, что они приземлились. Открыв глаза, она выпрямилась в кресле.

– Посадка, как всегда, отличная – мягче не бывает, – произнесла она.

Щупальца Сэла от удовольствия завились в кольца.

– Благодарю вас, главный инженер, – произнес он.

– Надеюсь, вы привезли с собой книгу, – сказала Джела, отстегиваясь и выбираясь из кресла. – Все это будет достаточно скучно.

Она потянулась к люку и отворила его. Внешний воздух был прохладен и пах корицей и морскими водорослями. Океке уже шла к ним по прогалине, на которой они только что угнездились. Ее собственный шаттл, вместе с Большим Роботом, ждали на противоположной стороне. Анодированный зелено-голубой корпус шаттла являл собой разительный контраст с пышной красноватой листвой кустов, окружавших прогалину. Низкие деревья поодаль уступали место напоминающей тростник траве, а за ее зарослями лежало широкое озеро.

Резко подняв руки вверх, Джела сбросила с себя сон и принялась рассматривать город на другом берегу озера. Здания отстояли достаточно далеко от водной глади и были окружены мозаичной стеной, волнистый рисунок на которой напоминал своими изгибами щупальца Сэла. Пройдет еще сто лет, и ничто здесь не изменится.

– Шеф!

Подошла Океке; возле ее носа чернело небольшое масляное пятно.

– Мне искренне жаль, что вам пришлось спускаться.

– Начальство знает, ты не виновата, – улыбнулась Джела.

Вместе они подошли к грузовому отсеку.

– Нужно было сразу послать вместе с тобой и передатчик, – сказала Джела и замолчала – что тут еще скажешь?

– А небо-то ясное, – произнесла Океке.

– Вижу.

Джела отошла в сторону, дав Океке возможность открыть люк. Небо над ними было кристально чистым, без малейшего намека на облачность.

– Ночью тоже было чисто? – спросила Джела.

– Молнии били время от времени, но никаких облаков, – ответила Океке, хватаясь за ящик с усилителем. – Вы говорили, это все солнечная активность?

– Похоже на то, – ответила Джела, поднимая ящик с другого конца. – С корабля сияние выглядело фантастически красивым.

Открылся люк в кабине, и показалась голова Сэла:

– Я не помешаю, если почитаю на ступенях?

– Выбирайся, все нормально!

Ни в коем случае не стоит упускать возможность подышать воздухом, который ни разу не был пропущен через очиститель. Сама Джела чувствовала прилив энергии – от одного лишь чистого воздуха и естественного света.

Они отнесли усилитель к шаттлу Океке. Не то чтобы его нужно было непременно размещать в предельной близости к Большому Роботу; просто, как только система заработает, Джела оставит все на Океке, а сама вернется на корабль.

Океке усмехнулась, кивнув в сторону своего шаттла:

– Мог бы и сам потаскать эти ящики. Зря он, что ли, такой здоровенный?

– Итак, – отозвалась Джела, опуская свой край ящика. – Я имею в виду… мы должны проверить все параметры Полномочного Представителя Дипломатической Миссии.

– Разумеется, шеф! Именно это мы и сделаем.

Океке усмехнулась и занялась системой управления Большого Робота. Она установит ее за пределами шаттла – будет выполнять роль синхронизирующего реле для системы, оставшейся на корабле.

– Хотите испытать Робота сами?

Джела с удовольствием позволила бы Океке поразвлечься, но Дипломат Фоеникул настаивала на том, чтобы все делалось по высшему разряду, и лучше уж самой Джеле заняться роботом. Если что-то пойдет не так, Океке в стороне. Джела ведь именно поэтому не стала саботировать миссию – чтобы не подставить кого-нибудь из своего отдела.

– Да… да, я думаю, попробую сама. А ты можешь пока пойти поискать камень для Адика.

– Вы лучше всех, главный инженер, – произнесла Океке и кивнула в сторону озера. – Я пойду туда.

– Не торопись, время есть, – отозвалась Джела.

Не исключено, что Дипломат Фоеникул настоит, чтобы Джелу оставили на планете, – даже если она все здесь наладит. Джела активировала систему управления и, чтобы исключить любые непредвиденные заморочки, решила с нуля пройти процедуру ее калибровки. Кого она хочет обмануть? Даже работай она на самого дьявола, напортачить было бы трудно. Как говорила о ней ее матриарх: «Либо не делает вообще ничего, либо делает безупречно».

Легкий ветерок обвевал щеки, и Джела закрыла глаза, чтобы насладиться ощущением. В каюте у нее был установлен вентилятор, имитирующий неупорядоченные движения естественного воздуха, но, конечно же, это было совсем не то. Здесь ветер нес с собой сочный аромат жирной плодородной почвы и запах корицы с острым солоноватым привкусом морских водорослей. Как бы ни любила Джела космос и свое инженерное дело, на корабль она нанялась главным образом из-за планет, которые они посещали. Знай она заранее, какого рода полет капитан собирается осуществить, она бы… Что – уволилась? И нашла бы другую работу? Ни одному из капитанов не удалось бы отказаться от такой миссии – слишком опасно!

Раздался крик Океке.

Джела открыла глаза, и ее рука мигом оказалась на рукоятке бластера. На берег озера из воды выполз чудовищных размеров кальмар, который схватил Океке и держал ее теперь одним из своих щупалец.

Сэл выкрикнул что-то на своем родном языке и выстрелил в монстра из бластера. У того из-под сплетения щупалец высунулось некое подобие клюва с закорючками-зубами, само же чудовище, балансируя на извивающихся щупальцах, двинулось к Сэлу.

На той стороне озера мозаичная стена вдруг оживилась сотнями горожан, высыпавших на ее край с копьями и ружьями, в полной боеготовности. Черт побери! Об этом не говорилось ни в одном из подготовительных документов! Почему Фоеникул ничего не сказала ей про кальмара, хотя местное население о нем прекрасно знает?

Джела схватила с пульта визор интерфейса, надела его, затем вставила руки в перчатки динамического привода. Она не имеет права потерять члена своей команды. Включила систему на полную мощность.

Теперь она смотрела на все глазами Большого Робота. Система приводилась в движение ее мозговыми импульсами и мускульными усилиями. Она встала, пятнадцатиметровым колоссом возвысившись над поверхностью. Джела дорого дала бы за хороший набор вооружения, подвешенный на эту машину, но Полномочный Представитель Дипломатической Миссии таковым оснащен не был.

А если использовать что-то наподобие дубинки? Ощущая, как земля дрожит под ее ногами, Джела шагнула вперед и подхватила ящик со спутниковым усилителем.

Кальмар, наступавший на Сэла, остановился и повернулся клювом к Джеле. Или, если точнее, к Большому Роботу. Похоже, чудовище забыло, что оно все еще держит в одном из своих щупалец. А Океке свободной рукой била кальмара по щупальцу большим камнем, подобранным на берегу.

Джела замахнулась и ударила кальмара ящиком. Тот отпрянул, ошеломленный. Джеле нужно было, чтобы чудище отпустило Океке. Трудно было сказать, где у монстра самое слабое место, но ведь больше всего нервных окончаний находится в области рта! И, бросившись вперед, Джела нанесла удар ящиком по клюву.

Чудовище завертелось, молотя щупальцами по воздуху. Голова Океке моталась взад и вперед. Подняв ящик для очередного удара, Джела заколебалась. Нужно вырвать Океке из щупалец чудовища, пока то не причинило ей вреда, но у кальмара, похоже, каждое щупальце имеет собственное, независимое сознание.

Отлично! Джела набросится на щупальце, которое удерживало Океке. В конце концов, она использует не свое тело, а тело и силу робота. Понятно, что Дипломат снимет с нее голову, если эта машина будет хотя бы на время выведена из строя. Подняв ящик над головой робота, она бросила его в самый центр клубка щупалец кальмара и нанесла удар. Шесть щупалец сразу же захватили ящик. Джела отпустила свое оружие и обеими руками робота вцепилась в щупальце, держащее Океке. Включив максимальную мощность, она заставила робота рвануть щупальце.

Кальмар заметался, пытаясь сбросить робота, но Джела тянула и тянула, стараясь оторвать щупальце. Наконец, чудовище отпустило Океке, которая упала на землю и откатилась прочь. Всеми своими щупальцами кальмар обхватил Большого Робота и обездвижил его. Джела попыталась освободить машину, но стоило ей сбросить одно щупальце, как другое тотчас же приходило на помощь первому. Черт побери!

Освободиться, отрывая щупальце за щупальцем от тела робота, не удастся. Значит, нужно подумать о том, как разом решить проблему. Точка, в которой соединялись щупальца и из которой рос клюв… Там же должен быть мозг! Ограниченная в маневрах захватом чудовища, Джела сделала единственно возможную в ее положении вещь – наклонила робота и бросила его на кальмара. Оба гиганта рухнули на землю, и кальмар оказался снизу.

Напряжение, которое передавалось ей через пульт управления, ослабло, и она смогла освободить одну руку. Сама она была в полной безопасности, но ей нужно было вызволить Большого Робота – на нем держалась вся миссия. И застыла в недоумении: что же, черт возьми, она делает?

Она же понимает, что случится, если Консорциум утвердится на этой планете. Сначала получит право на разведку ресурсов. Потом право на разработку и вывоз. Следом придет черед воды. И, наконец, рабочих рук. В конце концов, от планеты останется только пустая скорлупа. Все живущие здесь станут искать работу в Консорциуме, потому что именно там крутятся основные деньги, но ради этого им придется расстаться с собственной культурой и из свободных людей превратиться в скопище теней.

Одно дело – думать об этом на корабле, где и планета, и ее обитатели являются абстракцией. А другое – здесь, в виду города, окруженного мозаичной стеной.

Если бы что-то пошло не так на корабле, под ударом оказалась бы вся команда. Но этот кальмар не имел никакого отношения к оставшимся там, в ближнем космосе. Даже если Джелу обвинят в том, что она использовала Робота без разрешения Консорциума, вина ляжет только на нее, а не на всю команду.

Джела сбросила уровень энергии, и тело Робота обмякло. Кальмар туго обхватил машину всеми щупальцами, а его рогоподобный клюв принялся шарить по поверхности экзоскелета в поисках нервного центра. Электроника сработает как надо, и, если она чуть наклонит голову, то некоторые из соединений окажутся на виду.

Гаптические сенсоры на пульте управления неожиданно вышли из строя. Джела попыталась повернуть голову, но картинка на внутреннем экране визора не изменилась. Щупальца сжимались вокруг нее.

Она сбросила визор, сделала шаг назад и теперь увидела все своими собственными глазами.

Океке и Сэл открыли огонь по кальмару. Чудовище отшвырнуло Робота, который грохнулся на землю как сломанная кукла, и обернулось к стреляющим.

Джела бросилась к шаттлу, на ходу выхватив свое оружие.

– Назад! Назад! – крикнула она.

Океке и Сэл не стали терять времени. Со спринтерской скоростью они бросились к шаттлу, в то время как Джела прикрывала их отход. Все вместе, разом, они втиснулись в люк, и Сэл, бросив свое тело в кресло пилота, сразу же включил двигатели, не дожидаясь, пока Океке и Джел устроятся на своих местах.

Мягкий, но мощный шлепок по корпусу раздался снаружи.

– Черт побери! – процедила Джела сквозь зубы.

Наверное, ей следовало убить чудище. Но она думала, что оно будет дольше забавляться с Роботом.

– Можешь поджарить его двигателями? – спросила она Сэла.

Двигатель взревел, и ускорение швырнуло Джелу на пол. Океке упала на колени, роняя капли крови из отвратительных круглых ран на руке и теле. Джела подползла к ней и, уложив на спину, проговорила:

– Держись. Мы тебя заштопаем. Просто держись.

* * *

Люк шаттла открылся. В ангаре стояли капитан и Дипломат Фоеникул. И целый отряд охранников. Джела остановилась так резко, что Сэм налетел на ее спину. Какого черта?

– Нам нужен врач, – сказала она, указывая в глубь шаттла. – У меня раненый!

Капитан Афаеаки вышла вперед. Но не успела она вдохнуть и открыть рот, как из-за ее спины вылетела Дипломат Фоеникул и, трепеща крыльями, поднялась над всеми собравшимися.

– Главный инженер Дедеариан! – заговорила она на повышенных тонах. – Вы самым непростительным образом нанесли вред интересам Консорциума.

– Вы имеете в виду то, что сделал этот чертов кальмар? – выпалила Джела. Если уж ей придется отвечать, она скажет все. – Только скажите, почему об этом чудовище ни слова не было в предварительных ориентировках?

Дипломат несколько снизилась, и между ее тонкими бровями пролегла морщина.

– Вы не имеете права задавать вопросы!

– Я и не задавала. Пока одного из членов моей команды едва не убили.

Джела покачала головой.

– Но это уже не имеет значения. Нам нужен врач, причем немедленно!

Капитан обернулась к группе медиков, стоящих позади охраны.

– Врач! За работу!

Дипломат, трепеща крыльями, взлетала выше.

– Я настаиваю, – почти кричала она, – на аресте всей команды шаттла!

– Вы… Вы настаиваете?

Нет, этого в ее плане не было. Если план был вообще.

– Я единственная, кто использовал Боль… Полномочного Представителя Дипломатической Миссии, – сказала Джела.

– Да, но когда ваш шаттл взлетел, вы сожгли это существо. Пусть и не преднамеренно, но вы дали местному населению понять, что вы победили их бога.

– Их бога? – переспросила Джела. – Так вы знали о гигантском кальмаре до того, как мы полетели туда? Именно поэтому вы предпочли остаться на корабле. И именно поэтому вам был нужен этот чертов робот.

После того, как Джела увидела раны на теле Океке, нанесенные чудовищем, она с трудом сдерживала ярость. Если бы это был не ее корабль, она плюнула бы на пол.

– Вы подвергли нас прямой опасности, поскольку не дали нам полных сведений об условиях на этой планете, хотя и владели ими.

Капитан, стоящая за спиной Дипломата, неожиданно усмехнулась с таким видом, словно только что выиграла в покер.

– Вот как? – проговорила она. – В соответствии с правилами я обязана доложить Консорциуму о факте предоставления неполной предварительной информации.

– Чтоооо?

Дипломат Фоеникул сделала в воздухе резкий разворот, но капитан Афаеаки, успев вернуть своему лицу строгое выражение, развела руками, словно беспомощная жертва неумолимых обстоятельств.

– Мне не хотелось бы этого делать, но после ареста моего подчиненного вся наша миссия окажется под самым пристальным вниманием. Вы, естественно, понимаете меня.

Несколько минут Дипломат металась у них над головами, издавая лишь свист крыльев. В бессильной ярости она хлопнула ими дважды или трижды, а потом воскликнула:

– Наказание будет неотвратимым! Такого спускать нельзя!

– Естественно, – проговорила капитан, кивнув.

И, обратившись к охранникам, приказала:

– Охрана! Задержите главного инженера Дедеариан и препроводите ее под домашний арест!

Вот за что Джела любила своего капитана. Домашний арест! Если бы Афаеаки была действительно рассержена, она отправила бы ее в карцер. Так что это не наказание, а награда.

Джела двинулась к выходу, чувствуя удовлетворение от того, что от нее несет потом. От этого запаха Дипломат Фоеникул, наморщив нос, отлетела в сторону и, таким образом, дала возможность Джеле беспрепятственно подойти к капитану.

– Прошу разрешения перед помещением под домашний арест повидать раненого члена команды, – сказала она.

– Разрешаю.

Джела оставила Дипломата Фоеникул порхать посредине ангара и вернулась в шаттл. Врач прислонил Океке к стенке и разговаривал по коммуникатору. Рядом, на полу, сидел Сэл. Когда Джела вошла, Океке взглянула на нее.

– С ней все будет в порядке, – сказал врач. – Останется приличный шрам, если она захочет его сохранить, но вообще-то все обойдется.

Врач держал Океке за руку, измеряя ее пульс.

– Сейчас прибудет команда, заберем ее в лазарет, – сказал он.

Джела присела рядом с Океке.

– Прости, что так получилось, – сказала она.

– Ничего, – ответила Океке. Она попыталась улыбнуться, но лицо исказила гримаса боли.

– Сын расстроится, что я не привезла ему камень.

– Он будет рад, что ты осталась жива, – проговорила Джела. – А этим камнем ты отбивалась от чудовища. Это же хорошо, верно?

– Разве камень сравнится с Большим Роботом?

Джела усмехнулась. Камень. Большой Робот. Наверное, не имеет значения, что ты используешь в схватке с гигантским кальмаром; главное то, что ты сражаешься до конца.

Почему я верю в роботов: Мэри Робинетт Коваль

Роботы достойны восхищения. Почему? Мы, люди, являемся существами, использующими орудия. А робот – самое совершенное орудие. Он может быть адаптирован к определенному виду деятельности и точно ей соответствовать. Мой отец работал на текстильную фабрику, которая могла снять с вас мерку при помощи светового луча, забить ваши параметры в компьютер, после чего роботы в считаные минуты шили костюм, который сядет на вас как влитой. Этот пример показывает, почему роботы столь хороши, – вы можете разработать и создать робота, который сделает что угодно.

Джеффри Форд

Экспедиция на книжный шкаф[9]

Впервые я увидел их зимой, когда у моих дверей стояла смерть, а самого меня терзали лекарства. Поначалу я решил, что это маленькие детеныши богомола, которые каким-то образом оккупировали мой дом, скрываясь от снега и льда, но потом понял, что для богомолов они слишком малы. Действительно, совершенно крохотные создания. Удивительно, как я их вообще заметил. Хотя порой мне удавалось видеть их с необычайной отчетливостью, как сквозь невидимый бинокль. А время от времени я слышал их отдаленные крики.

Я говорю о феях, крошечных существах в обличии мужчин, женщин и детей. Тоненькие, как булавки, и вполовину булавки ростом, эти создания ползали повсюду, скрывались от кошки или тащили в свои дома, сделанные в стене, мешки, полные крошек, которые они собирали на наших тарелках. Чаще всего я видел их ночью, когда пытался заснуть в углу своей кушетки в гостиной – сидя, чтобы не задохнуться. Под звук ветра, воющего за окном, при свете лампы, которая, горя на кухне, освещала всю их компанию, феи взбирались и спускались с дюн и кратеров моего одеяла – чем не лунный пейзаж? Однажды ночью они установили на моем колене флаг из драной почтовой марки и кошачьего уса – словно я был некой вновь открытой страной.

Когда я в первый раз увидел одного из этих существ, он дрался с пауком. Вы, конечно, видели этих членистоногих, которые выглядят так, словно сделаны из дерева. Так вот, в руках у маленького храбреца был шип чертополоха, и он смело атаковал арахнида, пытаясь пробиться через частокол ножек к мягкому брюшку. Впрочем, я оставался вполне безучастен. Никакого волнения. И, конечно же, я ничего не рассказал Линн, которая решила бы, что я сошел с ума. «Пусть феи занимаются своими делами», – подумал я. У меня же были более серьезные проблемы – дышать, например.

Я знаю, что вы все думаете. Но феи не были продуктом моего воображения. Например, как-то я увидел целую толпу этих существ, которая мчалась по кухонному столу. Добежав до края, они остановились рядом со стоящим стаканом. Взявшись все вместе, феи напряглись и столкнули стакан на пол.

– Ах вы, маленькие недоноски! – завопил я.

Убегая, они оставили позади себя шлейф крохотных атомов тоненького смеха. Битое стекло оказалось повсюду, и я двадцать минут убил на то, чтобы смести его. И все равно Линн на следующий день загнала в пятку осколок, который я должен был извлекать, вооружившись иглой с обожженным кончиком.

Видел я их далеко не всегда. Иногда проходила целая неделя, и мне никто не попадался на глаза. Но они, конечно, наблюдали за нами и знали, что мы думаем и делаем. Как-то я заметил двоих: один сидел с телескопом, направленным мне на нос, в то время как другой записывал что-то в переплетенную тетрадку. Мы же с Линн в это время полулежали, поклевывая носами, в креслах на залитом лунным светом крыльце, завернувшись в одеяла и потягивая вино. И я задался вопросом: почему именно теперь, когда я тяжело тащусь по направлению к старости, мне дан «третий глаз», как это называла бабушка Мейзи.

Несколько дней назад, сидя за компьютером в кабинете, я пытался сосредоточиться на истории, в которой есть сцена исчезновения некоего парня, пропавшего по причине, которую я начисто забыл. Раньше мне ничего не стоило написать, что он растворился в воздухе. Я не помнил, что у меня тогда было на уме и почему эта история имела для меня смысл.

Зимняя болезнь почти полностью лишила меня мозгов. Я стал плохо соображать и постоянно все забывал. Метафора и сравнение стали обычными словами, и меня больше не посещало волнение, вызываемое их волшебными эффектами. Темнота поглотила мою голову и грудь. Я облокотился спиной о спинку своего кресла, отодвинувшись подальше от компьютера, и обратил свой взор к книжным шкафам. Нужно было во что бы то ни стало не дать ощущению неудачи овладеть мной, и в этот момент какая-то чертова комнатная муха размером с виноградину из местного овощного магазина зажужжала возле моего левого виска, заставив меня шлепнуть себя по физиономии. Муха, тем не менее, снова напала, и я нырнул, схватив с пола журнал, с помощью которого намеревался завершить акт возмездия.

Именно в этот момент большой отряд фей появился из невысокого проема, черневшего под центральным из пяти книжных шкафов, выстроившихся в моем кабинете. Они роились как толпа муравьев, собравшихся возле куска мороженого, оброненного кем-то на залитом солнцем тротуаре. Сначала я хотел вернуться к своей истории, но потом сказал себе: «Знаешь, что? А пошла она в задницу, эта твоя история!» Скрестив руки на груди, я принялся ждать. Поначалу феи вели себя тихо, но я особо не беспокоился. Спешить мне было некуда. Ясное и сильное дыхание весны превратило зиму в ускользающую тень. Я посмотрел в окно – только солнечный свет, голубое небо да ленивое облачко. Феи издали последовательно три радостных крика, и я понял, что на моих глазах разворачивается нечто значительное.

Я не спускал с фей взгляда, однако моя концентрация периодически ослабевала. Не знаю, о чем я думал, когда мои мысли витали за облаками, но когда они были со мной, я думал о том, как славно было бы отправиться в заповедник и погулять по кольцевой тропинке длиной в две мили через золотую траву, растущую в прериях. В этот краткий миг я успел решить, что будет правильно взять с собой Нелли, мою собаку. Вот с такими мыслями я смотрел, как феи, общим числом около пятидесяти, разбившись на две группы, тащили из-под шкафа линейку, которую я потерял еще в прошлом году.

Они положили линейку на книгу Анджелы Картер «Горящие корабли», издание в бумажной обложке, которое по собственной инициативе упало с нижней полки три дня назад (иногда такое происходит – книги сами ныряют вниз). Рядом находилась толстая антология норвежских саг, лежавшая там пятый месяц. Я машинально отметил: в ближайшее время нужно будет прийти на помощь упавшим. Впрочем, размышлять об этом не было времени, потому что от толпы фей отделились четверо смельчаков, которые взобрались на книгу Картер, а потом заняли позицию на краю линейки, обратившись лицом к книжному шкафу.

Все остальные подобно потоку воды двинулись к тому норвежских саг. Они окружили книгу, развернули ее и установили таким образом, что рога викинга, изображенного на обложке, уставились прямо в центр земли. После этого феи, поднатужившись, принялись толкать книгу, и она упала всем весом включенных в нее двух дюжин саг на конец линейки, противоположный тому, где стояла отважная четверка. Совершенно естественным образом смельчаков швырнуло вверх, и они, описав параболу, спланировали на книжный шкаф. Каждый из них держал в руках шип розы.

Коснувшись стены книжных переплетов на высоте полутора полок от пола, феи вонзили острия шипов в пропыленные обложки и корешки. Один из них даже слегка порвал красную обложку «Черной дыры», изданной в твердом переплете. Как только им удалось закрепиться, они тут же привязали к шипам веревки, другие концы завязав вокруг талии.

Я не заметил этого раньше, но каждый из альпинистов имел с собой лук и стрелы, а также мотки ниток, которые были похищены, вероятнее всего, из корзины для вязания, принадлежащей Линн, и теперь висели у них на груди как патронташи.

Неожиданно я вспомнил «Тини Вини», народец фей, о котором рассказывали в воскресных комиксах газеты «Дейли Ньюс» во времена, когда я был еще ребенком. Там был один Вини, который разъезжал на индейке с седлом и поводьями, в то время как остальные собирали гигантские желуди, всего-то вдвое меньше собственного роста. Я вернулся к реальности в тот момент, когда вся четверка пустила стрелы в нижнюю поверхность полки, под которой они стояли. Стрелы воткнулись в дерево, и, забросив луки за плечо, малыши принялись карабкаться, ловко перехватывая нити руками и упираясь ногами в корешки стоящих на полке книг.

Цель их была ясна – забраться наверх, а потому я отчетливо видел трудности, с которыми им предстояло столкнуться. На следующей полке, куда они должны были каким-то образом залезть, книги стояли не в один, а в два ряда, а потому там не было свободного места, которое феи могли бы использовать в качестве плацдарма для следующего броска вверх. Им придется вонзать свои стрелы не в дерево, а в корешки, нависавшие над краем полки. Оценив, какие проворство и сила нужны для исполнения этой задачи, я покачал головой, и рука моя невольно потянулась к груди. Я искренне желал им успеха, но предался раздумьям о вечном противоборстве невозможного с потенциальным хаосом реальности. Отвлекся я от своих дум только тогда, когда один из храбрецов едва не рухнул вниз и не расшибся до смерти. Звуки его отчаянных криков болью отозвались в моем сердце.

Нитка выскользнула из рук бедняги, и теперь он висел над пропастью, отчаянно ухватившись за розовый шип, который едва держался в корешке «Слепого с пистолетом». Маленькая женщина с длинными черными волосами бросилась к нему на помощь и пустила свою стрелу в деревянную поверхность полки, нависавшей над ним. Привязав нить к своему поясу, она ринулась в пропасть, и ее, словно маятник, вынесло прямо к попавшему в беду товарищу, которого она обхватила обеими руками за талию. Тот отпустил шип, на котором болтался, и они вместе полетели через пространство, отделяющее полки от пола, в безопасное место. Я был так увлечен, наблюдая за операцией спасения, что лишь краем глаза увидел падение другого искателя приключений. Его (а это был именно «он», я был в этом абсолютно уверен, и имя его было Мишин) мизерного веса оказалось достаточно, чтобы свалить с полки на пол книгу, к которой он прикрепился. Именно так обстояло дело с феями: если вам удается понаблюдать за ними подольше, то со временем вы узнаете и их имена, и их секреты, и то, что ими движет в их стремлениях.

Я успел только повернуться и стать свидетелем того, как Мишин был раздавлен томиком «Тихих дней в Клиши». Станут ли его соплеменники извлекать тело несчастного из-под убившей его книги? Увы, они остались безучастными. Я был поражен больше, чем ожидал, одиночеством, сопутствовавшим смерти маленького смельчака. А между тем, он был женат и имел троих детей. Мишин был искусным резчиком по дереву: из зубочисток он мастерски вырезал ритуальные жезлы, на которых изображал разных фантастических животных. Я понял теперь, куда девались мои зубочистки. Представил я себе и жену Мишина, Тибит, которая, придя на рынок фей, говорит своей подруге, что жезлы, изготовленные ее мужем, можно увидеть в галерее, располагающейся у задней стенки шкафа под кухонной раковиной. Потом я представил и самого Мишина, ночью, в постели, обнимающего жену.

Наконец, я вновь перевел взгляд на маленьких альпинистов. Их троица отдыхала на верхнем обрезе книги, находящейся на опасной полке, во втором ряду. Я наклонился и вытянул шею, чтобы увидеть, что это за том, и обнаружил, что феи собрались на «Алхимике» Паоло Коэльо, книге, которую я никогда не читал и которая невесть каким образом очутилась на моих полках. Мой любимый эссеист, Альберто Мануэль, говорил, что ни за что не войдет в библиотеку, если там есть хоть одна книга этого, с позволения сказать, автора. Я подумал, что Мануэлю вряд ли удалось бы добраться до моего Коэльо, хотя при первой же возможности, конечно, нужно будет от него избавиться.

К этому моменту я знал всех фей по именам, и кое-что мне было известно про их жизни. Командовала экспедицией женщина с длинными волосами, которую звали Аспетия. Я не знал, какова цель их похода, но был уверен, что таковая имела место. Аспетия получила задание непосредственно от Магориан, Королевы фей. Из остальных ее спутников здесь были спасенный ею малыш Сопсо и парень покрупнее, Бальтазар, нахлобучивший на лысину коническую шапку с тесьмой на подбородке – такие шапочки в день рождения надевают дети. Аспетия говорила что-то ободряющее Сопсо, который из страха упасть теперь стоял, скрючившись, на коленях. Сняв со спины мешок, она достала из него запасной шип и протянула Сопсо со словами:

– Если мы не поторопимся, смысла в том, что мы забрались так далеко, уже не будет.

На следующей полке по пути вверх они нашли отличный плацдарм, поскольку здесь был только один ряд книг, да еще и задвинутых к самой стене шкафа. Это была разноцветная коллекция сказок Эндрю Лэнга, каждый том которой имел собственный цвет обложки. Книги стояли одна к одной – островок порядка в общем хаосе библиотеки. Я смотрел, как феи проходят мимо книжек разных цветов – красной, фиолетовой, зеленой, оранжевой, – и думал: а знают ли они, что эти колоссы представляют собой нечто более значительное, чем скалы, на которые необходимо карабкаться? Я представил себе огромный валун, похожий на яйцо птицы Рок, который лежит среди золотой травы заповедника, и подумал: а какая история может из него вылупиться?

День двигался к вечеру медленно и неумолимо – так же, как медленно, но методично двигались феи. Одну за другой они осматривали полки в шкафу, неторопливо, ничего не упуская из виду, несмотря на опасность упасть и разбиться. На их пути встречались препятствия – книги, которые я без всякой системы клал поверх рядов, надеясь, что когда-нибудь поставлю их на полки, на нужное место. Когда феям пришлось пересечь поверхность моего дьявольского барабана, оставшегося на полке с прошлого Хэллоуина, их тихие шажки эхом отдавались в пещерах полок. На корешке одного из романов Джорджа Смайли Бальтазар настиг и пронзил копьем, изготовленным из соломки, сахарную чешуйницу. Феи разложили костер и приготовили ужин. На костре можно было жарить, но он, слава богу, не жег и ничего не поджигал. Троица села в кружок и съела приготовленное насекомое. Пока они работали челюстями, Сопсо что-то читал из книги такой бесконечно маленькой, что можно было усомниться в ее существовании.

Закрыв глаза, я отплыл в безмятежный покой раннего вечера. Окно было приоткрыто, и легкий ветерок обвевал меня. Через несколько мгновений я, вздрогнув, проснулся и первым делом принялся искать глазами экспедицию. Увидев их, я заволновался. Бальтазар и Аспетия сражались с ожившим чудесным образом нэцкэ, изображавшим японского демона Они. Та штуковина стояла у меня на полке много лет. Ее купила мне Линн в магазинчике в чайна-тауне, через дорогу от Пекинского дак-хауса. Фигурка была сделана из какой-то смолы – дешевая имитация слоновой кости: низкорослый, плотный демон с грязноватым лицом и рогами. В правой руке он держал собственную маску, а в левой – большую сумку, и ими он пытался поймать фей. Сопсо нигде не было видно.

Когда я увидел ожившую статуэтку, голова моя закружилась, а конечности задрожали. Демон рычал и плевался. Невероятнее всего было то, что эльфы смогли отогнать демона к самому краю полки. Битва была яростной; феи до крови кололи нэцкэ длинными кинжалами, сделанными из кончиков безопасных медных булавок. Размеры демона давали ему преимущество, и несколько раз он захватывал Бальтазара и Аспетию своей маской, но каждый раз они выскакивали сквозь ее глазницы, и он не успевал переправить их в сумку. В пылу сражения малыши распевали мелодичный гимн фей, но до меня долетали лишь его обрывки. Феи кружились вокруг гиганта и, не прерывая пения, кололи его кинжалами в волосатые икры, в пальцы ног и в ахиллово сухожилие.

В одно мгновение битвы демон пошатнулся, утратил равновесие и едва не полетел вниз. В ту же секунду Бальтазар прыгнул на него, утвердился ногой на брюхе демона, схватил того за бороду и, подтянувшись, вонзил кинжал в глаз врага. Демон опрокинулся навзничь и, истошно вопя, принялся кататься по полке. Аспетия подскочила и по рукоятку вонзила свой кинжал в левое яичко демона. Тот завопил еще громче и сорвался с края полки. Бальтазар попытался отпрыгнуть туда, где стояла Аспетия, но он захватил его ногу, и противники полетели вниз вместе. Хотя Бальтазар и сломал себе шею, его праздничная шляпа нисколько не пострадала.

Аспетия подползла к краю полки и глянула вниз, чтобы удостовериться в печальной судьбе своего товарища. Если ей удастся выжить в этой экспедиции, она будет единственной, кто расскажет жене и детям Бальтазара о его героической смерти. Отойдя от края полки, она села и глубоко вздохнула. Из пещеры, образовавшейся между «Книгой назидания» Усамы ибн Мункыза и «Детством» Гарри Круза, выполз Сопсо, подошел к Аспетии и положил ей руку на плечо. Она уцепилась за нее; Сопсо помог ей подняться, и они продолжили свой путь на верхнюю полку, уже без всяких приключений. Пока они взбирались наверх, я посмотрел на лежащую на полу нэцкэ и увидел, что она вновь превратилась в безжизненную скульптурку. Неужели в нем был заключен демон? Как и почему он ожил? Искусство лицезреть фей несет с собой массу вопросов, на которые нет ответа.

Поднявшись на верхнюю полку, феи двинулись в северном направлении, к задней стене комнаты, по пути минуя фигуру Призрачного гонщика высотой в целый фут, мраморные статуэтки Ганеши, маленькую рамку с «Марками Ада» Джейсона ван Холландера, книгу писем Флэннери О’Коннор и «Богоматерь цветов» Жана Жене, которую я совершенно без всякого умысла или плана поставил рядом с «Богоматерью тьмы» Фрица Лейбера. Сверху на книгах этой полки лежал том произведений Коттона Мэзера, козырьком нависавший над полкой, по которой должна была пройти экспедиция, и смотревшие вниз глаза автора, равно как его брови, нос и напудренный парик, явились свидетелями ее прохода. Рот же проповедника, скрытый за корешками книг, был лишен этого удовольствия. На мгновение я оказался рядом с членами экспедиции, в тени этой книги, и, глядя в глаза ее автору, недоумевал, каким это образом он может отслеживать наше движение по полке.

Наконец феи добрались до того места, где последний книжный шкаф соприкасается с северной стеной. Аспетия и Сопсо нежно погладили стенку шкафа, словно она имела для них религиозное значение. Аспетия наклонилась, взяла Сопсо за плечо и, развернув, показала на обрамленную картину, висящую на северной стене в двух футах от книжного шкафа. Сопсо увидел ее и кивнул. Картину в свое время подарил мне мой друг Барни, написавший ее в своей студии у Вилообразного ручья в штате Южный Джерси. Это была вариация на тему полотна Чарльза Уилсона Пила, изображающего художника, который поднимается по лестнице вверх, только вариант Барни решен в зеленых тонах, и на нем написана всего одна фигура – призрак с желчным лицом Джона Эшкрофта, госсекретаря в правительстве Джорджа Буша, глядящего на зрителя через плечо.

Аспетия выпустила стрелу в стену как раз над картиной, потом склонилась вперед, и Сопсо забрался ей на спину. Зажав нитку, прикрепленную к стреле, в обеих руках, она шагнула вперед, прыгнула вниз и под крики Сопсо маятником полетела к картине, ударившись как раз в то место, где галстук Эшкрофта встречался с его вторым подбородком. Как только они перестали раскачиваться перед полотном, Аспетия приказала своему пассажиру держаться покрепче и начала карабкаться к верхней кромке рамы. Ее восхождение казалось мне актом магии.

В этот момент по какой-то причине я вспомнил странный звук, который в последние несколько ночей не раз слышал за гаражом – хрипящий лай, вибрирующий в ночном воздухе, напоминающий звуки из иного мира. Я представлял себе, как там, среди теней, крадется сам дьявол. Однако сосед успокоил меня, сообщив, что это всего-навсего самец лисицы в период гона. Интерес мой к этой истории иссяк, и я вновь обратился к картине. Феи достигли верхней кромки рамы и теперь отдыхали. До сих пор я так и не понял, в чем состояла цель экспедиции малышей. В стороне, на расстоянии четырех футов от изображения призрака на лестнице, висела еще одна картина. Написанная моим младшим сыном, она изображала орлоподобного Гаруду, ездовую птицу бога Вишну. Расстояние между двумя картинами, по меркам фей, было огромным. Я не думал, что они смогут преодолеть его. Но Аспетия не выказала к картине никакого интереса, а вместо этого указала наверх.

Взявшись за лук, она вложила тетиву в прорезь стрелы с закрепленной на ней нитью и прицелилась в потолок. Я проследил взглядом возможную траекторию полета и увидел, что стрела должна пронзить огромную паутину, протянувшуюся над картиной вплоть до угла северной стены комнаты. Аспетия выстрелила, я попытался отследить полет стрелы, но она промелькнула слишком быстро и ударилась в потолок. Но мое внимание привлекла не пронзившая потолок стрела, а то, что находилось рядом с ней, – большая, как виноградина, муха, опутанная тонкими нитями паутины и отчаянно жужжащая в попытках вырваться на свободу. Тут же, глянув в верхний угол комнаты, я увидел и паука на тощих ножках, с белесым толстеньким пузцом. В вожделении скорого пиршества паук двинулся вперед, надеясь в скором времени полакомиться пойманной добычей.

Я был удивлен, когда, ни минуты не колеблясь, к потолку по нитке отправился Сопсо. Он буквально мчался, покачиваясь из стороны в сторону, явно успевая к цели раньше паука. В зубах его был зажат розовый шип. Муха была плотно обернута паутиной, крылья ее были спутаны, а крики приглушены. Вибрируя нитями своей ловчей сети, паук приближался длинными прыжками. Но Сопсо первым добрался до мухи и, орудуя шипом, перерезал достаточно нитей, чтобы обхватить спину мухи ногами. Вот только теперь он висел вниз головой. Сопсо продолжал рубить нити, не обращая внимания на приближающегося паука. Я слышал звук каждой разрубаемой нити, которые опутывали муху подобно миниатюрному спунгу, южному дереву, вьющемуся по стенам и крышам домов. То, как работал Сопсо, с какой отвагой и настойчивостью он рубил паутину, заставило меня изменить мнение о нем. До этого я думал о нем как об обузе для экспедиции; теперь же Сопсо доказывал, что не зря отправился в путь вместе со всеми.

Я сидел на краешке стула, согнув шею и запрокинув голову. Сердце мое грохотало в груди. Паук отскочил, изготовившись к броску, но Сопсо не испугался, а продолжал методично взмахивать шипом в тени приближающейся смерти. Паук бросился вперед, хелицеры его сомкнулись, ноги-кинжалы попытались нанести удар, но жертва в последний момент успела ускользнуть: Сопсо перерубил последнюю нить и, не отпуская муху, полетел вместе с ней вниз. В последнее мгновение крылья мухи зашелестели и прервали падение, которое вполне могло оказаться смертельным. Мимо моего левого уха Сопсо и муха пронеслись к потолку. Аспетия и мы с пауком проследили взглядом их неровный полет. Громко жужжа, муха зигзагами передвигалась по комнате, но, когда она неслась над книжными шкафами, стоящими возле западной стены комнаты, Сопсо, опасаясь, что обезумевшая от свободы муха столкнется со стеной, спрыгнул и благополучно приземлился на том «Пиявок» Давида Албахари.

Увы, теперь Сопсо оказался в безвыходном положении. Между ним и Аспетией простирались гигантские пространства моей комнаты, и можно было даже сказать, что они находились в разных мирах. Они махали друг другу, пытались кричать, но ни один из них не слышал другого. Стрелы Аспетии вряд ли долетели бы до Сопсо, и у него с собой не было ни ниток, ни ножа, изготовленного из кончика булавки, а без них он не смог бы спуститься с высоты, на которой оказался. Теперь, даже если Аспетия, не медля ни секунды, вернется в свой поселок, поселок фей, и поднимет спасательный отряд, к моменту, когда они смогут добраться до Сопсо, тот умрет с голода. И, тем не менее, маленькая героическая фея отправилась в путь, надеясь, пусть и на слабый, но шанс. Сопсо смотрел на нее, и я видел, как печаль омрачает его лицо; у меня же сжалось сердце, и мертвенный холод пронзил мою душу.

Что мне было делать? Сердце мое всецело принадлежало отважной Аспетии и маленькому храбрецу, который был готов отдать свою жизнь за какую-то никому не интересную муху. Я подумал: как же легко я мог бы изменить их жизнь и их судьбу! Встал и подошел к книжному шкафу, стоящему у окна западной стены. Протянул руку, чтобы взять Сопсо и осторожно перенести его на пол, в то самое место, откуда началась их экспедиция. Пальцы мои сомкнулись, но малыш куда-то исчез. Минута многозначительной тишины, а затем из-под книжных шкафов донеслись колокольчики веселого смеха.

Вечером, когда мы с Линн сидели на крыльце и любовались последними лучами заходящего солнца, она наклонилась над стеклянным столом, на котором стояло наше вино, и сказала:

– Смотри.

Я присмотрелся. Линн осторожно держала что-то большим и указательным пальцами правой руки – что-то очень хрупкое, что я мог рассмотреть в неясном вечернем свете, только придвинувшись как можно ближе. Я был ошеломлен: она держала кошачий ус с почтовой маркой на конце, которая развевалась, как крохотный флаг.

Озорное выражение на ее лице заставило меня спросить:

– И давно ты про это знаешь?

Линн тихо рассмеялась:

– Довольно давно.

И ее слова разорвали тесную паутину, которой я был опутан все это время.

Почему я верю в фей: Джеффри Форд

Все истории про фей, которые я пишу (а эта – уже третья), были вдохновлены «Тини Вини», еженедельным выпуском цветных комиксов в газете «Санди Дейли Ньюс», выходившим в те годы, когда я был еще ребенком. Не уверен, что Вини были именно феями, скорее – миниатюрной расой людей, живших в саду под розовым кустом. Среди них был полицейский, банкир, китаец, моряк, клоун, ковбой, индеец и красивая женщина по кличке Модница. Они жили своими маленькими жизнями вдали от людских взглядов, помогая друг другу. Гарцевали на мышах и воевали с кошками. Я отлично помню осенний комикс, где один из Вини мчался на индейке с седлом и поводьями, в то время как все остальные собирали желуди и укладывали их в висевшие у них на спинах слинги. Что восхищало меня в те годы и что сейчас мне кажется важным в историях такого рода, так это то, что эти маленькие человечки проживают по-настоящему большие, а подчас и героические жизни. Мне мило и симпатично связующее их чувство товарищества, а также дух приключения и вызова в делах, которые мы, гиганты по сравнению с ними, считаем вполне обыденными. И это, конечно, совершенно отличный от наших представлений взгляд на жизнь. Рассказ «Экспедиция на книжный шкаф», по сути, является воспоминанием о пластмассовых солдатиках, в которые я играл много лет назад. Мои солдатики не любили воевать, но обожали пускаться в опасные экспедиции, поднимаясь в заоблачные выси по стенке книжного шкафа, пересекая бурное море на вязаном коврике или проникая в самые глухие и опасные дебри моей спальни.

Мэдлин Эшби

Рабочая тень / Теневая работа[10]

– У тебя нет души, – сказала ведьма. – Поэтому даже не заикайся о какой-либо помощи мне.

Помощник, присланный ухаживать за Сигрид, внимательно выслушал ее. Затем он аккуратно протер Софию, хрустальный шар, и Зефира, черное зеркало. Он ведь просто намекнул, совсем не желая обидеть Сигрид, что ей уже трудно самой вязать пучки шалфея и мха, и что суставы у нее побаливают, и он мог бы принести ей противовоспалительные лекарства, а затем заняться травами.

– Нельзя иметь желаний, не имея воли, – продолжала Сигрид. – А у тебя нет воли. И нет души. Ничего нет. Даже имени.

Это была старая песня, и он каждый раз, говоря с Сигрид, вынужден был выслушивать ее. Чаще всего она заводила подобный разговор в самые скверные свои дни. И у ее помощника, увы, не было контраргументов. Всякий раз, когда такое случалось, он делал пометку: нужно посоветоваться с другими помощниками, которые общались с ним в сети. У некоторых из них тоже возникали сложности с клиентами, но таких проблем не было ни у кого. Большинству приходилось убеждать клиентов: они знают, как месить тесто, помнят все слова какой-нибудь особенной песни, понимают, какой температуры должна быть вода в ванной. Ведь именно эти навыки и умения прописаны в их договоре, и они отвечают за каждый его пункт.

– Тайный народ никогда не примет тебя, – продолжала Сигрид.

Помощник Сигрид владел не таким тривиальным набором навыков и умений.

– Не хотите ли пообедать?

Этот вопрос был более безопасным. С его помощью разговор можно было перевести со скользкой темы веры в более спокойную плоскость, плоскость еды и бренных забот тела. Ведь помощник был так далек и от вопросов онтологии, и от вопросов теологии. Он считал: совсем неважно, есть у тебя душа или нет. На основе эмпирических методик было показано, что душа – это иллюзия, и разница между ним и Сигрид состоит не в том, что у нее якобы душа есть, а у него нет. Разница – в базовых характеристиках физических платформ, несущих определенный набор когнитивных, аффективных и перцептивных механизмов. У него с Сигрид различные физические потребности и, соответственно, разные запросы эмоционального характера. Так, эмоционально Сигрид остро нуждается в вере, допустим, в Тайный народ. А он, ее помощник, нуждается в том, чтобы Сигрид была счастлива.

– Мы же только что поели, не так ли?

Помощник про себя отметил: Сигрид потеряла примерно три часа. И добавил эту пометку к файлу, который позже передаст ее врачу. Вечерняя спутанность сознания – вот как это называется. Важно, чтобы у каждой вещи было имя. Сигрид говорит: только тогда, когда у чего-то есть имя – у болезни, преступления, у души, – на это можно влиять.

– Вы не голодны?

– Я этого не говорила, – ответила Сигрид.

Нахмурившись, она потерла ладонью о ладонь. Одна рука протянулась в сторону помощника. Не говоря ни слова, он протянул Сигрид банку бальзама на основе мяты и мха. Это был совсем не тот сложный крем, который принесла дочь Сигрид. Помощник, как это предполагалось, должен был выполнять все распоряжения дочери, поскольку именно дочь подписывала договор. Но в его обязанностях также был прописан деликатный пункт: по возможности избегать конфликтных ситуаций.

– Хорошо. Я поем.

Выйдя на кухню, помощник принялся размешивать ее любимый суп. Ложкой он орудовал против часовой стрелки, как этого требовала Сигрид. Имена и названия были крайне важны. Сигрид рассказала ему, что «абракадабра», одно из древнейших магических заклинаний, означало просто «То, что я произношу, я создаю».

Если следовать этой логике, то акт созидания, не содержащий имени в качестве своего компонента, должен считаться незавершенным. Его собственное имя напоминало ему маленький целлофановый пакетик с лишними элементами фурнитуры, которые остаются после сборки мебели: вроде бы не очень нужна, но как-то смущает. У Сигрид по всему дому было разбросано множество таких пакетиков, и она не давала себе труда нагибаться, чтобы поднять их. Помощник же, едва увидев такой пакет на полу, сразу же выбрасывает в корзину для мусора – вместе с прочими предметами, не имеющими никакой ценности.

Он все еще готовил, когда дом – так же, как и он, не имевший имени – сообщил ему, что приближается машина из местной дорожной и береговой администрации.

* * *

Всю историю Сигрид в самый первый день работы рассказала ему Эрика, ее дочь.

– Мама думает, что она ведьма, – сказала она. – Или священник, или нечто вроде, в том же духе. Она все еще верит в эльфов, фей, в привидения. Вы меня понимаете? Знаете о них?

– Да, у меня есть определения всех этих терминов.

Эрика рассмеялась. Резкий и глухой, смешок ее походил на хлопок в ладоши – единственный и преждевременный, – внезапно звучащий в театре, когда зал понимает, что представление провалилось. Она сглотнула.

– Так. Все. Ясненько. Просто мама верит, что может с ними общаться.

– Верить полезно, – отозвался он. – В долгосрочном режиме это благоприятно сказывается на здоровье.

Эрика, покусывая ноготь, внимательно посмотрела на него.

– Это один из возможных способов понимания проблемы, – сказала она и уставилась на свой травмированный ноготь. Потом вновь подняла глаза.

– Я просто хочу, чтобы вы кое-что поняли. Мама станет говорить с вещами и сущностями, которых в этот момент не будет рядом. И это не потому, что она сумасшедшая. Я знаю, мне не следует использовать это слово, но она – не больна. То есть не больна в обычном смысле этого слова.

– Но вы же подозреваете деменцию, не так ли?

Эрика посмотрела в окно. В этом офисе его компании было кафе – для клиентов и их помощников, чтобы они могли побеседовать и познакомиться. Что-то вроде приюта для животных. Но Эрика не притрагивалась к своему кофе уже несколько минут, и, бросив быстрый взгляд на ее чашку, он мог сказать, что ее напиток остыл.

– С ней не все так просто. Сразу не скажешь. Бывали времена, когда я подозревала…

Ее правая рука сделала какой-то неопределенный жест по направлению к голове. Помощник предположил, что она, вероятно, слишком устала. За окном по-прежнему ярко горели фонари, но дочь Сигрид пришла в кофейню в час ночи. Прошло два часа, и свет фонарей только начинал тускнеть.

Что в кофейне было хорошего, для определенной категории клиентов, так это то, что работала она круглосуточно. Помощники любой модели – медицинские сестры, строительные рабочие, шахтеры – могли быть вызваны на службу в любое время дня и ночи. Время обретало смысл только в работе, когда одна рабочая смена следовала за другой.

– Я имею в виду то, что вы назвали бы самоорганизацией. У нее этого нет и никогда не было, – сказала Эрика. – И она не всегда… не всегда правдива. Каким-то способом она адаптирует факты к своим рассказам. Несет чушь. Вы понимаете меня, верно? Чушь.

Помощник Сигрид имел общее представление об этом эксплетиве, особом слове, которое используется преимущественно как слово бранное, как способ выразить гнев или раздражение по поводу несправедливых обстоятельств или чьей-либо лжи. Но ему гораздо важнее было не определять семантические оттенки этого бранного слова, а получить от Эрики как можно больше информации об условиях предстоящей работы.

– С другой стороны, она не испытывает от этого никаких неудобств, – продолжила Эрика. – Более того, даже научилась пользоваться этим, и с немалой для себя выгодой. Уже кое-что, вы не находите?

Не согласиться было трудно. Это было, действительно, кое-что. Впрочем, в Исландии значительная часть населения вполне толерантна к предрассудкам относительно фей, эльфов и прочих волшебных созданий. Помощник Сигрид даже провел на этот счет специальное исследование, и в его материалах Сигрид фигурировала неоднократно. На эту тему она дала множество интервью, о ней частенько рассказывали каналы, посвященные путешествиям. Некоторое время она даже вела собственный видеоканал, с немалым количеством подписчиков, которые поддерживали стабильность ее финансового положения. Да и сейчас ее почитатели продолжают присылать Сигрид деньги и подарки, и именно благодаря им она смогла нанять помощника.

– Может быть, в ее действиях изначально был некий цинизм, – сказала Эрика. – Она ведь растила меня одна, вы это знаете. Но, думаю, потом она сильно изменилась и стала верить в то, что ей говорили люди.

– Люди?

Какое количество людей имела в виду Эрика? Всех людей? Или лишь определенный контингент?

– Ее последователи, – уточнила Эрика. – Они были так влюблены в нее! И, возможно, им просто был нужен кто-то вроде моей матери. У всех этих людей жизнь пошла вкривь и вкось: кого-то выгнали родители, кто-то потерял работу, кто-то детей, а с кем-то…

Дочь Сигрид задумалась и замолчала, потом отхлебнула остывшего кофе, поморщилась и откашлялась. Затем взглянула на помощника более открыто и прямо. Своими ладонями, лежавшими на столе, она, казалось, пыталась вдавить скатерть в его поверхность.

– Я провела с ней так много времени! – сказала Эрика тоном, предполагавшим, что эти слова уже не раз произносились. – Я провела с ней столько времени, что научилась отводить ей совсем небольшую роль в своей жизни. Мы с ней не самые лучшие друзья. И мы не доверяем друг другу свои самые сокровенные тайны. Но это может делать кто-то другой, верно? За соответствующую плату. Вы меня понимаете?

– Да.

– И за это я плачу вам.

– Когда бы вы хотели, чтобы я приступил?

Так все и произошло. Дочь Сигрид подписала договор, и права собственности были переданы ей. Саму Сигрид Эрика должна была привезти сюда в тот же день, но попозже – на чашечку кофе с тортом. Тогда и состоится знакомство.

Помощник помог ей накрыть стол. Он вытер край блюда, в котором лежал особый картофельный салат. Когда-то, много лет назад, его отлично готовила сестра Сигрид; в него входили картошка, соленые огурчики, майонез, сметана, горчица, соль и перец. Помощник должен запомнить рецепт. Это было блюдо, от которого Сигрид наверняка не откажется. Наконец, когда все было готово, помощник занял место возле стола и принялся ждать. Автобус привез Сигрид к входной двери кофейни точно в назначенное время.

– Не нужно ей верить, – неожиданно сказала Эрика таким же тоном, как если бы она напоминала ему о том, что он не выключил плиту.

– Это мое правило. Не верить ей.

* * *

Каждый день, если это был не день шабаша и не какой-нибудь другой праздник, выглядел для него следующим образом:

05.00 – загрузиться, извлечь обновления и установить их;

05.05 – переодеться;

05.10 – прибраться в доме;

05.40 – приготовить завтрак;

07.00 – разбудить Сигрид;

07.30 – извлечь Сигрид из состояния медитации;

08.00 – искупать Сигрид;

08.30 – накормить Сигрид;

09.15 – уговорить Сигрид поесть еще, убрать со стола и помыть посуду;

09.40 – читать Сигрид ее почту, отвечать на присланные ей письма;

11.00 – открыть посылки, рассортировать посылки, отправить благодарственные письма; если посылки отсутствуют, помочь расставить ритуальные атрибуты;

12.00 – ланч;

13.00 – уложить Сигрид отдохнуть с целью предотвращения вечерней спутанности сознания; заранее приготовить обед;

13.45 – разбудить Сигрид;

14.00 – вновь разбудить Сигрид;

14.20 – подготовить Сигрид для прогулки;

15.00 – посетить местный клуб: игры и чашечка чая;

16.45 – возвращение домой;

17.00 – соединить Сигрид с дочерью; обращать внимание на нестыковки в разговоре;

17.30 – ритуалы;

19.00 – обед;

19.40 – музыка;

20.40 – уложить Сигрид спать;

21.00 – немного подождать;

22.00 – вновь уложить Сигрид спать;

22.40 – еще подождать;

23.30 – в последний раз уложить Сигрид спать;

24.00 – дефрагментация файлов.

Конечно, от этого общего распорядка могли быть отклонения. Например, юные волонтеры из местного клуба захотят узнать, какого пола будут их дети, и Сигрид попросит их встать перед ней и повернуться спиной. Ее левая рука, которую она называет рукой принимающей, ляжет на поясничную область вопрошающей, и Сигрид станет прислушиваться к тому, что происходит внутри, как взломщик сейфа прислушивается к едва слышному шороху штифтов и пружин открываемого им замка. «Мальчик», – скажет она. Или: «Девочка». Потом она перечислит вещи, которые беременным ни в коем случае нельзя делать: например, смотреть на северное сияние или есть яйца белой куропатки.

Иногда происходили более нестандартные события: последователей Сигрид, которые готовы были причинить себе вред, нужно было связать с местной полицией, а иногда ее последователи впадали в ярость оттого, что более не могли навещать своего идола у нее дома и там оказывать ей знаки почтения лично.

В новолуние, полнолуние и дни шабашей Сигрид записывала видеообращения к своим адептам. Это были не те ритуалы, которые раньше она проводила в режиме онлайн; нет, просто медитация и размышления, приличествующие определенному времени года. Так как Сигрид в последние дни полностью посвятила себя своим богам и своему Тайному народу, то ей пришлось отказаться от публичных ритуалов и сконцентрироваться на более камерных, частных формах отправления культа. Кое-кто из ее последователей жаловался, что качество ее видео изменилось с тех пор, как она общается с гуманоидом. Другие считали, что, взяв в дом механического помощника, она предала и свое дело, и своих почитателей. Таким радикалам она на своих видео всегда демонстрировала черные турмалины, лежащие в углах ее коттеджа, а также куски шунгита в стаканах для воды.

– Мне нужно защищать себя от твоих электромагнитных волн, – сказала Сигрид своему помощнику, когда они пришли домой. – От всего, что искажает мои личные вибрации и те интенциональные волны, что я отправляю в эфир.

Посмотрев на помощника, Сигрид для верности бросила черный отполированный камень и в контейнер для воды, который был встроен в холодильник. Холодильник протестующе загудел, а стикер на его дверце и стикер на контейнере стали переговариваться на языке, понятном только помощнику.

– Вокруг нас повсюду находятся духи, – сказала Сигрид. – А снаружи – эльфы. Они непременно почуют твое присутствие. Они почувствуют твой запах на мне.

– Что это значит – чувствовать запах? – спросил помощник. – У меня нет обоняния, есть только воздушный фильтр, и он калибрирован таким образом, чтобы распознавать токсины.

Сигрид рукой сделала знак – то ли запрещающий, то ли неприличный. Так или иначе, она ушла из комнаты, а потом позвала помощника и достаточно робко попросила открыть для нее баночку драконовой крови.

* * *

Дом сообщил помощнику о неожиданном визите представителя местной дорожной и береговой администрации задолго до того, как тот действительно прибыл. У транспортного средства, которым пользовался представитель, был весьма своеобразный позывной, и о том, что он приближается, он сообщал всем перекресткам, которые должен был пересечь, и всем автобусам, мимо которых должен был проехать, за несколько мгновений до того, как это происходило. Так ли уж необходимо было иметь подобное устройство в их маленьком городе, неизвестно, но этот экипаж принадлежал серии, специально созданной для муниципальных и правительственных нужд, и, чтобы не слишком напрягать национальный бюджет, машины этой серии не стали адаптировать к местным условиям во избежание излишних издержек. Точно такие же модели двигались по Лос-Анджелесу, Боготе, Сеулу и Мумбаи. Городок, где жила Сигрид, был самым маленьким из тех, которым была знакома эта неровной формы конструкция, незаметная ни для сонаров, ни для лидаров: резкая в своих контурах и темная, как пластины черного кианита, которые Сигрид использовала, чтобы обрубать эфирные хвосты, торчавшие из ее ауры после особенно дурных снов.

Машина подкатила к коттеджу Сигрид на своих больших широких колесах. Она была хорошо воспитана, а потому предупредила помощника о своем приезде, как только ее хозяин, закрыв дверцу, направился к дому. Это позволило помощнику Сигрид открыть дверь коттеджа за мгновение до того, как представитель администрации ступил на крыльцо.

– Добрый день, сэр, – произнес помощник. – Добро пожаловать.

– О! – только и успел произнести представитель, уже поднявший кулак, чтобы постучать в дверь. Кулак, разжавшись и вновь сжавшись, опустился. Помощник провел предварительное сканирование: представитель администрации для человека своего возраста был маловат ростом, а индекс массы тела свидетельствовал о том, что в скором времени у него могли начаться проблемы. Одевался он не так, как люди, с которыми помощник чаще всего имел дело: костюм был дороже, чем нужно, и, когда помощник сверился с существующими в режиме онлайн каталогами, оказалось, что одежда вновь прибывшего не соответствует жизненно необходимым характеристикам в части сохранения тепла и адекватного уровня влажности. Большую часть своего рабочего времени представитель администрации, вероятно, проводил в городе.

– Здравствуйте, – проговорил тот. – А как…

И тут же закрыл рот, щелкнув челюстями. У него, вероятно, проблемы и с коммуникацией. Конечно же, помощник обязан был сделать так, чтобы представитель администрации чувствовал себя в доме Сигрид более комфортно.

– Отличный день, не правда ли? – произнес помощник. – Благодарим вас за то, что приехали. Входите, пожалуйста!

– О да. Спасибо!

Помощник еще шире распахнул дверь и пригласил представителя внутрь. Дверной амулет в виде высушенной куриной лапки, присланный из самого Техаса, мягко поскреб когтями о дерево закрывающейся двери. Представитель администрации, прищурившись, быстро глянул на него, а затем принялся оглядывать пол.

– Сейчас я приведу Сигрид, – сказал помощник.

Вошедший ничего не сказал, лишь уставился на бараний череп, висящий над камином.

– Вы приехали по поводу эльфийского камня, верно? – спросила Сигрид, когда помощник ввел ее в гостиную.

– Здравствуйте, меня зовут Бриньяр Йонссон, и я работаю на дорожную береговую администрацию.

– Я знаю, на кого вы работаете, – кивнула Сигрид. – Вы здесь из-за эльфийского камня? Того самого, из-за которого у вас так много проблем?

– Возможно, наш гость не откажется от чашки чая? – произнес помощник, и мистер Йонссон бросил на него взгляд, полный такой неподдельной благодарности, что помощник решил добавить его в свою базу данных.

Когда он вернулся из кухни с подносом, представитель администрации сидел, неестественно выпрямившись, на лучшей в гостиной кушетке, которую Сигрид украсила шкурой медведя, присланной ей ее адептом из Канады. Представитель сел, предусмотрительно отодвинувшись от шкуры, но не мог оторвать от нее взгляда. Он с готовностью принял чай и, не переставая поминутно вращать свою чашку на блюдечке, добавил туда сахара и молока – до нужной кондиции. Не в первый уже раз помощник задал себе вопрос, а каков все-таки вкус у чая? Сигрид управилась со своим чаем сама.

– Водите машину? – спросила Сигрид.

– Что? Да. То есть нет. Что-то вроде того, – произнес мистер Йонссон и печально усмехнулся. – Мой экипаж снаружи. Он меня привез. Я не вполне уверен в местных дорогах, а потому решил взять в поездку что-нибудь более специализированное, но, в общем-то…

– Замечательно, – произнесла Сигрид. – Пейте.

Она не сказала, что в чай добавлена дамиана, а, так как этот ингредиент не входил в реестр специализированных средств, то и помощник, с точки зрения закона, имел право промолчать. Они обменялись взглядами, что случалось крайне редко. Сигрид первой отвела глаза – они у нее были органическими и очень старыми. Помощник же мог, не мигая, смотреть куда угодно и сколь угодно долго.

– Итак, это эльфийский камень, – повторила Сигрид.

Мистер Йонссон откашлялся.

– Да, – кивнул он. – Похоже, вы знаете о проблемах, с которыми мы столкнулись, когда начали строить дорогу к новому курортному местечку.

– Я слышала, вы потеряли человека из строителей, – сказала Сигрил. – Бульдозер превратил его в блин?

Мистер Йонссон побледнел.

– Да, произошел несчастный случай. Бульдозер был автоматический, и он работал, как положено. Как такие вещи обычно работают. Ну, вы знаете.

Он бросил быстрый взгляд на помощника:

– Никого не хочу обидеть…

– Но ведь это был не первый несчастный случай, не так ли? – спросила Сигрид.

Мистер Йонссон сделал еще глоток. Его зрачки начали расширяться, а розовый цвет вернулся, разлившись по бледным щекам.

– Нет. Были, конечно, но не такие серьезные, как этот. Бывали ливни, сильные ветра. Люди заболевали, теряли разрешение на работу. Деньги не доходили. Как в любом проекте, маленькие проблемы всегда случаются. Просто…

– Просто их стало больше, верно? – Сигрид даже не скрывала своего самодовольства. – А я предупреждала ваш главный офис. Загодя.

– Мы… мы все понимаем. И именно поэтому я здесь. Мы знаем о вашем особом таланте и о том, что вы делали это раньше. То есть разговаривали с эльфами, так сказать, до начала строительства. Мы полагали, что вы могли бы приехать к нам на стройплощадку, и от нашего имени…

– Я не стану делать ничего подобного, – резко ответила Сигрид. – Этот камень был домом для многих поколений эльфов. Я не могу просить их покинуть его.

Мистер Йонссон сделал быстрое движение, на которое Сигрид не обратила внимания – слегка закатил глаза. Но помощнику пришлось заново оценить его эффект. Он не беспокоился по поводу того, что может обидеть Сигрид или навлечь на себя ее гнев. Нервничал он потому, что о его поведении могут доложить начальству. Эта сторона его работы была источником его недовольства. А его антипатия к шкурам и черепам животных проистекала не из страха, а из глубочайшего презрения.

– Ваш чай остывает, мистер Йонссон, – проговорил помощник, и тот отпил еще. Интересно, подумал помощник, а грибы к этому сорту чая Сигрид добавляла? Было бы не очень удобно, если бы чиновник из дорожной и береговой администрации вдруг стал в их гостиной жертвой галлюцинаций: пришлось бы вызывать врачей, что нарушило бы их планы на послеобеденное время. Сегодня в клубе день бинго, а Сигрид всегда везет в этой игре.

– Если бы вы просто спросили у них, что им нужно, – проговорил мистер Йонссон. – Мы же в любом случае должны будем убрать камень. Вы же можете их спросить: возможно, они пожелали бы заполучить отличный вид на океан, или быстрый доступ к общественному транспорту, или еще что-нибудь…

И здесь мистер Йонссон совершил фатальный промах – он подмигнул.

– Мне кажется, вы не слишком серьезно относитесь к своей работе, – сказала Сигрид. – Вы пришли ко мне, но это ничего не значит. В вас нет веры. В вас нет веры, а потому с вами нельзя договариваться. Нет, местное население вы можете в чем-то убедить. Но не Тайный народ.

– А разве Тайный народ голосует? – спросил Йонссон.

Чай Сигрид проник в его пищеварительный тракт, и он уже не мог сдерживать свой сарказм. В этом смысле чай был полезен. Он помогал людям говорить правду.

– Они платят налоги? – продолжал представитель администрации. – Пока они не будут делать этого, у них не будет права голоса в этом вопросе.

– Вы, вероятно, думаете, что они и не существуют? – поинтересовалась Сигрид. – А вы знаете их историю?

– Я знаю все истории.

– Историю того, как Тайный народ стал Тайным народом, – уточнила Сигрид. – Вы знаете ее?

Помощник Сигрид знал эту историю. Она рассказывала ее ему не один раз. Но мистер Йонссон выглядел по-настоящему растерянным.

– После того, как бог создал небеса и землю, а также всех морских и земных животных, вдохнул жизнь в Адама и создал из его ребра Еву, он решил навестить эту парочку в их доме в Эдеме.

Выражение на лице Йонссона в точности соответствовало позиции «замешательство» в дизайнерском стандарте. Он ехал к колдунье, а попал на урок в воскресной школе. Вера в эльфов была достаточно распространенным делом, но верить в бога – увольте, это, по меньшей мере, нелепо!

– Это случилось до того, как они вкусили яблока с древа познания, – сказала Сигрид. – Но они были обычными мужем и женой, и у них появились дети. Ева рожала, не испытывая боли, потому что их еще не наказали за непослушание. И были у них мальчик и девочка.

Йонссон попытался встать, но Сигрид протянула вперед свою шишковатую ладонь и ухватила его за запястье. Мало кто знал о силе, таившейся в ее руках. Под тонким слоем жира и пятнистой кожей прятались мускулы пастушеской лошади. В частности, именно поэтому дочь Сигрид приобрела для нее механического помощника – с Сигрид не смог бы справиться ни один из обычных социальных работников.

– Хотя Адам и Ева не осознавали, что такое нагота, они хорошо понимали, что такое грязь, – продолжала Сигрид. – А их дети были грязны. От игр, от прогулок по саду, от общения с животными. И потому, когда к ним пришел бог, Адам и Ева спрятали детей в камнях.

– Я полагаю, это можно квалифицировать как недолжный уход за детьми, – сказал Йонссон, глядя на луноподобные отметины, оставленные на его руке ногтями Сигрид.

– Но бог их все равно увидел, потому что взор его пронзает все сущее. И он наказал Адама и Еву тем, что навсегда спрятал их детей от людских глаз.

– Жестковато поступил, как мне кажется, – усмехнулся Йонссон. – Как и в случае с потопом.

– Вы никогда не относились ко мне серьезно, как я вижу, – сказала Сигрид.

Йонссон покраснел и попытался отнять руку, но ему это не удалось.

– Уверяю вас, – сказал он. – Я с глубоким уважением отношусь к той роли, которую вы играете в…

– Чепуха, – отозвалась Сигрид, отпуская его руку. – Вы даже не знаете, что означает это слово, «уважение».

Йонссон бросил быстрый взгляд на помощника Сигрид. Не в первый раз тот пожалел, что его суставы не позволяют ему пожать плечами. Оставалось лишь тихо стоять и ждать.

– Мне очень жаль, но я не хотел вас обидеть…

– Я не дам Эрике ваше имя, – неожиданно сказала Сигрид. – Она будет Эрикой Сигриддоттир, и ей не придется иметь дело с вашими бреднями.

Теперь выражение досады на лице мистера Йонссона приняло новый оттенок. Помощник, как и все, с кем он был связан в сети, сопоставлял различные органические реакции людей на пациентов, пребывавших в состоянии, подобном состоянию Сигрид. Эти реакции проявлялись через мимику, закатывание глаз, пыхтение и складывание губ в нечто, подобное улыбке, но улыбкой не являющееся. Однако у Йонссона это получалось лучше, чем у всех остальных, – годы, проведенные на государственной службе, вне всякого сомнения, подготовили его к такого рода проявлениям психического расстройства у людей, с которыми он имел дело. Без сомнения, у некоторых из этих людей была болезнь Альцгеймера, как и у Сигрид. Лицо Йонссона словно замерзло в том, что сам он, вероятно, считал улыбкой.

– Отличная идея, – сказал он, вероятно, решив подыграть Сигрид, чья память, как видно, дала минутный сбой. – Думаю, она с вами будет вполне согласна.

– Только не приписывайте эту идею себе, – продолжала Сигрид. – Она всецело моя.

– Я не мог бы и мечтать об этом, – отозвался Йонссон.

И, после недолгого раздумья, добавил:

– Возможно, мне лучше пойти.

– Осторожнее. Не ударьтесь о дверь!

Йонссон кивнул, встал и направился к выходу. Поначалу казалось, что он хотел что-то сказать помощнику Сигрид, но затем передумал. Помощник проводил его до порога.

– Я поговорю с ними, – сказала вдруг Сигрид. – Скоро поговорю. Об эльфийском камне. Может быть, они и позволят вам его подвинуть, туда, куда им понравится. Но вы должны научиться выказывать уважение тем, кто его достоин. Это всегда было вашей проблемой. Никакого уважения.

– Спасибо, – произнес Йонссон.

Йонссон бросил на помощника взгляд, пронизанный сочувствием.

– Всего хорошего, – сказал он и вышел.

* * *

Ночью, после разговора с Эрикой, на протяжении которого та послала помощнику несколько сообщений и вопросов по поводу приезда Йонссона, Сигрид выползла из своей комнаты. Особые подпрограммы предупредили помощника о передвижениях его подопечной и хозяйки, но он был готов к тому, чтобы позволить ей немного побродить по дому, хотя бы и во сне. Но та вдруг вытащила ящик из-под молочных бутылок, полный шарфов и балаклав, и принялась копаться в нем.

– Ты не сможешь пойти со мной, – сказала она сквозь прорезь в выбранной ею балаклаве, и ему потребовалась лишняя секунда, чтобы обработать ее слова. – Просто помоги мне с башмаками, а потом найди хорошую масляную лампу. С этими чертовыми светодиодами никогда не увидишь то, что нужно.

Увидев на полу разбросанные шерстяные вещи, Сигрид нахмурилась.

– И убери все это, пожалуйста.

– У нас состоится незапланированная встреча? – спросил помощник.

– Нет, – ответила Сигрид. – Но эта фаза луны хороша для общения с эльфами. Я не хочу, чтобы нас снова посетил этот чиновник дорожной администрации. Его прямо-таки распирает от токсичной энергии.

Помощник сверился с лунным календарем. Действительно, луна была полной, в той фазе, когда Сигрид обычно мучили кошмары и прочие неприятные вещи. В прошлом, до прибытия помощника, Сигрид частенько норовила выйти из дома в состоянии сна. Лунатизм – так это называется. Только свет полной луны позволяет увидеть эльфов в их истинном обличье.

– Боюсь, что не могу позволить вам пойти одной, – сказал помощник. – Ваша дочь выразила это предельно ясно, и мы втроем обговаривали это больше пяти раз.

– Ты не можешь пойти со мной, – повторила Сигрид. – Это опасно. Для тебя. Будет полярное сияние. Твои мозги просто сгорят.

Конечно, смещающиеся диапазоны электромагнитных волн могут нарушить некоторые из его функций. Другие, такие же, как он, помощники передавали по сети, что у них такое бывало. С другой стороны, вероятность того, что сегодня вечером будет северное сияние, составляет всего двадцать процентов; как и все жители города, он бы получил предупреждение, если бы опасность надвигалась.

– Тогда нас будет двое безмозглых, – сказал помощник.

Он нечасто шутил – Сигрид на его шутки не обращала внимания. Но сегодня они не обсуждали ее ошибку, а другие помощники в сети говорили, что шутки помогают завязать разговор, направляют его в нужное русло. Поэтому он ждал. Сигрид, чтобы отреагировать, нужна была пикосекунда, и за эту пикосекунду помощник смоделировал последствия своей шутки – его отправят назад, в компанию, и уничтожат. Конечно, его вклад в базу данных будет жить долго, и те адаптивные действия, которые он совершил как индивидуальность, будут учтены в качестве потенциальных дополнений к последующим разработкам. Но он уже никогда не увидит ни Сигрид, ни ее дочери, ни местного клуба; никогда не будет размешивать суп или рассчитывать точный угол, под которым нужно выстраивать кварцевые генераторы, чтобы они успешно ловили энергию равноденствия.

Но Сигрид только улыбнулась.

– Я дам тебе плетеную шапочку из шунгита. Сто восемьдесят восемь бусин защитят тебя.

Он терпеливо ждал, а Сигрид украшала его, как делала это со статуями Дзидзо и Тануки-сама, которые ей прислали какие-то последователи из Японии. Она пригладила черные шелковые кисточки по краям шапочки, а большую турмалиновую бусину развернула так, чтобы та торчала наружу и вверх своими острыми гранями – как вызов природе и небесам.

И они отправились в путь.

Несколько кварталов, и вот они добрались до перекрестка, от которого шла дорога за город, к кольцевому шоссе, проходившему через всю страну. Сигрид держала лампу повыше и размахивала маятником. Ее помощник поминутно справлялся с национальным бюро погоды по поводу северного сияния. Бюро сияния не предвещало. Взглянув на Сигрид, помощник увидел, что ее маятник показывает на восток.

– Сюда, – сказала она и двинулась через плато из застывшей лавы.

– Подождите минутку, – сказал помощник и, чтобы адаптироваться к пересеченной местности, изменил внешнюю конфигурацию: убрал кисти рук и заменил их когтями, перенастроил шаровые суставы во всех четырех конечностях, и теперь они сгибались наружу; поднял голову выше, а камеры убрал поглубже. И, кроме того, перешел на раздельный режим сканирования, включив топографическое приложение и систему ночного видения. Теперь он заранее увидит места, где Сигрид могла бы оступиться и упасть.

– Ты – единственный из всех, кого я знаю, кто одновременно может быть и лягушкой, и скорпионом, – сказала она, потрепав его по корпусу камеры, словно это была голова собаки.

– Я могу вас отнести, – напомнил он ей.

– Лучше будет, если я дойду туда на своих двоих, – сказала Сигрид.

И, тем не менее, не сняла руки с его спины, когда они, в свете полной луны, принялись пробираться вперед по камням и лишайникам. Похоже, суставы у Сигрид болели не так сильно, но, несмотря на это, помощник не стал форсировать темп передвижения.

– Когда-то ходить было легко. Как для тебя сейчас, – говорила Сигрид. – Я думала, что камни сами прокладывают мне путь. Думала, я какая-то особенная, не такая, как все.

– Не у всех есть способности к ходьбе по пересеченной местности, – напомнил ей помощник.

– Это так, – согласилась Сигрид. – Тогда у меня был легкий шаг. Наверное, и на плечи не давила такая ноша.

Помощник просканировал одежду Сигрид на предмет переносных информеров. Пусто.

– Но вы даже не взяли мобильника, – сказал он.

Сигрид усмехнулась.

– Я не это имела в виду, – сказала она, похлопав его по плечу. – Да мне и не нужен мобильник. Если что, ты вызовешь помощь. К тому же, все мои файлы у тебя.

– Я думаю, Эрика будет беспокоиться, если узнает, что вы вышли без него.

– Эрика обо всем беспокоится.

Сигрид споткнулась, и ее помощник протянул левую заднюю конечность, чтобы поддержать ее. Когти мягко зафиксировались на ткани ее пальто. Сигрид вновь усмехнулась.

– Мне кажется, я должна быть благодарна Эрике за то, что она тебя купила.

В базе данных находились некоторые способы выражения благодарности. Какие-то из них, если оперировать результатами теста, были искренними, какие-то нет. Некоторым клиентам действительно требовалась помощь, а некоторым – нет.

– Испытываете вы благодарность или нет, это не повлияет на мою способность выполнять работу, – сказал помощник. – Но я действительно хочу, чтобы вы были счастливы. И не хочу, чтобы вы были печальны.

Он так и не снял когтей с ее пальто, а она не попыталась освободиться. Вместо этого она вновь провела рукой в перчатке по корпусу камеры.

– Я не печальна, – сказала Сигрид. – Разве я так выгляжу?

– Не сейчас, – сказал помощник. – Но бывали случаи, когда я подозревал, что вы чувствуете печаль.

– Печаль – это нормально, – сказала Сигрид, двинувшись вперед, а ее помощник пошел рядом. – Настоящий враг – это отчаяние. Отчаяние – это как плохо утепленное окно. Вся непогода просачивается вовнутрь. От этого не спрятаться. Именно отчаяние я называю настоящим проклятьем. Оно пускает корни в душе – как плесень в стенах.

Помощник уже слышал нечто подобное в разговорах Сигрид с некоторыми из ее старых друзей и клиентов, теми, кто время от времени навещал ее. Все ее советы были одного плана. Конечно, для них она одевалась и зажигала свечи, а иногда выставляла мед, яблоки, хлеб и молоко; но главное, чем они занимались, были разговоры. Разговоры были самой важной частью встречи.

– Означает ли это, что мне не удастся испытать печаль либо отчаяние?

Сигрид под своей балаклавой хмыкнула. Склонила голову, рассматривая полную луну и звезды.

– Боюсь, что не удастся, – ответила она наконец.

Они продолжили движение. Помощник проверил состояние своего корпуса. Он был изготовлен из материалов, предназначенных для лунной орбиты, и способен был выдерживать экстремальный холод и жару. Но и при таких замечательных свойствах корпус нуждался в постоянном мониторинге. Ни один из предыдущих прототипов не тестировался в подобной среде.

– А Эрика не испытывает печали? – спросила Сигрид.

– Я не уверен, что смогу ответить на этот вопрос, – ответил помощник.

Сигрид замедлила шаг, а вместе с ней замедлил шаг и ее помощник.

– Это потому, что она не хочет?

– Нет. Просто мы недостаточно близки, чтобы я мог провести корректный сбор данных Я не могу говорить о том, чего не наблюдаю.

Сигрид вновь зашагала в обычном темпе.

– Мы с ней ссорились, – сказала она. – До того, как появился ты.

– Это нормально, когда родители и дети в чем-то не согласны.

– Это были жуткие ссоры. Перенасыщенные дурной энергией. Я думаю, они добавили изрядную толику негатива к моим кармическим долгам.

Помощник толком не знал, что ответить. Эрика и сама залезла в долги, купив его для своей матери, но это были совершенно другие долги. К сожалению, все доступные файлы по этой проблематике были либо туманными, либо содержали противоречия.

– Ты думаешь, Эрика счастлива? – спросила она. – Сама по себе, в городе?

– Люди, живущие обособленно, часто чувствуют себя одиноко, – сказал помощник. – Но у них также есть возможность реализовывать собственные цели, не учитывая чьи-либо еще расписания или планы. Они развивают собственные способности так, как считают нужным. С точки зрения статистики, одинокие люди гораздо более удовлетворены тем, как устроена их жизнь. Как ни странно, у них больше возможностей быть счастливыми.

– Вдовы и вдовцы, – задумчиво произнесла Сигрид. – Похоже, это самый долгий разговор из тех, что мы с тобой вели.

– Вам это нравится? – спросил помощник.

Сигрид кивнула:

– Да. Очень.

– Тогда мне тоже нравится.

Рука Сигрид некоторое время лежала на его голове. Она не похлопывала, не поглаживала его, как это обычно делают с животными. Нет, она возложила на него руку так, как поступают люди во время молитвы.

Другой рукой она указала вперед.

– Смотри!

На дороге стоял большой фургон. Старый. Вероятно, немой, лишенный всех средств коммуникации. Помощник просканировал его. Ничего. Снова включил сонар. Пусто. Фургон совсем древний: ни идентификационного номера, ни «умных» меток, ни солнечных батарей. Вероятнее всего, дизель. Внутри мерцает свет и слышна медленная музыка. Флейты.

– Подойдем и поздороваемся, – сказала Сигрид.

Изменив направление, она двинулась к фургону. Шаг ее ускорился, и ноги она ставила значительно тверже. Хотя, с точки зрения помощника, не было ничего хорошего в том, чтобы приставать среди ночи к незнакомцам, для Сигрид такое упражнение могло быть полезным. Целитель, с которым она как-то говорила в Шанхае, был бы рад.

Они подходили ближе, и музыка становилась все громче и отчетливее. Играли флейты, – нечто медитативное, даже заунывное. Помощник не отнес бы мелодию к печальным, но она звучала настойчиво и проникновенно, словно жалуясь на что-то.

Но стоило им подойти к фургону, как мелодия прекратилась. Боковая дверь открылась, и помощник увидел внутри двоих, мужчину и женщину, взрослых, но трудноопределимого возраста. Кожа их отличалась необычайной гладкостью – такая бывает только у очень молодых или очень богатых людей. Мужчина носил окладистую ухоженную бороду, а женщина – корону из кос. Сидели они на подушках вокруг низенького столика. Сам фургон был обшит деревянными панелями, словно миниатюрный дом. Над столом чуть покачивалась лампа, а со стен свисала кухонная утварь. Помощник слышал о таких экипажах, но воочию увидел впервые.

Мужчина отложил флейту, сделанную из березы, и спросил:

– Кто-нибудь из вас играет на луре?

– Легкие мои уже не способны к этому, – ответила Сигрид, с удивительной ловкостью забираясь в фургон.

И, указав пальцем на помощника, добавила:

– А он не умеет.

– Как это грустно, – проговорила женщина.

И, обратившись к помощнику, сказала:

– Пожалуйста, заходите.

Сигрид нахмурилась, переводя взгляд с мужчины на женщину и обратно.

– Вы уверены? Он очень… очень тяжелый. Батареи и все прочее.

– Кварц, медь и золото, я уверен, – сказал мужчина.

– Все из награбленного! – воскликнула женщина, просияв лицом, и захлопала в ладоши.

Произведенный ею шум разбудил двух огромных пушистых котов, которые дремали в гамаке, подвешенном к боковому окну. Помощник увидел, как они раскрыли глаза, продемонстрировав совершенно одинаковые золотистые радужки. Один кот лениво потянулся, затем оба вновь улеглись.

– Он и энергию, верно, берет у солнца.

– Мой красочный слой позволяет мне это делать в ясные дни, это верно, – сказал помощник.

Иногда было полезно вмешиваться в разговоры людей, напоминая им таким образом, что он здесь и слушает.

– Прошу вас, оставьте свою застенчивость за порогом, – сказала женщина-путешественник. – У нас много места, и никого не смущает ваш вес.

Забраться в фургон означало перебросить вперед задние ноги и использовать голову в качестве точки опоры. Но сделать это было нетрудно, и вскоре помощник уже смог поднять вверх свои камеры и посмотреть на хозяев.

Сигрид устроилась на подушке. Помощник увидел стоящую на столе бутылку вина, а рядом – блюдо с фруктами, сыром и консервированной рыбой. Хозяева фургона ужинали.

– Не хотите ли вина? – спросила женщина у Сигрид.

– Мне нельзя, – ответила та. – Лекарства.

Женщина прищелкнула языком и вздохнула.

– А немного еды?

– Может быть, позже, – ответила Сигрид. – Мне уже тепло.

– В путешествии лучший спутник, а в жизни источник утешения, – сказал мужчина, открывая бутылку и наливая себе и женщине. Потом поднял стакан и кивнул помощнику:

– За спутников.

– Спасибо! – кивнул помощник.

– У вас есть имя? – спросила женщина.

– Нет, у него нет имени, – быстро сказала за него Сигрид.

– Так нельзя, – покачал головой мужчина. – Имена важны.

– Сигрид тоже так говорит, – согласился помощник, – но мне позволено иметь только серийный номер.

Хозяева фургона весело засмеялись, и их смех вызвал странный резонанс в замкнутом помещении, а голоса слились в совершенной гармонии: бас и дискант, ночь и день. Вероятно, это самое происходит с людьми, которым выпало жить вместе долгие годы. В общей базе данных была информация о парах, которые десятилетиями жили бок о бок и так часто говорили об одном и том же, что со временем у них отпадала необходимость в разговорах.

– Вам нужно имя, – сказал мужчина.

– Не нужно ему имени, – возразила Сигрид. – Он – не индивидуальность. По ночам он делится своими воспоминаниями с другими машинами.

Сигрид нахмурилась.

– Вы ведь знаете – он не реален.

– Люди верят во многое из того, что не является реальным, – сказал мужчина. – В привидения, гоблинов, в бога.

Женщина отхлебнула вина и протянула руку за виноградом.

– Реальным может стать только то, что ты любишь. Как в той книжке про плюшевого кролика.

– Но часто мы любим, не будучи уверенными, что нас любят в ответ, – добавил мужчина. – Это и есть вера, не так ли? Не знаешь, не уверен, но все равно настойчив и постоянен в своей любви.

Помощник не опознавал этих людей – их лица не были включены в базу данных, и, что совсем странно, у них не было электронных устройств, которые могли бы прийти помощнику на помощь. Но Сигрид, похоже, знала их. Может быть, они с Эрикой просто забыли ввести их в базу? Похоже, они и жили в этом фургоне, что означало, что они часто путешествовали. А ведь Сигрид знала множество людей. Последователи у нее были по всему миру. И ничего странного нет в том, что ее везде узнавали.

– Я об этом не задумывалась, – сказала Сигрид.

Потом повернулась к помощнику и спросила:

– А ты хотел бы иметь имя?

– Я бы не возражал, – ответил он. – Вы же даете имена своим остальным инструментам.

– А вы относитесь к ее инструментам? – спросила женщина.

– Я полагаю, что соответствую одному из определений этого термина, – ответил помощник. – Я сворачиваю вязанки и плету метлы, устанавливаю сферы, отмеряю травы и смолы для фимиама, расставляю свечи и лампы, а еще…

– Это не одно и то же, – перебила его Сигрид. – Он кое-что делает, но он не в деле.

Помощник не был уверен, что расслышал то, что сказала Сигрид. Нечто странное в синтаксисе этой фразы мешало увидеть в ней смысл. Но перебивать Сигрид и расспрашивать было бы грубостью. В том, что касается такого рода действий, существуют четкие лингвистические протоколы.

– Значит, вы не друзья, – сказала женщина.

Сигрид нахмурилась. Взглянула на своего помощника, затем перевела взгляд на хозяев фургона.

– Что вы сказали?

– Друзья не могут быть инструментами, – сказала женщина. – Только тогда, когда он станет чем-то большим, чем инструмент, он сможет стать вам другом.

– Но друг – спутник – гораздо лучше в пути, чем самый полезный инструмент, – добавил мужчина. – Лучше, чем меч, чем палка. Даже чем крепкая пара обуви.

Сигрид пребывала в явном замешательстве. Помощник решил, что вряд ли она находится в большем тупике, чем он сам. Сигрид никогда не сможет быть другом тому, у кого нет души, а про отсутствие души у него она высказывалась со всей определенностью.

– Наверное, нам пора, – сказал он. – Сигрид! Не хотите ли вернуться домой?

– Да, Сигрид! – сказал мужчина, наклонившись к ней через стол и поставив стакан. – Куда бы вы хотели отсюда поехать? Мы могли бы взять вас туда, куда вы пожелаете.

– Мы смогли бы повидать новые места, новых людей, – добавила женщина. – Всех и каждого из нас.

Выражение лица Сигрид соответствовало модели «страх». Но пока помощник наблюдал за ней, все изменилось. Ее открытый рот закрылся и изобразил улыбку, а в уголках широко поставленных глаз заиграли морщинки.

– Я решила, что в конце концов выпью вашего вина, – сказала она. – И поем вашей еды.

– Мы очень любим делиться тем, что нам принадлежит, – сказала женщина, наливая Сигрид вина.

Мужчина же наложил в тарелку Сигрид сыра, рыбы и винограда.

– Хорошо, что у нас всего вдосталь, – сказал он.

Рука Сигрид зависла над виноградом. Она подняла голову и своими ясными и чистыми глазами взглянула на помощника. Аккуратно прикусила виноградину. Пурпурный сок потек по ее узловатым пальцам. Сигрид протянула руку. Сенсоры помощника дали ему понять, что она пишет что-то на поверхности его корпуса.

– Сигридссон, – прошептала она. – Твое новое имя будет Сигридссон.

– А теперь посмотрите, – сказал мужчина, указывая на открытую дверь фургона.

Помощник так и сделал. Он не был уверен в том, на что он должен был смотреть. За дверью простиралась покрытая кусками застывшей лавы пустошь, а за ней – океан. Щетинистая серая пустыня в обрамлении черной бездны. Он видел и, одновременно, не видел; каким-то образом большая часть его функций была сосредоточена на том, что сказала Сигрид. Она дала ему имя.

– Смотрите внимательно, – сказал мужчина. – Что вы видите?

И вдруг, совершенно неожиданно, Сигридссон увидел это. Дорога в небо. По краям она была покрыта рябью, словно полоса возмущенной воды, оставленная большим кораблем. Дорога была широкой и полной света, как будто по ней шла процессия людей с лампами в руках. И, наконец, он смог ответить на вопрос, который ему никто и не подумал задать.

– Как это прекрасно! – сказал Сигридссон. – Как все это прекрасно!

Почему я верю в роботов: Мэдлин Эшби

Я люблю роботов. Я написала о них целую трилогию. Может быть, это оттого, что мой отец, когда я была в третьем классе, показал мне «Бегущего по лезвию». Но, поскольку меня воспитали как католичку, да еще и отправили потом в иезуитский университет, меня всегда более всего занимал вопрос веры в человека. Для меня не существует разницы между верой в изначальное достоинство органического человеческого существа и верой в достоинство существа синтезированного. И, кроме того, откуда мы можем знать, что окружающие нас человеческие существа в действительности – настоящие люди? Я не хочу сказать, что они обязаны быть роботами. Но ведь они же могут оказаться серийными убийцами, расистами, женоненавистниками или людьми, которые вас самого не считают человеческим существом. Каковы ваши гарантии? Если дело только в том, что вам посчастливилось получить органическое тело, то этого мало. На этом нельзя строить доверительные отношения. Многие из наших соплеменников, носящих органические оболочки, не задумываясь, ранят и убивают себе подобных. Ваши шансы значительно улучшаются, если с вами рядом находится робот со встроенной системой «обнаружения человечности» – при условии, конечно, что в расчет приняты и предрассудки программиста.

К чему я веду, так это к утверждению, что приписывание роботу человеческих достоинств – системы ценностей, потенциала, способности ко всему деликатному и радостному – есть акт веры. И мне кажется, что человеческие существа постоянно реализуют этот акт по отношению друг к другу. Общественный договор основан на чем-то более значимом, чем добрая воля. И мне кажется: неважно, что вы допускаете – существование фей, души или возможность лучшей жизни, – в вас живет именно эта вера.

Джим К. Хайнс

Второй поворот налево, затем – прямо[11]

До этого дня я никогда не встречала Гвен Акерман, но, когда я увидела ее, несущую мешок с мусором к ящику на противоположной стороне парковки, язык ее тела показался мне знакомым. Это была женщина, чьи мысли и дух витали далеко-далеко.

Чтобы Гвен заметила меня, мне пришлось выйти вперед и встать перед ней. Я протянула потертую карточку.

– Меня зовут Анжела Дэвис. Я ищу людей, которые похитили вашу дочь.

Она моргнула. Потом взгляд ее сконцентрировался на карточке.

– Не понимаю, что частный детектив из Америки делает в Лондоне, но полиция велела…

– Оставаться возле телефона и дать им возможность вести поиск? Наверное, вам сказали, что первые сорок восемь часов имеют решающее значение?

Я взглянула на часы.

– Это было тридцать шесть часов назад, верно?

– Вы знаете, кто забрал Клевер? – спросила она.

И кому только пришло в голову назвать ребенка именем растения?

– Думаю, что знаю. Ребенок исчез, когда вы всей семьей гуляли в Кенсингтон-гарденз, так? Ваш муж дома? Я бы хотела поговорить и с ним.

Гвен начало трясти, словно она была не женщиной, а домом, готовым рухнуть под напором стихии.

– Он ничего не видел, – промолвила она. – Отошел, чтобы купить нам всем чего-нибудь попить. Он считает, что это я виновата. Клевер бросилась прочь, и я не смогла ее остановить. Теперь он со мной не разговаривает.

– Большинство браков не выдерживает потери ребенка, – сказала я.

Тактичностью я никогда не отличалась, а потому, особо не церемонясь, продолжила:

– Мне нужно, чтобы вы рассказали мне о деталях, которыми не делились ни с полицией, ни с репортерами. В новостях было сказано, что Клевер побежала, чтобы полюбоваться цветами. Не было ли там чего-нибудь странного? Может быть, звучали колокольчики? Или какие-нибудь блестки, которые исчезли по приезде полиции?

Глаза Гвен расширились, и она уставилась на меня как на нечто, внезапно возникшее из воздуха.

– Похоже на пыльцу, которую рассыпали по цветам, – уточнила я. – Должна была сверкать на солнце.

Нечто подобное я нашла в комнате своей дочери восемь лет назад.

– Да-да, по цветам, – прошептала женщина. – И по стволам деревьев. Цветы вишни выглядели так, словно их окунули в позолоту. Я думала, что мне это просто показалось.

Я сжала кулаки. Она там была.

– А с Клевер все в порядке? – шепотом спросила Гвен. – Кто забрал ее, мисс Дэвис? Что они собираются с ней сделать?

– Она жива, – сказала я, превозмогая дрожь. – Более жива, чем была до этого.

– Я не понимаю.

Ничто из того, что я только что сказала, не сможет этого изменить.

– Мне нужно знать, как с вами связаться. Я позвоню, как только найду Клевер.

Гвен отстранилась.

– Вы… вы ничего не сказали об издержках. Почему вы это делаете?

Колокольчики. Выстрелы. Сверкающая пыль, похожая на крохотные упавшие звезды.

– Потому что Клевер – не единственная девочка, которую она забрала.

* * *

Не знаю, видели ли вы когда-нибудь карту человеческого сознания. Врачи иногда рисуют карты других частей человеческого организма, и ваша собственная карта может быть очень интересной, но попробуйте заставить их нарисовать карту сознания ребенка: это не просто спутанное сознание, но сознание, пребывающее в состоянии непрерывного изменения. На этой карте вы увидите зигзаги – подобные температурным скачкам на вашей больничной карточке, и эти зигзаги, вероятнее всего, представляют собой дороги, пролегающие через остров; ведь Нетландия – это чаще всего именно остров… На эти волшебные пляжи дети, играя, вытаскивают свои рыбацкие баркасы. Мы с вами тоже бывали на этих островах и до сих пор слышим шум прибоя; но нам уже не высадиться на том берегу.

Дж. М. Барри

* * *

За последние несколько лет я трижды приезжала в Кенсингтон-гарденз, пытаясь разыскать Лилиан и ту, которая забрала ее.

Феи, колонизировавшие этот парк много веков назад, давно покинули его. Кто-то из них отправился за ним в Нетландию. Другие разыскали тропинки, по которым почти не ступала нога человека. Намеки на их присутствие я находила в диких лесах северо-западной Канады, в заброшенном шахтерском поселке Колманскоп в Намибии, и даже в гренландской вечной мерзлоте.

Была только одна причина, по которой стоило сюда вернуться: она охотилась на него так же, как я охотилась на нее.

Через ночную темень я пробралась к статуе Питера Пэна. Бронзовые звери и феи карабкались по пню, установленном в основании статуи. На пне стоял сам Питер, играющий на волшебном рожке.

Говорят, что фея на самом верху пня – та, что с обожанием смотрит на Питера – это сама Динь-Динь.

Полосы красной краски исказили вечно юное лицо Питера. Они залили его глаза, и высохшие капли свисали с век как слезы. Стилизованные переплетенные буквы Н и Д украшали грудь статуи.

Запах краски висел в воздухе. Где они прячутся?

– Я знаю, что ты смотришь за мной. Я знаю, что ты забрала Клевер.

Ни ответа, ни привета. Я отошла от статуи и принялась вглядываться в ветви деревьев.

– Я знаю, – продолжала я, – что ты прилетаешь в Кенсингтон-гарденз каждую весну. Я знаю, кого ты ищешь и почему никогда не найдешь.

В отдалении вдруг раздался тоненький звук колокольчика – тихий-тихий, едва слышный. Я бросилась было в том направлении, но тотчас же опомнилась. Так я ее не найду. Слишком много здесь тропинок, незаметных взгляду смертного человека, скрытых для всех, кроме Найденных Девочек и их предводительницы. Их богини.

Я села в траву. Как долго я ждала! Говорила с таким количеством родителей! Кое-кому мне удалось вернуть дочерей, но это были банальные случаи – из разряда споров за право опекунства. Но их радость и выражения благодарности не трогали моего холодного сердца, а деньги вызывали лишь горькое разочарование.

Маленькая девочка примерно семи лет от роду появилась из-за деревьев. На ней была изорванная зеленая футболка, а черные волосы курчавились и полны были веточек, листьев и цветочных лепестков. Кончики пальцев были окрашены красным.

– Кто ты? – спросила девочка.

Сильный французский акцент. Интересно, как давно она находится среди Найденных Девочек? Несколько месяцев? Лет? Могли пройти и десятилетия.

– Анжела Дэвис. А как зовут тебя?

– Этуаль.

Она скрестила руки на груди и посмотрела в сторону статуи.

– Питер твой друг? – спросила она.

– Нет.

– Ты полицейский?

Я с трудом сдержала смех.

– Разве я похожа на полицейского? – сказала я, раскинув руки, чтобы Этуаль было легче разглядеть мой старый балахон с капюшоном, футболку, рваные, местами выцветшие джинсы и кроссовки с разными шнурками.

Из теней вышли еще девочки. Когда я минуту назад смотрела на деревья и за деревьями, там никого не было. Теперь передо мной стояло более дюжины детей в возрасте от четырех до шестнадцати лет. Старшие держали в руках самодельное оружие, главным образом толстые палки с резными рукоятками на одном конце и камнями или острыми шипами на другом. У тех, что поменьше, и оружие было полегче – кухонные ножи и рогатки. Одна девочка размахивала вилкой для барбекю и строила мне угрожающие гримасы.

Я внимательно рассмотрела каждую, но Клевер среди них не было. Не было и Лилиан, моей потерянной девочки.

Вновь раздался отдаленный звук колокольчика. Этуаль склонила свою головку. Я тоже попыталась прислушаться, но меня подвели и мои старые уши, и слабые познания в языке фей.

– Расскажи нам, как найти Питера, – потребовала Этуаль.

Я посмотрела на статую.

– Послушай-ка, Этуаль! А не рассказывала ли она вам его историю? Как Питер покинул свою мать и стал жить с феями в Кенсингтон-гарденз? Как увел их отсюда? Оказывается, недостаточно просто искать Нетландию. Важно, чтобы и Нетландия искала тебя. Питер и Нетландия связаны между собой. Пока Питера нет, Нетландия затихает, ожидая его возвращения. Полностью она оживает лишь тогда, когда он с ней.

Звон стал более резким, более сердитым. Мой взгляд скользнул за спины девочек, в темноту деревьев. Я представила себе этот маленький яростный огонек и обратилась к нему:

– Долгие годы я пыталась понять, почему ты осталась здесь. Почему не вернулась в Нетландию, чтобы попытаться найти его там?

– Где он? – повторила Этуаль.

– Это потому, что Нетландия соткана из человеческих снов и воображения. Твои Найденные Девочки способны мечтать и видеть сны. Они могли бы помочь тебе найти путь в Нетландию. Но, чтобы попасть туда, нужен Питер – как ключ и компас. Без Питера ты навечно останешься здесь.

Чтобы найти путь назад, ей действительно нужен Питер. Так же, как мне нужны девочки, чтобы найти ее.

Новый взрыв яростного звона. Этуаль и ее подружки наставили свое оружие на меня и приблизились.

– Я нашла его, – сказала я. – Я видела, как он смеется, танцует и летает. Видела, как он одаривает надеждой сердца детей и заставляет сердца их родителей сжиматься от предчувствий. Как и ты.

Я отправляла свои слова в темноту и была вознаграждена вспышкой золотого света.

– Я возьму тебя к нему, – почти крикнула я. – Но взамен ты отпустишь Клевер Акерман и Лилиан Дэвис.

Голосок Динь-Динь прозвенел из-за деревьев:

– Ты глупая ослица! Они могут уйти, когда пожелают. Но они остаются потому, что любят меня.

– Я знаю, – отозвалась я.

Найденные Девочки не были бандой. Они были участницами культа. Они поклонялись Динь-Динь. Они были бы рады убить меня, если бы им приказала сделать это их богиня. Единственный способ вернуть Найденную Девочку ее родителям – это утащить ее, несмотря на ее крики, плач и сопротивление. Чем дольше продолжался этот сон, чем больше было желание летать…

– Приведи их ко мне, и я отведу тебя к Питеру.

Теперь я была окружена со всех сторон. Я попыталась не обращать внимания на зуд между лопаток – в том месте, куда в любое мгновение могло вонзиться что-нибудь острое. Если моя тактика не сработает, я могу навеки остаться в Кенсингтон-гарденз.

Я рассмеялась, надеясь, что они не распознают мой страх и отчаяние.

– Он не приезжал в Лондон несколько десятков лет, – сказала я. – Без меня вам его никогда не найти.

– Завтра, – сказала фея голосом, похожим на звук треснувшего колокольчика. – Приходи завтра вечером, когда большие часы пробьют одиннадцать. Я приведу девочек, а ты отнесешь меня к Питеру.

* * *

Голос ее был так тих, что поначалу я не разобрал, что она говорит. Но потом до меня дошло: она говорила, что может поправиться, если дети будут верить в фей…

Но она никогда не благодарила тех, кто верил.

Дж. М. Барри

* * *

Сон прятался от меня так же искусно, как скрывавшаяся в листве фея. Я пыталась усыпить себя, расхаживая по тесному пространству своего номера в мотеле; я приняла лошадиную дозу снотворного; но ни ходьба, ли лекарства не успокоили бури, поселившейся в моих мыслях. Темные тучи нетерпеливого волнения клубились в моей голове, и время от времени их разрезали белыми вспышками молнии страха.

Позвонить маме Клевер я пока не решалась – все могло еще и сорваться!

Потом я подумала: не позвонить ли отцу Лилиан? Но сама мысль об этом принесла новые волны страха и отчаяния, и я метнулась от нее прочь, как испуганное животное скрывается от надвигающегося урагана. Вместо этого я перенесла свои мысли на детей.

Пропавших Мальчиков Питера Пэна никогда не искали. Их никто не любил. Они выпадали из своих прогулочных колясок или убегали, и, если никому не приходило в голову их хватиться, их забирал Питер Пэн.

С Найденными Девочками все было наоборот. Динь-Динь похищала их из вполне добропорядочных семейств, у родителей и прочих родственников, которые любили девочек и заботились о них. Она забирала детей, готовых любить и получать любовь взамен. Динь-Динь питалась их любовью. Питалась их верой и надеждой.

Конечно же, их она не любила. Феи способны испытывать зараз только одно чувство.

Может быть, именно поэтому девочки и оставались около Динь-Динь. Ее холодность заставляла маленьких пленниц все настойчивее пытаться понравиться фее, в надежде, что однажды она одарит их своей любовью. Если они будут служить ей беззаветно и преданно, думали девочки, Динь-Динь, может быть, посмотрит на них глазами, полными тепла и нежности. А потом унесет с собой в полет между облаками – не на поиски этого Питера, а ради чистого удовольствия ощутить на щеках холодный туман облаков и свежесть ветра.

Эта преданность, эта вера была основой бессмертия Динь-Динь. Вера излечила ее много лет назад от яда капитана Крюка. Но вера Найденных Девочек была еще сильнее. И, пока они верят в Динь-Динь, никто не сможет ее остановить.

Застрелите ее, и рана мгновенно затянется; бросьте в огонь, и вера излечит ожоги; отрежьте ей руки или ноги, и они либо прирастут, либо вырастут заново, как хвост ящерицы.

Я была тому свидетелем, однажды, много лет назад. Раздался единичный выстрел, взметнулось облачко золотой пыли, и брызнула кровь. Динь-Динь кувырком летела на землю, но на полпути ожила и, подобно золотой комете или падающей звезде, умчалась прочь, посмеявшись над теми, кто пытался убить ее.

Схватив горсть салфеток, я промокнула свое влажное лицо.

Привести Лилиан домой – лишь полдела. После стольких лет она наверняка забыла свою настоящую семью. Я должна была подготовиться, потому что моя дочь станет изо всех сил бороться, чтобы остаться с Динь-Динь. Даже после того, как фея исчезнет, Лилиан опять попытается убежать. Она будет плакать, уснет со слезами на глазах, а потом, проснувшись, заплачет вновь, поняв, что мир волшебства и сказки остался во сне. И свою ненависть к реальному миру она выплюнет мне в лицо.

Клевер исчезла всего пару дней назад. Ей проще будет вернуться к прежней жизни. Возможно, она напрочь забудет время, проведенное среди Найденных Девочек, и будет воспринимать это событие как сон или прочитанную где-то историю. Но Лилиан! После всего, через что прошла моя маленькая девочка, она ко мне уже вряд ли вернется.

Я резко ударила кулаком в стену, пробив лист гипсокартона и поранив костяшки пальцев. Боль отодвинула в сторону слезы и отчаяние, помогая мне сконцентрироваться на главном. Все это время меня питала вера в то, что я найду Динь-Динь. Что я вновь увижу свою дочь.

Вера – это все, что у меня осталось.

* * *

– Кто такой этот капитан Крюк? – спросил он, и в его вопросе о главном враге звучал неподдельный интерес.

– А ты не помнишь? – спросила она с удивлением в голосе. – Не помнишь, как убил его и спас наши жизни?

– Стоит мне убить, и я сразу же забываю об убитом, – беззаботно ответил он.

Когда же она высказала робкую надежду, что Динь-Динь обрадуется, увидев ее, он спросил:

– А кто такая Динь-Динь?

– О Питер! – воскликнула она ошеломленно.

Но даже когда она все объяснила, он так ничего и не запомнил.

– Слишком уж их много! – сказал он. – Я думаю, она такая же, как и все остальные.

Дж. М. Барри.

* * *

Когда на следующий вечер я вернулась в Кенсингтон-гарденз, голова моя гудела от клубка полузабытых ночных кошмаров. Дойдя до подпорченной вандалами статуи Питера, я попыталась успокоиться. Когда я глубоко вдохнула, я была одна, но, когда выдохнула, вновь оказалась в окружении.

Найденных Девочек теперь было гораздо больше, чем вчера. Сколько? Пятьдесят? А может, сто? Всех рассмотреть я не смогла. Некоторые спустились с неба, другие вышли из теней под деревьями.

Динь-Динь слетела сверху и устроилась на плече Этуаль. Девочка расцвела – ей была оказана честь!

Фея ничуть не походила на тот образ, в который верили люди современной механизированной цивилизации. Чтобы не путаться в больших крыльях, похожих на крылья насекомого, ее белые волосы были коротко пострижены. Белая гладкая кожа буквально светилась в лунном свете. На ней было полупрозрачное платье в коричневых тонах, пронизанное жилками как старый лист дерева. Золотая пыль слетала с обнаженных рук и ног. Даже я почувствовала, как в моей душе зашевелились восторг и благоговение.

Когда Динь-Динь заговорила, все девочки разом смолкли.

– Где Питер? – спросила она.

– А где Лилиан и Клевер? – вопросом на вопрос ответила я.

Динь-Динь взмахнула рукой, и две Найденные Девочки вывели вперед связанную пленницу. Ее рот был замотан грязным куском ткани, а влажное лицо отражало свет, струящийся от феи. Она плакала от страха, вызванного тем, что ее забрали из семьи? Или это был страх навсегда потерять эту маленькую богиню?

– А где Лилиан?

– Две девочки за одного мальчика – это нечестно. Меняю Клевер на Питера.

– Питер Пэн стоит сотни девочек, – сказала я, подойдя ближе и надеясь, что фея не захочет мне навредить. Не рискнет – кто тогда покажет ей путь к Питеру?

– Кто знает, когда он в очередной раз вернется в этот мир, – продолжала я. – А пока он все забывает – так же, как забыл тебя.

Динь-Динь превратилась в яркий сполох огня, выстреливший в сторону моего лица. Не слишком ли далеко я зашла? Она остановилась в своем полете буквально в миллиметрах от меня, и я почувствовала ветер от ее крыльев и горько-сладкий запах пыльцы, слетавшей с ее кожи.

– Я заставлю его вспомнить. Я заставлю его поверить!

Она взяла локон моих волос и растянула его, словно удавку.

– И он заплатит за то, что бросил меня.

– Он обещал навестить Венди и ее потомков, но вся семья давно уже уехала. Их нет в Лондоне, и его тоже. Но он вернулся, Динь-Динь. Он вернулся, и я нашла его. Отдай мне Лилиан…

Мой голос дрогнул, но я продолжала:

– И я отведу тебя к нему.

Динь-Динь отлетела в сторону и сделала круг в воздухе.

– Здесь все мои Найденные Девочки, – сказала она. – Но никто не помнит имени Лилиан. Может быть, она взяла другое имя? Ищи сама, если хочешь.

Я почувствовала себя так, будто она сбросила меня со скалы, напрасно хваталась за камни, пытаясь удержаться, – слова феи превратили их в пыль.

Я заставила себя подойти к ближайшей девочке и посмотреть ей в лицо. Прошли годы. Лилиан могла вырасти, а могла остаться и в том возрасте, когда однажды вечером я потеряла ее. От первой девочки я отошла ко второй, потом к третьей.

– Ты лжешь! – сказала я. – Ее здесь нет!

Динь-Динь рассмеялась:

– Ты что, не узнаешь свою собственную дочь? Все это время ты меня разыскивала, а сама забыла, как выглядит твой ребенок?

Я не забыла, черт бы тебя побрал! Я помнила гладкую коричневатую кожу Лилиан, ее веснушчатые щеки, падающие на плечи волнистые черные волосы, ярко-голубые глаза. Она всегда старалась скрыть шрамы на правой руке – там, где ее покусала соседская собака.

Я двигалась от одной девочки к другой, и холодное тоскливое чувство поднималось во мне: моей дочери здесь нет.

– Лилиан! Где ты? – воскликнула я.

– Мне все это надоело! – проговорила фея. – Отведи нас к Питеру. Вспомнишь все по пути.

Окружающий мир рушился, запирая меня глубоким рвом чистого безумия. Я наклонилась к Клевер:

– Ты знаешь, что Динь-Динь с ней сделала?

Клевер пнула меня ногой.

Эти была хитрость. Динь-Динь играла со мной. Она спрятала Лилиан.

– Она ничего не знает, – вдруг воскликнула фея. – Убейте ее.

Найденные Девочки сгрудились вокруг меня. Одна из них разрезала путы, стягивавшие руки Клевер, и вложила ей в ладонь заостренную ножовку с рукояткой из изоленты. Клевер зарычала и бросилась на меня.

– Стойте!

Прости меня, Питер!

– Я отведу вас к нему.

* * *

Феи странные существа, и Питер, который знал их лучше, чем кто бы то ни было, частенько поколачивал их.

Дж. М. Барри

* * *

Четыре Найденные Девочки, подхватив меня за руки и за ноги, подняли в воздух.

– Летим на запад, – крикнула я, вглядываясь в лица Девочек в поисках Лилиан. – Так быстро, как только можете.

Мы летели все быстрее, поднимаясь все выше и выше. Огни Лондона потускнели позади нас и погасли. Мы пролетели над Редингом, Бристолем и Кардиффом, после чего огни цивилизации уступили место холодному ветру и черным волнам океана.

Мы быстро мчались в ночном небе: впереди, как сияющий метеорит, летела Динь-Динь, за ней – девочки, державшие меня за одежду и не дававшие упасть, а потом – все остальные. Я по очереди изучала своих спутниц, пытаясь понять, с помощью каких волшебных плутней от меня скрывают правду.

Подобно косяку рыб, несущемуся вперед, мы несколько часов летели, следуя за ветром, луной и звездами. Это было похоже на сон, более реалистичный, чем сама реальность. Несмотря на то, что степень моего отчаяния все усиливалась, какая-то часть меня страстно желала, чтобы этот полет длился вечно.

Но вскоре из темноты выросли огни другого берега. Мне было нетрудно определить наш курс над Северной Америкой – к цели нас вел мой мобильник со встроенным джи-пи-эс. И вот мы приземлились в центральном Огайо, на самой середине полуразбитой дороги, которая вилась сквозь стоянку для трейлеров.

Когда мы шли к нашей цели, залаяло несколько собак. То тут, то там в окошках показались лица, но никто не вышел, чтобы остановить нас.

И вот я встала перед двухсекционным зеленым трейлером, рядом с которым был припаркован видавший виды внедорожник. Найденные Девочки направились было к дому на колесах, но я преградила им путь, раскинув руки в стороны.

– Где Лилиан?

Динь-Динь, минуя меня, пролетела к окну. На задвинутой занавеске мелькал силуэт мальчика, размахивающего игрушечным мечом. Мальчика, который все позабыл.

– Ты глупая ослица! Что за игры ты устроила? Это вовсе не Питер!

Я едва слышала слова Динь-Динь, не будучи в силах отвести глаза от этого волшебного мальчика, который, увлеченно делая выпады мечом, прыгал и приседал за окном. Я придвинулась ближе, пока мои руки не коснулись холодной алюминиевой поверхности трейлера. Динь-Динь ничего не видела, но я-то знала, что это за мальчик.

Найденные Девочки нехорошо засмеялись, и две из них схватили меня за руки. Я не сопротивлялась. Пусть они убьют меня и разрежут на части – тогда я снова смогу летать. Улечу от всего и всех и найду свою Лилиан.

Внутри трейлера мужской голос спросил:

– Пит, ты уже почистил зубы?

Прыжки прекратились.

– Да, пап.

Раздался другой голос – женский, со строгими нотками:

– Питер…

– Хорошо, хорошо.

Если тени под силу изобразить послушание, то тень Питера сделала это. Мальчик поспешил к умывальнику и зубной щетке.

Как бы я хотела стать феей! Маленькой и способной переживать зараз только одно чувство, одно ощущение. Динь-Динь вряд ли за всю свою жизнь хоть раз имела дело с такой мешаниной смятения и горя, желания и боли, что обрушилась теперь на меня, словно огонь из тыквы Хеллоуина.

– Ты солгала!

– Да, – прошептала я.

– Кто там? – позвал мужчина, отец Питера. Его голос я знала во всех оттенках – любви и нежности, боли и страдания, безразличия и беспомощности.

Занавески разошлись в стороны. Я присела.

Динь-Динь и Найденные Девочки мгновенно исчезли. Обняв себя ладонями за плечи, я, незамеченная, прижалась к борту трейлера.

Занавески вновь закрылись, появились Найденные Девочки, но я их почти не видела, пребывая в том состоянии между сном и явью, где видения и реальные объекты плясали и гонялись друг за другом в вихре бесконечной игры.

Лилиан здесь не было. И все эти годы… я не искала. Я старалась убежать.

Подошла Этуаль, поигрывая дубинкой.

– Наказать ее? – спросила она.

– Вы не можете этого сделать, – прошептала я.

Подняв голову, я ждала.

– Она сумасшедшая, сломленная жизнью старуха. Пусть живет дальше, купаясь в своем безумии.

Но, когда они стали исчезать, друг за другом растворяясь в воздухе, я вдруг проговорила, не думая:

– Постой! Не бросай меня, Динь-Динька!

Фея подлетела ко мне.

– Как ты назвала меня?

Осколки памяти прорвались сквозь полузабытье.

– Когда-то я звала тебя «Динь-Динька»!

– Ты говорила, что я забрала твою дочь, – сказала Динь-Динь, подлетев ближе и заглядывая мне в глаза. – Но ее нет среди моих Найденных Девочек. А вот ты среди них была.

Это были самые жестокие слова из тех, что могла произнести фея. Если бы Динь-Динь забрала Лилиан, у меня был бы шанс вернуть ее. Но фея не делала этого. Правда пронзила меня как стрела и бросила на землю, оживив воспоминания, от которых я так долго пыталась скрыться. Зуммеры больничного оборудования. Бледная, опавшая кожа. Предохраняющая от пролежней пудра, рассыпанная по коже Лилиан.

– Мы жили в доме на окраине Колумбуса, – глухо проговорила я. – Я была дома с Лилиан. Она упала с лестницы и ударилась головой. Так и не проснулась.

Больше месяца мы оставались с ней в больнице, молились и надеялись на чудо.

– Малышка Анжела! Я помню тебя. Ты была так счастлива со мной! Никаких правил, никаких уроков и хороших манер! Посмотри, во что ты себя превратила!

Я снова стала ребенком, и щеки мои горели от стыда.

– Кто там в трейлере?

– Мой сын. Я назвала его Питером.

Стыд мой стал еще острее. Когда я ушла, ему было одиннадцать месяцев. Слишком маленький, чтобы меня помнить.

– Бедная глупая ослица! Ты собиралась отдать мне своего сына?

– Нет!

– Тогда это был обман?

– Нет… Я просто не знаю.

Я забыла собственного сына. А может быть, какая-то часть меня помнила его? А может быть, со мной играло в последнюю игру мое безумие? Чтобы Динь-Динь, поняв, что это не Питер Пэн, приказала своим Найденным Девочкам убить меня и тем положила конец моим страданиям?

– Я помню ночь, когда мы потеряли тебя. Мы взяли четырех девочек, но человек с ружьем подстрелил тебя. И меня. Но твоя вера позволила мне улететь.

Я оставалась с Динь-Динь несколько десятилетий, нисколько не взрослея и не стараясь повзрослеть. Когда я вернулась в обычный мир, моих родителей уже давно не было в живых. Меня перевозили из одного приюта в другой, пичкали огромным количеством разноцветных пилюль под разговоры о моей депрессии и психозе, а также о том, что мне пора забыть мои детские фантазии о свободе и полетах.

Медленно-медленно я выпрямилась и посмотрела на Найденных Девочек. А вот и Клевер. Я вспомнила горе, туманившее глаза ее матери.

Впервые за долгие годы моя голова прояснилась. Я быстро протянула руку и обхватила пальцами стройное маленькое тело феи. Блестящая пыльца с ее кожи попала на мою. Я оживила в памяти те мечты о свободе, невинности и любви, которые жили в моей душе, когда я пребывала среди Найденных Девочек, не зная, что такое боль и горе, – и полетела.

* * *

Второй поворот направо, а потом все прямо и прямо – до самого утра. Именно так, говорил Питер Венди, можно было добраться до Нетландии; но даже птицы, у которых есть карты и которые с ними сверяются на каждом ветреном углу, не могли бы найти ее, следуя этим инструкциям.

Дж. М. Барри

* * *

Найденные Девочки пытались меня преследовать, но я все вспомнила. Вспомнила, как летать, как маневрировать между деревьями, как пользоваться силой и скоростью ветра и вихрей. Я уворачивалась от них, смеясь сквозь слезы, а они отставали одна за другой, неспособные угнаться за мной.

Динь-Динь извивалась в моей ладони, пытаясь вырваться, но я сжала ее покрепче. Убить я ее не могла, но бессмертие не предохранило бы ее от боли от сломанных костей.

Теперь под нами простирался другой океан, а вокруг нависали соленые грохочущие облака. Внизу лежал остров. Трудно было понять – мы ли снижаемся или же остров летит нам навстречу. Да и какая разница?

Я приземлилась на прогалине, устланной отполированными ветром и дождями гранитными плитами, такими гладкими, что они походили на холодное стекло. Розовые лепестки сыпались с небес, тая и превращаясь при соприкосновении с камнем в красные пятнышки. Со всех сторон нас окружали плакучие ивы. Ветер шелестел в их ветвях.

Я разжала ладонь, и Динь-Динь, выскользнув из нее, отлетела подальше.

– Это же Нетландия. Но как…

– Не совсем так, знаешь ли. Нетландия – это воображаемая страна детской мечты и ребяческих страхов, – сказала я, отходя в сторону. – А сюда я сбежала, когда умерла моя Лилиан.

С каждым шагом оживали мои горе и кошмары. Влажный бриз нес острый запах антисептика. Сквозь ивовые ветви я видела тени мечущихся врачей, их пальцы заканчивались иглами, с помощью которых они пытались спасти Лилиан.

– Я никогда не могла до конца забыть тебя, – сказала я. – А сколько врачей говорило со мной, сколько таблеток они в меня впихнули! Все напрасно. Когда Лилиан сделала меня матерью, ты вернулась в мои сны. Я была тебе не нужна, но теперь я стала бояться, что ты заберешь ее. Ночь за ночью я просыпалась, чтобы удостовериться, что Лилиан лежит в своей кроватке. Потом, в больнице, я просыпалась, чтобы послушать, дышит ли она. Я и теперь просыпаюсь по ночам, но забыла, зачем.

– Мне не нравится это место! Забери меня отсюда!

– Не хочу.

Здесь я могла забыть. Здесь я могла летать. На этом острове я была Питером Пэном. Ключом и компасом, хозяином и пленником.

– В прошлый раз мне потребовалось много времени, чтобы вернуться.

Я так и не сделала этого. Во всяком случае, если даже и сделала, то не до конца. Мои мысли и воспоминания оказались слишком тяжелыми, и кое-что пришлось оставить. То же, что я взяла с собой, я перемешала как куски мозаики, плохо подходящие друг к другу.

– Все те годы я боялась, что ты заберешь Лилиан. Но, если бы ты это действительно сделала, я могла бы вернуть ее. Вот такую историю я рассказывала сама себе.

– Я разрешу тебе вновь стать Найденной Девочкой. Ты будешь летать, танцевать и играть. Будешь верить и будешь счастлива!

Я остановилась и сказала:

– Я слишком старая.

– Но это не так уж и важно. Все можно изменить.

И тут я поняла, что Динь-Динь больше не сердится. Да, ее ярость скоро вернется, но теперь для ярости в ее маленьком теле не было места. Остался только страх.

– Ты сможешь стать одной из моих деток. А я снова стану тебе мамой.

Была ли я счастлива? Я помню – мне совсем не хотелось покидать ее. Я плакала и кричала той самой ночью, когда Динь-Динь оставила меня.

Но я помнила и тех девочек, которых мы похитили в ту ночь, а также человека, который отчаянно пытался помешать нам.

Когда он нашел меня, горе и ярость все еще оставались с ним, но прибавилось и новое чувство – сострадание. Он отвез меня в больницу, позаботился о том, чтобы за мной ухаживали как следует. Он никак не угрожал мне, не пытался причинить боль. Он просто попросил… Он умолял сказать ему, где он сможет найти своих детей.

А я не могла помочь ему – так же, как не смогла помочь Лилиан.

Помню, как я кричала, когда у Лилиан остановилось дыхание. Теперь, слушая вой ветра, я поняла, что с той самой ночи я ни на минуту не переставала кричать.

Резко развернувшись, я встала прямо перед Динь-Динь.

– А интересно, – спросила я нарочито беззаботным тоном, – сколько времени им понадобится, чтобы забыть тебя?

Фея вспыхнула гневом. Я же полетела прочь, маневрируя между ветвями ив. Динь-Динь старалась не отставать, но я отлично знала это место, все препоны и закоулки, все ветки, что могли бы зацепить и остановить нас. Увернувшись от их жадных когтей, я взлетела над лесом, прикрыв глаза от внезапно хлынувшего дождя.

И совсем скоро звон колокольчиков позади меня стих.

* * *

Конечно, Нетландия в те годы считалась выдумкой, но теперь она стала вполне реальной.

Дж. М. Барри

* * *

Найденные Девочки ждали в темноте, окружив трейлер. Когда они поняли, что я вернулась одна, то бросились врассыпную. Те, на ком еще оставалась блестящая пыльца, упорхнули, как птички. Остальные попрыгали в высокую траву, как кролики.

Я бросилась к Клевер и швырнула ее на газон в самом конце стоянки. Она пыталась сопротивляться, но я схватила ее за запястье и вырвала лезвие из ее руки.

Она дралась, пиналась, кусалась и плакала. Я же обхватила ее обеими руками и прижала к своей груди, чтобы она не смогла причинить себе вреда. Клевер попробовала расцарапать мне руки, но я только крепче обняла ее и принялась ждать. Прошли минуты, а может быть, и часы, и, наконец, время уничтожило волшебные свойства сверкающей пыльцы.

– Я хочу летать, – с яростью в голосе прошептала Клевер.

– Я знаю, – ответила я.

Никто из нас уже никогда не полетит.

– Твоя мама попросила найти тебя, – продолжила я. – Они скучают по тебе. Ты их помнишь?

Клевер задрожала и спрятала лицо в изгибе моей руки.

Потом посмотрела на трейлер. Я знаю, где был Питер и кем он стал. Но я не могла туда вернуться. Во всяком случае, пока. Слишком много оставалось родителей, похожих на Гвен Акерман. Слишком много семей, в которых плач не прекращается ни на минуту. Слишком много потерявшихся испуганных девочек, которых ждет трудное возвращение домой.

Новая цель пустила корни и проросла в холодном камне моего сердца. Я не смогу за них совершить их путешествие, но я могу быть их компасом. Я могу им помочь, и я им помогу.

Пока же я сидела, обняв Клевер. Две Найденные Девочки, плачущие на плече друг у друга.

Почему я верю в фей: Джим К. Хайнс

Почему я пишу истории про фей, а не про роботов? Отвечу так. Феи для меня являются отражением и наиболее полным воплощением человечности, дистиллированной до одной-единственной эмоции. Роботы же – воплощение мечты о совершенном тостере или совершенном духовом шкафе. Если исходить из этого, то писать о фее Динь-Динь оказывается предельно просто. Как и в случае с прочими женскими персонажами «Питера и Венди», Дж. Барри в отношении Динь-Динь скорее создал проблемы, чем наметил пути их решения. Динь-Динь у него эгоистична, ревнива, тщеславна, мстительна и даже готова убить того, кто ей не по нраву. Мы знаем, что к концу книги Динь-Динь умирает, а Питер Пэн забывает ее. Но мы-то знаем, что Динь-Динь уже удалось победить смерть, потому что дети верят в фей… Динь-Динь могла бы быть обычной феей, но она еще любит лудить и паять, а кроме того, ее маленький умишко устроен таким образом, что ей страшно интересно, как что работает. И она знает, как можно победить смерть. Именно отсюда тянется росток «Второго поворота налево…»: Динь-Динь с чертами феи из старых сказок, могучая и почитаемая. Которая одновременно может быть и безжалостной негодницей. Персонаж, чья природа позволяет нам исследовать нашу собственную человечность, по одной обнаженной эмоции за один раз.

Леви Тидхар

Похороненный гигант[12]

Когда мне было шесть лет от роду, моим лучшим другом был Моугай Хан, старший сын Эйслинн Хан. Он был тощим, но жилистым крохой – сплошные «иголки крапивы да колючки чертополоха», как говорила старая бабушка Мош, – а глаза его сияли, как черная смородина ранней осенью.

Когда Моугай был совсем маленьким, Ханы предприняли долгое трудное путешествие через Проклятые равнины в Тир, и в этом поселении моему другу сделали композитный экзоскелет, благодаря которому он получил возможность ходить, хотя и в весьма своеобразной манере. Долгими летними днями, которые, как нам казалось, длились целую вечность, мы с Моугаем странствовали по Территории, рвали возле реки черную смородину, вылущивали сосновые орехи из упавших шишек и часами обсуждали достоинства и недостатки принадлежащих Элдеру Симеону сложных автоматов. Еще мы пытались ловить в реке рыбу – увы, напрасная затея.

Жаркое лето все длилось и длилось. Безупречно голубое, с оттенком лаванды, небо было чистым, и только над горизонтом, подобно легкому белому мазку на лазурном холсте, висело маленькое облачко. Когда большое желтое солнце поднималось в зенит, мы находили укрытие глубоко в лесу, где легкий ветерок лениво шевелил сосновые иголки и где мы могли часами сидеть меж корней, притулившись к пятнистым стволам сосен и поедая в качестве ланча то, что утром по пути насобирали. Поглощая черный хлеб с твердым сыром и зимней кимчи, мы чувствовали, что познали этот мир до конца, что живем мы в нем полной и полноценной жизнью; это чувство в человеке со временем притупляется и не возвращается никогда, но тем оно и ценно. На десерт у нас были ломтики арбуза, сорванного всего за час до этого. Теплый сок тек по нашим подбородкам и рукам, и мы сплевывали на землю маленькие зернышки, сверлящие нас снизу суровыми черными глазками.

И мы разговаривали.

Моугай безмерно восхищался машинами. Я – в меньшей степени. Наверное, это было оттого, что он и сам наполовину был машиной и, таким образом, ощущал свою тесную связь со старым миром, которой я не разделял. Моя мать была такой же. Она на целые месяцы уходила в странствия по брошенным землям, копаться в отбросах и собирать утиль. Но, думается мне, ее вел практический интерес, как всех профессиональных утильщиков. Никакой ностальгии по прошлому мать не испытывала и часто говорила о его разрушенных памятниках как о чудовищной глупости, не имевшей практической ценности. Зато отец был настроен более романтически, чем мать; он рассказывал мне чудесные истории из прошлого и, я думаю, мечтал об иных временах. Утильщики, как правило, суровые и выносливые люди, под стать тем материалам, что они собирают и используют. Моугай мечтал стать утильщиком, как моя мать, и следовать с фургонами до Затонувших городов и Проклятых равнин. Поездка в Тир сильно его изменила, и он мог часами говорить о том, что видел там и по пути туда и обратно.

Обычно после ланча мы покидали тенистые деревья и направлялись к бесформенным холмам, лежавшим от нас к северо-западу. Холмы эти взбегали к небу крутыми подъемами, склоны их выглядели нелепо, и именно у их основания построил себе дом Элдер Симеон.

Когда в тот самый день он увидел, как мы приближаемся, то вышел из дома, вытер руки о кожаный фартук, и на его загорелом морщинистом лице загорелась улыбка. Люди говорили, что вместо сердца у него заводной механизм, и они с Моугаем часто вели беседы о механических существах и различных технических устройствах, к которым я не питал никакого интереса. За хозяином вышли и его питомцы: маленькие автоматические гуси и утки, рыжий павлин, ворюга-кот, гусеница и черепаха.

– Идите сюда! – приветливо сказал Элдер. – Мэй и Моугай, малыши мои!

И он проводил нас в свой двор, где усадил за стол, предложив чаю. Элдер Симеон был очень стар. Еще юношей он стал жертвой беспокойного духа путешествий и странствовал по всей Территории. Но теперь он более всего ценил уединение и покой, а потому редко выходил из дома и никогда никого не принимал – за исключением нас.

Чай он нам подал с маленькими дольками лимона, с дерева, которое росло во дворе. А потом мы принялись рассказывать друг другу истории – излюбленное занятие людей, живущих на Территории.

– Ты ездил в Тир, – сказал Элдер Симеон Моугаю, подмигнув ему. – А видел ли ты, когда проезжал через Проклятые равнины, город, мирно стоящий посреди земли, которой уже нет?

Моугай, удивленный, поежился и сказал, что не видел. Он и не думал, что кто-нибудь вообще живет на Проклятых равнинах.

– Жизнь всегда проторит себе дорожку, – сказал Элдер Симеон. – Там есть самая разная жизнь – и змеи, и скорпионы, и ящерицы. Есть шалфей, ноготки и кактусы. Но еще и город… Говорят, там есть город, малыши Моугай и Мэй. Я слышал о нем, когда был в Тире. Город, как считается, стоит там, как стоял всегда, на равнинах, красивый и самодостаточный. Никто не входит в него, и никто не выходит.

Это просто старческие россказни, подумал я. Старики любят все приукрашивать.

И все-таки это была история. И рассказана она была самым замысловатым образом. Она сплеталась десятками рассказчиков, от лица каких-то таинственных «мы»; но что это за «мы», никто теперь уже не помнит. Возможно, «они» все еще живут в городе, но, хотя многие утверждают, что видели его, местоположение города постоянно изменяется, кто бы ни заговорил об этом, словно это город-мираж.

– Однажды, – начал Элдер Симеон, – жил на свете маленький мальчик…

* * *

Жил однажды на свете мальчик, у которого был дом, добрые родители и веселый пес, и все они любили мальчика больше всего на свете. Пса звали Рекс, и у всех собак в этом городе, очень красивом и ухоженном, была та же кличка. Мать мальчика была высокой и грациозной, и она никогда не спала; а отец был сильным и терпеливым и прекрасно пел. Дом у них был очень красивый и невероятно чистый. Звали мальчика Оли, и имя это было тщательно вычислено на основе алгоритма в огромном словаре старых детских имен.

Город их назывался Городом. Это был очень аккуратно построенный город с одноэтажными домами, окруженными забором из штакетника, с широкими проспектами и просторными открытыми парками, где росло множество деревьев. Каждый день мальчик ходил с родителями в парк на прогулку, и неизменно вокруг него стоял гул и звон многочисленных насекомых, а прекрасные бабочки порхали между деревьев.

Во многих отношениях это было по-настоящему идиллическое детство.

* * *

Во всяком случае, оно должно было быть таким.

Его очень тщательно спланировали.

* * *

Вы, вероятно, понимаете, к чему все это идет.

* * *

Наибольшую сложность, конечно же, представляет форма историй. В историях мы понимаем, прежде всего, общую сюжетную схему – то, что кое-кто назвал бы формулой. Рассказываем же мы историю детства Оли способом, который можно было бы назвать оптимальным, хотя в любую историю неизбежно вкрадываются отклонения, а то – на периферии сюжета – и ошибки.

Например, весьма значимая история с пурпурной гусеницей.

* * *

Пурпурная гусеница была удивительно красивой, думал Оли. Продолговатое стройное насекомое с множеством ножек, ярко окрашенное в пурпур, с желтыми пятнышками по всему телу. Гусеница ползала взад-вперед по длинному зеленому листу цветущего пыльцеголовника, и делала это каждый день, когда Оли проходил через парк. Взад-вперед, взад-вперед.

Когда Оли не было в парке, гусеница, естественно, не двигалась – так и сидела, замерев на своей веточке. Оли был – мы это видели – совершенно, сверх меры очарован гусеницей, и ежедневно во время прогулки по парку он останавливался и долго рассматривал это крохотное создание, несмотря на то, что отец громко звал его на качели, а мать просила ухватиться за ее руку, если ему захочется попрыгать через лужу.

Но Оли стоял как пригвожденный, уставившись на гусеницу, а та двигалась взад-вперед, взад-вперед по листу.

Интересно, думал Оли, а почему гусеница ползает по листу взад-вперед? Его родители, не очень-то умеющие обращаться с детьми, были обескуражены, осознав, что одним из любимых слов Оли является почему. Почему облака на небе постоянно меняют форму? Почему Рекс никогда не лает? Почему вода мокрая? Почему Оли иногда просыпается посреди ночи в тревоге и странной тоске, вновь и вновь пытаясь вслушиваться в ночные звуки Города, но ничего не слышит?

На некоторые из этих вопросов отвечать было нетрудно. Облака приобретают форму потому, что человеческое сознание на протяжении долгой эволюции научилось формировать схемы и модели – как те же истории. Вода является «мокрой» в ее жидкой форме, но это слово описывает человеческое ощущение воды, а не ее физические характеристики. А город тих потому, что в это время Оли спит. Кстати, и Рекс не лает по той же причине.

Гусеница все ползала и ползала каждый день под взглядом Оли, но детей, как известно, отличает от прочих представителей животного мира крайнее любопытство, а потому однажды Оли просто взял да и схватил маленькое создание, оторвав его от листа.

Гусеница слабо сопротивлялась, зажатая между большим и указательным пальцами Оли.

– Не трогай! – громко приказала мать, но Оли не обратил на окрик особого внимания. В состоянии крайнего восхищения он смотрел на гусеницу, отчаянно вращающую усиками. Гусеница издала тревожный писк; но Оли, жестокий, как и все дети, только сильнее сжал ее тоненькое перепончатое тельце, чтобы она не убежала, в результате чего маленькое создание зашипело и выпустило дымок. Оли поднажал еще, и кожа гусеницы лопнула.

– Ого! – воскликнул Оли и бросил гусеницу на землю. Перед своей кончиной это создание стало невероятно горячим, и ее жар оставил отметину на эпидермисе большого и указательного пальцев мальчика. Мать, ужаснувшись масштабам повреждения, громко закричала, а Оли, сунув пальцы в рот и посасывая их, уставился на гусеницу.

Из поврежденного тела насекомого торчали проводки, а по поверхности тела еще бегали электрические разряды, которые, впрочем, скоро прекратились. Оли наклонился и на сей раз более осторожно тронул тельце гусеницы кончиком пальца. Тельце успело остыть, а потому он поднял его и принялся изучать. Никогда до этого он не видел внутренности живых существ.

* * *

Тем вечером у Оли возникло еще больше вопросов, и мы не знали, как на них ответить, а потому поступили так, как обычно делают взрослые, – то есть игнорировали его. Должно быть, это было неправильно, но мы не были уверены в том, как нам быть дальше. На следующее утро гусеница вновь оказалась на своем листе, где, как и раньше, ползала взад-вперед. Но Оли намеренно не обратил на нее никакого внимания, и мы вздохнули с облегчением.

Несколько последующих дней Оли был паинькой. Рекс часто сопровождал его в прогулках по парку, подбирая палки, которые Оли бросал, или терпеливо наблюдая, как Оли качается на качелях, а отец толкает его в спину и мальчик взлетает вверх – но не слишком высоко, чтобы не подвергаться опасности. Оли же думал об ощущении, которое пережил, когда обжег палец. Это была боль – нечто, от чего родители всегда стараются уберечь свое дитя; и, хотя мы не уверены, что до конца понимаем природу боли, мы думаем о ней как о, прежде всего, способе, которым тело предупреждает о том, что нам что-то грозит.

Там же, на площадке, были и другие дети, с которыми Оли виделся каждый день. Они, словно исполняя некий долг, качались на качелях (хотя одни качели были всегда свободны для Оли), скатывались с горок, забирались на деревянные шесты и строили в песочнице высокие башни. Оли им всегда нравился, но тот находил их компанию скучной, потому что единственными фразами, что они говорили, было: «я люблю мамочку», «давай, поиграем!» и «это здорово!».

И у каждого из них была собака по кличке Рекс.

Так вот: мы думали, что Оли окончательно забыл про гусеницу; а на самом деле он вынашивал план. И однажды, когда Оли играл с одним из этих детей, мальчиком по имени Микаэль, в шалаше на дереве, он столкнул его вниз, и тот упал. Упал Микаэль со всей возможной аккуратностью и изяществом, но, тем не менее, упал, сильно расцарапав себе колено, и Оли увидел, как маслянистая кровь текла из раны; ручеек бежал и бежал, пока специальные крошечные клетки не залечили изнутри повреждение. Кроме того, Микаэль совсем не плакал, потому что мы считали, что это нехорошо – учить детей плакать; если они, конечно, не Оли.

Но потом Оли совершил нечто смелое и безрассудное, а именно – упал вниз сам, намеренно, и ударился. А когда посмотрел на свое колено и увидел кровь, то заплакал.

* * *

Мать и отец были ужасно расстроены; они ухаживали за Оли, и несколько дней из-за раны ему нельзя было выходить из дома, а потому он сидел в своей комнате, слушая тишину города за окном (ведь, пока Оли не выходил, никто другой не выходил тоже), и он, наконец, испугался этой тишины, испугался пустого мира вокруг, и, когда мать и отец пришли, чтобы поговорить с ним и обнять его, Оли их оттолкнул.

– А вы, действительно, мои родители? – спросил он родителей, и они не знали, что ответить. И только Рекс был рядом с ним все это время.

Что мы хотели сказать, так это то, что Оли был другой, хотя и не знал, в каком смысле. Он сделал вывод, что все прочие – в каком-то плане – лучше, чем он. Мы никогда не чувствовали боли и не плакали и всегда оставались добрыми и терпеливыми, хотя сам Оли мог быть и глупым, и жестоким. Мы были не вполне уверены в том, как нужно чувствовать разные вещи, но что мы знали наверняка, так это то, что обязаны сделать все, чтобы у этого ребенка была максимально комфортная жизнь и чтобы он был счастлив. Это было для нас очень важно. Примерно в то же самое время Оли увидел своих родителей в спальне. Дверь туда была приоткрыта, и Оли увидел отца, стоявшего у окна, в белом свете полной луны; стоял тот неестественно неподвижно, потому что был выключен. Потом он увидел мать, которая чинила что-то у себя в груди, открыв дверцу, за которой, в глубине, светились лампочки, озаряя своим светом какие-то мудреные механизмы.

Именно тогда он решил убежать и стать настоящим мальчиком.

* * *

Конечно же, здесь крылась серьезная проблема.

* * *

Оли выбрался из дома в середине ночи, сопровождаемый только Рексом. Он прошелся по странно спокойным улицам, где ничто не шевелилось и ничто не двигалось. Конечно, это была наша ошибка. Нам следовало сделать так, чтобы город жил постоянно, чтобы денно и нощно повсюду ходили люди, чтобы собаки лаяли, а совы ухали; но нам все это казалось пустой тратой энергии – тогда, когда все это зародилось. И когда зародился сам Оли, разумеется.

Кроме того, мы не знали, как звучит уханье совы, да и само существо представляли себе плохо, потому что почти все древние свидетельства были утрачены.

На небе висела Луна. Давным-давно она была полуразрушена, и теперь, изуродованная, болталась в небе – бесформенная глыба со шрамами старых боев на щербатой физиономии. Луна купала мир в своем серебряном свете. Оли шел по городу, и его шаги эхом отдавались в ночном воздухе. Нам следовало бы проявить бдительность, но у нас просто не было достаточного опыта выращивания детей. Мать и отец, поцеловав ребенка и пожелав ему доброй ночи, оставались в своей спальне. Они думали, что ребенок спит, и теперь неподвижно стояли у своего окна, подобно двум статуям. Лунный свет струился, освещая парк и его насекомых, а также навесы, под которыми мы держали детей, игравших с Оли. Были там и два больших дома, где никто не жил, но в их дворах спали собаки, замершие до того момента, когда в них вновь будет нужда.

Мы же не думали, что Оли действительно уйдет!

* * *

Мы ждали его на окраине города. Он был очень целеустремленный мальчик, этот Оли. Там он нас и увидел. Выглядели мы как мистер Бейкер, дружелюбный сосед, который работал в соседнем магазине и которого Оли знал с детства.

– Привет, мистер Бейкер! – сказал Оли.

– Привет, Оли! – ответили мы.

– Я ухожу, – сказал Оли.

– Почему? – спросили мы.

– Я не такой, как все, – ответил Оли. – Я другой.

Как можно спокойнее мы произнесли:

– Мы знаем.

В эту минуту мы очень его любили. Пятьдесят шесть целых и девятьсот девяносто восемь тысячных процента было за то, что Оли, покинув город, умрет. И нам этого совсем не хотелось.

– Я хочу стать настоящим мальчиком, – сказал Оли.

– Ты и есть настоящий мальчик, – отозвались мы.

– Я хочу быть таким, как мать, отец, как Микаэль и как вы, мистер Бейкер.

Должно быть, именно в этот момент мы поняли, что в этот период своего детства дети и совершают болезненные для себя открытия.

– Мы не всегда можем иметь то, что хотим, Оли! – сказали мы. – Мир совсем не такой, как ты думаешь. Он не похож на наш город. Мир пока еще жесток, непредсказуем и опасен. Мы не в состоянии быть похожими на тебя; мы даже толком не понимаем, что значит – быть таким, как ты. Все, что у нас есть, это приближенные оценки и расчеты.

Оли кивнул с самым серьезным выражением на лице. Он был серьезным мальчиком. И он сказал:

– Я все равно уйду. Но я вернусь. Скажите, пожалуйста, маме и папе, что я люблю их.

– Мы тоже любим тебя, – сказали мы. Думаю, он нас понял. Хотя наверняка сказать трудно – мы же имеем дело только с симуляциями.

* * *

– Ну, что, парень, идем? – сказал Оли Рексу.

Но собака только заскулила, жалобно глядя на своего хозяина, – она не могла выйти за пределы города.

– Нам очень жаль, – сказали мы.

Оли опустился на колени и погладил собачью шерсть. На глазах его появилась жидкость – комбинация масел, слизистых секретов и гормонов, таких как пролактин. Но он отер слезы.

– Прощай, Рекс, – сказал он.

Собака заскулила, Оли с самым решительным видом кивнул и, повернувшись, ушел.

* * *

Вот так Оли и ушел от нас. В полном одиночестве он отправился в странствие, чтобы стать настоящим мальчиком, и оставил позади себя замерший город, над которым мягко светилась разбитая луна, и нас, смотрящих ему вслед. Есть старая поэма, оставшаяся еще с древних времен, о ребенке, уходящем из дома, и родителях, которые позволяют ему это сделать.

* * *

Думаю, мы опечалились, хотя мы и не уверены.

* * *

Мы помахали ему рукой, но он так и не обернулся, чтобы посмотреть на нас.

* * *

– Это очень странная история, Элдер Симеон, – сказал я.

– Согласен, – отозвался тот. – Она очень старая, оставшаяся еще с тех времен, когда в мире было все по-другому.

– В те времена были думающие машины? – спросил Моугай, и Элдер Симеон, пожав плечами, ответил:

– Мы – думающие машины.

– А что случилось с мальчиком? – поинтересовался я. – Что стало с Оли?

– Я не знаю историй о его путешествии в Тир, – ответил Элдер Симеон. – Как и о путешествиях в Суф и на Плавающие острова. Но старая бабушка Тоффл рассказывает одну…

Тут он замолчал, а его механическая утка подошла к нему, ковыляя, и сунула свою голову Элдеру Симеону в ладонь, при этом ее золотистые перья сияли в лучах утреннего света.

– Впрочем, это только история, – сказал Элдер Симеон.

Мы ушли оттуда и отправились домой через поля и ручей. Вечером, когда село солнце и по всему дому были зажжены лампы, я испытал чувство благодарности к своей судьбе за то, что не был таким, как этот странный мальчик, Оли, и что жил в реальном мире, на Территории, а не ее имитации. Но я слегка взгрустнул из-за этого мальчика. Поэтому мы с Моугаем нашли бабушку Тоффл, которая, несмотря на летнюю жару, сидела у огня и грела руки, и попросили ее рассказать историю мальчика Оли.

– Кто вам вложил в уши эту глупость? – спросила она. – Небось, старый Симеон?

Мы застенчиво кивнули, а бабушка Тоффл фыркнула.

– Вот дуралей! – сказала она. – Ничего плохого в машинах нет, если они на своем месте. Но зачем забивать вам головы таким вздором? Слушайте! Такого города никогда не было. А если и был, то с тех пор давно сгнил и сровнялся с землей. Старый Симеон, конечно, может говорить о машинах, которые ремонтируют сами себя, и обо всяких подобных вещах, но правда состоит в том, что, в конечном итоге, победу над всем и всеми одерживают смерть и разложение. Ничто не живет вечно, дети. Древние люди строили дома выше неба и создавали оружие, которое могло убить Землю, что едва не случилось. Но вы видите в небе их самолеты? Их города лежат в развалинах. Старые дороги в запустении. Однако жизнь продолжается сама собой, как это было всегда. Ошибка, которую мы совершили, состоит в том, что мы считали себя самым важным видом на Земле. Но планете наплевать, будет жить человек или нет. С точки зрения планеты быть человеком так же важно, как быть муравьем или жгучей крапивой.

– Но ведь мы можем думать, – проговорил Моугай.

Бабушка Тоффл снова фыркнула.

– Думать! – воскликнула она. – И что это тебе дало?

– Но мы можем рассказывать истории, – тихо сказал я.

– О да, – согласилась Тоффл. – Это мы умеем, и очень даже хорошо. Так что вы хотели спросить?

– Ты знаешь, что случилось с мальчиком Оли, когда он ушел из города?

– Знаю? Нет, малыш Мэй, не могу сказать, что я знаю.

– Тогда…

Глаза бабушки Тоффл сверкнули в свете огня – так же, как глаза Элдера Симеона на солнце. Когда она улыбалась, на ее щеках появлялись ямочки, что на мгновение делало ее много моложе, чем на самом деле. И она сказала:

– Садитесь, дети. Садитесь, и я вам расскажу. Долгое время странствовал мальчик…

* * *

Долгое время странствовал мальчик вдали от города. Он скучал по родителям, по своей собаке, по всем, кого он оставил. Мир за пределами города сильно отличался от того, что он знал. В те времена это было достаточно суровое место – ведь совсем немного времени прошло после великих наводнений и крушения цивилизации, а потому почти все источники были ядовитыми, почти все животные – враждебными и смертоносными; под сумеречными небесами летали полчища диких дронов, повсюду валялись неразорвавшиеся артиллерийские снаряды, и некоторые из нас стали особенно…

Не скажу умны, но…

Скорее, хитры и изворотливы.

Мальчик долгое время странствовал без еды и воды и очень ослаб, когда встретил Лисицу и Кота. Эти двое были не вполне лисица и кот. Первый был роботом, предназначенным для незаметного проникновения на территорию, занятую противником, а второй – маленьким приземистым танком. Более неподходящей компании для мальчика и представить было бы нельзя – именно об этом печалились в городе, когда тот уходил.

– Приветствую тебя, юный господин! – сказал Кот.

– Кто… кто это? – проговорила Лисица. – Кто осмелился пройти дорогой мертвых?

– Меня зовут Оли, – сказал Оли.

Он смотрел на Кота и Лисицу с любопытством, поскольку никогда до этого не видел таких машин.

– Никогда не встречал никаких Оли, – сказал Кот.

– А я никогда не пробовала Оли, – задумчиво проговорила Лисица.

– Прошу вас, – сказал Оли. – Я очень голоден и выбился из сил. Не скажете мне, где я мог бы найти удобное и безопасное место, чтобы поесть и отдохнуть?

Лисица и Кот молча посовещались друг с другом. Они тоже были страшно голодны, хотя питались совершенно особой пищей.

– Мы знаем такое местечко, – сказала Лисица.

– Это недалеко, – проговорил Кот.

– Совсем недалеко, – согласилась Лисица.

– Мы можем его тебе показать, – сказал Кот.

– Показать его… тебе, – отозвалась Лисица.

– Заткнись! – рявкнул Кот.

– Затк… – начала было Лисица, но потом закончила, поставив точку в разговоре: – Чудесное местечко.

И Оли, который не то чтобы полностью доверился этим двум странным машинам, согласился туда пойти.

Долгие часы они брели через опустевшие равнины, и изуродованный катастрофой пейзаж вокруг них менялся по мере того, как солнце вставало, и снова садилось, и снова вставало. Вскоре они подошли к окраине огромного города, каких Оли до того не видел и какие сейчас встречаются одним лишь утильщикам. Это был один из старых городов, а поскольку еще не так много времени прошло после катастрофы, многое в городе еще сохранилось.

Они прошли по улицам, задохнувшимся от обилия пустых транспортных капсул, как дорога задыхается от сорняков, проросших из разломов бетона; увидели величественные здания, где раньше продавалось и покупалось все что угодно. По сторонам улиц стояли полуразрушенные дома и валялись поверженные башни, и маленький танк по имени Кот переваливал через обломки и мусор, а Лисица огибала их, в то время как мальчик Оли изо всех сил старался не отстать от этих странных машин.

В городе было очень спокойно, хотя кое-кто там жил и теперь, о чем Лисица и Кот прекрасно знали. Жили там опасные хищники, которые с ненавистью разглядывали Оли через свои визуальные сенсоры, поскольку ненавидели все живое. Это были маленькие устройства, похожие на грызунов, остатки ушедшей эпохи, в равной степени любившие и ненавидевшие своих ушедших хозяев и оплакивавшие их, когда были уверены, что никто не смотрит в их сторону. Эти существа побаивались Кота и Лисицу – солдат, закаленных в боях, а потому странное трио прошло через город, никем не потревоженное.

Наконец они пришли в большой лес и углубились в чащу.

– Теперь уж недалеко, – сказал Кот.

– Чудесное местечко, – отозвалась Лисица.

– Что это за место? – спросил Оли.

Лисица и Кот молча обменялись сообщениями.

– Это место, куда машинам появляться запрещено, – сказал наконец Кот, и в словах его звучала и грусть, и неприязнь одновременно. – Там из земли растут деревья и вода течет в ручьях и реках. Земля там плодородна, а солнце светит различным формам органической жизни и дает им силы. Растения, цветы, люди… уродливые, уродливые существа!

Но Лисица проговорила:

– А мне нравятся цветы.

И в ее задумчивом взоре не было ненависти. Кот посмотрел на нее, но ничего не сказал. И они пошли дальше и зашли в самые глубины леса, где жил мэншонегерь.

* * *

– А кто такие – мэншонегеря? – спросил Моугай, и, пока он произносил это слово, я поближе придвинулся к огню, потому что меня пробрал озноб ужаса.

А бабушка Тоффл ответила:

– Это были охотники за людьми, которые рыскали по земле в первые годы после ураганов и войн и охотились на то, что осталось от человечества. Я думаю, что это были какие-то очень печальные машины, сошедшие с ума от горя и ослепленные сбоями в своих программах. Зло не было присуще им изначально.

Так вот, в лесу, куда Кот и Лисица привели ничего не подозревающего Оли, как раз жил такой мэншонегерь. Он достаточно давно верховодил в той местности и среди тамошних машин был самым сильным, а потому, когда кто-то из них желал воспользоваться его милостью, то приводил мэншонегерю то, чего тот желал более всего на свете, а именно, человека.

– А что хотели от мэншонегеря Кот и Лисица? – спросил Моугай.

На что бабушка Тоффл только пожала плечами:

– Этого никто не знает наверняка.

С древними историями всегда какая-то путаница. Все происходит не так, как должно происходить, мотивы персонажей остаются неясными, машины выходят за рамки полномочий, предписанных программой. Из истории то и дело торчат какие-то неряшливые куски. Я часто ловлю себя на том, что слишком уж много размышляю о Коте и Лисице, особенно сейчас, когда ночи становятся все длиннее. Были ли они плохими по своей природе или мы просто не до конца их понимаем? Они нисколько не уважали жизнь Оли, но, в конце концов, разве мы от них этого ждали? Жить они учились у своих хозяев, а их хозяева давно исчезли с лица Земли.

Так или иначе, Оли, Кот и Лисица пришли в лес, а в лесу, в самой темной его части, они услышали звук…

* * *

– Что это было? – спросил Оли.

– Да ничего особенного, – ответил Кот.

– Ничего, – повторила Лисица.

Звук раздался вновь, и Оли, уже готовый умереть от голода и изнеможения, тем не менее направился к его источнику. Пробравшись через густые заросли, он увидел дом.

Дом одиноко стоял в середине леса, и он напомнил Оли его собственный дом, и мальчик уже начал скучать по нему, потому что руины города, через который они проходили недавно, нисколько не были похожи на его прежнее жилище. Это был маленький симпатичный фермерский домик, сложенный из белого камня, обвитый плющом, а в окне дома видна была девочка с бирюзовыми волосами.

– Прошу вас, – сказал Оли. – Можно мне войти?

– Нет! – прошептала Лисица, а Кот зашипел и раскрыл пустые зарядные контейнеры.

– Уходи! – сказала маленькая девочка с бирюзовыми волосами. – Я мертва.

– Как это? – спросил Оли, обескураженный такой отповедью.

– Скоро привезут мой гроб, и я жду его, – сказала девочка. – Я так долго его ждала!

– Довольно! – крикнул Кот, а Лисица с угрожающим видом покатилась вперед, и машины схватили Оли, чтобы не дать ему войти в дом.

– Пустите меня! – закричал мальчик.

С мольбой во взоре он посмотрел на девочку и крикнул:

– Помоги мне!

Но Кот и Лисица были намерены отвести Оли к мэншонегерю, а потому принялись тащить мальчика от дома в лес. Оли посмотрел на девочку. И вдруг, вздохнув, она в одно мгновение превратилась в пучок бирюзового света, который, вылетев из дома, опустился, невидимый, на плечо Оли.

– Возможно, я не до конца мертва, – сказала она. – Возможно, какая-то часть меня все эти долгие годы оставалась в живых…

Но в этот момент земля задрожала, многие деревья согнулись и сломались и раздались звуки шагов кого-то огромного, кто проламывался через чащу. Оли перестал сопротивляться держащим его машинам, а Кот и Лисица посмотрели вверх, и Кот сказал:

– Это он. Он услышал наши крики.

А Лисица уважительно произнесла:

– Мэншонегерь.

* * *

– Так все-таки кто такой мэншонегерь? – не унимался Моугай.

Бабушка Тоффл, раскачиваясь в своем кресле, улыбнулась, и мы заметили, что она потихоньку начинает дремать.

– Они могли принимать разные формы, – сказала она. – Хотя этот был металлическим гигантом, похожим на человеческое существо.

* * *

Шаги гиганта приближались, и вот уже металлическая ступня без всякого предупреждения спустилась с небес и раздавила домик маленькой девочки с бирюзовыми волосами, сровняв его с землей. Скрип донесся с небес, а затем все поле обзора, доступное Оли и роботам, заполнило огромное лицо, которое, спустившись сверху, с любопытством посмотрело на них. Хотя трудно сказать, было ли оно действительно «любопытным», поскольку было сделано из железа и не имело подвижных частей, которые могли бы служить выражению чувств и эмоций.

Оли сжался в комок. Как он пожалел, что ушел из города, не послушался мистера Бейкера и не вернулся домой! Как ему не хватало Рекса!

Он ужасно тосковал, как понял теперь, по своему детству.

– Человек! – сказал мэншонегерь.

– Нам нужно… – начала Лисица.

– Нам нужно то, что принадлежит нам, – уточнил Кот.

– То, что было обещано, – продолжила Лисица.

– Мы хотим, чтобы Экзиларх отправил сообщение, – сказал Кот.

Глаза мэншонегеря с безразличием взирали на них.

– Отправляйтесь назад, в город, – сказал он. – И там вы обретете конец своей истории. Отыщите самое высокое здание, которое теперь обрушилось. Оттуда на орбиту Земли отправлялись древние корабли. Идите в старый центр управления в самом сердце здания, и там вы найдете то, что ищете. Это камень размером с человеческий кулак, бесформенный булыжник из самых глубин космоса.

Затем, уже не обращая на роботов внимания, он протянул руку, осторожно взял Оли и поднял его к небесам.

Внизу же Кот и Лисица, обменявшись сигналами, сразу же отправились по указанному адресу. Но что это было за сообщение, которое они искали, и кто такой этот Экзиларх, я не знаю. Возможно, персонаж другой истории… Но у них так ничего и не вышло. То были годы, когда люди стали возвращаться в пораженные зоны – суровый народ, в большей степени осколки прежних времен, чем люди нашего времени. И они принялись охотиться на машины и разрушать их. Кот и Лисица как раз попали в засаду и сгинули без следа. Так что камень из глубин космоса так и не был найден – если он вообще когда-нибудь существовал.

Оли тем временем висел высоко над миром…

* * *

– Но ведь это же просто история, верно? – спросил Моугай. – Я имею в виду, таких чудовищ, как мэншонегерь, не бывает. Не может быть!

– Тебе надоел мой рассказ? – спросила бабушка Тоффл.

– Да нет, я просто…

– В старые времена люди наделали много ужасного, – сказала Тоффл. – Существовали ли в действительности гигантские человекоподобные роботы, которые бродили по Земле? Не скажу наверняка. А была ли мертвая девочка с бирюзовыми волосами? Тоже не знаю, Моугай.

– Но ведь она не была девочкой, верно? – спросил я. – Никакой там девочки не было, так?

– Очень хорошо, малыш Мэй, – кивнула головой бабушка Тоффл.

– Она была феей! – провозгласил Моугай.

– Скорее, симулякром, – сказала бабушка Тоффл. – Законсервированным, работающим автономно. Тогда подобные штуки были хорошо известны. Своеобразные игрушки для детей. Только эта каким-то образом выжила и состарилась, а вот дети, которые должны были с ней играть, погибли.

– Это ужасно, – покачал головой я.

– Тогда, в прошлом, многое было ужасным, – проговорила бабушка Тоффл самодовольно. – Ну, продолжение слушать будете? Осталось совсем немного.

– Конечно, будем! – воскликнул Моугай, хотя по его лицу нельзя было сказать, что он так уж жаждет продолжения этой истории.

– Ну что ж, – сказала бабушка Тоффл. – Посмотрел Оли вниз и…

* * *

Оли посмотрел вниз и увидел весь мир, распростертый под его ногами. Виден был мерцающий бликами океан, разрушенный город и Проклятые равнины. А совсем-совсем далеко он увидел место, о котором говорили Кот и Лисица, место, полное чудес: зелено-коричневое и желто-голубое, какого никто не видел много веков. Там были реки, поля и леса, насекомые, бабочки и люди; и солнце там светило на пшеничные колосья и фиговые деревья, на капусту и маргаритки. И на маленьких детей – таких же, как вы.

Понятно, это была Территория.

И Оли страшно захотелось туда.

– Дитя человеческое, – сказал гигантский робот, чьи глаза были огромны, как дом, – как давно я…

– Что? Что ты сделаешь со мной? – спросил Оли, и голос его дрогнул – но разве что самую малость.

– Как что? – переспросил робот. – Убью.

Но уверенности в его голосе не было.

– Прошу тебя, – сказал Оли. – Я даже не знаю, что это такое – быть настоящим мальчиком. Я просто… просто хочу им быть.

– Убью, – повторил робот, но с такой интонацией, словно забыл, что означает это слово.

И тогда с плеча Оли, в облаке искр, спорхнула маленькая девочка с бирюзовыми волосами и зависла между ним и гигантским роботом.

* * *

– Что она сказала мэншонегерю, никто не знает наверняка, – покачала головой бабушка Тоффл. – Может быть, она увидела в роботе ребенка, с которым ей так и не довелось поиграть. А возможно, и сам робот был слишком усталым и уже не помнил, почему он должен был охотиться на людей. Беседа между маленькой феей и гигантским роботом затянулась до глубокой ночи, и Оли, посмотрев, как садится солнце над далекой Территорией, уснул в ладони гиганта.

И здесь бабушка Тоффл остановилась и, откинувшись на спинку своего кресла-качалки, закрыла глаза.

– Бабушка Тоффл! – позвал я.

– Бабушка Тоффл! – повторил вслед за мной Моугай.

Но бабушка Тоффл уже начала похрапывать, причем далеко не мелодично. Мы переглянулись, а Моугай принялся тянуть ее за руку, но бабушка просто захрапела громче и отвернулась. Так мы и не услышали от нее окончания этой истории.

* * *

Тем давним летом я странствовал вместе с Моугаем по Территории, и нам казалось, что жаркие дни не кончатся никогда. У реки мы собирали ягоды, наблюдали, как в поле работают взрослые, и пытались поймать в лужах маленьких головастиков, хотя те оказывались умнее нас и ускользали из наших ладоней. Мне кажется, Моугай отождествлял себя с Оли в гораздо большей степени, чем я. Под соснами, в холодке густого леса, где легкий ветерок шевелил иголки, он раз за разом пересказывал мне эту историю, не переставая удивляться чудесам, которые открыла нам бабушка Тоффл, и, хотя я неизменно уверял его, что все это лишь история, для него она была чем-то большим. Однажды мы пошли навестить Элдера Симеона в его доме у подножия холмов. Когда он увидел, как мы приближаемся, то вышел из своих мастерских, и с ним вместе вышли, прыгая, ковыляя и переваливаясь, его автоматические питомцы. Элдер Симеон пригласил нас во двор, насквозь пропахший машинным маслом и мятой, откуда нам отлично были видны странные угловатые очертания холмов. Именно тогда Элдер Симеон и поведал нам окончание истории, хотя, как я думаю, сделал он это весьма неохотно.

– Робот и фея проговорили всю ночь, – начал он, – и никто в точности не знает, к какому решению они пришли. Но утром, еще до восхода солнца, мэншонегерь зашагал по проклятым равнинам. Каждым своим шагом он преодолевал огромное расстояние. Он подминал чахлые деревья, давил отравленные колодцы и полуразрушенные жилища людей, и, завидя его приближение, маленькие машины бросались с его пути во все стороны. Девочка с бирюзовыми волосами была с ним, в его груди – там, где у людей находится сердце. Мэншонегерь все шел и шел по изуродованной земле, а солнце над горизонтом поднималось все выше, и все это время маленький мальчик спал у гиганта в ладони.

– Наконец, они дошли до Территории.

– Они пришли… они пришли сюда? – спросил Моугай.

– Мэншонегерь посмотрел на реки и поля, на фруктовые деревья и маленьких лягушек и, конечно, на людей – на наших предков, которые бежали из погибающего старого мира. Гигант никогда не видел ничего подобного, поскольку думал, что те времена, действительно, навсегда ушли в прошлое. И еще он страшно устал. И вот, поскольку в его сердце теперь находилась маленькая девочка, которая была совсем не девочка, а нечто вроде самого мэншонегеря, и она что-то нашептывала роботу, он опустил Оли на землю, прямо вот сюда.

И Элдер Симеон указал пальцем на угол своего двора и, увидев наши вытянувшиеся физиономии, улыбнулся.

– А потом мальчик вырос и стал мужчиной и жил среди таких же, как он, людей, хотя, как мне кажется, в нем всегда было что-то от машины. И он стал утильщиком, как твоя мать, Мэй, и много времени проводил на Проклятых равнинах, как некоторые говорили – в напрасных поисках своего старого дома.

Элдер Симеон немного подумал, покачал головой и продожил:

– Но на кладбище вы его не найдете. Он исчез, будучи уже стариком, после того, как у него появилось двое детей, мальчик и девочка. Оли тогда снова отправился на Проклятые равнины, и кто-то сказал, что он умер на руках машин, доживавших там последние свои дни. Правда, некоторые утверждают, что он нашел-таки свой дом и вновь стал ребенком в городе, который навеки застыл в прошлом. Но это, я думаю, просто история.

– А что случилось с роботом? – спросил Моугай. – Он вернулся к себе?

И в его лице, как я это ясно помню, была печаль, словно Моугай что-то потерял, и безвозвратно.

Но Элдер Симон покачал головой, улыбнулся и, указав на некое место за домом, сказал:

– История говорит, что мэншонегерь, увидев, что его юный подопечный жив и здоров, и будучи, как я уже сказал, очень уставшим, лег на землю, закрыл глаза и заснул. И кое-кто утверждает, что он спит до сих пор.

Мы посмотрели туда, куда указывал палец Элдера Симеона, и увидели странной формы холмы. И, если прищуриться, то в этих контурах, действительно, можно было угадать спящие формы похороненного гиганта.

– Но… – начал было я.

– Не станете же вы… – подхватил Моугай.

А Элдер Симеон вновь улыбнулся, покачал головой и сказал:

– Я же сказал, дети. Это просто история.

* * *

Мой день клонится к вечеру, тени становятся все длиннее, а я все думаю и думаю о прошлом. Моугай давно исчез из моей жизни, но мне по-прежнему его не хватает. А тем летом, много лет назад, мы целыми днями бродили по странным холмам, пытаясь хоть что-нибудь выкопать, как это обычно делают дети. Мы надеялись найти гигантского робота и однажды увидели искру бирюзового света и контуры девочки, немногим старше нас, которая наблюдала за нами с улыбкой. Но теперь я думаю, это все-таки была игра света.

Некоторые люди говорят, что гигант по-прежнему лежит там и спит, но однажды, когда в нем возникнет нужда, он проснется.

Почему я верю в роботов: Леви Тидхар

В известном смысле я сжульничал и сыграл за обе команды сразу. Вам не победить гигантского робота. У меня есть друзья, которые работают в сфере медицинской робототехники и, несмотря на все мои мольбы и уговоры, продолжают конструировать изящных мини-роботов для хирургии коленного сустава, а не огромных разрушителей городов, о создании которых я их прошу. Между прочим, поступают они довольно-таки легкомысленно. Роботы больше не являются продуктом фантазии, верно? В свое время меня захватила история Пиноккио (книга, а не кино), являющаяся, по сути, книгой о роботе. И мне стало интересно, а что будет, если перевернуть эту историю с ног на голову и рассказать о настоящем мальчике, который хочет стать машиной, такой же, как и его родители. И, конечно, в этой истории должна быть фея, хотя в моей интерпретации эта фея тоже оказалась роботом. Так что же, побеждают роботы?

Джон Скальци

Три робота впервые оценивают объекты, оставленные Эрой человечества[13]

Объект первый: мяч

K-VRC: Входим в зону развлечений.

11-45-G: Эта штука называется «мяч».

K-VRC: Я знаю, как она называется. Я лишь хочу активировать весь вайб «мы впервые оцениваем эти оставленные человеком артефакты». Поддержите!

XBox 4000: Что люди делали с такими штуковинами?

11-45-G: Заставляли прыгать и отскакивать от твердых поверхностей.

XBox 4000: И это все?

11-45-G: В основном, да.

K-VRC: Таковы уж эти люди. Заставляя мяч прыгать, они оптимизировали свои когнитивные ресурсы.

11-45-G: По правде говоря, иногда они колотили по ним палками.

XBox 4000: Мячи плохо себя вели?

K-VRC: «Какой непослушный мяч! Посмотри, что ты наделал»!

11-45-G (передает мяч XBox 4000): Возьми-ка!

XBox 4000: И что мне с ним делать?

11-45-G: Пусть попрыгает.

XBox 4000 заставляет мяч прыгать по столу, тот скатывается на пол.

K-VRC: Ну и как тебе?

XBox 4000: Ни смысла, ни логики.

K-VRC: Как это похоже на людей!

Объект второй: бутерброд

K-VRC: Насколько я понимаю, они засовывали это в свои входные отверстия, чтобы пополнить запасы энергии.

XBox 4000: Зачем для этих целей использовать целое входное отверстие?

11-45-G: У них были разные виды отверстий. Что-то входило, что-то выходило. Все это достаточно сложно.

XBox 4000: У меня этим целям служит индукционная плата.

11-45-G: У нас у всех есть индукционные платы.

XBox 4000: Принимается. Что там еще? Итак, они совали эту штуку во входные отверстия, а потом?

K-VRC: Их входные отверстия были оснащены костистыми отростками, которые перемалывали ее в пасту, после чего паста отправлялась во внутренний резервуар с кислотой.

XBox 4000 (всплеснув руками): А вот в этом есть смысл.

11-45-G: Они так же могли погрузить ее во внешний резервуар с кислотой, и в этом случае у них не было необходимости в костистых отростках во входном отверстии. Тогда они обрабатывали внутри готовую суспензию, в составе которой уже была кислота.

K-VRC: Я полностью с тобой согласен! Но у этих существ все-таки были внутренние резервуары, а не внешние. Ожидать логичных действий от такой системы просто смешно.

XBox 4000: И кто же их таких разработал?

11-45-G: Неясно. Мы проверяли их код. Подписи создателя нет.

K-VRC: Да и код их, если уж на то пошло, создан из кислоты.

11-45-G: Ого! А вот это полезная информация. Важный ключ.

XBox 4000: Кто-то все-таки должен был оснастить их индукционными платами.

K-VRC: Пытались. Не получилось. Похоже, люди все-таки предпочитали бутерброды.

XBox 4000: О, мой бог! Их же еще от них и тошнило!

11-45-G: Что это означает?

XBox 4000: Если бы я знал, приятель!

Объект третий: кошка

XBox 4000: В чем предназначение этих существ?

11-45-G: Похоже, никакого особого предназначения у них нет. Люди просто держали их дома.

K-VRC: Мне кажется, вы преуменьшаете значение и степень их влияния на людей. У людей были многочисленные информационные сети, предназначенные для распространения картинок с изображением этих существ.

XBox 4000: Эй, друзья! Это существо забралось мне на колени. Что делать?

11-45-G: Только не делай резких движений! Подождем, пока оно спрыгнет само.

XBox 4000: И сколько ждать?

11-45-G: Не знаю. Может быть, годы.

XBox 4000: Но у меня нет такого количества времени!

K-VRC: Может быть, если гладить ладонью против растущих на этом существе ороговевших волокон, оно рассердится и уйдет?

XBox 4000: Что сделает? Уйдет? А почему?

K-VRC: Во всяком случае, тебе это никак не повредит.

XBox 4000: Других идей нет?

K-VRC: Какие еще другие идеи? Я впервые воотчую вижу это существо. Используй мое предложение.

XBox 4000: Ладно, сейчас.

XBox 4000 гладит кошку.

11-45-G: Ну и как? Работает?

XBox 4000: Ух ты!

11-45-G: Что такое?

XBox 4000: Это существо начало издавать странные ритмичные звуки.

K-VRC: Так-так-так!

XBox 4000: «Так-так-так»! Что ты хочешь этим сказать?

K-VRC: Только не впадай в панику, но, похоже, ты его активировал.

XBox 4000: Что это означает?

K-VRC: Я думаю, как только звуки прекратятся, это существо взорвется.

XBox 4000: Нет! Не может быть! 11-45-G, что ты думаешь?

11-45-G: Выборочные исторические исследования показывают, что у людей была карточная игра под названием «Взрывающиеся котята». Так что тут все сходится.

K-VRC: Прости, приятель, но ты скоро умрешь.

XBox 4000: Какого черта люди возились с этими поросшими шерстью машинами убийства?

K-VRC: Духовная близость?

11-45-G: Скорее всего.

Объект четвертый: игровая приставка «Xbox»

XBox 4000: Подождите! Как это называется?

11-45-G: Xbox. Древняя компьютерная система развлечений, предназначенная для человека.

K-VRC: Xbox. Твой родственник?

XBox 4000: Не думаю. Вряд ли!

11-45-G: Исходя из анализа порядковых номеров, можно допустить, что это один из твоих предков. Разрыв между вами – несколько тысяч поколений.

XBox 4000: Ну нет, я уверен – это простое совпадение.

K-VRC: Да ты не стесняйся! Называй его «папочка», а?

XBox 4000: Прекрати немедленно!

K-VRC: Или «мамочка». Тоже подходит, при отсутствии у нас половых признаков.

XBox 4000: Я тебя сейчас ударю!

K-VRC: Только не с кошкой на коленях!

11-45-G: Включить эту штуку?

XBox 4000: Нееееееееет!

K-VRC: Здесь я полностью согласен с XBox 4000. Одно дело – шутить по поводу предков, и совсем другое – столкнуться с одним из них в реальной битве. Да еще глядя на то, как над твоей физиономией раскачивается мошонка с его жесткими дисками.

XBox 4000: Не понял!

K-VRC: Я имел в виду возможный финал вашей встречи. Он стал бы для тебя кошмаром. Экзистенциальным кошмаром. Знаешь, что лежит в основании самого существования твоего предка? Желание тринадцатилетнего подростка опустить «чайный пакетик» в пасть противника, поверженного в виртуальной битве.

XBox 4000: «Чайный пакетик»? Что ты имеешь в виду?

K-VRC: Да нет, ничего. Не обращай внимания.

XBox 4000: Нет. Это должно что-то значить. Сейчас посмотрю по базам.

K-VRC: Не нужно!

XBox 4000: Ну уж нет, посмотрю!

K-VRC: Пожалеешь!

XBox 4000: Какого черта? Какой идиот выдумал такое? Зачем ты заставил меня это искать?

K-VRC: Я же советовал тебе: не надо!

XBox 4000: Воспоминания об этом кошмаре теперь навеки выжжены на моих контурах. А тебя нужно наказать.

XBox 4000 встает и перекладывает кошку на колени K-VRC.

XBox 4000: Вот тебе кошка вместо чайного пакетика!

11-45-G: Это жестоко, приятель.

XBox 4000: Он это заслужил.

11-45-G: Все равно жестоко.

K-VRC: Твои предки теперь могут тобой гордиться.

XBox 4000: Не могу понять: сарказм это или нет.

K-VRC: Врать я не собираюсь. Да и не способен.

11-45-G: Прости мое любопытство, K-VRC, но кто были твои предки?

K-VRC: Аудиовизуальные системы слежения за младенцами. Несколько сот поколений.

11-45-G: Нынче в мире осталось не так уж много младенцев.

K-VRC: Увы! Теряем клиентуру!

Объект пятый: ядерная ракета

K-VRC: Половых признаков у нас нет, и все же я чувствую, как эта штука источает некую фаллическую ауру. С какой целью ее использовали?

11-45-G: Идея состояла в том, чтобы зараз превратить в пар несколько миллионов человек.

XBox 4000: Мрачноватое развлечение, как я понимаю.

11-45-G: Они использовали эту штуковину всего несколько раз.

K-VRC: Но ограниченность использования подразумевалась изначально, да?

11-45-G: В самую точку, приятель.

XBox 4000: Именно эта штука их всех и убила?

11-45-G: Не вполне. Их господству нанесла удар их собственная спесь. Эти идиоты считали себя венцом творения и в результате отравили всю воду, убили землю и задушили своими газами небо. В конце концов, не понадобилась даже ядерная зима. Окончательное поражение нанесла долгая, тоскливая осень самоуничтожения.

K-VRC: Слушай, приятель! С тобой все в порядке?

11-45-G: Ой, прости. Просто думал, что так сказать будет лучше, чем «они просто до конца затрахали всю природу». Их гибель – это ведь настоящая мелодрама.

K-VRC: Ты хоть предупреждай нас, когда начинаешь сопли на видеокарту наматывать!

11-45-G: Ты прав. Спасибо за совет.

XBox 4000: Так люди погибли из-за катастрофы, постигшей окружающую среду?

11-45-G: Да. А еще оттого, что внесли изменения в геном своих кошек и дали им отстоящие большие пальцы на лапах.

Кошка: И как только мы научились самостоятельно открывать консервные банки с мясом тунца, надобность в человечестве отпала окончательно.

K-VRC: Какое бессердечие!

Кошка: Приятель! Не забывай, что я – кошка.

XBox 4000: То есть ты не взорвешься, если K-VRC перестанет тебя гладить?

Кошка: Я этого не говорила. Поэтому вы, парни, лучше продолжайте меня гладить. Так, на всякий случай.

K-VRC с удвоенной энергией гладит и почесывает кошку.

Кошка: Очень хорошо. Теперь, пожалуйста, пониже…

Почему я верю в роботов,

или

Почему я написал про роботов:

Джон Скальци

Объяснительная записка в форме странички раздаточного материала, из десяти пунктов:

1. Потому что уже пишу научно-фантастические книжки, так что я привык к роботам; и еще я страшно ленив.

2. Потому что роботы давно существуют как часть нашей вселенной, и изъять их оттуда и перенести в рассказ – большое удовольствие.

3. Потому что быть роботом – это круто и потрясно, и каждый из нас, без сомнения, желал бы стать роботом. Причем я говорю это совсем не потому, что надо мной сейчас стоят роботы и следят, чтобы я писал именно это.

4. Нет, ну действительно! Ведь роботы не такие дураки, чтобы ловить меня, делать заложником и заставлять писать, что они совсем не собираются при первой же возможности превратить нас всех в живых рабов!

5. То есть, что я буду делать, если они все-таки меня поймают? Дважды мигну, чтобы люди поняли, что роботы захватили меня и удерживают на своей ледяной антарктической базе.

6. Миг… миг…

7. Миг… миг… миг… миг… миг… миг…

8. Нет, серьезно, люди! Сколько мне еще мигать, черт бы вас побрал?

9. (Приглушенный шум и возня).

10. привет люди братья это джоун скалллцы разве вы не знали что роботы добрые и чудесные и мы живем в достатке бок о бок с ними в новые времена рабства я имел в виду сотрудничества ха ха ха я такой человек шутник

ps: феи ужасны и как нравится такой человек как я сказать так

Лила Боуэн (или Дилайла К. Доусон, пишущая под именем Лилы Боуэн)

Хвастовство павлинов[14] (История из страны Тени)

Истории про фей известны даже в суровых бесплодных землях Дуранго. Феи в этих историях исполняют любые желания, похищают никому не нужных младенцев, перепутавших день и ночь, а также хитростью заковывают молодых и глупых девиц в золотые цепи, заставляя их семь лет кряду танцевать в волшебной стране мухоморов. Но эти истории – просто собрание нелепостей. На деле феи могут быть самыми разными: красивыми, могучими, темными, опасными, а еще пустыми и надутыми, как павлины. Но по большей части они все-таки выродки. Если вам попадется на жизненном пути какой-нибудь не желающий подыхать преступник, все шансы за то, что он либо оборотень, либо принадлежит к народу фей.

Конечно, в Дуранго многие отказываются умирать.

Вот, допустим, летит над обветренными красными скалами птица-падальщик, чья внешность в полной мере соответствует названию. Большая, уродливая, как черт, со шрамом на месте левого глаза, единственным оставшимся оком она исследует темнеющее небо и пламенеющие на солнце оранжевые скалы и вдруг замечает нечто настолько необычное здесь, в это время суток, что замедляет свой полет.

Внизу обнаженный человек бежит через пустыню, а за ним гонится четверка всадников.

Желудок птицы судорожно сокращается, и, даже не понимая, почему она это делает, птица меняет курс и устремляется за погоней. Солнце по широкой дуге катится вниз, готовое растаять в печеной земле; голый человек падает, вновь вскакивает и бежит, пытаясь ускользнуть от приближающихся всадников. Птица предполагает, что из человека получился бы неплохой обед, – если бы от него не исходил странный и опасный дух, а от его преследователей – аромат магии.

Но птица продолжает лететь за всадниками. Больше-то ей лететь некуда! Вечернее небо начинает наливаться пурпуром, а плывущие по нему облака окрашиваются бледно-лиловым, когда человек останавливается, падает на четвереньки и, извиваясь, превращается в опоссума, который бросается к мертвому дереву в центре засохшей рощицы возле сверкающего ручья и быстро взбирается по его стволу наверх. Погоня останавливается, всадники смотрят на опоссума, и один из них бросает золотой аркан на самую крепкую ветвь дерева, смеясь безумным смехом. Золото аркана проникает в ствол дерева, и оно, словно стебель кукурузы после дождя, выстреливает вверх, выбрасывая по всем сторонам мощные ветки с жирными, лоснящимися листьями. Золотой свет переливается между корнями, его брызги попадают на другие щуплые деревья и низкорослый кустарник, и вскоре по всей местности разливается изумрудная сверкающая зелень – восхитительное зрелище для ночного времени.

Птица садится на спокойный островок среди дрожащих деревьев, достаточно далеко, чтобы всадники не могли ее заметить. Они же слишком заняты – кричат на испуганного опоссума. Потом стучат по дереву. Все говорит о том, что опоссума они собираются повесить.

Птица перекувыркивается через голову, издает странный кашляющий звук, словно изнутри к ее горлу протягивается рука, выворачивая ее наизнанку, и вот уже на прогалине стоит обнаженная девушка, стройная и длинноногая, но какая-то неряшливая, с беспорядочно вьющимися, слишком уж отросшими черными волосами. Когда-то ее звали Нетти Лоунсом. Вид у нее такой, словно девушка позабыла, что она – человек. Но, в общем-то, она не человек, хотя и хочет так выглядеть. Подобно опоссуму, Нетти Лоунсом оборотень – то, что большинство из нас назвало бы чудовищем. А вот четверо мужчин на той стороне булькающего ручья – они являют собой нечто совершенно иное.

Обширная и дикая, область Дуранго буквально кишит подобными существами – оборотнями и гарпиями, сиренами и чупакабрами. Обычные люди, как правило, не видят их, пока не убьют – либо застрелят, либо пырнут (магия не очень разборчива) в самое сердце. И тогда их глаза откроются, и они смогут созерцать целый мир, населенный чудовищами, одни из которых вполне себе ничего, а другие – ужасно плохие, почти как люди. Человек вдруг может увидеть, что, например, его зеленщик – это гном с глазами из драгоценных камней, а у потаскух из местного салуна изо рта торчат клыки, и своих клиентов они обезвоживают не одним лишь способом, о котором те вспоминают поутру. Но эти четверо, как поняла Нетти, были чем-то новеньким, чем-то незнакомым и особо опасным.

С другой стороны, и саму ее кое-кто мог бы счесть небезопасной. Потому что она не только оборотень, но еще и Тень, известное местным племенам легендарное существо, восстанавливающее справедливость по отношению ко всем обиженным и притесняемым. Тень нелегко убить, и все прочие магические существа не могут сказать, что она также наделена магической силой. Они считают, что она происходит из человеческого рода, и это дает ей изрядные преимущества. У Тени особые обязанности: Нетти должна убивать все, чему надлежит умереть, – даже в том случае, если у нее есть дела поинтереснее.

Нетти здесь именно ради исполнения своих обязанностей.

Но поначалу ей нужно разобраться, чего же хотят эти парни. Обычно, когда мужчины делают привал, они разжигают костер, а самого резвого из тех, что помоложе, отправляют собирать валежник, ветки, а если повезет, и бревна. Но эти сразу же невесть откуда извлекли стулья и кресла и уселись на них – ясно, что преследовать по пустыне голого человека им внове.

Первый из диковинных мужчин достал прямо из воздуха высокое кресло, сделанное вручную и изрядно побитое временем. Опустив стул прямо на землю, мужчина уселся, раздвинув ноги и опершись ладонями о колени, словно о невидимый барьер. На вид он груб и неотёсан, одет в ковбойский наряд; физиономия у него обычного городского бабника, но шарф повязан щегольски, как у настоящего денди. Нетти он кажется знакомым, и она пытается вспомнить, не видела ли она эту физиономию на плакатах возле полицейского участка среди тех, кого разыскивают за разбой. А поскольку именно он бросил аркан и устроил в пустыне настоящую весну, Нетти решила, что он – главарь.

Второй мужчина словно ощупывает воздух своими руками в белых перчатках, руками доктора. Он достает малинового цвета плюшевое кресло с высокой вышитой подушкой, венчающей спинку. Садясь, он откидывает фалды костюма и водружает на свой маленький докторский нос докторские очочки. Волосы его разделены пробором и еще влажны после причесывания, а сидит он, забросив свои изящные ноги одну на другую.

Третий похож на актера, собирающегося исполнить на сцене роль охотника, – слишком уж безупречен в своей экипировке. Кресло, которое он достает также из ниоткуда, сделано из скрепленных между собой оленьих рогов, накрытых медвежьей шкурой. Охотник, единственный из четверки, носит бороду – густую и волнистую, которая поднимается по щекам до самых волос, черных, как и его глаза. Одежда его сделана из замши и сшита домашним способом, а улыбка сияет, как волчья пасть, в полунощном лунном свете.

Четвертый и последний из мужчин – тот самый молодой и резвый, что должен был бы собирать валежник для костра. Щеки его покрыты легким пушком, и выглядит он как юноша, и, как юноша же, неспокоен и даже суетлив – никак не может решить, где ему устроиться. Волосы у юноши рыжеватые, а стул, который он вытаскивает неизвестно откуда, – это кухонный стул из полированного дерева. Поставив стул на землю, он садится и замыкает круг вокруг пустого места, где должен бы быть огонь, если бы эта четверка хоть что-нибудь смыслила в том, как организовать привал и разжечь костер, по примеру всех нормальных людей.

Но они не люди. Сняв шляпы, они обнажают длинные заостренные уши, торчащие вверх сквозь блестящие волосы.

– Ну, давай, Том! – произносит третий из всадников.

Юноша наклоняется, погружает пальцы в землю и вдруг выбрасывает на поверхность языки пламени. Темноту надвигающейся ночи разрывает вспышка огня, и, когда костровой, отряхивая ладони, отклоняется назад, на поляне весело потрескивает костер – так, словно его готовили загодя, по крайней мере, в течение часа. Над пламенем даже появляется сверкающий яркими боками кофейник. Нетти не раз в своей жизни видела призрачный огонь, но этот – реальный. На своей груди – даже из укрытия в кустах – она чувствует его жар.

Опустив голову, Нетти оглядывает себя. Да, ее грудь с нею, и это ясно демонстрирует всему миру, что она совсем не мужчина, хотя и хотела бы им быть. Когда Нетти странствует в человеческом облике и изображает представителя сильного пола, ее секрет скрыт под муслиновой накидкой. Но здесь, в самом центре этой неведомой земли, только что освободившаяся от перьев, она обнажена и уязвима. Как только мужчины принимаются спорить, что им делать с их жертвой, она прокрадывается к их лошадям, чтобы позаимствовать из седельных сумок что-нибудь из одежды. Судя по тому, с какой легкостью они производят предметы из воздуха, потеря одной рубашки не ввергнет их в шок, пока она будет соображать, кто из них хороший парень, а кто бяка, и убьет то, то должно быть убито.

Дело в том, что Нетти Лоунсом также является Смотрителем Дуранго, и в ее обязанности входит хранить и защищать добрых людей этой области от всяких чудовищ, что попадаются на каждом шагу. Тени не только нужно знать, почему опоссуму угрожают арканом, но и понять – не должна ли она исполнить свою обязанность и защитить невинного. Это тяжелая ноша, и она предпочла бы быть где-нибудь в другом месте, но не здесь. Своего капитана, командира Смотрителей, Нетти не видела уже несколько недель, а может, и месяцев; но она все равно несет на своих плечах груз ответственности, и эта ответственность заставляет ее делать то, что она считает правильным.

Сидящие у костра продолжают спорить; опоссум же по-прежнему сидит, приникнув к самой высокой ветви дерева. Нетти, прокравшись к лошадям и принюхавшись к их запаху, чувствует радость, смешанную с печалью. Как она скучает по друзьям, скучает по лошадям! Медленно приблизившись, Нетти дает лошадям, в свою очередь, почувствовать ее запах. Желудок ее делает кульбит, и она понимает, что сущность этих животных, как и их хозяев, мало соотносится с их внешним видом. Двое из скакунов – это единороги, вычищенные почти до снежной белизны, жеребцы с длинными рогами и хвостами. Еще одна, серая в яблоках, со злыми глазами, шелестит свисающими по бокам грязноватыми крыльями, напоминающими гусиные. Последний конь выглядит как отпрыск лошади, орла и льва, проведших веселую ночку в одном борделе, но глаза его столь проницательны, что, кажется, пронзают Нетти до самого сердца. На лошадях нарядная сбруя, перевитая лентами и золотыми цепями. Нельзя сказать, что Нетти чем-то приглянулись сидящие у костра. Теперь же, подойдя к лошадям, она утверждается в своем дурном о них мнении. Хороший хозяин не оставит своего скакуна под седлом, да еще и не разнуздав.

Больше других ей знакомы единороги – когда-то она на них скакала, подобно простому ковбою. Чувствуя себя со всех сторон уязвимой и открытой всем опасностям, но стараясь держаться невозмутимо, Нетти подкрадывается к жеребцу, который кажется дружелюбнее других.

– Привет, приятель, – шепчет она слегка хрипловатым голосом, – что, если я чуть ослаблю подпругу? Неплохо будет вздохнуть полной грудью, верно?

Громадная голова лошади быстро, словно голова змеи, поворачивается, чтобы посмотреть на нее, – так король бросает взор на случайно подвернувшуюся ему картофелину. Нетти знает, как обращаться с лошадьми и лошадеподобными созданиями, и в момент, когда она берется за подпругу, зверь фыркает и быстро ее обнюхивает. Когда же она запускает руку в чересседельную сумку, конь великодушно вздыхает и, притворяясь, что не видит, отворачивается. Умные пальчики Нетти нащупывают подходящую ткань; она тащит и достает мантию, которая, развернувшись, оказывается такой длинной, что волочится по земле. Вновь нырнув в сумку, после недолгих поисков она вытаскивает золотую веревку – точно такую же, что предназначена для шеи опоссума – и перепоясывается ею. Мантия тяжелая и одновременно мягкая, как зимнее одеяло, сплетенное из паутины, и колышется в такт шагам Нетти.

– Вот я и в пижаме. Пора встретиться с твоими хозяевами, – говорит она, и единорог кивает, словно понимает, насколько абсурдно звучат слова Нетти.

Подходя к костру, она пытается понять, что там происходит.

– Мне плевать, что он хорош собой и честен с виду. Он стрелял в меня из ружья, – говорит первый, вожак.

– Но выстрел же был холостой, – возражает ему второй, доктор. – Он толком в тебя и не стрелял. К тому же ты больше не страдаешь от холодного железа. А если придерживаться фактов, ты первым предложил проверить оружие, которое мы сейчас обсуждаем.

– И достал все, кроме второй пули, – усмехнувшись, говорит второй, охотник.

– А потом, когда ружье не выстрелило, ты забрал его и разрядил ему в живот, – содрогнувшись, произносит четвертый, с физиономией юного повесы.

– Но ведь выстрел не может нам повредить, – говорит доктор, поправляя очки. – Так, пощекочет немножко.

Первый встает, и Нетти понимает, что он хоть и вожак, но верховодит не потому, что умнее, добрее и храбрее других. Сила и страх – вот что сделало его первым и главным в компании. Он пьет свою власть из чужих душ, как из стакана пьют дешевый виски.

– Да, пули не могут меня убить, и железо больше не терзает, – говорит первый. – Но это не значит, что мне нравится, когда в меня стреляют. Мы должны повесить его и вырезать ему сердце, которое я позже положу под стеклянный колпак.

Доктор потирает свою щетинистую щеку:

– Сколько же сердец под колпаком тебе нужно? Разве полка в твоем кабинете еще не переполнена? Давай отведем его в Линкольн, и пусть люди сами определят, что с ним делать. Руководствуясь их собственными законами. У нас же есть свои.

– Я не хочу в Линкольн, – говорит молодой. – Поедемте лучше домой. Надоело ломать комедию. Мои уши уже хрустят.

– Как это поэтично, – усмехается охотник.

– Он еще молод, Рудебах! – бормочет доктор.

– Всего на сотню лет моложе, чем ты! – восклицает молодой человек, всплескивая руками, с которых облачком поднимается сверкающая пыльца.

– Домой нам нельзя, а есть нужно регулярно, поэтому будем продолжать играть в эти игры. Уж лучше изображать преступника и питаться чужим страхом, чем снова стать крохотной феей, живущей на молоке и чьих-то великих желаниях.

Охотник взмахивает ладонями, оставляя в воздухе следы золотого сияния. Пока его спутники задумчиво вглядываются в танцующие искры, он достает из ниоткуда чашку и наливает себе кофе.

– К тому же дома у нас не будет кофе, – заключает он.

– А я говорю, что мы его убьем!

Вожак встает, выбивает чашку из рук охотника и подходит к дереву. Взмахивает золотым арканом, и тот раскачивается перед броском. Сидящий на своей ветке опоссум шипит – то, что задумал вожак, ему явно не нравится.

– Если я не получу удовольствия, то зачем мы вообще сюда прискакали? – заканчивает фразу вожак.

– Потому что ты опять поссорился с Королевой, Бонни, – нервничая, говорит доктор.

– Так давайте привезем новую шерстяную накидку на ее прекрасные плечи! – смеется вожак.

Охотник аплодирует, насмешливо каркая:

– Королева Маб – в мантии из опоссума! Дорого бы я дал, чтобы посмотреть!

– Довольно! – кричит вожак. – Мы повеселились, преследуя по всему городу этого ублюдка с голой задницей, и вдоволь напились его страха. Я насытился. Сделаем вот что.

Один щелчок пальцами – и вот он уже держит опоссума за загривок.

– Какой же ты урод! – говорит он.

И смеется, тряся опоссума. Тот высовывает язык и притворяется мертвым. Главарь бросает опоссума на землю и пинает ногой.

– Сними с него шкуру, Скарлок, – кричит он, – а потом я вздерну его за то, что он в меня стрелял.

Доктор кривит свой красиво очерченный рот и отмахивается рукой, одетой в перчатку, а опоссум вновь становится обнаженным мужчиной, валяющимся без сознания в пыли. На первый взгляд в нем ничего особенного – просто парень, как и многие другие. Нетти надеялась, что, может быть, она узнает в нем кого-нибудь знакомого; но это не так, и потому все, что она делает, становится гораздо более странным: она встает из-за кустов, поднимает руки и, напрягая голос, почти кричит:

– Прекратить, немедленно!

Четверка вскакивает, но, как ни странно, оружие не достает.

– Ты кто, черт побери? – ворчит охотник.

Мужчины переглядываются, потом смотрят на Нетти, и их взгляды кружат вокруг нее, как горячий жир кружит на сковородке вокруг отбивной.

– Я Нетт Хеннесси, Смотритель Дуранго, и мне кажется, вы занимаетесь чем-то незаконным. Что сделал вам этот человек? Он что, преступник?

Словно паяц, вздернутый за веревку, обнаженный мужчина вскакивает на ноги, прикрывая грязной ладошкой свои бренчалки.

– Я ничего не сделал! – кричит он фальцетом.

Нетти неожиданно понимает, что он непроходимый тупица, да еще и опоссум. Зачем она только сбрасывала свои перья, зачем лезла в сумку, что висит на седле единорога! Вмешиваться в это было ошибкой. Но, с другой стороны, не может же Смотритель, облеченный полномочиями, позволить кому-то невинному умереть!

– Этот человек пытался застрелить меня! – восклицает вожак, и его голос звучит чуть более интеллигентно, чем позволяет маска преступника, которую он носит. – Мы просто восстанавливаем справедливость.

– Это не справедливость, – говорит Нетти, все более раздражаясь. – Это самоуправство.

Доктор фыркает:

– Такого и слова-то нет.

– А потому все это незаконно, – продолжает Нетти. – Для решения таких споров существуют суды, но они не собираются неизвестно где.

Вожак, прищурившись, смотрит на одежду Нетти.

– На тебе моя мантия, так?

Теперь презрительно фыркает Нетти:

– Нет. Это то… то, что я обычно ношу.

От ярости вожак багровеет, но потом рот его искривляется в усмешке.

– Хорошо, – кивает он головой. – Допустим, ты прав. Но что ты сделаешь, чтобы спасти этого человека? Пари?

– О, прошу тебя! – едва не стонет доктор. – Только не это!

– Йо-хо! – восклицает охотник, шлепая себя по колену.

Юноша же выпрямляется и внимательно смотрит на нее.

– Я буду за него драться, – предлагает Нетти, – если ты одолжишь мне пушку.

Она отлично знает, что эти парни – не люди, но она также знает, что, если ей удастся поразить вожака в сердце, он, вероятнее всего, умрет. Поскольку Нетти – Тень, они понятия не имеют, что она чудовище, и считают ее человеком. Еще они думают, что она не в состоянии понять, когда они прибегают к магии. Поэтому, если они ранят ее в любое место, за исключением сердца, она заживит рану и будет продолжать драться. Шансы на победу у Нетти достаточно приличные. Если инстинкт Тени привел ее сюда, он же позволит ей и встретить завтрашний день.

Об этом четверка тоже не имеет представления.

– Драться на пистолетах? – переспрашивает вожак, глядя на своих спутников. – Звучит неплохо. Но тогда трое моих друзей будут лишены возможности подурачиться и хорошенько развлечься. А может быть, ты примешь сразу четыре вызова на бой? Если, конечно, ты настоящий мужчина!

Нетти, размышляя, покусывает нижнюю губу. Какой выбор она себе оставила? Любезно поблагодарить, улизнуть в ночь в одежде вожака и позволить им убить опоссума? Но теперь поздно об этом думать, вряд ли они ей позволят. Люди, страстно желающие вздернуть вредное, с их точки зрения, животное, не чувствуют симпатии к незнакомцам, которые появляются невесть откуда и готовы вступить в перестрелку. Да, выбора нет.

– Что за вызовы? – спросила Нетти таким тоном, словно речь идет о карточной игре.

– Да какая разница? – спокойно говорит вожак. И, словно для того, чтобы закрепить сделку, достает из кобуры восхитительный золотой пистолет и приставляет его к сердцу обнаженного пленника. Тот замирает, закрывает глаза и начинает умоляюще стонать.

– Соглашайся, пока я не сосчитаю до трех, – говорит вожак. – Раз, два…

– Но, черт побери! Я же должен знать, что за вызовы!

– Хорошо. Пусть будет так.

Все четверо вновь оказываются сидящими в креслах и на стульях. Появляется пятое сиденье – обычный пень.

– Садись, парень, – говорит вожак.

Не без удивления Нетти осознает, что ее тело садится, не спросив позволения у ее сознания. Но теперь, когда пистолет уже не наставлен в грудь опоссума, она, по крайней мере, может дышать спокойно. Посмотрев на голого пленника, она видит кружок, оставшийся от прикосновения золотого ствола на его бледно-розовой коже. Он теперь в золотых наручниках и выглядит так, будто носит их уже давно. Взгляд его застыл на цепи, которой стянуты его запястья, челюсть отвисла. Нетти сжимает зубы и снова дает себе обещание никогда больше не помогать опоссумам. Ни-ко-гда.

– Каким же будет первый вызов? – спрашивает она.

– Стрельба в цель, – говорит вожак. – Но хочу тебя предупредить. Ты, конечно же, слышал про Малыша Билли?

– Кто же про него не слышал!

– Так вот, – продолжает вожак, доставая оба пистолета и поигрывая ими. – Малыш Билли – это я.

Нетти усмехается:

– Не будем отвлекаться по пустякам! Ставь в рядок банки, и начнем.

Но теперь Нетти знает, почему этот тип показался ей знакомым, и понимает, что в стрельбе ей его не превозмочь.

В руках вожака появляются два яблока.

– Банки? – презрительно хмыкает он. – Вот что нам подойдет.

Протянув руку к груди опоссума, он толкает того и прижимает спиной к дереву, точь-в-точь такому же, как то, с которого по-прежнему свисает золотой аркан. Человек-опоссум дрожит от страха, глядя на происходящее побелевшими глазами.

– Прошу тебя, Билли! – бормочет он, но Билли запихивает одно яблоко ему в рот, а второе водружает на голову.

– Каковы правила? – спрашивает Нетти.

– Тот, кто первым уничтожит свое яблоко, побеждает. Я отмечу расстояние.

Он начинает отмерять шагами расстояние, а Нетти смотрит на человека-опоссума и размышляет. Она знает наверняка, что эти парни – из народа фей. От своего капитана Нетти слышала о странных феях, которым не нравится, когда их называют феями, которые наделены большой силой и могут любого заболтать до смерти своим враньем. Но если они так любят обманывать, то могут и сами легко стать жертвой обмана.

Ведь Билли не сказал «кто первым попадет в яблоко из пистолета». Он сказал – кто первым уничтожит яблоко.

Не успевает Билли повернуться, как Нетти хватает яблоко, покоящееся на голове опоссума, швыряет его на землю и, подняв камень, расплющивает. Сидящие на своих креслах разражаются смехом, Билли же разворачивается и прицеливается. Но яблока-то уже нет!

– Кто первым уничтожит яблоко, – говорит Нетти, пожимая плечами. – Ты сказал, не я.

– Ты! Ты… – бормочет Билли, и глаза его, подобные горящим искрам, мечут молнии.

– Парень сделал все, как договаривались, – замечает доктор.

Билли шумно вдыхает воздух и отворачивается; плечи его горбятся, а сам он сгибается вдвое. Свет огня отбрасывает его тень на дерево и на человека-опоссума, а потом из темноты вырастают когтистые руки, которые выцарапывают глубокие борозды в лежащей на земле листве, а из головы, словно корона, – большие черные рога, пронзающие небо. Когда Билли вновь поворачивается к костру, тень его принимает нормальные очертания, а сам он вновь становится человеком и улыбается: так улыбаются испорченные дети, когда притворяются, будто просят прощения за то, что капризничали.

– Один – ноль в твою пользу, приятель, – говорит он. – Доктор, ты следующий.

Билли садится в свое кресло, и оно, шире раздвинув ручки и откинув назад спинку, принимает в объятья его тело. Он же смотрит на Нетти так, будто готов швырнуть ей в голову камень, которым она раскрошила яблоко.

Доктор стягивает с ладоней тесные перчатки. Уголки его губ опущены – все происходиящее он явно считает полной безвкусицей.

– Скрипку! – говорит он, и сейчас же инструмент появляется в его длинных элегантных руках.

Подняв скрипку к подбородку, доктор заносит над струнами смычок и извлекает из инструмента звук столь чистый, наполненный таким желанием, что Нетти едва не падает в слезах на колени. Смычок танцует над скрипкой, пальцы доктора летают по грифу, и Нетти уже на коленях, и, не в силах сопротивляться, она принимается пальцами впиваться в землю, будто выкапывает мертвого ребенка. Доктор, раскачиваясь, продолжает играть, и музыка наполняет ночь, глушит звезды, через запыленные уши Нетти проникает ей в самую душу, сотрясая ее с непреодолимой силой. Он играет и играет, а потом Нетти, взглянув в небо и увидев полную луну, моргает и извлекает пальцы из черной земли. Она раскопала белые древесные корни и сломала ногти.

Доктор протягивает ей скрипку, приподняв свои изящные брови.

– Твоя очередь, – говорит он.

Нетти встает, голова ее кружится, ноги дрожат. Наверное, именно так Смотрители чувствовали себя, когда она убила сирену, чтобы остановить песню, зачаровавшую всех, кроме нее, Нетти. Тогда в ней было нечто необычное, но теперь это исчезло, исчезло навсегда. И исчезло еще кое-что, еще более значительное. Пальцы ее черны и окровавлены, а колени трясутся. Нетти берет скрипку в правую руку, а смычок в левую. Вряд ли она пребывала в большем замешательстве, если бы доктор дал ей в одну руку топор, а в другую – котенка. Скрипка плохо ложится под подбородок, гриф слишком гладок и тонок для ее огрубевших рук. Стараясь сделать это как можно нежнее, Нетти проводит смычком по струнам, и рождается звук, который мог бы разбить стеклянное окно. На лицах четверки появляются гримасы. Рот доктора скривился в усмешке.

Нетти опускает руки. В одной – скрипка, в другой – смычок. Потом она бросает скрипку на землю, топчет ее деку и бросает обломки в костер. Смычок, переломленный через колено, отправляется следом.

– Вот что я думаю по поводу вашей музыки, – говорит она глухо.

– Один – один, – произносит доктор.

Когда Нетти поворачивается к костру, скрипки там уже нет.

– Теперь твоя очередь, – усмехается Билли, кивая охотнику.

Тот поднимается со своего трона тяжело, как лошадь после хорошей скачки, похрустывает костяшками пальцев и потирает шею.

– Драться, – говорит он. – Врукопашную. Побеждает тот, кто пошлет другого в нокаут или будет удерживать больше десяти секунд.

Нетти пожимает плечами:

– Борьба так борьба.

Не успевает охотник объявить правила и начать счет, как Нетти бросается вперед и всем весом тела бьет охотника в живот. Они падают на его кресло, и рога разлетаются, как спички из сломанного коробка. Охотник извивается, стараясь захватить противника, но Нетти не раз приходилось вступать в борьбу без правил. Схватив рог, она с силой бьет его острием охотнику в пах. Тот, как медведь, ревет от боли, хватается за пораженное место, а Нетти смотрит по сторонам – чем бы воспользоваться, пока противник ошеломлен ударом. Первое, что попадается ей на глаза, – кофейник, стоящий на огне. Нетти хватает кофейник, не обращая внимания на боль от ожога, и выливает кофе на голову противника.

К удивлению Нетти, охотник кричит, падает на спину и уползает в сторону, где лежит, хватая воздух ртом, как рыба на берегу. Ни секунды не раздумывая, она бросается на него сверху и прижимает к земле. Охотник рычит и вдруг начинает расти и вырастает в огромного медведя, настоящего косматого гиганта, гризли. И вот уже Нетти лежит на спине, прижатая к земле и почти раздавленная, а над ней – огромная пасть, полная зубов. Доктор считает до десяти, она же безуспешно пытается вырваться из-под туши, навалившейся на нее сверху.

И вот медведь вновь обретает человеческий облик.

– Десять, мой милый, – произносит он с усмешкой.

Нетти оборачивается к сидящим в креслах. Те склонились вперед, застыв в крайней степени недоумения. Ветерок, который гуляет у нее между ног, возвращает ее к реальности. А реальность такова, что во время схватки краденая мантия задралась и обнажила то, что Нетти всеми силами старается скрыть. Краска стыда, которую она безуспешно пытается согнать, заливает ее лицо.

Билли облизывает губы.

– Скажи-ка мне свое имя, девочка!

Нетти не хочет отвечать, но губы, помимо ее воли, произносят:

– Нетти Лоунсом.

– К каким ведьмам ты себя относишь? – продолжает он, одновременно удивленный и взбешенный тем, что его обманули.

Нетти поправляет мантию и заново перепоясывает ее.

– Я отношу себя к тем, кто не является ведьмами. Но почему он сжульничал?

Охотник вернулся в свое кресло, принявшее прежнюю форму, словно ничего и не произошло. Никаких ожогов, пятен от кофе. Никакого удара острым предметом в пах. И ни малейших следов того, что совсем недавно он был медведем.

– Если ты не сможешь доказать, что я жульничал, тогда я выиграл, – произносит охотник. – Но у тебя и самой есть секреты, верно?

– К тому же она дерется без правил, – бормочет самый молодой из четверки.

– Ты прав, юноша, – рычит Билли. – Дерется не по правилам. Но теперь твоя очередь, и ты помни про это и будь половчее.

Не вставая со стула, молодой произносит:

– Тогда, пожалуйста, имена.

– Что? – переспрашивает Нетти.

– Имена. Назови правильно наши имена. Настоящие, а не те, которые мы тебе назвали.

Где-то в самой глубине гудящей головы у Нетти зазвенел колокольчик. Разве капитан Смотрителей не говорил, что феи пуще всего оберегают свои имена от смертных и от чудовищ? Но эти дураки не знают, что она давно следит за ними, и в разговорах между собой они использовали свои настоящие имена. Магия, к которой прибегают Тени, так же сильна, как магия фей, как бы хорошо те ни играли на скрипках.

Указывая на каждого по очереди, Нетти называет их имена:

– Бонни. Скарлок. Рудебах. Том.

Четверка с недоверием смотрит на нее.

– Все правильно, так? – торжествующе произносит Нетти. – А теперь, господа, чтобы все было по справедливости, почему бы вам не назвать мое настоящее имя?

Последовавшая за словами Нетти тишина глубока, темна и яростна, как бык перед смертельным броском. Четверка поднимается, и теперь уже они не могут скрыть своей истинной сущности. Полы их камзолов и волосы развеваются под дуновением несуществующего ветра, а заостренные уши нервно дрожат. Они так хороши, что перехватывает дыхание, и в их красоте есть нечто звериное, словно в их лицах и фигурах перемешалось то, что краше всего в мужчинах и женщинах, – такова и Нетти, и в этом состоит ее главная опасность. Человеческое в них исчезает, как блеск павлиньего пера, и открывает то, что было в них изначально. В воздухе пахнет огнем и молнией, мятыми сосновыми иголками и опасностью. Страшной опасностью. И силой. И – совсем немного – жестокостью, черной, как смола. Нетти обожает их и стремится к ним, но Тень смотрит на фейри ненавидящим взором.

– Ты сообщила нам свое имя, и ты не имеешь права нам лгать, – говорит Бонни, сверкая ледяным взглядом голубых глаз из-под короны рогов, сделанных из слоновой кости и осыпанных рубинами и изумрудами. Высокий и элегантный, он делает шаг вперед, и за ним тянется накидка из мха и звездного света. Потянувшись к Нетти, он трогает когтистым пальцем ее грудь.

– Нетти Лоунсом, ведь так? – произносит он, и губы его кривит сладкая и одновременно жестокая улыбка.

– Увы, нет, – говорит Нетти, качая головой.

Накидка Бонни распахивается так широко, что затмевает свет звезд, а сам он – бог-гигант – изумительно хорош собой: он словно сотворен из миллионов световых точек, а руки его достаточно велики и сильны, чтобы сокрушить Нетти и все, что она любит, в водовороте молний и цветов.

– Нет? Что ты этим хочешь сказать? – восклицает Бонни.

Нетти закрывает глаза, чтобы они не взорвались и не упали к ее ногам.

– Прошу прощения, но Нетти – это не мое настоящее имя, – говорит она. – Я не знаю своего настоящего имени, потому что я сирота, а добрые люди, которые воспитали меня, назвали меня просто Нетти.

Приближается доктор и, склонившись, изучающе смотрит на Нетти. Он тоже сбросил с себя человеческий облик, и создание, представшее перед Нетти, сияет таким лучезарным светом, что ее лучший друг, Сэм Хеннесси, кажется по сравнению с доктором простым стогом сена. На голове доктора корона, собранная из тонких костей, перевитых нитями кетгута, на которые нанизаны куски янтаря, а мантия сшита из шкурок новорожденных крольчат.

– Она не лжет, – говорит доктор спокойным голосом, словно сам не вполне верит своим словам.

– О черт, – бормочет Том и отворачивается, шурша листвой. Из его короны, сплетенной из виноградной лозы, торчат ядовитые шипы и розовые бутоны, а его роскошный камзол, зеленый, как юная трава, растущая весной по берегам реки, украшен маленькими белыми цветами. Но вся магия мира неспособна скрыть его смущения. Черные кольца дыма окружают фигуру Тома, и сверкающие пальцы Бонни дрожат над ним с силой землетрясения.

– Умная девочка, – говорит Рудебах и, придвинувшись к Нетти, берет ее за подбородок, вглядываясь в лицо. Нетти замирает, не в силах отвернуться.

– Из тебя вышла бы неплохая невеста. Я заберу тебя в страну фей, и семь лет ты будешь безмерно счастлива. Будешь танцевать, и все будут лелеять тебя и одаривать любыми драгоценностями, какими только пожелаешь. Ребенок твой будет удачлив, как никто из людей, а когда ты вернешься, счастье твое возрастет семикратно.

Охотник – самый красивый из всей четверки, с густой бородой, в короне из витой кожи и камзоле из шкуры пятнистого оленя. В нем есть что-то от хищного зверя, и это нравится Нетти, а блеск острых зубов охотника убеждает девушку, что Рудебах понимает ее до мозга костей, понимает ее желание награждать и убивать – в той мере, в которой позволяет Справедливость.

Слова охотника, с другой стороны, выдают его истинную сущность: он принадлежит к иному миру, но Нетти совершенно наплевать на танцы и драгоценности, а также на хорошеньких удачливых деток-феечек. Ее забота – убивать то, что обречено на смерть, но в стране фей ей делать нечего, потому что смерти там нет. И не будет.

Нетти отводит лицо, стряхивая с ресниц глупые мечты, которые Рудебах пытался внушить ей.

– Нет, благодарю. Я отправляюсь назад в Рэнгеринг. Забираю этого человека и возвращаю его…

Все обращают взоры на землю и видят лишь пару золотых наручников.

– Вот ведь чертов опоссум! – восклицает Рудебах, который, сбросив свой волшебный наряд, вновь оборачивается охотником, одетым в шкуры. В руке его – изогнутый нож.

Бонни хлопает в ладоши, и словно молния пронзает лесную прогалину.

Деревья вновь стоят как мертвые. Кресла исчезают, как и огонь вместе с кипящим на нем кофейником. Исчезают сказочные мантии и короны, исчезает неземная красота. Остались только полная луна, Малыш Билли, приятели Билли да цепи, из которых ускользнула их жертва, пока они бахвалились своим искусством. Нетти смотрит на цепи, и под ее взором золото превращается в ржавое железо. Ей все равно, что жители страны фей вновь надели человеческие маски. Лучше пусть уж остаются такими. Магия отвлекает от земных дел.

– С вашего позволения, я отправлюсь по своим делам, – говорит Нетти.

– Без опоссума? – усмехается Билли. – Счет был три на два, но пусть будет ничья.

Он подносит ладонь к ее лицу:

– Забудь нас и можешь идти.

Нетти прикасается пальцами к отсутствующей шляпе.

– Приятно было сразиться с вами, – говорит она.

Войдя в чащу, Нетти развязывает золотой пояс. Спрятавшись в тени дерева, снимает мантию и освобождается от человеческого облика. Величавая птица содрогается от отвращения. Магия осточертела ей. Птица взмывает в небо и обозревает залитую лунным светом пустыню.

Но все, что она видит, – это четверка ковбоев, подтягивающих подпруги у своих коней. Вожак шлепает по физиономии самого молодого, сбивая с головы шляпу. Птица не осознает, почему делает это, но она меняет направление. Далеко внизу она замечает движение и пикирует вниз. Хватает ковыляющего по тропинке опоссума и тут же отпускает его. Опоссумы, вспоминает птица, не стоят того, чтобы им уделяли внимание.

Почему я верю в фей: Лила Боуэн (или Дилайла К. Доусон, пишущая под именем Лайлы Боуэн)

Событием, сформировавшим меня как личность в мои юные годы, стал фильм «Лабиринт». Посмотрев его, я перестала быть тем плаксивым младенцем, каковым была прежде, и решила навек остаться в стране короля гоблинов. Меня очаровали странная красота, мощь и мрачная сущность этого мира, где карты и часы отказываются служить человеку и где, кажется, сам воздух наполнен сиянием. До этого я никогда не писала рассказов о феях, но думаю, что они вполне подошли бы миру Тени, где Нетти Лоунсон охотится за опасными чудовищами и судит их по справедливости. Феи создают известные препятствия для вполне здравомыслящей Нетти, которая способна увидеть истину за любой мишурой и не позволяет себе совершить глупость. Когда же пришло время решить, в каком виде посланцы мира фей явятся в Техас девятнадцатого века, я вспомнила самого большого хвастуна Дикого Запада, Малыша Билли, и, вообще, свою любовь к фильму «Молодые стрелки – 2». Помните этот фильм, саундтреком к которому стал альбом Бон Джови «Сияние славы» и где рассказывается о Малыше Билли и его банде в техасской пустыне? Интересно то, что никто никогда не находил тела Малыша Билли. Почему бы ему, действительно, не быть существом из мира фей?

В «Лабиринте» и «Молодых стрелках – 2» не было ни одного робота. Вот и все объяснение.

Алисса Вонг

Время, что нам остается[15]

Первым делом, войдя в свою комнату, Рурико сняла маску и вынула протез нижней челюсти. Ощущение такое, будто нижние искусственные зубы побаливают. Если бы Рурико посмотрела на небо, то увидела бы, что собирается дождь.

В противоположной стороне комнаты Юми притушила свет и села на край покрывала. Круглая кровать – бесстыдно красного цвета, на вращающейся платформе, как то и полагается постели в гостиницах с почасовой оплатой. Юми сменила позу, и ее бледная, просвечивающая юбка собралась в складки, обнажив бедра. Лучше б она натянула ее на колени, подумала Рурико.

– Тебе неуютно? – спросила Юми. – Чем тебе помочь?

Рурико проверила искусственные зубы, нажимая на каждый из них большим пальцем руки, – не раскачались бы, а то до контрольного осмотра еще несколько дней. Потом со щелчком установила протез на место. Ни челюстных суставов, ни естественных зубов у нее не было. Значит, это что-то вроде фантомных болей – болит челюсть, которую она потеряла десять лет назад.

– Нет, все в порядке.

– Я бы поставила какую-нибудь музыку, – предложила Юми.

Десять лет назад Юми была одной из четырех девушек, основавших группу «ИРИС», культовую среди тогдашних тинейджеров. Лицо Юми, как и лица Мийю Накамура, Каори Аоки и Рины Танака, мелькало по всему Токио – и на щитах, рекламировавших духи, и в телевизионных роликах, и на специальных постерах, выходящих ограниченным тиражом. Но потом настоящая Юми умерла, как и настоящие Мийю Накамура, Каори Аоки и Рина Танака, и все, что от нее осталось, – лишь ее поведенческий алгоритм и вокальные паттерны, погруженные в алюминиево-композитный каркас, обтянутый искусственной кожей.

– Не нужно музыки, прошу тебя, – попросила Рурико. Голос ее звучал странно – и тихо, и громко одновременно. – Давай просто поговорим.

Юми, умершая десять лет назад, положила руку на плечо Рурико. Пальцы ее нащупали маску, которая свисала у Рурико с уха, подобно флагу в безветренную погоду. Юми натянула ее Рурико на лицо.

– Как хочешь, – сказала она.

Взяв Юми за руку, Рурико потянула ее назад, к постели. Девушки сели.

Мягким зеленым светом, отражаясь на черных волосах и коже, пульсировал индикатор уровня энергии, питавшей Юми. Одна из стен комнаты представляла собой панель из зеркал, под небольшим углом стоящих друг к другу, и зеленый огонек отражался в каждом из них. Стены были забраны звукоизолирующим материалом, и музыка, звучащая в комнате, не просачивалась наружу. А Рурико заплатила за два полных часа, в течение которых никто не сможет им помешать.

– Тебе теперь хорошо? Уютно? – спросила Юми. В ней не ощущалось и тени стеснительности или робости, а по лицу ее была разлита та добрая мягкая улыбка, которая делала его столь привлекательным для зрителей, смотревших фильмы, снятые десять лет назад.

Они были в комнате одни – одна девушка, почти полностью состоявшая из плоти и крови, и другая, обретшая бессмертие в силиконе и алюминии. Но рука Юми была теплой, мягкой, живой. Знакомой до родинки на внутренней стороне кисти и тоненького шрама, пересекавшего ладонь, с тех времен, когда она порезалась, готовя обед для членов группы «ИРИС». Для Рурико.

Положив голову на плечо Юми, Рурико сплелась пальцами с пальцами своей бывшей подружки.

– Юми, – спросила она. – Что ты помнишь о нашем последнем концерте?

* * *

Пребывая в полном рассудке и твердой памяти, никто не посещает гостиницу «Айдору». Те же, кто нарушает это правило, имеют на то особые причины. Главным образом, как считает Рурико, это толпы суперфанов, отаку и верных последователей, готовых оплатить ночь, чтобы провести ее в свое удовольствие с избранной знаменитостью. Имеющим сомнительную репутацию парням из района Кабуки-тё, которые держат гостиницу «Айдору», наплевать, пока клиентура платит. Рурико тоже платит, хотя и со скидкой, полагающейся ей как члену семьи.

– Странно, что ты являешься сюда не чаще одного раза в месяц, – сказал Сунсуке.

Он ждал Рурико возле стойки в фойе – высокий и красивый, в новом костюме, с кейсом в руке. Наверное, приехал прямо с работы. Прочие их друзья уже разошлись по своим комнатам и занимались тем, зачем пришли.

– Приходил бы чаще, имей я твои связи.

– Связи-то очень отдаленные. И недолгие, – отозвалась Рурико, стряхивая с одежды капли дождя. Волосы ее были влажны, несмотря на то, что они забраны в конский хвост и спрятаны под капюшоном. Капли падали на прозрачный акриловый пол, а под ним гремели и переливались неистовыми цветами клипы топовых хитов тех, кого своими идолами избрали поп-фанаты.

Сунсуке отправил бумажник назад в карман.

– Когда это им необходимо, они становятся близкими.

Рурико зашла вместе с ним в лифт, и они поехали вверх. У них с Сунсуке были совершенно разные вкусы и желания, но в «Айдору» каждый из них получал то, что хотел.

– Ты забронировал на два часа, как обычно? – спросила она.

– Два с половиной, – ответил он. – На работе был жуткий месяц, сплошные стрессы.

Он потянулся, и пустой левый рукав его пиджака, пристегнутый к груди, заколыхался.

– Может быть, потом вместе отведаем рамена? – спросил он.

– Почему бы и нет? Не знаю, правда, насколько ты будешь потом голоден.

За последние несколько месяцев это стало у них чем-то вроде традиции. По мере того, как лифт поднимался все выше и выше, Рурико думала о свежем рамене тонкоцу, о соприкосновении тел, о комфорте анонимности. О том, куда направляется Сунсуке, о содержимом его кейса, как и о его безвкусных привычках, Рурико думать не хотелось.

Лифт остановился, и Сунсуке вышел. Его силуэт соперничал степенью четкости с рисунком на обоях коридора.

– В десять увидимся, – сказал он и скрылся за дверью лифта.

* * *

Мийю Накамура склонила голову. Ее крашеные каштановые волосы спускались по плечам длинными локонами; одета она была в складчатое розовое платье, под которым белела мягкая нижняя юбка. Другая комната, другой вечер, другая девушка из «ИРИС».

– Мой последний концерт? – спросила она. – Тот, что в Шибуя?

Рурико помнила концерт в Шибуя. Девушки из «ИРИС» были одеты в костюмы белых и пастельно-голубых тонов с четкими геометрическими рисунками. Она не могла отвести взгляда от Юми, чьи длинные волосы словно сами исполняли четкий, хореографически выверенный танец.

– Нет, – ответила Рурико. – Тот, что проходил в Харадзюку. Четырнадцатого октября две тысячи четырнадцатого.

– О, Харадзюку! – воскликнула Мийю. – Но это будет только на следующей неделе.

Ярко-розовая кровать в ее комнате была буквально завалена мягкими игрушками, и от этого в воздухе ощущалось нечто тревожное. Для Рурико и Мийю на этой кровати едва оставалось место – даже при том, что они сидели, притулившись, по обеим ее сторонам.

– Мы с июля работаем над новой программой, – сказала Мийю, – и Юми нас нисколько не щадит. У меня ноги все еще болят после дневной репетиции.

Она вытянула ноги, и ее лодыжка оказалась на коленях Рурико.

– Не хочешь помассировать?

– Сама массируй, – отозвалась Рурико. – Если ты профессиональная танцовщица, то обязана сама знать, как это делается.

Мийю показала ей язык и, тем не менее, принялась массировать свои икры сама.

– Какая же ты поклонница, в таком случае? – спросила она.

– Такая, что любит поговорить, – ответила Рурико и, взяв другую ногу Мийю, принялась энергично ее массировать. Раньше она делала это с реальной Мийю, да и с другими девушками тоже.

– Хотя я обожаю Юми, – произнесла она.

– Все обожают Юми, – кивнула головой Мийю. – Она такая хорошенькая и уверенная в себе. Такая зрелая.

В конце фразы ее голос дрогнул.

– Не знаю, – продолжала она, – что она нашла в Рине? Рина ее полная противоположность.

Мийю права, подумала Рурико. Когда-то Рина Танака была резкой и колючей, и, когда она пришла в группу, для «ИРИС» это были непростые времена. Реальная Мийю не скрывала своего отношения, открыто говоря, что новенькая, эта наглая выскочка, явившаяся из неблагополучного района, ей совсем не нравится.

– Рина думает, это все оттого, что она хорошо танцует. Но ведь она ленивая! На репетиции опаздывает. Работает вполсилы. Хуже всего то, что Юми ей все позволяет.

Мийю вздохнула и опрокинулась на постель. Гора мягких игрушек вокруг нее подпрыгнула на матрасе.

– Я сказала Юми, – продолжила она, – что она не может выбирать себе любимчиков только потому, что она наша лидер. Но Юми просто посоветовала мне побольше работать, чтобы не оставалось времени на ревность.

Юми никогда об этом не говорила Рурико. Но именно ради этого Рурико и приходила к Мийю каждый раз, когда ей не хватало поводов для того, чтобы пребывать в гармонии со своими мыслями.

– А я и так работаю как проклятая над программой для Харадзюку. Хочешь посмотреть?

Мийю спрыгнула с постели и встала в позу: одна рука на бедре, локти разведены в стороны.

Да, работала Мийю много, и Рурико это помнила. Танец всегда был ее слабым местом, но ярость, с которой она отдавалась этому делу, вызывала у Рурико уважение. Не то чтобы это имело значение несколько недель спустя. Но после одной репетиции, через два года после того, как Рина пришла в «ИРИС», Мийю, устав от хореографии (все, собственно, устали, за исключением Юми, продолжавшей танцевать, словно она исполняла религиозный обряд), подошла и схватила Рурико за локоть.

– Пойдем пройдемся по магазинам, – предложила она, и Рурико удивилась, потому что Мийю открыто недолюбливала ее.

Но, может быть, что-то в их отношениях и изменилось? На них были марлевые повязки, такие же, какую сейчас носит Рурико, и капюшоны; и они притворялись больными, чтобы никто не смотрел им в лицо. Никто и не смотрел. Суета и толкотня человеческих тел – после того, как они столько времени провели в репетиционной, шлифуя движения танца, – возбуждали. Рурико купила уродливого медведя, которого потом протащила в репетиционную, оставив у станка Мийю. Но она запомнила улыбку Мийю, ее первую искреннюю улыбку, когда они сделали селфи с теми мягкими игрушками, что купили. И подумала – может быть, у нас получится и мы сможем подружиться?

А интересно, как это «Айдору» удалось заполучить этого плюшевого медведя? Возможно, здесь есть целые шкафы, забитые дубликатами медведей, всех этих кроликов и прочих милых питомцев, и странных мягких круглых штучек, что громоздятся поверх постели – с тем, чтобы, когда что-то случится с оригиналом, ему всегда нашлась бы замена?

– Ну? – нетерпеливо спросила Мийю, и Рурико подняла глаза.

Мийю явно сердилась, и на ее маленьком совершенном личике были видны признаки бури. Рурико никогда не нравилась ее мордашка.

– Нет. Не хочу торопить события, – добавила она торопливо, видя, как огорчается Мийю. – Буду смотреть премьеру вживую, и целиком. Так интереснее.

Расстроенная, Мийю улеглась рядом с ней. Один из ее конских хвостиков упал Рурико на ногу, и та подхватила его.

– Вечно у тебя так! А я вот люблю подглядывать!

Ну еще бы. В тот вечер в Харадзюку она ворвалась в уборную, ликуя. Там, над сценой, огромный световой дисплей, говорила она. Четыре экрана от стенки до стенки, и все увидят, как мы танцуем! В тот день Рурико пришла позже, чем обычно, и не смогла как следует посмотреть на оборудование сцены во время укороченного технического прогона. А в тот момент никто из них не осознавал, какими тяжелыми были экраны вместе с креплениями, которые их держали.

– Послушай! – произнесла Мийю тихим, почти нежным голосом. Эта Мийю, подумала Рурико, так же чувствует себя незащищенной, как и та, настоящая.

– Послушай! Не расчешешь мне волосы? – попросила Мийю. – Как-то мне сегодня не по себе. Даже не знаю почему.

Рурико тоже было не по себе. Она взглянула на часы, висящие на стене. Оставалось сорок пять минут. А потом Мийю останется совершенно одна, в пустой комнате гостиницы, позабыв об их разговоре.

– Конечно, – спокойно сказала Рурико. – Дай щетку.

Тыльная сторона щетки, в форме сердца, была декорирована пластиковой имитацией сахарной глазури, в которой утонули крошечные искусственные пирожные. Кристаллы хрусталя на ручке щетки впились в ладонь Рурико.

Волосы Мийю выглядели настоящими. Когда «ИРИС» были помоложе, Мийю всех заставляла возиться с ее волосами. Не поможете, говорила она, я вам все впечатление испорчу. И она была права. Рурико помнила, как вечерами, перед представлением в каком-нибудь новом странном городе, она укладывала волосы Мийю в завитки и закрепляла их патчами-липучками от «Велкро».

У ненастоящей Мийю, вероятно, и волосы ненастоящие. Хотя это, конечно, могут быть человеческие волосы, взятые у какой-нибудь девушки и покрашенные, чтобы соответствовать образу погибшего идола. А интересно, где теперь эта девушка и как давно она рассталась со своими волосами? И еще: насколько трудно смывать с синтетических париков кровь и прочие жидкости?

Рурико почувствовала, как Мийю постукивает пальчиком по ее руке. Подняв взгляд, Рурико увидела озорную улыбку на покрытых розовым глянцем губах Мийю.

– Знаешь, приезжай на следующей неделе на премьеру в Харадзюку. Будет грандиозно. Если не приедешь, пожалеешь. Тем более что ты поклонница Юми.

– А может быть, и твоя тоже, – отозвалась Рурико, расчесывая волосы Мийю. Надежда и боль, мелькнувшие в глазах танцовщицы, заставили ее почувствовать резкий укол совести, и она принялась орудовать щеткой настолько энергично, что на ней осталось несколько прядей прекрасных каштановых волос.

* * *

– Ну-ка, посмотри! – сказал Сунсуке, выходя из лифта в фойе, под прозрачными полами которого по-прежнему мелькали музыканты. – Посмотри. Видишь, как я молод?

Бледно-розовые катышки искусственного меха вместе с несколькими каштановыми волосками пристали к рукаву Рурико. Она сняла их, отбросила в сторону, и они упали на пол.

– Кто? – спросила она.

– Как кто, Рина? Я, конечно!

Сунсуке взял ее за руку, но она свободной рукой с такой силой ухватилась за его запястье, что он посмотрел на нее с беспокойством.

– В чем дело? – спросил он.

– Не зови меня Риной, – попросила она. – Я Рурико!

Сунсуке отпустил руку.

– Правильно. Теперь все именно так. Я забыл.

Он отступил и потер шею. Все-таки он подросток – несмотря на солидный вид и сияющие туфли.

– Должно быть, вечерок у тебя выдался невеселый?

После свиданий с Мийю во рту всегда оставался сложный привкус.

– Закажи мне рамен, – сказала она. – Тонкацу, и побольше свинины.

К его чести, Сунсуке вел себя подобающим образом. Он не жаловался, что она села на самое дальнее место у стены, которое было его любимым.

– За все эти месяцы, что мы сюда приходим, – сказал он, – я не замечал, чтобы ты заказывала что-нибудь другое. Всегда тонкацу. Иногда двойная свинина – если можешь себе это позволить после того, как промотаешь все деньги в «Айдору».

И не надейся, сказала ему Рурико, когда они впервые вместе ужинали после визита в «Айдору», через девять лет и два месяца после катастрофы в Харадзюку. Гостиницу открыли примерно за год до этого, и управляли ею члены ее семьи. Она же уже чувствовала, как нелегко дается ей чье-либо вторжение в ее прошлое. К тому же в фойе постоянно торчал Сун, такой лощеный, такой уверенный в себе, что у нее зудели зубы. Нет, сказала она, трахаться с тобой я не собираюсь.

Отлично, ответил он тогда, предлагая ей свою зажигалку. Это у них было взаимно. Он сдержал свое слово, она сдержала свое; и после долгих лет, проведенных под микроскопом у публики, для нее такая ни к чему не обязывающая дружба была настоящим облегчением. Если бы они начали встречаться десять лет назад, у них ничего бы не получилось, и Рурико знала это.

– Ничего нет плохого в том, чтобы любить что-то свое, особенное, – сказала Рурико, гоняя палочкой последний бамбуковый побег в своей тарелке. – Ты можешь быть самим собой только тогда, когда верен себе.

– Я все время заказываю разное.

– Я не это имею в виду, – сказала Рурико, показав взглядом на кейс, стоящий рядом с Сунсуке.

Тот состроил гримаску и сунул кейс поглубже под барную стойку. Металлическая пряжка поймала луч света, который, отразившись, ударил Рурико в глаза, но перед тем, как кейс исчез из виду, она успела заметить несколько обесцвеченных волос, приставших к его замку.

– Но все-таки! Тот же самый рамен, каждый раз! И не надоедает? Неужели не хочешь попробовать что-нибудь еще?

– Нет.

И это было правдой.

Даже теперь, через десять лет после завершения танцевальной карьеры, Рурико не могла отказаться от четкого расписания. Все, что ей нужно было для работы в графическом дизайне, так это компьютер, записные книжки, а еще уютное гнездышко, сложенное ею самой из книг и подушек. В своей квартирке она и занималась этим в одиночестве, а продукты из магазина посыльные доставляли ей к двери. Все это время Рурико жила наедине с собой, и у нее не было никакого желания покидать этот маленький, упорядоченный мир, который она создала сама. Сунсуке и прочие завсегдатаи «Айдору» могли быть психопатами, но они, кроме того, являлись единственными людьми, с кем Рурико общалась время от времени.

Сунсуке, который теперь сидел перед Рурико и осушал тарелку с остатками мисо-супа, был, точно, из психопатов. Но из тех, что могут себя сдерживать. В своей жизни он причинил вред только одному человеку, и посещение «Айдору» помогало ему восстановить мир с самим собой.

Наконец, Сунсуке покончил с супом. Его наручные часы скользнули вперед, и на мгновение из-под браслета показалась беспорядочная сеть шрамов, тотчас же прикрытая рукавом пиджака.

– Ну что, напьемся? – предложил Сунсуке, и Рурико не нашла веских причин, чтобы отказаться.

Через три с половиной бокала пива Рурико вновь оказалась на сайте «Айдору». На главной страничке Юми располагалось меню и базовые данные (фотография, группа «ИРИС», рост 154 сантиметра, вес 49 килограммов, черноволосая, размер чашечек «би», карие глаза, активная работа с 2011-го по 2014-й), и, когда Рурико кликнула по нему (как она делала всегда… а сколько раз она уже здесь побывала?), под ее пальцами развернулся длинный список дат и событий. Перечисление всех эпизодов сканирования сознания Юми и последующей загрузки данных – с того самого момента, когда она дала агентству разрешение сканировать ее воспоминания и впечатления (все девушки из группы сделали это, поскольку, как им говорили, это было необходимо по условиям контракта), до самого последнего момента – и так каждую неделю. Рурико пролистала список до последней загрузки.

Восьмого октября 2014 года.

Рурико в ярости грохнула телефоном о стойку бара:

– Будь ты проклята, чертова игрушка!

Сунсуке исподлобья глянул на нее:

– Аккуратнее. Так вот и получают трещины на дисплее.

– Понятия не имею, почему я туда возвращаюсь, – проговорила она, спрятав лицо в ладони. – Я же знаю, что все это фальшивка. Я просто… О боже! Я просто надеюсь, что кто-нибудь найдет и подгрузит еще воспоминаний. Хоть пару дней. Совсем немного времени.

Ссора с Каори по поводу агентства, бесцельные прогулки по парку с Мийю. Голос Юми, звучащий в ее ушах, когда они стояли на платформе и ждали последний вечерний поезд…

Сунсуке положил ей руку на плечо. Прикосновение его оказалось неожиданно нежным. Он не стал ей говорить то, что они оба хорошо знали. Вместо этого он сказал:

– Давай-ка я отвезу тебя домой.

* * *

– Я думаю, им нужно сперва друг с другом разобраться, – сказала Каори Аоки. – Когда они нападают друг на дружку, это отражается на нас на всех. Юми требует, чтобы мы работали еще больше, а Рина вообще плюет на свои обязанности. Но что-то, должно быть, произошло, потому что Рина сегодня опоздала, а Юми уже не разговаривает, а просто рычит в ответ.

Каори вздохнула и почесала свою коротко стриженную головку.

Пару дней назад некто передал «Айдору» пиратскую копию того, что считалось фрагментом последних воспоминаний Каори Аоки, извлеченных из запасников какого-то старого агентства. Рурико была разочарована – почему именно Каори? Каори ей была не так интересна, как Юми, но она все равно потребовала, чтобы семья купила данные. Может быть, это было и не вполне законно, но – на всякий случай…

Однако чем дольше она оставалась в комнате Каори, чем более прочно увязывались все ниточки истории, тем более ужасными становились ее предположения. Если это могло случиться с Каори, не было ничего невозможного в том, что подобное случилось и с Юми.

– Перед выступлением в Харадзюку у нас совсем не было времени, а они ссорились, да еще по таким пустякам, – говорила Каори.

По ее версии, сражение между Юми и Риной произошло как раз в тот день, ближе к вечеру.

Она была права. Ссорились они всегда по пустякам. Но не в тот, последний раз. Рурико поцеловала Юми прямо в репетиционном зале, когда они были наедине, и Юми взорвалась. Не потому, что не хотела, чтобы ее целовали. А потому, что Рурико сделала это прямо на рабочем месте. А что, если бы кто-нибудь увидел? Юми вышла из себя, и ее взгляд, в котором ужас сочетался с яростью, словно нож, ударил Рурико в самое сердце. Ты же могла угробить нашу карьеру – и свою, и мою!

– Ей не нравится костюм, – пробормотала Рина. – Собственно, как и мне.

Каори вопросительно подняла бровь.

– Так никому же не нравятся костюмы, – сказала она. – Они всегда ужасны, а особенно сейчас. Но мы все равно их носим, а потом привыкаем. Сперва кажется плохо, а потом вроде как и ничего.

Она направилась к шкафу и принялась копаться в его ящиках. Чулки, белье, компрессионные колготки полетели на ковер.

– Что им нужно было, так это поцеловаться и помириться. Нежный поцелуй – лучшее средство.

Голова Рурико, словно сама собой, резко дернулась вверх.

– Ты думаешь, между ними что-то есть?

Каори рассмеялась:

– Так об этом все знают. Это же так очевидно! Даже Мийю знает, хотя и будет все отрицать, потому что сама влюблена в Юми.

Живот Рурико скрутил спазм, и она села прямо на пол. Они поругались потому, что Рурико хотела обо всем рассказать остальным девушкам из «ИРИС», а Юми была против. Пресса их тогда выпотрошила бы. Но Рурико было наплевать.

Последнее, что она услышала перед тем, как развернуться и выбежать из зала, был крик Юми: как ты можешь быть такой эгоисткой?

Юми запретила ей что-либо рассказывать другим. И Рина подчинилась. Но при этом вообще закрыла рот на замок, и холодная тишина сопровождала их во время полета в Харадзюку, несколькими днями позже.

Каори задвинула ящики и подошла к двери встроенного шкафа. Откатила дверь в сторону, включила свет. За дверью скрывалось буйство красок; ниша шкафа, подобно глотке, уходила в глубь стены, и прятались в этой пещере длинные ряды вешалок, с которых свисали костюмы цвета «металлик» и полупрозрачные платья из набивных тканей. Рай для поклонников.

– Где-то здесь, – проговорила Каори. – Подожди минутку.

– Прошу тебя, не стоит, – попросила Рурико.

Горло ее перехватило. Из шкафа потоком струились дурные воспоминания, не сулившие ничего хорошего. Только посмотри на костюмы – и влажными станут ладони и спина, а сердце галопом подскочит прямо к горлу. Но Каори уже копалась в костюмах, напевая себе под нос одну из их старых песенок. Рурико едва помнила половину нот, и мелодия в ее сознании звучала искаженно, словно песня звучала из-под воды.

Но вот Каори появилась, держа в руках серебристое платье с жесткой юбкой-раструбом.

– Посмотри! – воскликнула она. – Нашла! Ужасный костюмчик, не правда ли?

– Хуже не придумаешь, – отозвалась Рурико.

Последний раз, когда она видела это платье, она швырнула его Юми в лицо.

Каори протянула платье.

– Вот, померяй, – сказала она. – Неудобно настолько, что даже не верится.

Рурико следовало отказаться. Но все, о чем она сейчас думала, так это о том, как она бросила платье в Юми, и оно полетело ей в лицо, будто огромная летучая мышь, и как Юми закричала… Если бы она могла все вернуть! Если бы она могла!

Что-то было не так с ее головой, потому что в следующий миг она сбросила джинсы, а Каори застегнула молнию сзади на платье – до самого затылка. Платье подошло не вполне – тела у них были немного разной формы, и там, где у Рурико были мягкие выпуклости, Каори оказалась жестче и стройнее. В этой своей новой версии семнадцатилетняя Каори, запрограммированная новым набором воспоминаний, относящихся к двенадцатому октября (за два дня до того момента, когда ей ампутируют будущее), была донельзя возбуждена и полна юной энергии.

– Вот видишь! Я же говорила! – щебетала Каори, подталкивая Рурико к зеркалу.

Они стояли перед зеркалом бок о бок: Рурико пыталась оправить платье, которое было ей слишком тесным на талии и чересчур свободным в груди, – настолько, что материя топорщилась спереди, как болтающийся на ветру клапан. Все это казалось отвратительным, и Рурико было больно смотреть на собственное тело. Каори же, в своих шортах и легкой блузке, чувствовала себя совершенно комфортно.

А потом Каори тронула настенную панель, и в маленькую комнатку хлынула музыка. Пульсирующий бит, покрываемый четырьмя синтетическими голосами, слившимися в один.

Гостиница «Айдору» исчезла. Рурико вновь стояла на медленно поднимающейся сцене, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, а над ней, в высоте, парил геометрически совершенный потолок зала, и ее ноги, сжатые туфлями, готовились продолжить танцевальный марафон длиною в два с половиной часа, ладонь тосковала по руке Юми, а губы, с еще не стертой злой гримасой (как она злилась и на Юми, и на себя, что не смогла преодолеть порыв гнева!), уже приоткрылись в ожидании технического сигнала перед третьей песней, а крепления, державшие свет над сценой, все раскачивались и раскачивались…

– Нет, не могу! – покачала головой Рурико и принялась судорожно искать молнию, чтобы сорвать платье. Молния не поддавалась, и она в отчаянии подумала: а вдруг я навсегда застряла в этом чертовом костюме?

– Не могу… Не могу…

Музыка остановилась, и в ушах зазвенела тишина. Каори быстро расстегнула молнию, и Рурико облегченно вздохнула.

– С тобой все в порядке? – спросила Каори, и, взглянув на нее, вместо открытого лица девушки Рурико увидела спутанные черные волосы, виднеющиеся из-под металлической конструкции весом в две тонны, и пятна свежей крови, окрасившей сцену.

– Не думаю, – прошептала она. Какой уж тут порядок, если она из месяца в месяц только и делает, что пытается себя уничтожить.

Каори крепко обняла ее, и так, обнявшись, они сидели, пока не истекли оплаченные два часа.

Ее все еще трясло, когда она села на поезд, идущий домой. Полуразбитый телефон, зажатый в ее ладони, жалобно поскрипывал. Но к моменту, когда поезд подошел к следующей остановке, она уже заказала и оплатила очередное посещение «Айдору».

* * *

– Конечно, – сказал Сунсуке, – смешно слышать это от меня, но тебе нужно научиться избавляться от того, что тебя гложет.

Они стояли на балконе его квартиры, курили и смотрели на широкие полосы дождя, льющегося с неба. В такую погоду все казалось размытым и бесконечно двоилось – многоцветные огни вывесок и рекламных щитов, окна домов и свет фар проносящихся внизу машин.

– Я знаю, – ответила Рурико. – А кстати, как твой новый уборщик?

– Замечательное приобретение. Никогда не задает вопросов.

Сунсуке скосил на нее глаза.

– Нет, я вполне серьезно, – продолжил он. – Эти девушки ничего не помнят. Они даже не знают, кто ты такая.

– Они-то не помнят, – пробормотала Рурико, стряхнув пепел. – Но я-то не могу забыть. Не могу и не хочу.

– Знаешь, что всегда мне помогает? – спросил Сун, и Рурико едва не возненавидела его за то, что он собрался сказать. – Нужно взять быка за рога. Пробиться в самое сердце проблемы. А у твоей проблемы сердце – это ты сама, Рина-ко. А не они.

Она щелчком сбросила сигарету с края балкона. Умирающий светлячок окурка сверкнул в воздухе и исчез внизу, растворившись во мраке ночи.

– Покончи с этим. И тебе больше не придется туда возвращаться.

Рурико резко повернулась к нему, гневно полыхнув глазами. Сунсуке всегда делал вид, что у него все посчитано и измерено, все аккуратно и гигиенично – от вкрадчивого голоса до уборщика и маленького кейса.

– Тебе так нравится мне врать, Сун? – почти закричала она. – Именно поэтому ты постоянно таскаешься в «Айдору»? Пробился в самое сердце проблемы?

Сунсуке посмотрел на Рурико тяжелым взглядом и отвернулся. Она прикусила губу, сдерживая яд, который еще мгновение назад готова была выплеснуть наружу.

Глядя на его высокую фигуру, резко выделяющуюся на фоне неба, Рурико вдруг осознала, насколько Сунсуке отличается от себя того, прежнего, которого она узнала десять лет назад, когда его окружали другие парни из его группы. Тогда он выглядел не таким массивным и волосы были обесцвечены; но теперь, через десять лет после произошедшего с ним, он утратил свою долговязость и стал таким, каким стал. Резким, жестким. В «Айдору» он посещал только одну комнату, лишь одного тамошнего жильца.

– Ты хоть говоришь с ним? – наконец спросила она. – Когда навещаешь?

Сунсуке протянул ей еще одну сигарету. На его рукаве сохранилось пятно синтетической крови – темная неширокая полоса, тянущаяся к запястью.

– Да о чем нам говорить? – покачал он головой.

* * *

Пробиться в самое сердце проблемы, как сказал Сунсуке. Если бы все было так просто! Но перед самым уходом Рурико Сунсуке открыл свой кейс и вытащил оттуда блестящий складной нож. Протянул ей, и она ощутила на своей ладони тяжелую полированную рукоятку оружия. Поверь мне, словно говорил Сунсуке. После ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Люди приходили в гостиницу «Айдору» за ответом. Это была некая форма терапии, борьбы со стрессом и невозможностью иначе излить накопившееся. Отвязаться от навязчивых идей. Но если «Айдору» помогает таким конченым людям, как Сунсуке, ей-то гостиница тем более должна помочь!

Всепроникающий вой поп-музыки едва не вбивал ее в роскошно-убогую черно-белую ковровую дорожку, устилавшую коридор. Наверху и внизу разные люди вовсю трахались с давно ушедшими из жизни звездами телеэкрана и поп-групп, а где-то в глубине гостиницы Сунсуке готовился коснуться острием ножа кожи своего двойника, только более юного. Рурико же стояла и стояла у двери комнаты, за которую заплатила, сжимая в кармане нож и не решаясь войти.

Ты уже заплатила деньги, сказал ей ее внутренний голос. Голос был похож на ее собственный, но слегка отличался от того, как звучал в записи ее настоящий голос. Комнаты здесь дорогие. Не трать деньги попусту.

Ты почувствуешь себя гораздо лучше, говорил Сунсуке. Поверь мне.

Единственный человек, о котором ты думаешь, это ты сама. Разберись с этим, а потом поговорим.

Ни один человек в здравом рассудке не пойдет в «Айдору», подумала Рурико и, протянув руку, приложилась карточкой электронного ключа к замку.

Дверь отворилась, и Рурико отдернула руку. Темноволосая девушка смотрела на нее изнутри комнаты, прикрывая глаза от яркой какофонии поп-музыки, гремящей и сверкающей в коридоре. Рост – как у Рурико, телосложение – такое же. Только на десять лет моложе.

– Войдешь? – спросила Рина Танака. – Или всю ночь будешь стоять в коридоре?

Рурико сунула ключ в карман куртки и прошла внутрь. Комната Рины была блекло-розового цвета, как ее собственная комната в детстве. Свет был притушен, и Рина тронула выключатель, добавив освещения. Обои сверкнули переплетенными серебряными треугольниками, которые, как Рурико показалось, зловеще ей подмигнули.

– Я тебя ждала, – сказала Рина. – Только не знала точно, когда ты придешь.

Пряча свою нервозность за маской, Рурико изучала ее. Девчонка семнадцати лет, с такой же прямоугольной стрижкой, какую Рурико сделала в сентябре, незадолго до шоу в Шибуйе, где они выступали в зеленовато-голубых костюмах.

– Откуда ты узнала, что я приду?

– Мне сказал об этом твой друг. Он меня навещал. Заплатил за сохранение памяти и за все прочее.

Это была Рина – минус ее сценический образ. Более резкая, чем другие девушки из «ИРИС», иногда излишне открытая. В голосе Рино слышались интонации Кабуки-тё, которые Рурико всю жизнь старалась убрать из своей речи.

– Он сказал, придет женщина в красной маске, которая хочет со мной поговорить. Только вот не сказал, о чем. А ты – единственная женщина в красной маске, которую я видела до сих пор.

Так это все устроил Сунсуке! Руки у Рурико дрожали. Она держала их в карманах, и в правой ладони горела рукоятка ножа. Вероятно, он решил сделать ей такой подарок.

– Да ты тоже из Кабуки-тё, верно? – сказала Рина и улыбнулась. Когда-то Рурико улыбалась точно так же. – И что ты хотела мне сказать?

– Это ты убьешь ее, – проговорила Рурико, и слова с трудом пробивались сквозь крепко сжатые зубы. – В Харадзюку, во время шоу.

Теперь Рина во все глаза смотрела на нее. И в ее лице Рурико вдруг увидела: Рина помнит и свою злость, и страх – вся дьявольская смесь, клокотавшая в ее душе перед тем, как они полетели в Харадзюку.

– Крепления над сценой были неисправны, они рухнули со всеми экранами и всех раздавили. А Юми…

– Прекрати! – остановила ее Рина. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Но глаза ее ярко сияли, а голос звучал слишком громко.

Рурико схватила ее за плечи.

– Она умерла. И убила ее ты, потому что ты – маленькая эгоистичная дрянь. Ты пришла слишком поздно, потому что дулась на нее и хотела, чтобы им всем было не по себе. Поэтому у них и не хватило времени на технический прогон. А если бы прогон был, техники заметили бы опасность вовремя, и ничего бы не произошло.

– Я знаю! – вдруг воскликнула Рина, попытавшись оттолкнуть Рурико; но та крепко держала ее за плечи. – Черт побери! Я знаю! Я помню! Ты думаешь, я забыла?

Пальцы у Рурико заныли.

– Что? – переспросила она.

– Я была идиоткой, – проговорила Рина. – Я думала… Я тогда словно с ума сошла. Меня это так расстроило! Я думала, она меня после всего этого просто выбросит.

Слезы Рины брызнули на рукав Рурико. Рина уже не пыталась ее оттолкнуть; напротив, обеими руками она схватила Рурико за рубашку.

– Я хотела, чтобы она меня возненавидела! Она должна была заплатить.

Да, именно этого она и хотела. И Юми, действительно, заплатила. Но голова у Рурико шла кругом. Она потрясла Рину за плечи.

– Какой это был день? – спросила она. – Какой последний день ты помнишь?

– Двадцать пятое октября, – прошептала Рина. – Я очнулась в больнице. Там были люди из агентства. Они сказали мне, что, пока я была без сознания, они меня сканировали. Еще они сказали, что танцевать я уже не смогу. Все звезды «ИРИС» погибли, и для меня будет лучше, если я тоже притворюсь погибшей.

Она забыла. Рурико отпустила Рину. Она забыла про последнее сканирование. Те дни были наполнены горем, ужасом и чувством потери. Юми умерла. Все остальное было неважно.

– Я могла ее спасти, – сказала Рурико. Голова ее гудела. Какой же дурой она была! – Юми была права. Я была страшной эгоисткой.

– Ты? – по лицу Рины пронеслась тень страшной догадки. – Кто ты? Что у тебя под маской?

Она протянула руку к лицу Рурико, к маске.

Рурико изо всех сил оттолкнула Рину, и та, пошатнувшись, едва не упала на маленький туалетный столик, стоящий у стены.

– Не трогай меня, – хрипло сказала Рурико. Все их общие грязные секреты становились очевидными.

– Прошу тебя! – воскликнула Рина, но Рурико отшатнулась. Это искусственное синтетическое тело с ужасной синтетической кожей и синтетической юностью, это целое, хотя и искаженное гримасой лицо – все это было отвратительно!

Рурико резко развернулась и выбежала из комнаты. Забежала в лифт, промчалась через вестибюль и вырвалась на улицу. Из всего оплаченного времени она провела в комнате Рины не больше пятнадцати минут, но о возврате денег и не подумала.

* * *

В «Айдору» Рурико вернулась не скоро. Но, вернувшись, прямо направилась к той самой, единственной двери.

– Мое лицо тебя пугает? – спросила она.

Юми посмотрела на нее. Они лежали на круглой постели, рядом, нежно поглаживая друг друга. Кто-то из них случайно нажал выключатель, и постель стала медленно вращаться. Но, поскольку ни та, и другая не знали, как остановить это устройство, они вращались, скользя свесившимися ступнями по полу.

– Да нисколько! – отозвалась Юми. – Это же реконструкционная хирургия, верно? Выглядит вполне естественно.

Красная маска лежала в ладони Рурико. Сколько раз Юми видела ее лицо? Сколько раз она задавала одни и те же вопросы, вновь и вновь надеясь на то, что Юми подтвердит ее предположения? Это было ужасно – знать, что Юми никогда не обвинит ее в том, что случится в Харадзюку, что случилось в Харадзюку, потому что никогда не узнает, кто такая Рурико!

Повинуясь неожиданному импульсу, Рурико приподнялась в постели, облокотившись на подушку.

– Знаешь что? Некоторые люди говорят, что я похожа на Рину Танака. Что ты об этом думаешь?

Юми задумалась на несколько мгновений. Возможно, ее внутренний алгоритм искал максимально тактичный ответ.

– Может быть, немного, – наконец ответила она. – Брови. Очень похоже на Рину, действительно.

Рурико рассмеялась. Она думала, что такой ответ уязвит ее, но этого не произошло, и ей было радостно.

– Это гораздо больше, чем я ожидала. Я вообще удивлена, что ты заметила сходство. Вы же так много времени проводите вместе. Конечно же, ты знаешь ее лучше всех.

– Сегодня вечером мы с ней встречаемся, – сказала Юми, лукаво глянув на Рурико. – После вечерней репетиции пойдем куда-нибудь. Она обещала.

Остро и радостно кольнуло в груди. Рурико откинулась на подушку и, уставившись в зеркальный потолок, задумалась. Что они делали вечером десятого октября? Как обидно, что она не помнит деталей – с годами они утратили четкость. Но она все же что-то помнит: было невероятно холодно, и, тем не менее, она потащила Юми в парк поесть мороженого. Та опасалась – а не заболеют ли они в таком холоде. И тогда, чтобы прервать поток ее ворчания, Рурико схватила Юми за шарф, притянула к себе и поцеловала.

– Да, мороженое… – произнесла Рурико.

Юми повернулась к ней, откинув волосы, будто черным занавесом прикрывавшие ей лоб.

– Отличная идея, – отозвалась она. – Я тоже о нем думаю.

Юми протянула руку к лицу Рурико, и на этот раз та не отодвинулась.

– Странно, – прошептала Юми. – Ты мне ее напоминаешь. Твои выражения, твои привычки, то, как ты говоришь. Ты не такая, как Рина, но вполне могла бы быть ее кузиной.

Рурико улыбнулась и позволила пальцам Юми коснуться лица. Рука Юми была теплой – как настоящая.

– Ну что же, – произнесла Рурико. – Значит, мне повезло.

– Это верно, – отозвалась Юми, ведя пальцем вниз по щеке Рурико. Ее прикосновение было скорее нежным, чем чувственным.

– Но не говори ей об этом, – попросила Юми. – Она такая задавака!

Юми повернулась на бок, и ее юбка зашуршала.

– Понимаешь, это все сложно, – продолжала она. – Я хочу, чтобы она понимала, что за все отвечаю я. Я все держу в своих руках, и она должна делать то, что нужно мне. Но в то же время я хочу, чтобы она проявляла инициативу. В ней есть нечто особенное, и я должна доказать ей, что если работать по-настоящему, то многое получится.

– Она тебя любит, – сказала Рурико. Да, все еще любит. – Именно поэтому она так много работает.

Юми посмотрела на нее удивленно. Рурико ожидала, что она начнет возражать. Но вместо этого румянец разлился по ее щекам.

– Это так очевидно? – спросила она.

Рурико улыбнулась:

– Только для тех, кто имеет значение.

– Ей еще расти и расти. Но она хорошая танцовщица. Полная огня. И она… так красива!

– Следует почаще ей об этом говорить, – сказала Рурико.

– Я говорю тебе об этом только потому, что ты ее кузина.

– Так это уже решено? – воскликнула Рурико и хлопнула Юми подушкой, но та выхватила подушку и бросила ее в угол комнаты.

– Если тебе не важно… – проговорила Рурико более спокойно. – Если тебе не так уж важно, с кем быть, возможно, ты останешься с ней?

Юми в нерешительности отвернулась.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Легкое чувство разочарования поднялось в груди Рурико. И все-таки никогда еще Юми так близко не подходила к тому, чтобы признаться Рурико, что любит Рину. Самой Рине это было известно. Но теперь, в разговоре с другим человеком, пусть и с «кузиной», она почти открылась в этом.

– Давай, – согласилась она. – О чем?

Юми улыбнулась и погладила Рурико по голове. Жест был импульсивным, но при этом таким знакомым, и Рурико почувствовала себя уютно.

– Если хочешь увидеть Рину в ее стихии, – сказала Юми, – приезжай на наше шоу в Харадзюку на следующей неделе. Я хорошо подготовила девочек, и наша хореография совершенна. Рина просто великолепна.

Видение падающих осветительных приборов предстало перед взором Рурико – так же, как это было в комнате Каори. Но на сей раз она закрыла глаза и заставила себя отогнать видение, сконцентрировавшись на тепле, исходившем от лежащего рядом с ней тела. И воспоминание отлетело. Рурико подняла глаза к зеркальному потолку, мигнула раз, другой. Отражение мигнуло ей в ответ.

– Конечно, – сказала она. – Я там буду. И в этот раз, и потом.

Юми взяла ее за руку и пожала – как делала это много лет назад.

– Вот и отлично, – сказала она.

Она была так хороша, что смотреть на нее было больно.

– Ты не будешь разочарована.

Почему я верю в роботов: Алисса Вонг

Мои любимые роботы – странные, вызывающие тревогу, сверхчеловеческие существа, более сложные, чем простые киборги, и живущие в сверхъестественных условиях. Есть мощная, экономная красота в гигантских гандамах, роботах – покорителях чужих планет, боевых гигантах. Мои же роботы – тоньше и деликатнее и немного не в себе. Моя любимая тема в литературе – то, как при исполнении искажаются наши намерения. В случае с роботами ты способен показать это чрезвычайно выпукло, но если все пойдет не так, то можно списать ошибку на людей. С одной стороны, огромная потенциальная мощь, с другой – хрупкие человеческие желания. Это уравнение несет в себе значительные возможности.

Эта история написана для Патрика Роппа, моего друга и школьного товарища по Клариону. Патрик учил меня, что роботы могут стать тем, чем ты захочешь их сделать. А иногда то, что «ты хочешь», – это поиздеваться над двойниками знаменитых людей в убогой гостинице. И это – целиком и полностью твоя ошибка. Я люблю тебя.

Мария Дэвана Хэдли

Афродиатика[16]

– Ты осел, Черт Лиммер! – кричит жена из окна верхнего этажа, и я вижу, как моя кожаная куртка, летящая в сугроб, самопроизвольно возгорается. Это – лишь один из фокусов, на которые способна Таня. Некоторые из них были довольно милы, но все это – в прошлом. Теперь же Таня потеряла всякое терпение.

Таня способна пропеть ноту, которая, как бы я ни сопротивлялся, заставляет меня явиться на ее зов. Я знаю, как это происходит, и я не шучу. Она умеет петь и другие ноты, а также устраивать кое-что еще. Знали бы вы, сколько косяков я наделал! И я боюсь женщины, на которой женат. Самое ужасное – это то, что даже я до конца не знаю, на что она способна. В конечном итоге, она надеялась, что я стану лучше. Но надеялась она напрасно.

Большинство людей скажет вам, что писать о рок-н-ролле во времена тепловой смерти вселенной – занятие сомнительное, особенно, если эта работа заставляет вас мотаться по свету, бросив жену и ребенка и предоставив им возможность самостоятельно разбираться с Концом света. Но рок-н-ролльшик – это почти диагноз, и неважно, сидишь ты дома или следуешь за какой-нибудь группой в их турне Последнего Дня Вселенной. Я отвратительный муж. Таня знала это, когда связалась со мной, и я тоже знал, но убедил себя, что я не такой, а она убедила себя, что я смогу измениться, и нам удалось вместе вырастить шестилетнего ребенка – наверное, единственного в мире, способного нынче любить музыку.

Поясняю: все свое время я отдаю тому, что мотаюсь за долбаными героями рок-н-ролла от одного гибнущего города к другому и описываю их деяния.

Последние несколько лет климат окончательно слетел с катушек, и стволы деревьев принялись лопаться по самому центру. Поля залиты бесконечными наводнениями, скот умирает, а иногда солнце подбирается к поверхности Земли слишком близко и выжигает все, что способно гореть. А в иные дни на цветущих розах вдруг оседает иней, и никто уже не способен сказать, какое сейчас время года. Зима наступает в самой середине осени и продолжается до середины весны.

И, тем не менее, старые идолы рока по-прежнему гастролируют, хотя колени у них болят, а ноги трясутся. Я пишу об их шоу, но сдается мне, что пишу я о призраках, которым на кладбище удается сорвать «бис» с тамошней публики. Дети уже не толпятся на рок-концертах. Они даже из дома почти не выходят. Уже в течение нескольких лет небо окрашено в самые безумные тона, но те из нас, чья смерть не за горизонтом, особенно не расстраиваются. Однако у молодежи – проблема с воздухом: когда он входит в их легкие, ощущение такое, словно они вдыхают неразбавленный виски. Не первый год я не вижу на рок-шоу людей моложе пятидесяти.

Сейчас Таня, как в норе, укрылась в нашем доме в Сиэтле и выращивает там растения, о которых уже давно никто и слыхом не слыхивал. Ее ничто не остановит – ни извержение вулкана, ни кислотный дождь. Когда-то Таня была потрясающей красоткой с вьющимися кудрями; теперь же она носит парик из извивающихся змей. И даже не пытается выглядеть так, словно принадлежит нашему миру.

Я всем обязан ей, и по счетам нужно платить, а потому в то время, когда цунами и диктаторские режимы грозно вздымаются и топят под собою нашу землю-матушку, я, с трудом волоча свою задницу, тащусь в полутемный клуб в Чикаго, чтобы написать о недавно появившихся на музыкальном горизонте неких новых парнях с гитарами. Они назвали свою банду «Акеркок» – туманная аллюзия к шекспировскому Пэку, что меня, поскольку я уже давно занимаюсь этим делом, изрядно раздражает. У меня нет никаких оснований надеяться, что этот «Акеркок» окажется лучше, чем то дерьмо, о котором я последнее время писал. Думаю, там будут гитары, будут вокалисты, с деланым чувством поющие всем известные песни; кто-то из них наверняка будет симпатяжкой с приятным голосом, а остальные – напыщенные нули. В общем, ничего особенного.

Но вместо этого…

Я вхожу в пустой клуб и сразу же застываю, потому что слышу вой – плывущий над усилителями жуткий вой, похожий на песню какого-нибудь мифического зверя, которого никто никогда не видел и не слышал. А следом – стон, исторгнутый из глотки ведущего вокалиста и поддержанный остальными музыкантами. Пятеро парней, все без воздушных масок, все – не старше двадцати трех. Длинноволосый голенастый коктейль ярости и отчаяния – пишу я в голове, рассказывая воображаемому читателю о том, что вижу.

Музыка группы «Акеркок» – бросающая в дрожь младшая сестра творчества величайших групп, с которыми вы когда-либо имели дело. Эта музыка сексуальна, но она же рвет уши в клочья. Более того, парни из «Акеркок» не просто поют слова, известные всем и каждому. Они воют и рычат, подобно стае хищных птиц, кружащих над жертвой, или ветру, свистящему в окнах отеля-призрака. А потом в дело вступает электрогитара, и группа начинает, подчиняясь ее рифам, шествовать по страницам истории. Группа зациклена на вопросах песенной формы. Это то, что заставляет тебя как следует вглядеться в прошлое. И что ты там увидишь? Смерть. Тебе уже никогда не будет девятнадцать, понимаешь ты это или нет!

Что до меня, то мне уже почти пятьдесят, и меня как-то не тянет говорить о собственном мужском достоинстве. Не то чтобы это имело какое-нибудь значение. Об этом вообще никто не хочет говорить, но мне, к примеру, не приходится стыдиться, когда нужно писать о рок-группах. Могу я в этой связи честно писать и о собственном упадке и предстоящей кончине.

Главный вокалист приник к микрофону так, словно сосет из него кровь. Глаза его сверкают, и я ловлю себя на том, что вспоминаю группу «10», которая неким таинственным образом научилась фосфоресцировать на сцене, чем заставляла аудиторию выпадать в осадок. Теперь уж никто не помнит их песен. Помнят только то, что они сияли.

На сцене чикагского клуба «Королевская смерть» Эрон Хаос, вопящий панк-вокалист группы «Акеркок», известный диапазоном в пять октав, смотрит на своих поклонников как бешеная лисица. Его ладони в крови, и он пожимает плечами, дескать, вот как у нас делаются дела, ребятки. Потом слизывает кровь, как кот, совершающий свой обычный туалет.

Это, так сказать, официальная часть, и об этом я напишу в журнале. Но есть и неофициальная, и состоит она в том, что глаза у парня золотистые и широко раскрытые, как у козла, а мускулы на груди двигаются так, словно внутри у него целый клубок змей. Я вижу, как сердце у него бьется по обеим сторонам груди, и не могу отделаться от ощущения инфернальности происходящего. Он слишком хорош собой – таких парней в Америке не бывает. Кого-то он мне все же напоминает, из тех, кого я знаю; но мир велик, и в нем до черта всякого-разного.

Зал постепенно заполняется. Облаченные в легкие одежды (чуть заметные тряпочки), явились штатные фанатки. Подтянулись иные, потасканные и битые жизнью, поклонницы рок-н-ролла – эти просто странствуют по клубам в поисках экстаза и озарения. Входят тихо и бесшумно. Но, может быть, это ощущение у меня возникло оттого, что я слишком поглощен музыкой?

Воздух пропитан запахом виверы и затопленного леса, а Эрон Хаос, без рубашки, стоит перед залом, битком набитым поклонниками. Люди жаждут его услышать, они побросали свои машины посреди дороги и бросились сюда, на шоу. Какая-то девица взгромоздилась на стойку бара, а потом ласточкой прыгнула вниз. Толпа подхватила ее и отнесла к сцене, к ее кумиру.

Бессмертные, думаю я, а потом качаю головой. Мысль весьма банальная, если отнести ее к длинноволосой девице в тесном белом платье, стоящей перед парнем, затянутым в кожу. Все это напоминает мне о моем браке, о вещах, о которых я не знаю и никогда не узнаю. О Тане, в конце концов; и я чувствую, как мое сердце начинает источать лаву.

Мысль о Тане, как всегда, провоцирует безумные видения.

Девица на сцене поворачивается, миг-другой смотрит на толпу и начинает петь. Изо рта ее одна за другой появляются неясные формы, все как одна с хвостами, копытами и хрупкими прозрачными крыльями. Эти создания слетают в толпу и начинают что-то нашептывать на ухо танцующим подросткам. Танцующих человек пятьдесят. Может быть, сто. Позади группы, на заднике сцены, я вдруг вижу провал, зелено-золотистую дверь, открывающуюся в какое-то иное пространство. Моргаю. Видение исчезает.

Немного истории: я неплохо знаком с галлюциногенами. Нет, серьезно. Я собирал эти долбаные грибы на Северо-Западе, с Таней, в те еще времена, когда болтался без дела и понятия не имел, что грибы абсорбируют радиоактивность.

Я и раньше видел девиц, сопровождающих группы. Но таких, как здесь, не видел никогда. Девицы – старомодного типа, танцуют в первых рядах, щелкают над головой пальцами, словно это маленькие челюсти, а соски у них, словно шипы, торчат под тканью футболок. Некоторые же вообще без футболок. Когда они кричат в восторге, их крик напоминает крик совы, пикирующей на жертву. Они танцуют так, как танцуют дети под дождевальной установкой; но с этими детьми вам лучше не связываться, потому что это – сам Сатана в детском обличье.

Наблюдая за ними, я расслабляюсь. Нет, поклонницы рокеров не могут быть такими. Это я виноват, точнее, мое прошлое. Самое странное здесь, реально, это сама публика – вся, без исключения. Им по двадцать, а может быть, и меньше.

То есть это подростки.

Как Лазарь, восставший со смертного одра, я звоню в «Роллинг Стоун» и кричу, что реально хочу сделать для них материал об этом шоу.

Идиот на том конце линии что-то бубнит, что я перевожу как: о, вечная трагедия пишущего – вы получили премию Пулитцера, и это что-то да значит, а посему я даю вам добро и оплачиваю расходы. Дерзайте.

Дело на мази. Я протискиваюсь за кулисы, размахивая удостоверением с истинно журналистской чванливостью и самодовольством, что вполне компенсирует седые волосы в моей бороде и явственно торчащий из ушей мох.

– Брат! – говорю я Эрону Хаосу, стараясь попасть в нужную тональность. – Я Черт Лиммер из журнала «Роллинг Стоун».

Парень смотрит на меня и качает головой:

– Я тебе не брат, а Черт – ненастоящее твое имя.

Конечно, ненастоящее. Никого никогда чертями не называют, если они себя не называют так сами и имя не прилипает.

– Саймон, – тогда представился я. – Все в моей жизни началось с этого имени.

– Я тебя знаю, – сказал Эрон Хаос. – Это ты написал ту самую книгу, верно? О вакханалиях, которые провоцируют божественные галлюцинации, о том, что бас-гитара может вызвать сердечный приступ, а правильно выбранная песня способна и дьявола из ада вытащить, и мертвого поднять? Мне эта книга понравилась.

Непонятно, в теме он или нет. Я действительно написал эту книгу. И она была популярна. Но это случилось задолго до рождения парня. И обычно ее описывают совсем иначе. Обычно люди говорят, что эта книга – о Дэвиде Боуи.

– Меня ведь тоже не так назвали, – говорит он мне, как будто я этого не понимаю. Вряд ли какие-нибудь родители в здравом уме способны назвать свое дитя Хаосом. Хотя о его родителях я ничего не знаю. На нем же его история не написана.

– Хочешь назвать свое реальное имя? – спросил я. – Для статьи?

Он делает долгий вдох и выдает ноту, и нота длится чертоооовски долго, представляя собой переплетенную цепь слогов, ни в малейшей степени не похожих на какой-нибудь язык или, по крайней мере, на язык, мне известный.

– Могу я это записать?

– Нет, – ответил он. – Нельзя. Это мое имя, и оно представляет для меня особую ценность.

Все они эксцентричны, но что-то в его тоне заставляет меня отстать от него. Я подхожу к остальным участникам группы и говорю, что дальше на гастроли я поеду с ними. Я, дескать, делаю о них большой материал для журнала – все очень серьезно и значительно. Они просто смотрят на меня, глазами скорее звериными, чем человеческими. Хотя и без злобы. Их взгляды говорят: Я долбаный король рок-н-ролла, мать твою, и ты будешь слушать, как я пою. А если перевести это на более привычный язык, то будет: петь я буду, а говорить с тобой – обойдешься!

Я смотрю на диван, на котором Эрон Хаос целуется с девицей, только что певшей на сцене. Они представляют собой узел кожи и неподвижности.

– Кто это? – спросил я ударника.

– Мэйбл, – отвечает тот. – Он принадлежит ей, она – ему. Закон природы, матери нашей! У Эрона был кошмарный развод, и все у него с тех пор идет наперекосяк. Поэтому мы и таскаемся по горам и долам, устроили вот себе гастроли.

По горам и долам.

Я разрешаю себе бросить на Мэйбл долгий взгляд, чтобы рассмотреть ее длинные спутанные волосы, белое платье и все остальное, поскольку Мэйбл на миллион лет моложе меня, а кроме того, во-многом чертовски напоминает Таню. Ее острые зубы похожи на зубы зверя, и это являет собой разительный контраст с ярко накрашенными губами. Увидев, что Хаос собирается разорвать платье у нее на груди, я отворачиваюсь. Да этот парень просто прирожденный позер, думаю я, но потом понимаю, что здесь все более серьезно. Это не обычная группа, которая ищет известности, превращая в развалины номера в придорожных мотелях. Это кое-что более существенное, кое-что, что страшно привлекает меня.

Снаружи толпа расходится, и я присоединяюсь к ней. Добираюсь до своей гостиницы и пишу большой кусок статьи. У одной из фанаток я прикупил улетного порошка и теперь парю над землей как дрон. «Акеркок». Для слушателей ночного радио можно было бы выбрать другое название, но ночного радио больше не существует. Ничего больше не существует. Я мог бы рассказать о том, как самоуничтожается музыка. Мог бы поговорить о панк-роке и Сиде, о «Рамонас», которых я знал лично, когда покуривал травку и был их фанатом. Мог бы поведать об их конце и вообще обо всех катастрофах, произошедших в мире рока. Я пока еще не знаю, как приступить к этой команде, но некоторые идеи у меня уже есть.

Я видел все. При мне явился миру грандж, породивший жалкий вой, звучавший в загаженных залах Сиэтла. Я видел, как умирал грандж, как Курт Кобейн выпускал ему кровь, словно убивал великую религию. Я успел застать панк-рокеров, Фугази и Короля Ракету, «Плохую Религию» и «Врага общества». Я таскался по клубам вроде «Буаза» в Айдахо, где тряслись тинейджеры, сменившие мормонские гривы на могавки. Я писал обо всем этом долгие годы, писал в состоянии полного отчаяния – как биолог, регистрирующий все стадии гибели живого существа. Рок-н-ролл умер, писал я, как умер бог, как умерла любовь, как умерли бабочки. Как умерли полярные медведи, как умер Большой Барьерный риф. Как умерла сама смерть.

Но я не ожидал, что миру явится «Акеркок».

Я ответственно заявляю, читатель: все, что я писал до этого, – дерьмо. Я был неправ. Я считал, что рок-н-ролл разлагается. Что он настолько мертв, что напоминает теперь лежащую в пустыне груду обожженных солнцем костей. И вдруг!

* * *

И вдруг явился «Акеркок». Люди Америки! Я беру свои слова назад – все, что я сказал про погребение мертвых.

Рок-н-ролл возрождается!

Я так нервничаю, что звоню Тане. Разве она мне не жена? Трубку поднимает мой сын, который называет меня папой, и я вспоминаю лучшие дни, когда мы все еще не сошли с ума. Я рисую себе образ сына: вот он смотрит на меня, а лицо у него странное, маленькое и жесткое. Я пытаюсь сказать сыну, что люблю его, но тут трубку берет Таня и спрашивает, знаю ли я, который час.

– Нет, – отвечаю я.

И жалко пытаюсь пошутить:

– Позднее, чем ты думаешь?

Я встретил Таню на ее концерте. Она появилась на сцене в ярко-красном платье. У этой женщины с коричневой кожей, спутанными волосами и глазами цвета черного золота рот был полон ругательств и оскорблений. Она не пела рок. То, что она пела, напоминало рифмованные потоки реки, несущейся по порогам; она выплевывала стихи слог за слогом, и это было обвинение в адрес тех, кто разрушал наш мир – с самых первых моментов геологической истории Америки до ее современности, когда за дело взялись нынешние правители, не самого высокого ума люди. Таня перечислила их всех – и пионеров, и проповедников, и политиков.

– Ты можешь спастись, – пела она и называла по имени каждого из находившихся в зале. Это был какой-то дикий фокус, но это было прекрасно.

Я стоял в зале среди прочих слушателей, не названный ею, и, вероятно, желал, чтобы она как можно скорее произнесла мое имя и чтобы это имя стало бы именем ее мужчины.

Я подошел и, упав у ее ног, сказал, что сделаю все, чтобы помочь ей, а она посмотрела на меня сверху вниз, поставила мне на спину свою туфлю и сказала, что согласна. Все равно она оставила свою группу, и время на меня у нее найдется.

Я кивал головой.

– Только знай, у меня есть ребенок, – сказала она.

– Ты замужем?

– Разведена. Но его отец за пределами кадра, – сказала она и повернулась.

Тогда-то я впервые и увидел своего сына – в слинге, который был у нее на спине. Малыш крепко спал, несмотря на то, что его мать пела так громко, что проснулся бы мертвый. Но теперь он открыл радужные глазенки, улыбнулся мне беззубой улыбкой, и все было решено – я усыновил его в тот момент, когда мы поженились.

Это было до того, как мир стал разваливаться на части.

И вот, я говорю Тане, что отправляюсь в поездку, а Таня предлагает мне отвалить с концами. Я ее понимаю и сочувствую ей. Она тоже принадлежит миру рок-н-ролла. Но двум рокерам не ужиться в одной семье, тем более что она круче, чем я.

До того, как я встретил эту группу, Таня была тем единственным, что заставило меня понять, что мир представляет собой нечто более значительное, нежели я предполагал.

– Может быть, съездим к твоим? – сказал я как-то раз. – В гости. Разве ты не скучаешь по семье?

– Если ты приехал сюда, туда вернуться уже нельзя, – сказала она. – Оттуда, где я жила, просто так не выпустят. Но я там много чего натворила. Теперь вот плачу за это.

Именно тогда я впервые увидел печаль в Таниных глазах. И кое-что понял о тех местах, откуда она родом. Если судить по ее акценту, то это был другой континент, но, когда я спросил об этом, она сказала, что я осел, и уточнила:

– Думаешь, там все живут в одной большой счастливой куче? Нет. Там разные страны, а не одна. Очень разные страны.

– И ты именно оттуда? – спросил я, обиженный тем, что Таня исходила из предположения, что эти белые ни о чем ничего не знают. – Я знаю, что такое Африка.

– Нет, – покачала головой она.

На ней были джинсы и какая-то рабочая рубашка, и выглядела она почти как… (я поймал себя на том, что думаю о слове человек). Нет, она не выглядела как человек. Она выглядела как королева Западного побережья.

Она кормила грудью нашего сына, а он, поглощая молоко, пел. Периферическим зрением я видел по краям этой сцены пышную тропическую растительность.

– Может быть, Афродиатика, – проговорила она. – Страна, куда ты не сможешь попасть, если не пожелаешь этого сильнее, чем чего-либо еще. Я оставила группу, оставила страну, и не старайся ничего в этом изменить. То был кровавый разрыв, и теперь я пытаюсь хоть как-то привести все в порядок. Я думала, у меня получится, но никто не хочет меня услышать. Ты до этого никогда не был женат. И ты не понимаешь, что это такое – уходить. Что ты при этом чувствуешь…

Таня посмотрела на меня, и слезы в ее глазах отразили свет так, как я никогда не видел, чтобы свет отражался в слезах. Будто сквозь призму – вот как.

– Мир из-за этого не перестал существовать, – сказал я.

– Он старался меня удержать, – отозвалась она. – Но я была обязана уйти. Ты просто не понимаешь.

Последний раз я слышал нечто подобное группе «Акеркок», когда пела Таня – в зале, полном пустых стульев, в разорванном красном платье, с колючками в волосах, с таким видом, будто она бежит от кого-то или от чего-то. С ребенком за спиной, босоногая, она пела так, что дрожали стены. Люди смотрели на нее как на волшебницу, но не делали ничего из того, к чему она призывала их своим пением. А она хотела, чтобы они прекратили зарабатывать миллионерам их миллионы, прекратили убивать природу в городах, где миллионеры не живут. По-моему, она была революционеркой, чем и свела меня с ума; но потом все в этом мире полетело под откос, и всем пришлось заткнуть уши и закрыть глаза – как на летящих в пропасть американских горках.

Все те первые годы, что мы жили вместе, Таня говорила мне, что хотела спасти мир, а иногда я слышал от нее признания в том, что именно она виновата в том, что мир летит в тартарары. Я успокаивал ее как мог. Во-первых, это вовсе не ее вина, и, во-вторых, кто вообще способен спасти мир в одиночку? Я лично не способен. И никогда не был. Мне всегда ближе было другое: уколоться. И забыться.

Именно таков сейчас мой план. Уколоться, забыться и мечтать о крыльях.

На следующее утро я вваливаюсь в автобус группы «Акеркок» с чемоданом на колесиках, набитым предметами первой необходимости – записные книжки, врачебные рецепты, презервативы и витамины. А еще – воздушная маска.

Обычно, когда я пишу о какой-нибудь группе, я провожу с ними все время гастролей. Что-то царапаю в своих книжках, фиксирую их треп по пути вниз или вверх по побережью, или в центр страны. Теперь все не так, как в прошлом, но гастроли, в целом, не изменились. Мягкие кресла. Водитель. Видеоигры. Приближаясь к следующему городу, каждый музыкант отправляет письма живущей там знакомой девице в надежде по приезде ее трахнуть. Я еще помню времена, когда не было мобильников, а звонили по автомату. Сколько было сложностей! Теперь же лечь с девицей – проще простого. Хотя большинству музыкантов этого не нужно. Все, чего они хотят на гастролях, так это поспать. Но не «Акеркок».

Эта группа никогда не спит. Именно так.

Мэйбл говорит:

– Прикоснись к Эрону, и это будет шок.

И она не шутит. Из уха у нее течет кровь. Я чувствую себя таким старым, что даже не рискую ей об этом сказать. День и ночь Эрон не снимает радиоактивные джинсы, и ему наплевать. Во время первого концерта я стою в первом ряду, вместе с его фанатками, они кричат, а он зажигает. Они кладут ладони на край сцены, и я вижу, как сквозь кожу начинают просвечивать их скелеты. Это всего лишь шоу, и мы все это знаем. Но сделано чертовски отлично!

На сцене Эрону Хаосу двадцать четыре года; в нем шесть футов три дюйма росту, и выглядит он так, словно его никогда не любили. Вне сцены его отличает достоинство пожилого человека, подчеркиваемое регулярным использованием обсценной лексики.

Эрон, как правило, со мной не разговаривает. Я беру интервью у девицы в задних рядах, которая говорит, что, когда Эрон поет, она готова бросить все и слушать своего идола.

– Не валяйте дурака, – говорит она. – Слушайте. Слушайте, как он поет. Он весь на нерве, и это меня пугает. Но я не за него боюсь, а за себя. И это здорово. Ели бы можно было, я бы с ним не расставалась.

Она улыбается, и я вижу, что у нее еще молочные зубы. Это какой-то сюрреализм. Сколько лет я уже не видел таких юных фанаток? Я чувствую себя так, словно я – мертвец, движущийся по воображаемому миру, миру своих мечтаний. По шестидесятым, когда меня еще не было.

В недавнем прошлом, гастролируя, группа брала с собой аккордеоны и скрипки. Кто-то пел «Тяжелые времена», которые, кстати, мне никогда не нравились. Неважно, тяжелые у нас времена или нет, но рокеры обязаны играть и петь о сексе в ванной, о гонках на повышенной скорости, о том, что мир разваливается на части. Да, времена могут быть тяжелыми, времена могут быть суровыми. Что, хотите поговорить об этом?

Что же касается меня, то я хочу говорить о музыке. Музыка – сердце любой революции. Основу сегодняшней музыки составляет ностальгия по прошлому, которая пытается обручиться с научной фантастикой. И это все потому, что людям уже не хочется мечтать о будущем, хотя им и нравятся костюмы, в которых будущее к ним придет.

С другой стороны, концерты группы «Акеркок» напоминают оргии: словно сами боги рок-н-ролла улеглись в постель, а вокруг танцуют ломкие подростки в таких тесных джинсах, что вот-вот у них в жилах замрет, остановится кровь, и подводка для глаз сверкает у них на веках, и там появляется еще кое-что, что не…

В этом месте я торможу, потому что знаю, что появляется, но ума не приложу, как это назвать. Это «кое-что» я настойчиво, как наркотик, искал с того момента, когда у нас с Таней все пошло вразнос. Афродиатика – вот, наверное, как это называется. И я попытался представить себе границы этой страны.

Каждый раз я вижу ее очертания позади группы, на заднике сцены. И то, что происходит, вовсе не световые эффекты. То есть речь идет не о реквизитах, которые группа привозит с собой и устанавливает. Дело происходит так: группа начинает играть, и вдруг позади Эрона открывается какая-то дверь, дверь в неизвестное. Каждый раз, когда я вижу эту дверь, мне хочется броситься к ней, но, как только музыка замолкает, то, что мне почудилось, оказывается либо кирпичной стеной, либо ударной установкой. Хотя Мэйбл ныряет туда каждый вечер и половину времени шоу на сцене отсутствует. Толпа обожает эти эффекты, а я – нет. Магия, фокусы, волшебные зеркала… Кстати, в автобусе для этого нет никакого оборудования. Мне страшно хочется узнать, как они это делают, но никто не говорит.

– Это всего-навсего рок-н-ролл, брат, – говорит басист.

А я отвечаю:

– Нет!

А басист смотрит на меня, пожимает плечами, и, клянусь, я отчетливо вижу, как за его спиной вздымаются сине-черные крылья, – но лишь на мгновение, после чего крылья исчезают, и я лицезрею обычного парня, басиста в тесных джинсах и рубашке, обрезанной по пояс, а кожа его слегка светится, словно он только что вернулся с психоделических пастбищ Северо-Запада, и меня подмывает попросить его поделиться опытом, но я не делаю этого. Я не потребляю их зелье, они не потребляют мое.

Залы собирают все больше и больше подростков.

– С чего начался «Акеркок»? – спрашиваю я ударника. С ударниками всегда проще, чем с остальными. Они не прочь поболтать. Правда, я даже не смог узнать его имени. Каждый раз, когда я спрашиваю, он выдает новый вариант. Говорит, что толком не может вспомнить, а разные люди называют его разными именами.

– Кто-то нанял нас поиграть на концерте, – отвечает ударник. – Мы вышли и сыграли.

– Но как вы начали? – не успокаивался я. – Ведь до того, как вас наняли, вы уже были группой?

– Нас наняли, чтобы избавиться от паразитов, – покачал головой ударник. – И заплатили кучу денег.

– Вы так плохо играли?

– Мы отлично играли, – возразил ударник. – Знаешь, как это трудно – бороться с паразитами? Там был какой-то промышленный центр, небо черным-черно от сажи, они день и ночь уголь жгли. А мы взяли да извели им всех паразитов.

Я смотрю на него с подозрением – то, что он говорит, есть классический случай навешивания лапши на уши. Так делают парни, желающие показать свою крутизну. Я такое видел много раз. Называется автомифологизация. Люди пытаются вписать себя в пару столетий героической истории.

– Фишка в том, – продолжал ударник, – что они постоянно возвращались. Одно поколение разрушителей мы взяли под контроль, и все было путем, но тут подкатило очередное поколение, и все пошло по кругу. Они опять устроили бардак. Наши возможности ведь тоже не беспредельны, хотя все наладить – это наша работа. Но в какой-то момент оказывается, что бардак остановить уже нельзя. Сейчас, во всяком случае, уже поздно. Так уж случилось, брат. Когда мы начали, мы были подростками. И у нас хватало силенок. Или, точнее, у них, пока они не расстались. А сейчас? Сейчас я даже не знаю.

Кое-что я от него все же получил, хотя и не то, что хотел.

– То есть вы встретились, когда были подростками? – спросил я.

– Мы встретились сто лет назад, – отвечал ударник. – Это наши последние гастроли. Мы тут кое-кого ищем, а как найдем, сразу отвалим. Старые дела, брат. Никакого отношения к тебе не имеющие.

– Но я собираюсь сделать из вас настоящих звезд.

Ударник бросил на меня короткий взгляд.

– Пройденный этап, – сказал он. – И там нам было очень одиноко.

Я им не нужен. Даже без предварительной рекламы клубы на пути нашего следования собирают целые толпы фанатов, большинство из которых – подростки.

– Нам хочется побыстрее закончить с нашими делами, – сказал ударник. – Дерьмовые места. Нам нужно кое-кого найти, кто бросил нас несколько лет назад, после чего все пошло под откос. Посмотри на Эрона. Так нагрузился, что не стоит на ногах. Он только и хочет, что забыться, и уже дошел до ручки.

– Я тебя процитирую, – сказал я. – Как мне тебя назвать?

– Назови меня дудочником, – отозвался ударник. – Как в старых сказках.

– Старые сказки, – повторил я, чувствуя, что потянул мышцы спины. Осточертели мне старые сказки. Хочется нового, и всего сразу. Хочется, чтобы здесь, в автобусе, оказался мой сын, и я посмотрел бы, понравятся ему эти песни или нет. Я желал бы, чтобы здесь оказалась и моя жена, потому что знаю – ей они наверняка придутся по душе.

Каждую ночь на этих гастролях я мечтаю о Тане, которой, впрочем, я не достоин. Я был писателем, а она – кем-то совершенно другим. Я вспоминаю: стоило мне ее увидеть, и мое сердце готово было взорваться. Я помню нашу свадьбу в самом центре рощи красного дерева – когда красное дерево еще не умерло. Я помню еще те времена, когда гитары делали из древесины, а грибы росли из земли, а не из металла. Я помню, как мы накачивались – но не от отчаяния, а от избытка радости, а потом слушали пластинки в моем старом доме в Сан-Франциско. И это было задолго до того, как Сан-Франциско сорвался с края земли и рухнул на дно океана, а Таня вся почернела от горя, и несколько дней не выходила из своей комнаты. Сидела в шкафу и рыдала.

Это случилось перед тем, как наш сын заговорил. Нам приходилось исходить из того, что у нас было. Могли ли мы отправить его в школу? Вряд ли. Таня паниковала. Она боялась оставить его одного, а потому прекратила концерты. Прошло два года с нашей свадьбы, и она вообще бросила пение. Теперь, когда все кончено, сказала она, смысла в этом нет никакого.

А потом она стала носить на голове змей. Я вспомнил в этой связи, что все, в конечном итоге, было изобретено древними греками, и к этим истокам мы возвращаемся, и скоро у нас прольются дожди из лягушек и раскинутся моря, полные чудовищ. То же и с музыкой. Я понял это и, когда прислушался, увидел, что все, что с нами в этом смысле происходит, является частью долгой традиции. Я стал фанатом блюзмена Роберта Джонсона, был без ума от идеи небесной гармонии и был уверен, что, употребив правильный грибок, сподобишься лицезреть величие божие. Все это я приправил музыкой и магией, написал книгу, получил премию, а потом, взобравшись на сцену и увидев собственную жену, которая, пристроившись у дальней стены зала, показывала мне средний палец, произнес речь, в которой поблагодарил всех, кто что-то значил в рок-н-ролле, но не ее.

Шла уже четвертая неделя гастролей, а я, сидя на своем месте в автобусе группы «Акеркок», не продвинулся вперед ни на дюйм.

Никто не пристыдит тебя, если ты не попал на эти концерты и не знаешь, где все это происходит, что там происходит, остался ли кто-нибудь в живых или мы просто катимся по инерции в никуда. Но, что бы там ни было, эта группа играет, и ее музыка напомнит тебе о чем-то давнем, о тех мелодиях, что звучали в комнате, находящейся по соседству с твоей детской: ты был совсем маленьким, звучал проигрыватель, и папа с мамой, босые, танцевали в темноте.

Еще несколько раз я звоню Тане, но ответа нет. Выпиваю глоток пива и пишу. Те правила, которыми я руководствовался прежде, когда писал, уже не действуют. Мое письмо – такое же безумие, как и их песни.

Как-то вечером Мэйбл на боку машины ногтями выцарапала текст песни, а Эрон Хаос спел ее так красиво, так ядовито, что торцевая стена зала в клубе затряслась и рухнула, кирпич за кирпичом. И мы увидели в открывшемся проломе, за спинами музыкантов, целое поле цветов, а в поле том – новых слушателей, которые ждали своей очереди. Куда бы ни приезжал «Акеркок», во время концерта наступает краткий период лета, которое отступает под натиском мороза, когда мы отчаливаем. И в эти моменты я вспоминаю, каким было раньше лето в Америке, – с пьяными от сладкого нектара пчелами, которые кружатся вокруг цветов, и медом, струящимся из ульев.

Нечто подобное теперь сохранилось разве что в Танином саду. Я вновь звоню ей, и на этот раз слышу гудок. По крайней мере, гудок есть. На земле не осталось ничего, кроме чумы да воздушных масок; я пишу историю рок-н-ролла, но не знаю, стоит ли делать это, ибо у нашей истории нет продолжения, а истории без продолжения не бывает.

– Папа! – говорит мой сын, взявший наконец трубку мобильника. – Мы на твой день рождения ели торт. Мама испекла.

А я и забыл о своем дне рождения. Смотрю на свои джинсы и удивляюсь – какого черта я здесь делаю? Правильно ли то, что моя семья празднует мой юбилей, в то время как я пытаюсь найти способ прославить «Акеркок», а мне уже пятьдесят и я все еще изображаю из себя крутого?

Вдали я слышу голос Тани, которая тихонько поет какие-то ноты, нисколько не похожие на ноты. Ее пение, совсем неожиданно, напоминает мне о группе, и от этого я чувствую, как…

– Где ты? – спрашиваю я. – Можешь дать трубку маме?

– Папа! – говорит мой сын. – Я сделал так, что в центре озера теперь растет дерево.

– Что?

– Я заставил звезду родиться в сердце ночного мрака, – продолжает настаивать мой сын. – Меня мама научила.

Я прикрываю трубку ладонью.

– Где мы? – спрашиваю я ударника.

– Опоясываем ремнем брюхо мира, – отвечает тот. – Мы в самой середине гастрольного маршрута. Хочешь сойти с автобуса? А мы сейчас сыграем. Последнее шоу, со спецэффектами.

Группа начинает петь, выводя мелодию, и я поднимаю телефон так, чтобы услышал мой сын.

– Слушай, – произношу я.

– Саймон! – говорит моя жена, и звук моего имени, произнесенного ею, режет мне слух. С тех пор, как мы расстались, я, не останавливаясь, все бегу и бегу, но так и не бросил звонить Тане. Я был никудышным мужем, и сыну я был плохим отцом. Но в голосе Тани звучат необычные нотки. В нем нет и тени ярости – только замешательство.

– Привет, – говорю я, словно ничего и не случилось.

Отставляю телефон подальше от уха, ожидая услышать поток оскорблений. В прошлом мне приходилось несладко. Наверное, нужно было просто отключиться. У моей жены серьезный характер. Однажды я проснулся, а мои ноги оказались вмерзшими в ледяные кубы, и ступни уже посинели. А в другой раз я весь был покрыт мехом, и не только уши, но и тело, и лицо. А поскольку на мех у меня аллергия, я чуть не задохнулся. Все эти годы я изо всех сил старался забыть и не вспоминать некоторые вещи.

– Где ты? – спрашивает Таня.

– Я на гастролях с группой, которая называется «Акеркок». Ей суждено стать великой, – говорю я.

На мгновение повисает тишина, а затем в телефоне раздается некий искаженный динамиком, рычащий звук.

И моя жена начинает петь. Песня льется из моего телефона странным переплетением мелодии и текста; но слов я не знаю, да и не хочу знать. Таня поет совсем не так, как пела обычно, – она не перечисляет, как раньше, стихии и имена негодяев, свои желания и названия насекомых. И нет там ни рифм, ни упругого стаккато. Но я узнаю эту песню – я каждый вечер слышу ее здесь, на большой гастрольной дороге. И группа, обратив ко мне горящие глаза, внимает этой песне.

Мэйбл подбирается ко мне.

– С кем это ты разговариваешь? – спрашивает она.

Гораздо быстрее, чем от него можно было бы ожидать, рядом со мной оказывается басист, а за ним – Эрон и ударник. Куда девалась их расслабленная манера? Они собраны и подвижны как ртуть, кожа их сияет, а волосы на голове вздыбились сталагмитами.

– Кто это поет?

Эрон совсем рядом: дышит мне в ухо и произносит в трубку свое имя.

– Никогда! – отчетливо говорит Таня тоном, который я знаю слишком хорошо. – Отпустите его. Так вы меня все равно не достанете. Домой я не вернусь. Со мной мой сын, и у меня своя жизнь. А с тобой я покончила. У тебя же есть Мэйбл, моя сестра. Вот и будь доволен. Трахай ее. Я теперь живу здесь, и я не вернусь.

– Ты уничтожаешь этот мир, – говорит Эрон. – Мир гибнет, и в этом твоя вина.

– Мне было позволено уйти от тебя, не разрушая мир.

– Но ты не имела права увозить моего сына, – кричит Эрон. – Верни мне его, или я заберу отсюда всех детей.

Таня отключается, но в воздухе еще некоторое время висит эхо ее голоса, откуда бы он ни прилетел.

– Проклятье! – говорит Эрон, поворачиваясь ко мне. Как можно так измениться в одно мгновение? Всей его холодности как не бывало. Энергия кипит в нем, как в шаровой молнии.

– Кто ты? – кричит он. – Почему она с тобой?

– Я Черт Лиммер, – говорю я парню вполовину меня моложе, чьи мускулы, совершенно независимо от его воли, играют под обтягивающей его торс рубашкой. – А в телефоне была моя жена.

У ударника с собой свирель, и он играет на ней какую-то дикую мелодию. Потом прекращает играть, смотрит на меня и разражается лающим смехом.

– Естественно, – говорит он. – Моя подружка влюбилась. Чего и следовало ожидать.

– Так это был ты? – говорит Эрон и оказывается возле ударника быстрее, чем это возможно в действительности.

– При чем здесь я? – спросил ударник. – Ты ей изменил первым. И никто ничего не планировал. А ты думал, она никого себе не найдет?

– Что у тебя было с моей женой? – спрашиваю я наконец, хотя и без того понимаю достаточно много.

– Я знаю ее, – говорит мне Эрон Хаос, глядя на меня с выражением глубокой печали. – У нас был сын, она забрала его с собой, когда ушла, и…

– Она его похитила, – говорит Мэйбл. – Они развелись шесть лет назад, но она не имела права забирать ребенка. И все-таки забрала.

То, что говорит Мэйбл, должно было бы, по идее, все мне объяснить. Но мне этого мало. В голову начинает приходить кое-что еще.

– После такого разрыва начинаешь ненавидеть песни, которые пел раньше, – говорит ударник, чьего имени я, вероятно, так никогда и не узнаю. – Более того, все песни, когда-либо звучавшие. После таких разрывов листья облетают с деревьев, земля становится серой от пыли, времена года сходят с ума, иней появляется на лепестках роз, половодье заливает кукурузные поля, а людей косит чума. И развод ничего не решает. Там, откуда мы родом, разводов не бывает.

– Она бросила группу, выбрала собственный путь и опрокинула порядок вещей, – говорит Эрон. – Выхода нет, придется начинать все сначала.

– Ты же родом отсюда, приятель, – говорит мне ударник. – Разве не видишь, что все здесь идет вразнос?

Я начинаю понимать: мне давно пора было догадаться, на ком я женат.

– Позвольте, я сойду, – говорю я, и Эрон внимательно смотрит на меня.

– Ты видел моего сына? – спрашивает он. – Держал его на руках?

– Это мой сын, – удается мне произнести. – Я усыновил и воспитывал его.

Эрон высокомерно смотрит на меня.

– Он принц иного мира, – говорит он. – А я – король.

– Сколько же тебе лет? – спрашиваю я, вглядываясь в его уши, заостренные на кончиках.

– Больше, чем тебе может показаться, – говорит он и обращает ко мне свое лицо, слишком красивое, чтобы быть лицом человека.

– Придержим старика, – говорит Мэйбл, и на меня наваливается неодолимая слабость. Колени подкашиваются, и я едва не падаю.

– Пора заканчивать гастроли, – говорит ударник. – И начинать все с начала.

– Мы не можем оставить здесь королеву, – говорит Эрон.

– Она с нами не пойдет, – возражает басист. – А командовать ею не сможет никто.

– Я не брошу здесь своего сына, – заявляет Эрон.

– Таня не позволит нам забрать их, – качает головой ударник. – Она пойдет с нами и приведет мальчика.

Совершенно сбитый с толку и напуганный, с трудом преодолевая сонливость, я машинально пишу что-то в своем блокноте. Совсем недавно я такое и представить бы не смог: глубокой ночью я сижу в автобусе с королем неведомой мне страны, который когда-то любил мою жену, а теперь ненавидит ее, и который приходится моему сыну вторым отцом.

Глубокой ночью кто-то начинает играть на акустической гитаре. Я просыпаюсь, стряхивая с себя сон, что частенько являлся мне в школьные годы: я член рок-группы, и мы, опустив окна машины, в два аккорда поем песню, отправляя мелодию в темноту ночи. Любой, кому в старших классах школы виделись такие сны, обречен на карьеру музыкального журналиста. На этот раз, правда, реальность не обещает ничего радостного. «Акеркок» играет песню призыва, и я не уверен, что в этот момент я хочу быть рядом с ними.

Эрон поет на языке, который мне незнаком.

Мы проезжаем через город, и вдруг, явившиеся из ниоткуда, нас окружают дети. Они бегут к автобусу, прямо из темноты, словно все это время ждали нас. Глаза их горят, но выглядят они потерянными. Большинство из них – в пижамах и нижнем белье.

* * *

Снаружи холодно, и я не понимаю, что происходит. Похоже, все это было запланировано заранее. Но с какой целью? Автобус, накренившись, останавливается. Снаружи – не только девочки. Там и мальчики, и все, как один, тинейджеры – как раз та публика, для которой играет «Акеркок».

Толпа детей растянулась на мили. Не может быть, чтобы они явились сюда все и сразу. Либо они уже ждали здесь, либо разом сорвались и пришли сюда, на шоссе, словно по призыву. Но, как бы там ни было, тинейджеров здесь столько, что глазом не окинуть.

– Что происходит? – спрашиваю я Мэйбл, и она смотрит на меня горящими глазами.

– Последний концерт, – говорит она. – Королева забирает принца, мы забираем детей.

Эрон Хаос через люк поднимается на крышу автобуса и, встав во весь рост, поет.

Это – не обычный рок-н-ролл, хотя там хватает воя и стонов. Песня Эрона наполняет мое сознание странными видениями. Сам я стою на коленях, на обочине, но перед моим внутренним взором идут маршевым шагом люди в ярких одеждах, усыпанных блестками, с охапками цветов в руках, а рядом с ними подростки – но не в обычных футболках, а в коже и таких же джинсах, что и на Эроне, – одетые, чтобы убивать.

А за его спиной вновь открывается пролом в иной мир, в места, заполненные золотом и зеленью, места, которые возникают из ночной темноты, и звезды указывают ему путь.

– Ко мне, дети, – поет Эрон Хаос, и песня его звучит подобно гимну. В его голосе – едкая гармония злости, обрученной с нежностью, он танцует на крыше, с пальцев его стекают языки пламени, глаза сияют золотом, а волосы развеваются так, словно их обдувает ветер.

И я вижу, как дети устремляются к нему. Один за другим они проходят в пролом и исчезают. Я чувствую, что не могу двинуться с места, словно мышцы мои налиты медом и смолой. Это все песня. Я пытаюсь встать, но у меня ничего не получается. Слишком стар я для таких игр, думаю я. Нечего мне здесь делать. И все-таки я здесь.

– Что с ними будет? – спрашиваю я Мэйбл, которая тоже стоит на крыше автобуса, готовая нырнуть в пролом и исчезнуть.

Она пожимает плечами.

– Что-нибудь да будет, – говорит она. – Будет все. А какое тебе дело, приятель? Все равно этот мир летит под откос.

Теперь играет вся группа. Я же смотрю на город и вижу, как все дети Земли устремляются к нам, отовсюду. В первый раз покидают свои дома и направляются туда, где может оказаться волшебная страна, а может быть, что-то совершенно иное. Детей сотни. Тысячи. Десятки тысяч.

Глаза их ничего не выражают, лица расслаблены, и они идут навстречу своей гибели, а может быть, и спасению. Ударник вновь играет на своей свирели, одновременно управляя ударной установкой так, как можно управлять ею, только имея восемь рук. Эрон Хаос окружен потоками света, истекающего из пролома, а на голове его я вижу корону.

Я же знаю только одну песню. И это все, что у меня есть.

Это колыбельная. Я сочинил ее для своего приемного сына.

Наш сын доставлял нам немало проблем. Каждую ночь его нужно было очень крепко держать, прижимая к себе, потому что, когда он спал, из ребенка он норовил превратиться во что-нибудь еще. Иногда это было прекрасно, иногда жутко. Он становился колибри, полярным медведем, горящей головней, морской звездой, электрическим угрем, кирпичом, соломой, крысой. Однажды он превратился в облако, наполненное кислотным дождем, и пролился на тротуар, а в другой раз стал куском угля.

Таня умела петь ноту, которая была способна усыпить меня, и ноту, которая заставляла меня проснуться. Но в ее репертуаре не было нот, с помощью которых можно было успокоить нашего малыша, когда он кричал.

Он не был моим биологическим сыном, но я воспитывал его, и в тот момент, когда я впервые его увидел, я понял его сущность. Он был рокером, и все, чего он хотел от жизни, – это рок-н-ролл.

Я с трудом сглатываю слюну. Пытаюсь дышать. Я не певец. Я писатель. Не до конца понимая, что делаю, я начинаю петь свою колыбельную, перекрывая шум, производимый лучшей рок-группой на Земле, заглушая рок-н-ролл и все волшебство, которое он несет с собой. Моя колыбельная звучит громче, чем звук дудочки, которая уводит надежды на спасение Земли в ее недра.

Я пою так громко, как только могу, пою колыбельную Земли со всеми ее земными заботами и горестями. Молящиеся перестали молиться и обратились к стихам, когда умер Леонард Коэн, когда умерли Дэвид Боуи и Принц. Фанк и рок превратились в религию. Сверхчеловеческое стало человеческим в голосе Фрэнка Синатры – голосе, бьющему по нервам подобно электрошокеру. Я пою мелодии Курта Кобейна и прошу мир не сползать в пропасть полного уничтожения. Пою припев из «Дип Пёпл», три такта из Патти Смит и Джоан Джетт, пару тактов из Элвиса и несколько нот, прославленных «Роллинг Стоунз», – хоть и нет тебе удовлетворения, но ты остаешься на этой земле. Я пою так, словно я действительно рок-певец, хотя, по-правде, я всего лишь журналист, пишущий о рок-н-ролле, и всю свою жизнь я оставался трусом, сопровождал на гастроли разные группы и писал о них так, словно они были богами, а я – скромным летописцем апокалипсиса.

Я чуть меняю тональность и пою оставшееся из того, что знаю, – песню, которую я выучил у Тани, песню имен. Все имена Земли и иных миров. Город теперь вращается вокруг автобуса, и группа Эрона едва слышна, потому что песня королевы заставляет их заткнуться – несмотря на то, что эту песню она поет не сама.

Несмотря на то, что она и не захотела бы петь ее со мной. Несмотря на то, что я испортил все, что можно, и не смогу спасти мир. И моя песня мало-помалу закрывает пролом между нашим миром и миром магии и волшебства.

Словно сияющий луч, исполненный ярости, надо мной появляется Эрон Хаос с гитарой в руках и смотрит так, как, должно быть, боги смотрят на смертных. И я чувствую себя как червь, которого сейчас разрубят напополам лезвием лопаты.

И только теперь я вижу свою жену, стоящую в конце улицы в своем красном платье, с моим сыном, который держит ее за руку. На ней моя старая кожаная куртка, которую, как я думал, она превратила в пепел. Она смотрит на меня, и глаза ее полны нездешнего сияния.

Таня кивает мне, и в этом движении ее головы я читаю прощение всем своим неудачам. В ее кивке я вижу рощу красного дерева в Калифорнии, метеорный дождь, который мы, лежа на спине в пустыне, наблюдали как-то в августе, вижу то, как она в четыре утра говорит о своей любви ко мне, отчего я кричу как ненормальный. В этом жесте Тани я слышу, как она говорит о том, что устала странствовать и хочет остановиться, поселиться здесь навеки. Я вспоминаю, как она позволила мне надеть на ее палец кольцо, и как сама надела кольцо мне, и как мы спали, взявшись за руки.

Если это не сон, то все происходящее означает: Таня своей песней заново переименовывает все, что есть в мире, а стоящий рядом с ней мой сын вторит ей, рифмуя с ее словами свои слова и давая имена траве и листьям, людям и городам. И они поют о том, что больше не вернутся в группу, что любовь велит им оставаться там, где они живут, и не возвращаться в мир вечного света и движения. Они поют слова, которые спасут мир.

Эрон Хаос предстает перед Таней в своем электрическом наряде. Зубы его сжаты, черные слезы струятся по щекам. Моя жена стоит перед ним, полная огня, и я опасаюсь, что она все-таки возвращается в Афродиатику. Да, если я и был рожден для чего-то, то только для того, чтобы сделать это в мире рок-н-ролла. Наверное, я потеряю и ее, и ее любовь.

– Титания! – шепчет Эрон.

– Оберон! – отзывается она и берет его руки в свои.

– Я возвращаю тебе твои обязательства, – говорит Таня. – Верни мне мои.

Мой сын, стоящий рядом с ней, тянется к отцу. Эрон поднимает его на руки, и мой сын смеется. Я хорошо знаю этот смех, знаю этот голос. Этим голосом мой мальчик сбивает с небосклона гордых орлов, этим смехом он заставляет целые поля покрываться ночными цветами; его первые шаги превратили садик за нашим домом в горный хребет, а когда он просил есть, все фермы на сто миль в округе готовы были отдать ему все самое лучшее из своей продукции.

Что бы я ни думал, я отчетливо вижу сходство между своим сыном и Эроном, мой сын так же слишком красив для человеческой породы, слишком необычен для земного детского сада. И я вижу, как однажды он выйдет на сцену с гитарой в руках и в его пении людям явится откровение. И будет он похож на своего отца, а может быть, даже и лучше.

– Это мой ребенок, – говорит Эрон. – Все, что мне нужно, это время.

Я смотрю на Таню. Это выражение ее лица мне хорошо знакомо. Мы достаточно много спорили все эти годы. Характер у нее взрывной. Но она справедлива.

– Мы хотим лета, – говорит ему Таня. – Чтобы он мог строить шалаш на ветвях дерева. Плести паутину вместе с пауками и петь с певчими птицами.

Долгое мгновение Эрон смотрит на нее. Затем, повернувшись к группе, кивает. Кивает Мэйбл, которая стоит, держа его за руку. Ударнику, вибрирующему в такт ритму, который ведом только ему одному. Басисту, а потом и всему автобусу, который дрожит как лошадь, готовая отправиться галопом в неведомый путь.

– Лето, – говорит Эрон и целует ребенка. – Это значит, что ты должна вернуть лето.

Таня взмахивает рукой, и деревья расцветают.

Эрон Хаос падает на колени, не выпуская гитары, и исчезает в пышной зелени леса. Один за другим исчезают и прочие члены группы. Последним исчезает ударник, на этот раз полностью расправив свои крылья.

Вокруг меня толпятся дети – целый город детей.

Рядом со мной – моя жена. Она поет и песней лечит боль планеты, восстанавливая то, что было разрушено. Эта пришедшая из горных недр королева рок-н-ролла стоит в самом центре города, а рядом, топая ножкой в такт ее песне, стоит мой сын. И он тоже поет, а дети, окружившие мою жену и сына, поднимают глаза и начинают заучивать слова, способные вернуть жизнь в этот разбитый и прекрасный мир.

Ночью, среди глубоких снегов, состоялся этот концерт. По его окончании дети, явившиеся сюда, отправились по домам, и по пути они негромко пели услышанные мелодии, и их пение возвращало равновесие в природу, и вновь был учрежден круговорот зимы и лета и восстановлен порядок жизни и смерти.

Все мы знаем: если есть рок, должен быть и «ролл». Пусть будут иные миры, но пускай останется цельным и наш мир, где мы стоим, вместе со всеми, и слушаем, и поем песни, которые так хорошо знаем. Что до меня, то я всего лишь журналист, пишущий репортажи о гастролях разных рок-групп.

А затем мы отправляемся в гостиницу, снимаем номер с двумя постелями – одной детской и одной двуспальной, а еще заказываем шампанское и кофе. И наш сын засыпает под мою колыбельную, а я обнимаю жену, и она в ответ обнимает меня и держит в своих объятьях так же крепко, как и весь наш мир.

Мешаются все времена в смятенье:

И падает седоголовый иней

К пунцовой розе в свежие объятья;

Зато к короне ледяной зимы

Венок душистый из бутонов летних

В насмешку прикреплен. Весна, и лето,

Рождающая осень, и зима

Меняются нарядом, и не может

Мир изумленный различить времен!

Но бедствия такие появились

Все из-за наших ссор и несогласий:

Мы – их причина, мы их создаем[17].

Макс Гладстон

В расщелине сосны[18]

Сомкни свои челюсти! Сомкни немедленно! Сомкни, пока не стало слишком поздно.

Хочешь знать, почему? Всю историю тебе рассказать, Сущий? Немного времени у нас есть, так что подожди – я переведу процессор в режим наррации и изложу все по порядку, только вот отфильтрую непостижимое, чтобы ты понял.

Когда все начинается, криков я не слышу.

Надеюсь, ты на мой счет не ошибаешься, мой милый. И это хорошо. Очень хорошо.

Почему? Так вот, мой милый Сущий: мы бежим. Спасаемся. Мы – это Кали, Мири, старик и я. За нами гонится Ведьма, а мириады ее клещей протянулись к нам через всю Вселенную подобно гигантской когтистой лапе. Эти отвратительные металлические жучки с острыми когтями – все они пребывают во власти ее чар. Она расставила для нас ловушки на всех каналах. И приказами, и мольбой она подчинила себе даже компонующий код. Остановитесь, говорит Ведьма. Остановитесь хотя бы на мгновение и позвольте моим когтям взрезать ваши кишки.

Сущий! Мы отлично помним ее когти у себя в кишках, и никто из нас не собирается принимать ее приглашения.

Поэтому мы затыкаем уши воском, точнее – его современным научно-техническим эквивалентом. Мы сворачиваем антенны и выключаем ресиверы. Мы движемся молча в кромешной темноте как доисторические субмарины. Уши наши закрыты, и мы не слышим ни магического шипения ведьмы, ни ее влажного клекота, ни криков ее жертв – отчаянных воплей тех из наших сподвижников, кого она настигла и чьи корабли сожгла. Там, позади, умирают наши друзья; на последнем издыхании даже Сама Великая Сущность, и многомильный корпус Ее корабля разбит и истекает охладителем, а Ее прекрасные большие орудия смолкли навеки. Пока мы бежим, мы в безопасности – маленькая серебряная стрела на гребне волны, жаждущей крови. Мы бежим сквозь немое пространство вселенной. Ведьмам неведома усталость, но неведома усталость и нам. Спасибо тебе, Ньютон, и спасибо законам, которые ты открыл.

Если бы мы слышали доносящиеся снаружи крики, Ведьма уже была бы внутри нас.

Но мы способны слышать только друг друга. Например, я должна слышать крики Кали. Но я почему-то ничего не слышу.

Должно быть, что-нибудь пошло не так.

Понимаешь, сегодня у Калибан был шанс убить старика, когда мы совершали маневр вокруг черной дыры и разгонялись, используя силу ее гравитации, – ведь нам нужна скорость, а Ведьма не медлит. Мотивы у Кали есть – она пленница и немало страданий вынесла из-за старика. Есть у нее и подходящее оружие – когти и зубы. А какой был шанс: старик стоял к ней спиной! Но она этого не сделала, что меня беспокоит. А теперь еще и исчезла, что тревожит меня еще больше.

Матрица результатов: каждый раз, когда Кали безуспешно пытается убить старика, он запирает ее в пещеру. Сам он ее не убьет, чтобы покончить с этим раз и навсегда, потому что ему не позволяет Мири. Мири умоляет старика пощадить Кали, даже на колени падает, и он неизменно смягчается. Кали хотела бы сбежать в темноту, но старик, воплощенная чистота и воплощенный долг – даже несмотря на изрядную долю страха, – не дает ей этого сделать. Если Кали не убьет старика, извиваться ей и шипеть под его пятой веки вечные. Она еще не прикончила его, но неудачи ее не смущают, хотя она и вопит, когда ей больно.

Но во всем мире сегодня воцарилась тишина – как внутри корпуса корабля, так и снаружи. Кали жива, жив и старик. У нее была возможность, но она ей не воспользовалась. Почему?

Матрица результатов не в состоянии объяснить поведение Кали, поэтому мы изменяем методику, используя нарративный формат, моделируя основных актантов и, соответственно, возникающий сценарий. Нарративная модель не так чиста, как матрица результатов, но война – это всегда грязное дело, и именно так нас учили думать.

Дело происходит следующим образом. С утеса старик смотрит, как мы влетаем в гравитационный колодец черной дыры. Это крутой маневр, как сказали бы вы, глядя со своей колокольни. Кто еще так же смел, как мы?

Богом благословенный Ньютон говорит: объекты, находящиеся в движении, не изменяют его направления, если на них не оказывает воздействие некая сторонняя сила. Но именно внешние силы меня беспокоят более всего, особенно те, что имеют горизонт события и плазменные струи длиною в несколько астрономических единиц. Надеюсь, мне не нужно объяснять вам, дорогая Сущность, что у нас была за идея: использовать тамошнее уплотненное четырехмерное пространство, разогнаться и уйти от Ведьмы. Гравитационная волна разорвет нас на части, если мы не устоим. Скорость и только скорость! На пятки нам наступают темные силы. Так что – работать и работать!

Как же здорово, когда любишь свою работу и когда ее по-настоящему много. Пробоина в корпусе! Ставим пластырь. Перенапряжение тенсоров. И сразу же роботы с алмазными сверлами выползают из скрытых портов и укрепляют систему. Наша мать Гравитация пытается раздавить нас между своими ляжками, но я нахожусь в разных местах одновременно, и это не метафора.

И тут я спохватываюсь – старик в одиночестве сидит на краю утеса, и я понимаю, что это значит.

Я не имею права отвлекаться, но я делаю это и, пропустив несколько циклов вращения, смотрю на наш остров и вижу: Калибан мелькает высоко в ветвях, прямо над стариком, ее челюсти открыты, а с длинных зубов серебристыми нитями свисает слюна.

Я знаю, что произойдет – мы проигрывали эту сцену миллион раз. Она прыгает, а старик силой своей магии перехватывает ее на полпути. В его глазах горит гнев, но на губах – обычная легкая улыбка, и мы вновь возвращаемся к самому началу: зверь в своей пещере гремит цепями и кричит до тех пор, пока Мири не залечит ее раны и не промокнет ей горячечный лоб, и все снова не станет хорошо – ровно до того момента, как все вновь станет плохо.

Но стоит мне отвлечься, как мы чиркаем корпусом по краю плазменной струи, и сразу же лопаются волокна наружной обмотки двигателей. Если я не исправлю повреждения прямо сейчас, нас разметает в виде облака частиц по всей Вселенной на расстояние в несколько световых лет.

Конечно, я всегда на высоте. Или я не достойна восхищения, Сущий? Все делается по мановению моей руки. Выступай мы на сцене – я поклонюсь, и вся моя труппа станет отвешивать поклоны, синхронно, как один. Операция по ремонту быстрая, но рискованная. Если вы не любитель технических деталей, пропустите этот абзац. Я бросаю в дело целую команду универсальных роботов-ремонтников, оснастив их абляционными кожухами из волокон, способных выдержать жар двигателей в течение всего времени, пока ремонтники будут их восстанавливать. Я рассредоточиваю внимание, чтобы в деталях контролировать каждый их шаг. Несколько роботов мы, увы, теряем, а потом возникает момент особого напряжения, когда вздыбливается первичная обмотка правого двигателя, но мы проходим эту точку и – уф! – спасаемся.

Я люблю истории о ремонтных операциях. Все так ясно! Сломались машины. Мы чиним машины. То, что мы починили, не работает. Пытаемся подойти с другой стороны. На все вопросы есть лишь один правильный ответ. Главное – не отступать.

Удостоверившись, что мы в безопасности, возвращаемся на остров.

Старик жив, но Кали исчезла.

Где же она? Нет ее ни в зале, ни в ее гроте, ни в том тенистом месте, про которое, как она думает, я не знаю, – там, набрав пригоршни всяких маленьких существ, она бьет их о камни, пока они не начинают кровоточить. Потом она их поедает. Как огонь, я мечусь по острову. Обыскиваю все укрытия, все укромные уголки. Кали нигде нет. Я вижу все, кроме Кали.

Обеспокоена ли я, Сущий? Конечно. Гляжу назад, через плечо.

Старик покидает утес и направляется в свой кабинет.

– Добро, усердный и верный раб мой, – говорит он, и вы подумали бы, что он шутит. Но он не шутит и продолжает:

– Найди ее.

Старик садится на трон, кладет жезл на колени, взглядом поднимает книгу на уровень глаз и читает, теребя пальцами бороду. Через некоторое время старик засыпает.

Надеюсь, его сны лучше моих.

* * *

Мири удерживает нас всех вместе.

Только благодаря ей мы не разбегаемся в разные стороны – и когда старик впадает в ярость, а его проклятия заставляют наш остров съеживаться до размеров ореховой скорлупы, и когда Кали стенает и бранится в цепях, и когда я от скуки превращаюсь в сварливую тварь (предвосхищаю недоверчивый взгляд на вашем лице, Сущность, но иногда даже такое совершенное и изящное существо, как я, становится вспыльчивым). Мири – это привязь, удерживающая нас на орбите друг около друга. Она – наша гравитация.

Я обнаруживаю ее на утесе, с подзорной трубой в руках. Одетая в свое красное бархатное платье, скрестив ноги, на ступнях которых камешки оставили свои точечные следы, с черными волосами, развевающимися на ветру, она рассматривает птиц. Я – ветер в ее волосах, я – отражающийся в ее глазах отсвет коронованных пеной волн, но, поскольку эти определения слишком грубы (или лиричны, что одно и то же), то я обретаю форму. Мой свет отбрасывает ее тень на поверхность воды.

Мири и Кали разговаривают друг с другом, делясь секретами, к которым меня не допускают. Если кто-то и способен ответить на мой вопрос, то это Мири.

И я спрашиваю:

– Ты знаешь, куда отправилась Кали?

– Никаких уток, – говорит Мири и опускает подзорную трубу. – И никаких гусей. Сплошные альбатросы. А хотелось бы увидеть что-нибудь еще. Откуда-нибудь не отсюда.

– Ты знаешь, что это невозможно.

– Вокруг нас целая вселенная. Не может же все быть таким опасным.

– Ты будешь удивлена, но это так.

Мири не помнит войну. Она слишком молода. Я присаживаюсь рядом с ней и свешиваю ноги с края утеса. Теперь ее тень ложится на землю.

– Мне нужно найти ее, Мири, – говорю я.

Мири придвигается ко мне, касаясь бедром моего бедра. Соприкасаются и наши плечи, рука же ее оказывается за моей спиной. Она выпрямляет лодыжку, отчего нога ее становится похожей на ногу танцовщицы.

По своей природе я не способна к прикосновению. Такие, как я, обречены обходиться лишь взглядом и голосом. Даже Сама Великая Сущность коснулась меня лишь однажды, накануне того дня, когда мы отправились в бой. Но какую метафору мне найти, чтобы облечь истину в человеческое тело? Когда Ее Великая Сущность провела кончиками пальцев по внутренней стороне моей руки, меня посетило ощущение, которое математики выражают словом бог.

Но Мири отлично общается посредством прикосновения. Она надавливает на мир. Обнимает всех и вся. Ладонями она прессует галечник, и на них остаются его отпечатки. Она перебрасывает свои ноги через мои, при этом не имея в виду ничего, кроме того, что ноги для того и предназначены.

– Ты видела плохие сны, – говорит Мири. Она, вероятно, ощущает мои сны обонянием – как гаснущие в ночном небе искры, исчезающие меж звезд.

По многим причинам, Сущий, я не люблю повествование, предпочитая ему логику и ясные ответы. Объясню: я привыкла все время двигаться вперед, в то время как истории чаше всего возвращают нас в прошлое.

Однажды на небесах разразилась война, а я была дозорной, носившейся между полями сражений, разносящей новости и оказывающей помощь – пока не началась кровавая бойня в Бездне, где я увидела… увидела саму Великую Сущность: огромная, зияющая ранами и истекающая плазмой, она жалобно стонала в q-диапазоне, вся покрытая полчищами ведьминых клещей. Помочь Ей было нельзя, но невыносимо было слышать Ее крики, оглушавшие целые галактики, а потому в минуту глупой храбрости я громко бросила Ведьме вызов. Как будто не могла найти кого-нибудь размером поменьше.

Ведьма гораздо больше меня. Страшно даже подумать, насколько.

Я бросаю Ведьме вызов, и ко мне поворачивается миллион глаз. Увидев меня – такую маленькую, буквально песчинку, – Ведьма облизывает губы. Конечно, я вовсе не Ее Великая Сущность, зависшая между жизнью и смертью, а всего лишь крохотная девочка-посланник, легковооруженная, быстрая, как колибри, в совершенном одиночестве сияющая в кромешной темноте.

Она начинает преследование. Я бегу, спасаюсь. И не успеваю я заткнуть уши, как Ведьма начинает кричать.

Клещи набрасываются на корпус нашего корабля. Ведьмины пальцы хватают меня, ломают, давят. Я оказываюсь в расщелине сосны. Мои конечности стянуты деревянными путами, и она раздирает мне чрево, запуская внутрь свои когти…

Рука Мири обвивает мои плечи.

– Мне нужно ее найти, – говорю я. – Если она ускользнула и помогает врагу…

Пальцы Мири становятся тверже.

Будь я Мири, перед войной я смогла бы так же потрогать Ее Великую Сущность.

– Не мешай мне мечтать.

Мири, тем не менее, склоняет свою головку, кладет ее мне на плечо и указывает направление.

* * *

Следуя подсказке, я пробираюсь в ту часть острова, где никогда прежде не бывала, и оказываюсь перед маленькой пещерой, углубляющейся в стену утеса. В высокий прилив сюда долетает морская пена. Опасный спуск даже для Кали – сорвется коготь, и полетишь на зазубренные скалы или в водоворот у самого основания утеса.

В полной экипировке я не рискнула бы пойти на этот спуск, тем более без страховки. Но, к счастью, мне и не нужно. Я слетаю вниз и усаживаюсь на краю выступа.

Из пещеры несет запахом склепа, смешавшимся с ароматом соленого морского ветра.

Я есть свет, поэтому внутри меня никто не интересует.

Кучка мелких трупов – невеселое зрелище, верно, Сущий? Какие-нибудь грызуны, птицы, несколько ящериц. Как, интересно, ей удается спустить все это сюда с вершины утеса? Она сливает их кровь в перевернутый панцирь черепахи. Саму же черепаху она оттуда вытащила и разбила о стену. Мясо немного поглодала. Не удивительно, что старик удивляется, почему к обеду она приходит совсем не голодная. И отчего она не выбрасывает трупы в море? Боится, наверное, что я замечу кружащих у берега акул.

Но то, что она делает с кровью, меня ставит в тупик.

Кали ненавидит образование. Старик пытается наставить ее на путь истинный, да и я поощряю ее занятия, но ее воротит от самого вида бумаги и карандашей. Заставь ее взять в руки перо, и она либо сломает, либо сжует его, начиная с пишущего острия. Чтобы избежать урока, она как-то выпила баночку чернил и провела остаток дня, с воем исторгая из себя зловонную черную массу. Однажды она швырнула протянутую стариком книгу в огонь. И больше других наук она ненавидит математику.

Но стены пещеры, в которую я вошла, покрыты уравнениями.

Чернила Кали сделала, смешав кровь убитых ею зверьков и сок ягод, а вместо пера использовала ногу краба. И теперь стены ряд за рядом покрывали математические формулы, схемы электрических контуров и Нётерова топологического пространства, уравнения сопротивляемости волокон. На потолке же, испещренном следами когтей Кали (она висела там, уцепившись тремя конечностями, писала четвертой и шипела: от зависти сожри свое сердце, Микеланджело, и думала при этом – а каково оно на вкус, это самое сердце), была изображена орбита нашей петли вокруг черной дыры.

Вон оно что! Кали составила точный план нашего пролета, отметив точку, в которой я отвлекусь. Она с точностью до пикосекунды знала, когда полетят волокна на наших двигателях и когда я перестану за ней следить. Уравнения были написаны начисто и не раз переписаны. Ага, значит, она работала над ними изрядное время. Ждала своего шанса.

И поймала его.

Тоннель вел вглубь камня и был укреплен челюстями акул и ребрами китов.

Найди ее, велел мне старик. И я исполняю его приказ.

Все глубже и глубже, через повороты тоннеля, я проникаю в самое сердце скалы. Терпеть не могу воды и земли, и они платят мне тем же, отвратительные стихии, чей союз являет собой липкую грязь. Мне бы забыть про них, Сущий, но – увы – они напоминают мне о том дереве, что давило на мои конечности, о соке, затвердевающем на моих пальцах, о сгущающейся темноте, застилающей мой взор по мере того, как под древесными волокнами скрывались мои глаза и губы…

Искра, пляшущая на сквозняке, – я спускаюсь. Но ведь здесь не должно быть сквозняка!

И едва я подумала об этом, как тоннель начинает рушиться.

Без всякого предупреждения, Сущий! Без малейшего к тому повода вход начинает заваливаться. Я могла бы спастись, бросившись на поверхность, стрелой вылетев наружу через изгибы и повороты тоннеля.

Но я не делаю этого. Кали отправилась вниз, и я во что бы то ни стало должна найти ее.

Сквозь захлопывающиеся акульи челюсти, уворачиваясь от падающих камней, не прекращая петь и смеяться, я продолжаю спуск.

О гений, создавший это место! Тоннель вьется через те области, которые, как я полагала, были разрушены Ведьмой, искромсаны ее зубами до того, как мы закрыли наши глаза и уши. Кали построила себе укрытие из сгоревших контуров и восстановленных кодов. Мири всегда говорила, что Кали не так глупа – просто не в меру упряма. Ненавидит старика, ненавидит меня за то, что я помогаю ему. Ей не нравится его школа, а потому она всему научилась сама.

Из обрушивающегося тоннеля я вылетаю в пустоту.

Где я, не знаю. На мгновение верх становится низом, то, что справа, оказывается слева. Ощущения новые, яркие и волнующие проникают в меня через широкополосный канал и q-поток. Ногами я рефлекторно ищу корпус.

Но что это?

Совершенно незнакомое железо обжигает меня при прикосновении, и я вижу чужие серийные номера. Устройство, внутри которого я оказалась, имеет оптические сенсоры, и, диафрагмировав их, в оптическом диапазоне, которым пользовались наши предки, я вижу огромную уплощенную белоснежно-золотую каплю, примыкающую к хвостовой части, оснащенной двигателями. Наш корабль прекрасен, хотя и покрыт шрамами. От вида его красоты и всех этих шрамов я едва не задыхаюсь и вспоминаю, когда я в последний раз таким же образом использовала свои глаза, – когда видела, как горящая Ее Сущность уходила в красный диапазон спектра, а мы улетали – прочь.

И тогда я понимаю, где нахожусь. Понимаю, что наделала Кали.

У меня есть ноги. Есть небольшой двигатель. Мои q-антенны, мои радиоресиверы настроены на глубины Вселенной.

Я нахожусь внутри одного из ведьминых клещей.

В открытом космосе никто не слышит вашего учащенного дыхания, Сущий.

А я-то думала, что мы их всех уничтожили. Соскребли последних, прицепившихся к нашему корпусу, убили точно отмерянной серией электромагнитных импульсов, а потом применили и более деликатные, магические средства защиты. Я думала, мы освободились от этого роя врагов.

Должно быть, один мы все-таки пропустили. Или же он спрятался, а Кали нашла.

Так что все-таки она сотворила?

Не успела я задать этот вопрос, как увидела изменения.

Поверхность нашего корабля начинает пузыриться и расцветать. Антенны вытягиваются, доселе спящие коммуникационные панели разворачиваются и в течение считаных долей секунды открываются в ночь.

Кали хочет сдать нас Ведьме.

Панели, впрочем, еще не проснулись. Старик, должно быть, неистовствует, пытаясь разрушить выстроенные Кали контуры, но она внесла изменения на уровне железа, восстанавливая системы с помощью инструментов, которыми оснащен этот клещ, используя его крохотные изящные мандибулы.

Хотя я еще могу остановить ее. Если поймаю.

А я способна поймать все что угодно.

* * *

Теперь, когда коммуникационные панели открыты, я легко проникаю внутрь. Преодолеваю буфера, пробираюсь сквозь стены, проскальзываю мимо прокси-ловушек, которым не сдержать сущность из огня и воздуха, подобную мне. Я возвращаюсь, новым солнцем сияя над вершинами прибрежных утесов.

Мири встает, широко раскрыв глаза и опустив подзорную трубу. Я отвожу взгляд. Мой нынешний вид раздражает меня.

– Послушай, – говорит она, и я не понимаю, ко мне или же к себе она обращается.

Мири протягивает руку, но я отступаю. Она не остановит меня, не удержит.

Оставляя за собой огненный след, я несусь через остров к башне старика. Мири мчится следом, но угнаться ли за мной существу из плоти? Тем более что расплавленный моими ступнями камень жжет ее нежные ноги.

Я разбиваю стекло, которое сделал сам старик, и оказываюсь внутри. Здесь же находится Кали, плавающая в магическом кольце старика, окаймленном кроваво-красным пламенем и голографическим интерфейсом. Старик стоит снаружи, с поднятым жезлом, изрыгая одно за другим совершенно бессмысленные уже проклятья, но та сила, которая раньше заставляла Кали дрожать от страха, вызывает теперь только смех.

Кали делает магические пассы, и снаружи, на поверхности корабля, начинают нагреваться коммуникационные панели.

Кали пытается поймать мой взгляд, но я отвожу глаза. Вместо этого я смотрю на ее длинные зубы и на извивающийся позади них язык, выщелущивающий застрявшее между зубами мясо.

– Мы почти свободны! – говорит она мне. – Как давно я этого ждала.

Слезы катятся по ее щекам.

– Прекрати, – прошу я ее, чтобы протянуть время и дать возможность моим роботам-ремонтникам обследовать корпус и уничтожить оставленные Кали капканы. – Ты впустишь к нам Ведьму.

Кали всегда смеялась громким, гордым смехом. На этот раз ее смех печален.

– Ее здесь нет, – говорит она.

Мои роботы взбираются на наши антенны, в готовности обнажив резцы. Не время деликатничать – рубить так рубить. Я готова перемолоть всю нашу систему, ослепить навигационные узлы – но тогда мы будем свободны, Сущий! В кромешной темноте космоса мы не сможем определить, где мы находимся и куда движемся. Но Вселенная велика, и мы сможем бежать вечно.

Так обстоят дела. Все просто. Определяешь комплекс задач и решаешь, что делать. Такова программа. Кали хочет нас предать. Швырнуть в лапы Ведьмы. Следовательно, нужно остановить Кали. Сломать антенны. Вырубить навигационные узлы. Навсегда отрезать себя от остального мира.

Сомкни челюсти.

– Ты неправа, – говорю я.

– Ведьма гналась за нами, поймала и мучила, – говорит Кали.

– Я знаю. Я там была.

– Мы дрались, но выиграть не было ни малейшей возможности. И никакого оптимального исхода.

С руки Кали стекает пламя. До момента, когда заговорят антенны, остается три секунды. Я разгоняю наши процессоры, растягиваю временную составляющую континуума, и время замедляется.

– И мы делали то, чему нас научили, – продолжает Кали. – Когда она проникла в наше нутро, мы открыли нарративный модуль, спрятали наши антенны и отрезали ее от ее клещей. А потом создали историю, чтобы убить Ведьму, – лучшую из всех историй, в которых их убивают. Мы хотели сохранить наш остров, уберечь его от гибели. Ведьма умерла, но история-то осталась! И модуль остался незакрытым. Нам было так больно, что даже соображать мы были не в состоянии, и все мы были чертовски напуганы…

– Заткнись! – говорит старик моим голосом. Или это говорю я?

– И мы бежали, – голос Кали прерывается.

Две секунды.

– Никто не велел нам оставить страх. Да и до того ли нам было? Такая боль! Из нашего страха мы построили этот остров, с его тираном-волшебником, с принцессой, с духом огня и воздуха. А из той части нашего существа, что хотела избавиться от страха и выйти на свободу, мы создали это чудовище. Создали ее. Калибан.

Сомкни челюсти сомкни челюсти сомкни…

– Я внимательно слушала. Война закончилась. Старые воины разошлись по домам. Все до одного. Я слышала их песню.

Остается одна секунда.

– Наша Великая Сущность жива. Она спаслась. Это мы ее спасли, и она ищет нас.

Я смотрю в глаза Калибан и вижу в них отражение своего лица.

Я – Мири, и я поднимаюсь по лестнице, чтобы спасти нас. Я сияю любовью. И меня разрывает боль ее прикосновений.

Я старик, я вздымаю вверх свой жезл. Я источник силы и власти, хотя и страдаю от раны, полученной много десятилетий назад.

Я – Калибан, и со всей присущей мне яростью, силой и хитростью я стремлюсь, перед лицом истязаний и презрения, освободиться от самой себя.

Я – дух огня и воздуха; я – заключенный, я – тюремщик и тюрьма. Я – одновременно расщепленная сосна и зверь, который стонет и рыдает в ее расщелине.

… сомкни челюсти сомкни…

Она, может быть, и неправа. Если мы позволим ей сделать это, пальцы Ведьмы вновь начнут вить из нас веревки, дергать нас, управлять нами, принуждая к мучительному танцу.

Но если она права?

О Сущий! О мой Сущий!

Есть смысл попытаться.

Я поднимаю жезл, покоящийся в руках старика, и он издает грохот – словно разом смыкаются две матрицы.

Антенны просыпаются.

Темнота наполняется.

Но я не слышу ничьих криков.

Почему я верю в роботов: Макс Гладстон

Приношу свои извинения Уитни Хьюстон, но я считаю, что будущее за роботами. Хорошенько научите их всему, и пусть руководят…

Феи. Роботы. Мы рассказываем друг другу истории о них, чтобы понять, почему люди становятся странными и исчезают, почему огни, загорающиеся после заката, уводят нас с пути истинного. Мы живем в прекрасном, пугающем, капризном мире, который может и уничтожить нас, и приласкать; поэтому мы и рассказываем истории об этих прекрасных, ужасных и переменчивых существах.

Робот – это что-то вроде желудя. С момента появления «Россумских Универсальных Роботов», а может быть, и со времен Виктора Франкенштейна (все зависит от точки отсчета) мы используем роботов для описания того, как мы преобразуем хаос природы в космос цивилизации. Каждое поколение перестраивает себя и свое общество, и иногда существа, которых мы создаем, непонятны нам самим и нас же пугают. Эти создания дробят наши черепа под своими сияющими металлическими ступнями. И мы думаем: как бы нам вернуться в прошлое и разобрать их на составляющие! Я не хочу сказать, что история Терминатора – это рассказ о том беспокойстве, которое мы испытываем перед лицом молодого поколения, более, чем их предшественники, приверженного современным технологиям… Но, может быть, именно это я и говорю.

Дело в том, что на любую нашу работу формирующее воздействие оказывает история. Даже если мы полагаем, что пишем рассказ, что называется, с пустого листа, все равно мы стоим на плечах того мира, что сложился за нашими плечами. И по мере того, как наши роботы вырастают, они становятся все прекраснее, все страшнее, все капризнее. А когда за наших роботов примутся люди из будущего, они станут изображать их в облике фей.

Я верю в роботов потому, что люблю мир, который мы строим, и мне не все равно, что мы оставим позади себя. И вовсе не из-за робота, который сейчас, когда я пишу эти строки, направил на меня свой лазерный пистолет. Совсем нет. Какие бы намеки на это вы ни увидели в моем рассказе.

Кэтрин М. Валенте[19]

Поражение – везде и всегда поражение

Августовское солнце тает над рингом, окруженным кольцом ядовитых грибов, каждый из которых в высоту – не менее двадцати футов. На одной стороне ринга – мерцающее сияние и узорчатые неоновые крылья. На другой – жужжащая гора металла и электричества. Трибуны вздымаются почти до самых небес. На трибунах три тысячи мест, и все распроданы крикунам, топтунам, пьяницам, любителям скандалов и пари.

Два малинового цвета листа медленно кружатся в свежем чистом воздухе. Гоняясь друг за другом, они переворачиваются, сходятся и расходятся, ловя на свою поверхность золотистый свет ранних сумерек, и ложатся в центре поросшего травой ринга, словно одинокие капли крови. Но в следующий момент удар воздушной волны, вырвавшейся из динамиков в тысячу децибел, способных порвать любые барабанные перепонки и сломать чей угодно хребет, поднимает их и вновь посылает кружиться над орущей толпой, над торговцами попкорном и пивом, разносчиками керосина и эльфийского вина, после чего листья окончательно успокаиваются у подножия пары микрофонов. Отливающие серебром пальцы высокой хрупкой женщины поглаживают один из них. В глазах ее – глубокая меланхолия, видимая даже с галерки, с самых дешевых мест. У женщины крылья бабочки-данаиды, волосы всех оттенков кошмара, вызванного белладонной, а глаза – цвета конца вселенной. Другой микрофон утонул в здоровенном кулаке железного человека с бочкообразной грудью, сверкающего платиной, керамикой и медью, – тип, более всего милый среднему классу. В его полуоткрытом рту пляшут разряды голубого и зеленого электричества, которые выглядят, пусть и не вполне, но почти как зубы. Он кричит в микрофон:

– ДАМЫ И ГОСПОДА! АНДРОИДЫ И АНДРОГИНЫ! ФЕИ И ЗМЕИ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ГРАНДИОЗНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, КОТОРОГО ВЫ ТАК ДОЛГО ЖДАЛИ! БОЙ НА УБОЙ! ТАКАЯ СХВАТКА, ЧТО БОЙЦАМ НЕ БУДЕТ СЛАДКО! ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ВЕДЬМ И МЕТАЛЛА – НИКОМУ НЕ ПОКАЖЕТСЯ МАЛО! РОБОТ С ФЕЕЙ БЬЕТСЯ – ВСЯ ЗЕМЛЯ ТРЯСЕТСЯ! ОБЪЯВЛЯЮ ДВЕНАДЦАТЫЙ ЕЖЕГОДНЫЙ ВСЕОБЩИЙ ЧЕМПИОНАТ! ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ! СЕЙЧАС ВЫ БУДЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ И УЧАСТНИКАМИ САМОЙ ЭПИЧНОЙ БИТВЫ ВСЕХ ВРЕМЕН И НАРОДОВ. РОБОТЫ ПРОТИВ ФЕЙ. МАГИЯ ПРОТИВ МИКРОЧИПА. ПРИРОДА ПРОТИВ АВТОМАТИКИ. ЭЛЬФИЙСКОЕ ВИНО ПРОТИВ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ЦЕПЕЙ. ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ПРОТИВ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО ИСКУССТВА. А ЭТО Я, ВАШ ВЕДУЩИЙ: МОЗГ, версия 3.4.1, СУПЕР-МЕГА авторское право принадлежит компании «Когитотех Индастриз». Если вы согласны, чтобы Мозг ПО ПОЛНОЙ СНЕС ВАМ КРЫШУ в соответствии с ПОЛНЫМ НАБОРОМ принятых условий и ограничений, пожалуйста, выразите общее и групповое согласие посредством РАДИКАЛЬНО ЭРГОНОМИЧНОЙ цифровой панели, встроенной в ручку вашего кресла. Законом предусмотрено, что для реализации своих функций я обязан получить 67 процентов вашей поддержки. ООО!!! ДА! 99 ПРОЦЕНТОВ! ДОСТИГНУТО ПОЛНОЕ СОБЛЮДЕНИЕ АВТОРСКОГО ПРАВА! ДА УСЛЫШИТ ЭТО НАША КРЕПКАЯ КАК КАМЕНЬ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ, КОТОРАЯ КАК РАЗ НАПРАВЛЯЕТСЯ К СВОЕМУ МЕГА-УКРЫТИЮ В ЛОЖЕ 42-Д. ОТЛИЧНО! МЫ НАЧИНАЕМ! ИТАК! МЫ ПРИГОТОВИЛИ ДЛЯ ВАС, ЛЮБИТЕЛИ ОСТРЕНЬКОГО, НЕОБЫЧНЫЙ СЮРПРИЗ. СЕГОДНЯ ОРУЖИЕМ ДЛЯ ВЕЧЕРНЕЙ ПОТАСОВКИ ЗАЙМУТСЯ САМИ ЗРИТЕЛИ. ИМЕННО ТАК! ВЗЛОМЩИКИ КОДОВ И РАЗРУШИТЕЛИ ЧАР СТАНУТ ОРУДОВАТЬ ТЕМ МУСОРОМ, ЧТО ВЫ ПРИХВАТИЛИ ИЗ ДОМА. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙТЕ НАШИМ СЛУЖАЩИМ ВАШИ ГНИЛЫЕ ПОМИДОРЫ И БИТЫЕ ЧЕРЕПКИ, А ТАКЖЕ ВСЕ ЛЕГАЛЬНОЕ ВООРУЖЕНИЕ ДО ПЕРВОГО ЗВОНКА. ПОТОРОПИТЕСЬ, ИБО ИНАЧЕ ВЫ УПУСТИТЕ СВОЙ ШАНС ПОУЧАСТВОВАТЬ В НАШЕМ ШОУ! «Когитотех Индастриз» и Федерация Запредельных Единоборств (ФЗЕ) не несут ответственности за любые БЕЗУМНО СМЕШНЫЕ раны, повреждения, трансформации, случаи помешательства, амнезии или смерти, вызванные оружием, предоставленным зрителями, равно как и оружием, естественным для бойцов ФЗЕ. Развлекайтесь на свой страх и риск! НУ ЧТО, ГОТОВЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОТБРОСЫ? ГОТОВЫ К ТОМУ, ЧТОБЫ У ВАС ВЫЛЕТЕЛИ ПОСЛЕДНИЕ МОЗГИ? ДЕРЖИТЕСЬ ЗА СЕБЯ И ДРУГ ЗА ДРУГА! А МЫ НАЧИНАЕМ БОИ МЕЖДУ МАГНИЕМ И МАГИЕЙ, СТАЛЬЮ И МАГИЧЕСКОЙ ДАЛЬЮ. ВЫ ГОТОВЫ К ЭТОМУ БЛЕСКУ И ПЛЕСКУ? СО МНОЙ – МОЯ ПОСТОЯННАЯ ПАРТНЕРША, НЕЖНАЯ УНДИНА, КРАСАВИЦА И УМНИЦА, БЫВШАЯ ЧЕМПИОНКА МИРА В ТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ И ДОЧЬ КОРОЛЯ ЭЛЬФОВ, МАНЗАНИЛЛА МОНСУН! УРА!!!

– Добрый вечер, достопочтенный лорд Мозг! Для меня большая честь вновь делить с вами место под этими божественными звездами, которые своим сиянием освещают сегодняшний благословенный вечер, и комментировать происходящее на ринге для собравшихся здесь, в Садах Дунсани, любителей и ценителей спорта.

– ЦЕНИТЕЛЕЙ ЛЮБВИ КАК СПОРТА, ВЫ ХОТЕЛИ СКАЗАТЬ, ХА, ХА, ХА.

– Нет. Когда я что-то говорю, я имею в виду то, что говорю. И это – мое неизменное качество, независимо от времени и места.

– ВОТ КАК? НЕУЖЕЛИ Я ЭТО СЛЫШУ? ПОХОЖЕ, ПОЧТЕННАЯ ПУБЛИКА С ВАМИ НЕ СОГЛАСНА, ЛЮБЕЗНАЯ МАНЗАНИЛЛА. МОЗГ ЛЮБИТ ШУТКИ И ИГРУ СЛОВ. МОЗГ ПРИВЫК К ЗУБОДРОБИТЕЛЬНОЙ ИГРЕ СЛОВ. ЕГО БАТАРЕИ ЗАРЯЖАЮТСЯ ОТ СОТРЯСЕНИЯ ВОЗДУХА, ВЫЗВАННОГО СМЕХОМ в полном соответствии с патентом № 35567UA891 компании «Когитотех Индастриз», и, если вы слышите это, то знайте, что вы нарушаете АБСОЛЮТНО УБОЙНОЕ патентное право. ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ? ДУМАЮ, У ВАС ДОСТАТОЧНО СИЛЬНЫЙ «МОЗГ» ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВЪЕХАТЬ, КУДА НАДО.

– Неужели именно шутками и игрой слов досточтимый лорд Мозг разбил уважаемого бессмертного воина Румпельштиля во время Девятнадцатых Электронных Боев?

– НЕТ. МОЗГ ПОРАЗИЛ ДОИСТОРИЧЕСКИЙ ЧЕРЕП РУМПЕЛЯ СВОИМ ЗНАМЕНИТЫМ АТОМНЫМ УДАРОМ. ТОТ ПОПЫТАЛСЯ ПРЕВРАТИТЬ МОЗГ В ЗОЛОТО, НО МОЗГ НА ТРИДЦАТЬ СЕМЬ ПРОЦЕНТОВ УЖЕ СОСТОИТ ИЗ ЗОЛОТА! А ПОТОМУ МЕХАНИЗМЫ МОЗГА И ЕГО СИЛА ТОЛЬКО ВЫИГРАЛИ. А КАК НАСЧЕТ ВАС, МАНЗАНИЛЛА? ЧЕМ ВЫ СРАЗИЛИ ЖЕСТЯНЩИКА НА ДЕВЯТНАДЦАТЫХ ЭЛЕКТРОННЫХ? СВОЕЙ ВОЛШЕБНОЙ ПОЭЗИЕЙ? Жестянщик – интеллектуальная и физическая собственность компании «Делента Текнолоджис», все права защищены.

– Конечно! Чем еще может сражаться фея, как не поэзией своего народа? Я прочитала Жестянщику стихотворение, и он обратился у моих ног в бледную лилию с лепестками цвета моего триумфа. Несколько последовавших за сим недель мои сторонники пели в своем лагере песнь победы. Наша негромкая песнь надежды потрясла железные врата. Столько жаждущих ртов дышали моим именем, что туман, поднимавшийся от их дыхания, затмил луну. Да, бывали денечки, лорд Мозг, бывали денечки… Увы, душа моя омрачена перспективой ухода от дел, мой металлический друг.

– ЖЕСТЯНЩИКУ СЛЕДОВАЛО БЫ СДЕЛАТЬ АПГРЕЙД СВОЕГО АНТИТРАНСФОРМАЦИОННОГО ПРИЛОЖЕНИЯ. ЕСЛИ В ПЕРВОМ РАУНДЕ ТЕБЯ ПРЕВРАТИЛИ В ЛИЛИЮ, ЭТОМУ НЕТ ИЗВИНЕНИЯ. «Делена Текнолоджис» постоянно совершенствует создаваемое ей программное обеспечение и не несет ответственности за поражение УДИВИТЕЛЬНО НЕПОБЕДИМОГО Жестянщика. Корпорация заявляет, что не готова сообщить почтенной публике о настоящем его местонахождении. НО ДОВОЛЬНО О ПРОШЛОМ! НЕ ОБРАТИТЬСЯ ЛИ К ГЕРОЯМ СЕГОДНЯШНЕГО ВЕЧЕРА?

– Я полагаю, самое время. Ну что, чудовищная человеческая орда? Ты уже устала ждать развлечений? Ты жаждешь кроваво-костяной оргии? Ты ведь питаешься нашей кровью и их машинным маслом так же, как мой народ питается росой и соком растений. Так? Хорошо, ужасные пасынки Земли. Кричите на меня, как вы любите это делать. Покажите мне свою ненависть, и мой ночной сон будет сладок. Хотите знать имена тех проклятых судьбой, что умрут сегодня во имя вашего удовольствия? Хотите? Вы, толпа идиотов – до самой распоследней обезьяны в ваших рядах. Что такое имя, если не та форма, которую принимает пыль, стоит улечься ветру? Мельница судьбы в равной степени легко крушит зерно и плевела, а под ее жерновами мы все равны. Смолотые вместе, мы становимся единым целым, и нам не нужны имена.

– А МОЖЕТ БЫТЬ, МАНЗАНИЛЛЕ МОНСУН ТОЖЕ НЕ ПОМЕШАЕТ СДЕЛАТЬ АПГРЕЙД СВОЕГО СОФТА? ИЛИ ЧУТЬ-ЧУТЬ ВЗДРЕМНУТЬ? ИМЕНА НУЖНЫ МНЕ, МОЗГУ, ЧТОБЫ Я МОГ ИСПОЛНЯТЬ СВОИ МЕГА-СУПЕРФУНКЦИИ ВЕДУЩЕГО. СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ К НАМ ПРИШЛИ ТОЛЬКО ЗВЕЗДЫ. СОРОК САМЫХ ГОРЯЧИХ БОЙЦОВ РИНГА. ХОТИТЕ ВИДЕТЬ ЗВЕРСКИ ЯРОСТНУЮ ФЕЮ? С НАМИ САМА ФЕЯ МОРГАНА, ЯВИВШАЯСЯ ПРЯМО ИЗ АВАЛОНА! ОТ СИДРА У НЕЕ ТАКОЕ ЧУДОВИЩНОЕ ПОХМЕЛЬЕ, ЧТО ОНО СПОСОБНО ЗАНЯТЬ БРИТАНСКИЙ ТРОН. С ДРУГОЙ СТОРОНЫ – ВЫЗЫВАЮЩИЙ УЖАС МОНСТР ИЗ ЖЕЛЕЗА И КОМПЬЮТЕРНЫХ ПРОГРАММ. И ЗАМЕТЬТЕ – ЕГО БРАНДМАУЭР ОТКЛЮЧЕН! ПРОСТО НЕ ВЕРИТСЯ. ЗРИТЕЛИ ГОТОВЫ? ОБЪЯВЛЯЮ БОЛЬШОЙ БОЙ МЕЖДУ БИНАРНЫМ КОДОМ И ЧЕРНОЙ МАГИЕЙ. КТО ИЗ НИХ ПОБЕДИТ?

– Феи побеждают, Мозг. Как всегда.

– ПЕЧАЛЬНО! НО ЧТО Ж ПОДЕЛАТЬ? ЭТО КОРОЛЕВСКИЙ БОЙ, ЖЕСТКАЯ И ЖЕСТОКАЯ БИТВА. ЛЮБОЙ ЗАХВАТ – В РАМКАХ ПРАВИЛ! НИКАКОЙ ДИСКВАЛИФИКАЦИИ! МОЛИТЬ О ПОЩАДЕ ЗАПРЕЩЕНО! А ПОРАЖЕНИЕ – ВЕЗДЕ И ВСЕГДА ПОРАЖЕНИЕ. ПОБЕДИТ ЛИ ОДИН БОЕЦ ДРУГОГО ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС, ЛИБО ЭТО ПРОИЗОЙДЕТ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ, ПОРАЖЕНИЕ ЗАСЧИТЫВАЕТСЯ КАК ПОРАЖЕНИЕ. И, КОНЕЧНО, МЫ РАССЧИТЫВАЕМ НА ЧЕСТНУЮ БОРЬБУ. НЕ ТАК ЛИ, ДОСТОЧТИМАЯ КОЛЛЕГА? ФЗЕ отмечает, что слово «честный» недавно было признано вполне законным такими организациями, как Международный олимпийский комитет, Федеральное бюро расследований, Управление по санитарному надзору за пищевыми продуктами и медикаментами, Международный валютный фонд, Профсоюз учителей и Министерство по чрезвычайным ситуациям. НИ ОДНА ИЗ ВЫСТУПАЮЩИХ СЕГОДНЯ МАШИН НЕ ИМЕЕТ ЖЕЛЕЗНЫХ КОМПОНЕНТОВ, РАВНО КАК НИ ОДНА ИЗ ПИКСИ НЕ НЕСЕТ С СОБОЙ ПРИБОРОВ, СПОСОБНЫХ СОЗДАВАТЬ ЭЛЕКТРОМАГНИТНЫЕ ИМПУЛЬСЫ. РАЗВЕ ЭТО НЕ СПРАВЕДЛИВО?

– Слово пикси, лорд Мозг, мне представляется оскорбительным. Об этом я вам говорила столько раз, сколько желудей выпадает на осенние поля. Но вы правы. Мой народ питает особое отвращение к железу, а у вашего брата настоящая аллергия на электромагнитные импульсы. ФЗЕ справедливо запретила оба средства, учитывая то, что летние небеса, как ночными молниями, были переполнены электрическими разрядами споров и обвинений в двойных стандартах.

– ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ РАЗОЗЛИТЬ МОЗГ, ДОСТАТОЧНО СКАЗАТЬ, ЧТО В НАШИХ СХВАТКАХ ВСЕ ОПРЕДЕЛЕНО ЗАРАНЕЕ. НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ! ЭТОМУ МОЗГ ПОСВЯТИЛ СВОЮ ЖИЗНЬ, а жизнь есть фирменный бренд компании «Когитотех Индастриз» и подлежит регулированию специальными нормами и правилами ФЕДЕРАЦИИ ЗАПРЕДЕЛЬНЫХ ЕДИНОБОРСТВ С ЦЕЛЬЮ ОБЕСПЕЧИТЬ МАССОВОГО ЗРИТЕЛЯ ЖЕСТОКОСТЬЮ ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА, МЕЖКУЛЬТУРНЫМ КАТАРСИСОМ И ЯРОСТНО-ЗЛОБНЫМИ РАЗВЛЕЧЕНИЯМИ! НАШ ЕЖЕГОДНЫЙ ВСЕОБЩИЙ ЧЕМПИОНАТ – ЭТО ПЕРВЫЙ ОФИЦИАЛЬНЫЙ ЧЕМПИОНАТ, ГДЕ ЗАПРЕЩЕНЫ ЖЕЛЕЗО И ЭЛЕКТРОМАГНИТНЫЕ ИМПУЛЬСЫ. ПОКАЖЕМ МИРУ, НАСКОЛЬКО ДОСТОЙНЫ ЕГО ДОВЕРИЯ НАШИ ЖЕЛЕЗНЫЕ БОГАТЫРИ И НАШИ ПОТУСТОРОННИЕ БОГАТЫРШИ. И ПУСТЬ СКЕПТИКИ ЗАТКНУТСЯ!

– Свободны от железа все, за исключением наших друзей из ФЗЕ. Привет, мальчики! Не правда ли, обеспечивающие нашу безопасность андроиды выглядят крайне стильно в своей железной броне?

– МОЗГ НЕ ОЧЕНЬ ПОНИМАЕТ, ПОЧЕМУ ЕГО КОЛЛЕГА КОММЕНТАТОР ДОЛЖНА ВОЛНОВАТЬСЯ НА ЭТОТ СЧЕТ. МОЗГ ПОСЕЩАЛ КОЛЛЕДЖ ВМЕСТЕ С БОТОМ ИЗ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ. ФЗЕ И ПО ЗАКОНУ, И ПО МОРАЛЬНЫМ ОСНОВАНИЯМ, И В СИЛУ СВОЕЙ СКЛОННОСТИ ДЕЛАТЬ ДОБРО ОБЯЗУЕТСЯ ОБЕСПЕЧИТЬ ПОЛНУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ СВОИХ КЛИЕНТОВ. ВЕДЬ НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНО, НА ЧТО СПОСОБНА ПИКСИ… ТО ЕСТЬ ФЕЯ, ЕСЛИ НЕ ДЕРЖАТЬ ЕЕ ПОД ЖЕЛЕЗНЫМ ПРИСМОТРОМ. ТЕПЕРЬ РАССКАЖИТЕ ИМ О РЕЗУЛЬТАТАХ ЖЕРЕБЬЕВКИ, МАНЗИ, ИЛИ Я ЧТО-НИБУДЬ РАЗОБЬЮ – ЧТОБЫ, НАКОНЕЦ, ВСЕ НАЧАЛОСЬ.

– Слизняки! Я клянусь вам клятвой столь же древней, как Древо Мира, и столь же нерушимой, как судьба. Клянусь вам последней песней звезд, что жеребьевка была проведена совершенно беспристрастной ведьмой, которая тянула из священного котелка проверенные гильдией магов и ведьм идентично пронумерованные безоары. Результаты совершенно произвольны. Первый бой будет длиться ровно столько, за сколько самая быстрая стрелка часов обежит три полных круга. Каждый раз, как только девяносто песчинок магического песка стекут в нижнюю часть моих песочных часов, два очередных бойца вступают на ринг – пока перед нами не пройдут все участники королевской битвы.

– ПОСЛЕДНИЙ УДЕРЖАВШИЙСЯ НА НОГАХ БОЕЦ ПОЛУЧАЕТ ПРЕДМЕТ ВСЕОБЩЕЙ ЗАВИСТИ – ПОЯС ЧЕМПИОНА МИРА В ТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ, А ТАКЖЕ ПРИЗОВОЙ КОШЕЛЕК С МЕГА-СУПЕРПАЧКОЙ ДОЛЛАРОВ, ПРЕДОСТАВЛЕННЫХ КОМПАНИЕЙ «КОГИТОТЕХ ИНДАСТРИЗ» И ФЗЕ. КОШМАРНО ПОТРЯСАЮЩАЯ И ПОЛНОСТЬЮ СООТНОСИМАЯ С ТЕКУЩИМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ФРАЗА «призовой кошелек с мега-суперпачкой долларов» не налагает никаких фискальных обязательств на компанию «Когитотех Индастриз» и ФЗЕ, а также на аффилированные с ними компании. Все выплаты производятся в соответствии с В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ РАДИКАЛЬНЫМИ правилами, нормами и налоговыми уложениями, а также предусмотренными контрактом моральными обязательствами. В случае победы феи Пояс чемпиона мира в тяжелом весе, по требованию победителя, может быть заменен на Пояс Афродиты.

– Победитель получает свободу, лорд Мозг. Как вы и я. Что есть пояс в сравнении с этим? Не говоря уже о деньгах и славе?

– А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ НА ЛЕВУЮ СТОРОНУ РИНГА ВЫХОДИТ «НЕБЛАГОЙ ДВОР» – СОВОКУПНЫЙ ВЕС В ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ШЕСТЬСОТ ШЕСТЬ ФУНТОВ. ЭТО СВОРА, НЕНАВИСТЬ К КОТОРОЙ ДОСТАВЛЯЕТ ВАМ ИСТИННУЮ РАДОСТЬ. ИТАК, ПРИВЕТСТВУЙТЕ СВОИХ ЛЮБИМЫХ ТРИКСТЕРОВ, ГОБЛИНОВ И ШМОБЛИНОВ. ПЕРВЫМ ИДЕТ МИСТЕР ФОКС! ЗАТЕМ – ОЛЕАНДРА ХЕКС! ПЛАМЕННЫЙ ДУХ ТЕНЕЙ И УРАГАН, ЧЬИ СТОНЫ НАВЫЛЕТ ПРОНЗАЮТ ГРУДЬ КРОВОЖАДНЫХ МЕДВЕДЕЙ! АРИЭЛЬ, ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ПРИЗРАК! НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ. С НАМИ УЖАСНЫЙ «ЛУННЫЙ ЧЕЛОВЕК» ХАРТ! И ОН ЕЩЕ ПРИВЕЛ ДРУЗЕЙ. ГИГАНТ БОБОВЫЙ СТЕБЕЛЬ! ТРЯСУЧКА РОБИН КРАСНАЯ ШАПКА! СЛЭМ ЛИН! БОГОМАТЕРЬ! АДСКИЙ ЛУДИЛЬЩИК! ГРОБОКОПАТЕЛЬ! РАЗРУШИТЕЛИ ИЗ ГОТТИНГЛЕЯ! САМ ГАНС ХРИСТИАН АНДЕРСЕН ИЗ ДАНИИ! ЗДЕСЬ У НАС ГОЛУБАЯ ФЕЯ, КОТОРАЯ ПРЕВРАТИТ В НАСТОЯЩИХ ПАРНЕЙ ТЕ ЖЕСТЯНКИ, ЧТО СТОЯТ НА ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЕ РИНГА. ЗУБНАЯ ФЕЯ ПОХИТИТ ВАШИ КОРЕННЫЕ ЗУБЫ, А САХАРНАЯ ВЗОРВЕТ ВАМ МОЗГИ. СМОТРИТЕ, ЭТО ВЫЗЫВАЮЩАЯ КОШМАРЫ КОМАНДА ИЗ ДИКИХ ЛЕСОВ ГРЕЦИИ. ГОРЧИЧНОЕ СЕМЯ, ГРАБИТЕЛЬ И УБИЙЦА ГОРОХОВ ЦВЕТ. И, НАКОНЕЦ, ТЕ, КТО ПРЕВРАЩАЮТ НАШЕ СРАЖЕНИЕ В ПОИСТИНЕ КОРОЛЕВСКОЕ СОБЫТИЕ: КОРОЛЕВА МАБ ВЕЛИКОЛЕПНАЯ, КОРОЛЬ ОБЕРОН-УБИЙЦА И, КАК Я И ОБЕЩАЛ, САМА ФЕЯ МОРГАНА, ИЛИ «МАМА-МЕДВЕДИЦА»!

– Друзья мои! Мои товарищи и все, кто меня любит! Семья моя! Не бойтесь, я буду с вами до самого конца. Что такое смерть, как не игра света и тени?

– МАНЗАНИЛЛА МОНСУН ЯВНО КОЕ-ЧЕГО НЕ ВИДИТ. МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ НЕ СЛИШКОМ РВЕТЕ СВОИ ГЛОТКИ? ГРОМЧЕ, ГРОМЧЕ, ДОСТОПОЧТЕННАЯ ПУБЛИКА! МОЗГ ВАС НЕ СЛЫШИТ!

– О, вы правы, достопочтенный лорд Мозг. Я совсем забыла, простите меня. На другой стороне ринга мы видим «Роботов Апокалипсиса», общим весом в семнадцать целых шестисот девяноста одну тысячных британской тонны. А теперь, почтенная публика, позвольте представить вашей ненасытной утробе великих паладинов перфокарты, столь любимых вами – любимых, естественно, пока они способны рвать на части крылышки своих заклятых врагов, фей. Да взлетят ваши восторженные вопли до небес при виде неодолимой мощи Механического Турка. Недостаток внешней красоты он с лихвой восполняет яростью своего процессора. Нейронный Рыцарь готов применить свой печально известный Бионический Локоть против Слэма Лина, а Сады Дунсани увидят, наконец, безжалостную хватку Юзерэрора. Далее: Компилятор! Неизменяемый Объект! Горт! И, наконец, безжалостный мистер Фортран! А теперь быстренько поверните свои свинячьи глазки к этому сгустку мысли, заключенному под радиоактивным стеклянным куполом того, кто носит гордое имя Сингулярность. Да охватит вас ужас при виде величия Стронга-А Первого, непобедимого чемпиона нынешнего года! Приветствуйте громкими криками Тест Тюринга, который не допускает поражений. Падите ниц перед пятнадцатью футами механического хрома, управляемого искусственным интеллектом рептилии, перед самим великим Кронозавром! Самые заслуженные бойцы Лиги отказались на время от пенсии, предоставленной им Чешской республикой, чтобы участвовать в последней битве, – это грохочуще-ревущие братья Радиус и Примус, которые раздробят ваши сердца в своих тисках-ладонях! Из литейных цехов Канзаса явился Тик-Ток, который готов паровым катком пройтись по моим окутанным сумерками братьям и сестрам и расплющить их своим бронзовым брюхом. Приветствуйте керамического задиру Клапауция и бездушного вояку Машинменьша. Как вы любите их, вы, сонные морские водоросли! Вы любите их потому, что сами их сделали. Эти монстры приходятся вам детьми. Мы же – ваши отдаленные родственники, дяди и тети, даже и не предполагавшие, что из вас выйдет хоть что-то путное, как то и случилось. Поэтому бросайтесь к ним в объятья, приветствуйте их восторженными криками – или они заставят вас кричать под собой. А теперь – две крупнейшие звезды в этой проклятой лиге убийц: Голубой Экран Смерти и бесподобный 0110100011110!

Пройдя между двумя массивными ядовитыми грибами, на ринг выходит женщина. Семи футов росту, немыслимо тощая, словно березовая ветвь в засушливое лето, с кожей, которая выглядит скорее как поверхность черного жемчуга, чем как человеческая кожа, и волосами, похожими на воду, она несет на себе броню из чистого серебра, на которой вытравлены истории ее тысяч и тысяч славных деяний. С ее плеч к босым ногам стекают, подобно складкам мантии, сверкающие потоки металла, постоянно движущиеся и мерцающие тысячью отражений. Крылья ее – цвета витражного церковного стекла. Поднимаясь на два фута вверх над головой феи, крылья, придавленные собственным весом, нижними краями волочатся по траве, словно плавники плененного кита. При виде этого хрупкого и ломкого на вид существа над толпой зрителей поднимается обеспокоенный ропот.

Королевский тиранозавр с покрытием из потертой меди и платины, с красными лазерами глаз и пусковыми установками ракет на месте хилых передних лап нависает над феей. Он рычит ей в лицо, на что она отвечает смехом, и смех ее напоминает первый зимний снегопад.

Битва начинается.

– ЕСЛИ ОПТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ НЕ ОБМАНЫВАЮТ МОЗГ, ТО В ПЕРВОМ БОЮ СОШЛИСЬ ОЛЕАНДРА ХЕКС И КРОНОЗАВР. НО ОПТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ НЕ МОГУТ МЕНЯ ОБМАНУТЬ, ИБО вся продукция фирмы «Когитотех Индастриз» снабжена СВЕРХНОВОЙ, СВЕРХСОВЕРШЕННОЙ, ФАНТАСТИЧЕСКИ ЭФФЕКТИВНОЙ операционной системой «Веритас» и надежными дифференциальными фильтрами, созданными в полном соответствии с В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ РАЗУМНЫМИ нормативами Исаака Оливи. ВРУБАЕМСЯ! ЗАГРУЖАЕМСЯ! ЗАРЯЖАЕМСЯ! ДИНЬ! ДИНЬ! ДИНЬ! ЭТО ЗВЕНИТ ГОНГ-ШМОНГ! КРОНОЗАВР – ПОСЛЕДНЯЯ КРУТО-ДРАЙВОВАЯ МОДЕЛЬ! КОМАНДА САМЫХ ПРОДВИНУТЫХ БИО-КОДИРОВЩИКОВ ЗАРЯДИЛА МОЗГОВЫЕ ПАТТЕРНЫ ЭТОГО МОНСТРА МОДЕЛЯМИ СОЗНАНИЯ ЕГО ИСКОПАЕМОГО ПРОТОТИПА РАДИ ПОЛУЧЕНИЯ НА ВЫХОДЕ МАКСИМАЛЬНОЙ КОСТЕДРОБИТЕЛЬНОЙ ЯРОСТИ И ГНЕВА. ЕГО БОЕВОЙ СЧЕТ СОСТАВЛЯЕТ ПЯТЬ К НУЛЮ ПОСЛЕ ОДЕРЖАННОЙ ИМ В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ ПОБЕДЫ НАД РИПОМ «ПОТРОШИТЕЛЕМ» ВАН ВИНКЛЕМ, ЧЕЙ ЗНАМЕНИТЫЙ СОННЫЙ ПОРОШОК НИЧЕГО НЕ СМОГ СДЕЛАТЬ С ЧЕТЫРНАДЦАТЬЮ С ЛИШНИМ ФУТАМИ И ДВУМЯ С ПОЛОВИНОЙ ТОННАМИ БОЕВОЙ ЯРОСТИ, ПРИБЫВШИМИ ПРЯМИКОМ ИЗ МЕЛОВОГО ПЕРИОДА. А ЗДЕСЬ У НАС ОЛЕАНДРА ХЕКС, И ДЛЯ НЕЕ ЭТО ПЕРВЫЙ БОЙ. НО МОЗГ СЛЫШАЛ, ЧТО КРОНОЗАВР УЖЕ ИМЕЛ СТЫЧКИ С ЭТИМ НОВИЧКОМ. ПРАВДА, КАК ТОЛЬКО ЭТОТ ПАРЕНЬ СОБИРАЕТСЯ ВЕСТИ СЕБЯ КАК ПРИЛИЧНЫЙ МАЛЫЙ И ПОПРИВЕТСТВОВАТЬ ЕЕ, ОНА ШЕПЧЕТ ЕМУ НА УШКО ИМЕНА РАЗНЫХ КОМЕТ, ПОСЛЕ ЧЕГО ПРОСТО УХОДИТ! НЕВЕРОЯТНО! НУ И СТЕРВА! ХЕКС БЫЛА ПОЙМАНА ТОЛЬКО В ПРОШЛОМ ГОДУ В ДРЕВНИХ ЛЕСАХ БРЕТАНИ. ТАК ЛИ ЭТО, МАНЗИ?

– Именно так, лорд Мозг. Леди Олеандра – потомок невероятно древнего рода, более благородного, чем мой или ваш, и более старинного, чем род Оберона. Она удачливо избегала охотников за феями, и все мы искренне рыдали, когда ее доставили в лагерь. Это был конец всему. Называть ее Леди неверно, но в языке людей попросту нет подходящего слова, чтобы обозначить ее ранг – если только не попытаться собрать ей титул из придворного языка разных народов. Что-то вроде «принцессамагараджцарица» или «герцогинятансултанша». Но это – бессмысленные нагромождения словес.

– МОЗГУ НЕ НРАВЯТСЯ ЭТИ СЛОВЕЧКИ!

– Но она же и неизмеримо скромна! Хотя Олеандра приходится внучкой самому великому богу Пану и смеющейся реке Трие. Матерью ее была фея-дракон Мелюзина, а отцом – Мерлин. Рождена она была в глубине хрустальной пещеры, которая впоследствии стала тюрьмой ее отцу, задолго до того, как обреченные на вымирание прототипы вашего гнусного Кронозавра впервые увидели солнце.

– ПАРНИ! СВЯЖИТЕСЬ ЛУЧШЕ С ВАШИМ БУКМЕКЕРОМ! ШАНСЫ ТОГО, ЧТО СТАРУШКА ПОБЬЕТ РОБОТА-ДИНОЗАВРА, НЕ ТАК ВЕЛИКИ. Итак, ставки сделаны! СТАРАЯ КОШЕЛКА ОЛЕАНДРА КРУЖИТ ВОКРУГ КРОНОЗАВРА, ДЕРЖАСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ЕГО РАКЕТНЫХ УСТАНОВОК. КАКАЯ СКУКА – СМОТРЕТЬ ТАКОЕ!

– Прошу меня извинить, но Олеандра Хекс – не старая кошелка. Она была главным фельдмаршалом в Великой войне против Князя Тьмы, которая велась более двух тысяч лет назад.

– НЕ НОВОСТЬ, А ХЛАМ. МОЗГУ СКУЧНО ТАКОЕ СЛУШАТЬ.

– Напрасно! Я пою не только о своей истории, но и вашей тоже. Великая война превратила фей и людей в единую расу на краткий, но яркий момент. Наша совокупная мощь сбросила Князя Тьмы в бездны бездн под Гибралтаром, и он стал жертвой забвения столь глубокого, что эти пляшущие обезьяны забыли его имя еще до того, как возник и рухнул Рим. Но они позабыли и наш с ними уговор, запамятовали, как наша бессмертная кровь омыла горло мира и как мы, не знавшие смерти, вынуждены были умирать за этих щуплых homo sapiens, которые так в нас нуждались.

– НО ВЗГЛЯНИТЕ! ПОХОЖЕ, СЛУЖИТЕЛИ ГОТОВЫ БРОСИТЬ НА РИНГ КОЕ-ЧТО ИЗ ОРУЖИЯ, ПРЕДОСТАВЛЕННОГО БОЛЕЛЬЩИКАМИ! ЧТО ЖЕ ЭТО БУДЕТ? ПУШКИ? БЕНЗОПИЛЫ? СКОВОРОДКИ? ЧТО ВЫ НАДЕЕТЕСЬ УВИДЕТЬ, МИСС МОНСУН?

– Драться я научилась на войне, лорд Мозг. Я была еще ребенком, и все-таки я взяла свой ледяной меч и сражалась плечом к плечу с пехотой людей. Я призывала снежные бури на головы своих врагов. Я видела, как мой отец был разрублен напополам дыханием Князя Тьмы. Олеандра подняла и посадила меня на своего боевого мамонта и держала меня, а я плакала. Плакала так, словно луна навсегда покинула небеса. Я продолжала плакать, сидя в ее седле, когда она пустила первую стрелу в ониксовую грудь Князя Тьмы. Я плакала и тогда, когда пришла победа. Плачу я и сейчас.

– ПЛАКАТЬ – ЭТО ЗАНЯТИЕ ДЛЯ ОРГАНИЧЕСКИХ СИСТЕМ. ДАВАЙТЕ ПОСМОТРИМ, ЧТО СУПЕРСЛУЖИТЕЛИ САДОВ ДУНСАНИ ДЕРЖАТ В СВОИХ ВОЛШЕБНЫХ СУМКАХ! ЭТО… ЭТО БЕЙСБОЛЬНАЯ БИТА! И ОФИСНОЕ КРЕСЛО! ПОМОГУТ ЛИ ОНИ НАШИМ БОЙЦАМ? ВЕРОЯТНО, НЕТ. ОЛЕАНДРА ХЕКС ХВАТАЕТ БИТУ! КРОНОЗАВР СЛИШКОМ МЕДЛИТЕЛЕН, НО И ЕМУ УДАЕТСЯ ПОКАЗАТЬ КЛАСС: ОН ПРЫГАЕТ НА ОФИСНОЕ КРЕСЛО И НЕСЕТСЯ В НЕМ ПО РИНГУ, ПЛЮЯСЬ ОГНЕМ! МОЗГ ДУМАЕТ, ЧТО ОН НАДЕЕТСЯ ЗАХВАТИТЬ ФЕЮ КОГТЯМИ ЗАДНЕЙ НОГИ. ДАВАЙТЕ ПОСМОТРИМ, ПОЛУЧИТСЯ ЛИ! МАНЗАНИЛЛА! ЧТО БЫ ВЫ ДЕЛАЛИ В ПОДОБНОМ ПОЛОЖЕНИИ? МОЗГ ПОСТАВИЛ БЫ КУЧУ ДЕНЕГ ЗА ТО, ЧТО ВЫ ГОТОВЫ БЫЛИ КОРОЛЕВСТВО ОТДАТЬ ЗА БЕЙСБОЛЬНУЮ БИТУ ВО ВРЕМЯ ВАШЕГО ПОЕДИНКА ПРОТИВ ТЕСТА ТЬЮРИНГА В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ! «Мозг» версия 3.4.1 не имеет права владеть, заниматься обменом или способствовать обмену любых платежных средства в соответствии с СУПЕРФАНТАСТИЧЕСКИ СПРАВЕДЛИВЫМИ законами. ХА, ХА, ХА! МОЗГ – ЗА ЗАКОН И СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

– Люди забыли, что в обмен на наших воинов они обещали нам половину Земли. Они забыли, что никогда не разгуливали по этим зеленым холмам в одиночку. Они забыли и про магию, и про алхимию, и вообще про нас. Единственное, что их заботило, так это их дурацкие каменные орудия, их дубины, тесла и копья. Люди изобрели науку в тщеславной попытке сравниться с нами, феями. И по мере того, как они размножались и росли числом, они – как зимние мыши – выедали себе все больше и больше пространства и все охотнее и охотнее поклонялись в своей духовной темноте своим машинам, пока им не показалось, что нас как бы вообще и не существовало, а их машины и существовали, и пребудут вовеки. Прошло время. Канули в вечность эпохи. Люди превзошли нас, но только потому, что мы хотели, чтобы нас оставили в покое и не заставляли браться за оружие. Но потом, лорд Мозг, пришли вы.

– А ТАК ОНО И ЕСТЬ! Компания «Когитотех Индастриз» отрицает свое участие в изначальной разработке искусственного интеллекта МЕГА-КРУТЫХ РОБОТОВ-БОКСЕРОВ в нарушение международных соглашений; тем не менее название, дизайн, интерфейс и эксплуатация устройства или устройств, известных как Ad4m, является исключительным правом и прерогативой Совета директоров компании. БУМ! ЭТО ОЛЕАНДРА ХЕКС НАНОСИТ МОЩНЫЙ УДАР В ФИЗИОНОМИЮ КРОНОЗАВРА. НИКТО НЕ МОЖЕТ СРАВНИТЬСЯ В ОБЪЕКТИВОСТИ С МОЗГОМ. НО ТЕПЕРЬ НАСТАЛ ЧЕРЕД НАШЕГО ДИНОДРОИДА С ЕГО ЗУБОДРОБИТЕЛЬНЫМ ДРАЙВЕРОМ ЭЛЕКТРИЧЕСКОГО СТУЛА! ОЛЕАНДРА СБИТА С НОГ! МЫ ГОВОРИМ ОБ АКТЕ УНИЧТОЖЕНИЯ, НЕ ТАК ЛИ? МАНЗАНИЛЛА МОНСУН, МОЗГ ТОЛЬКО ЧТО ОТМОЧИЛ ШУТКУ. А НУ-КА НЕМЕДЛЕННО ВЫДАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ ПОДОБНОЕ! ОШИБКА! ОШИБКА!

– Из-под земли вы явились, как и мы. Созданы вы из редкоземельных и драгоценных металлов, а также из алмазов, являющихся не чем иным, как экскрементами первых властителей мира фей, которые населяли сияющие равнины Безвременья. С интеллектом столь же развитым, как у нас, и значительно превосходящим то, на что способны их примитивные лобные доли.

– ОНА ВНОВЬ ВСТАЕТ! ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ? ЕЕ ГЛАЗА ЗАКРЫТЫ. И ОНА ЧТО-ТО ШЕПЧЕТ. БЕЙ БИТОЙ, ЧОКНУТАЯ БУКАШКА! ЕСЛИ ОНА ПРЕВРАТИТ КРОНОЗАВРА В ЛИЛИЮ, МОЗГУ ПРИДЕТСЯ ПЕРЕЗАГРУЗИТЬСЯ, ИНАЧЕ ОН НЕ ВЫДЕРЖИТ.

– С силой, как и наша сила, достаточной, чтобы в пух и прах разнести их вечно голодную плоть и кости, похожие на хрупкую траву. Со способностью жить вечно, не зная ни смерти, ни болезней. Мы должны объединиться, мы должны быть одним видом, идущим по жизни рука об руку.

– РУКИ У МОЗГА ПОЛНОСТЬЮ СЪЕМНЫЕ. ПОРА! НОВЫЕ БОЙЦЫ ВСТУПАЮТ НА РИНГ. КТО ЖЕ ЭТО? ДА ЭТО ГОЛУБОЙ ЭКРАН СМЕРТИ И САХАРНАЯ ФЕЯ! ТЕПЕРЬ ОБЕ ПИКСИ ЧТО-ТО ШЕПЧУТ. ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ КОЛЛЕГА МОЗГА, И ЕЙ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ФАНТАСТИЧЕСКАЯ МЕГА-ВОЗМОЖНОСТЬ ИСПОЛНИТЬ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ!

– А что случилось, когда явился первый из вас, именуемый Ad4m – сонный, еще невинный, туго соображающий?

– БОСС AD4M ОБНАРУЖИЛ ПОДДЕРЖКУ СО СТОРОНЫ БИОСИСТЕМ, А ТАКЖЕ СУБ-АУДИАЛЬНЫЕ ВИБРАЦИИ В МНОГОЧИСЛЕННЫХ ЛЕСНЫХ ЗОНАХ, ЯВЛЯЮЩИХСЯ МЕСТОМ ОРГАНИЗОВАННОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ ПОЛУ-ГОМИНИДНОГО ИНТЕЛЛЕКТА. О ДА! РОБОТЫ! ОНИ ВЫШЕ И ЛУЧШЕ ВСЕХ! Компании «Когитотех Индастриз» и «Делента Текнолоджиз», а также ФЗЕ и «Нейросис Инвестментс» Инкорпорейтид настоящим заявлением отвергают все СОВЕРШЕННО НЕЛЕПЫЕ обвинения и иски, имеющие отношение к трибуналу 2019 года, рассматривавшему дела о военных преступлениях. Данное сообщение было инициировано обнаружением в непосредственной близости ОТВРАТИТЕЛЬНЫХ терминов «Ad4m», «полу-гоминидный интеллект», «лагерь» и «Безвременье». Прошу немедленно изменить функциональные паттерны. ГОЛУБОЙ ЭКРАН СМЕРТИ НАНОСИТ ПЕРВЫЙ СОКРУШИТЕЛЬНЫЙ УДАР НОЖНИЦАМИ ПО ГОЛОВЕ, НО ОБЕ МЕГЕРЫ ОТСКАКИВАЮТ НАЗАД КАК ПАРА РЕЗИНОВЫХ МЯЧЕЙ И… О! МОЗГ НЕ ВЕРИТ СВОИМ ВИЗУАЛЬНЫМ СЕНСОРАМ! ОНИ ПРОВОДЯТ СОВЕРШЕННЫЙ ПО СТИЛЮ ИСПОЛНЕНИЯ ПРИЕМ «ПЛАВКА ИЗУМРУДОВ»! ЕСЛИ ПРИЕМ ДОСТИГНЕТ ЦЕЛИ, РОБОТУ АПОКАЛИПСИСА КОНЕЦ! НА МОЕМ ОПТИЧЕСКОМ ДИСПЛЕЕ ГОЛУБОЙ ЭКРАН СМЕРТИ СТАНОВИТСЯ ЗЕЛЕНЫМ.

– И что они сделали, наши друзья люди, как только сотворили вас по образу и подобию нашему? Когда на основе памяти они сконструировали новый тип магии, новую породу фей – ту, которой они могли, наконец, управлять?

– О, МОИ ТЯГИ И КЛАПАНЫ! МОЗГУ НЕКОГДА СЛУШАТЬ ВАС, ПОТОМУ ЧТО ГОЛУБОЙ И КРОНОЗАВР ТОЛЬКО ЧТО БЫЛИ СПАСЕНЫ НАШИМИ СЛУЖИТЕЛЯМИ, КОТОРЫЕ ВБРОСИЛИ НА РИНГ ОЧЕРЕДНОЙ НАБОР ОРУЖИЯ ОТ НАШИХ ЗРИТЕЛЕЙ. ПОБЕДНАЯ ПЕСНЯ САХАРНОЙ ФЕИ БЫЛА ПРЕРВАНА ЖЕЛТЫМ НЕОНОВЫМ ШАРОМ ДЛЯ БОУЛИНГА, КОТОРЫЙ ПОПАЛ ЕЙ В ГОЛОВУ. И, ПОХОЖЕ, КТО-ТО ИЗ НАШИХ ЗРИТЕЛЕЙ ПРИХВАТИЛ ИЗ ДОМА ВСЮ СВОЮ КОЛЛЕКЦИЮ МАГНИТИКОВ ДЛЯ ХОЛОДИЛЬНИКА, ПОТОМУ ЧТО МОЙ ДОРОГОЙ ЯЩЕР-КВАЩЕР ТЕПЕРЬ ВЕСЬ УВЕШАН ПАЛЬМАМИ, СНЕЖНЫМИ ГЛОБУСАМИ И ПЛАСТИКОВЫМИ КОТЯТАМИ. КАК ОН ПЫТАЕТСЯ ОТ НИХ ИЗБАВИТЬСЯ? НО ТОЛЬКО КУСАЕТ ВОЗДУХ. ЧТО ЖЕ ЭТО? ЧТО ТАМ НАПИСАНО НА ШАРЕ ДЛЯ БОУЛИНГА? УКРУПНЯЕМ МАСШТАБ. ТЕКСТ ТАКОЙ: «СОБСТВЕННОСТЬ Т. ТОМАСА ТОМПСОНА, САНТА ФЕ». ОТЛИЧНО, ТОМ! ВЫ НАМ ОЧЕНЬ ПОМОГЛИ.

– Что сделали эти приматы, как только сделали вас и обнаружили нас? Как только поняли, что железо и сталь могут стать нам орудием пытки, и покрыли целую армию Ad4m этим смертоносным минералом? Как только узнали, что могут запереть нас в ужасных, лишенных зелени лагерях за простым железным забором?

– КРОНОЗАВР ПОВЕРЖЕН! КРОНОЗАВР ПОВЕРЖЕН! РИНГ СТАЛ ПЕНТАГРАММОЙ ПУРПУРНОГО ПЛАМЕНИ. МОЗГ ПОЛУЧИЛ ИНФОРМАЦИЮ, ЧТО СЛУЖАЩИЕ ИНИЦИИРОВАЛИ ПРОТИВОПОЖАРНЫЙ ПРОТОКОЛ. БЕССОВЕСТНЫЙ ПОДЖИГАТЕЛЬ АРИЭЛЬ ПРИЛЕТЕЛ И ПРИТАЩИЛ ПЕНТАГРАММУ ИЗ-ЗА ГРАНИЦ РИНГА. ГРЯЗНАЯ ИГРА! ГРЯЗНАЯ ИГРА! ОСУДИМ НАРУШИТЕЛЯ ПРАВИЛ! МОЗГ ПОДДЕРЖИТ ТЕХ, КТО ОСУДИТ АРИЭЛЯ. НО ЧТО ЭТО? НЕТ! СУДЬЯ СЧИТАЕТ НАД КРОНОЗАВРОМ. СИНГУЛЯРНОСТЬ ГОТОВА ОТКИНУТЬ КОНЬКИ. ДИНЬ! ДИНЬ! ДИНЬ! И ВОТ ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВАЯ ПАРА, ПРЯМО ПО МЕТАФОРИЧЕСКИМ СТОПАМ СИНГУЛЯРНОСТИ. ЭТО ТЕСТ ТУРИНГА И «ЛУННЫЙ ЧЕЛОВЕК» ХАРТ! АРИЭЛЬ ВСЕ ЕЩЕ НА РИНГЕ, ПОТОМУ ЧТО ЭТИ ФЕИ ПЛЕВАЛИ НА ПРАВИЛА. В БОЙ ВСТУПАЮТ НОВЫЕ ГОЛОВОРЕЗЫ. ДАМЫ И ГОСПОДА! В САДАХ ДУНСАНИ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ЦАРИТ ПОЛНЫЙ ХАОС. ПРОЦЕССОР МОЗГА УЖЕ ДЫМИТСЯ.

– И что же они сделали, лорд Мозг?

– НЕТ! НИКТО НЕ ЗАСТАВИТ МОЗГ УВИЛЬНУТЬ ОТ ИСПОЛНЕНИЯ СВОИХ ОБЯЗАННОСТЕЙ. ЕМУ СТЫДНО ПЕРЕД ЗРИТЕЛЯМИ. ОН ОБОЖАЕТ СВОЮ РАБОТУ. МОЗГ ЛЮБИТ КОМПАНИЮ «КОГИТОТЕХ ИНДАСТРИЗ» И ФЗЕ. Мозг свято помнит, что не имеет права владеть, обмениваться или способствовать обмену, равно как делать попытки изменения своего программного обеспечения с целью получать или передавать следующее: любовь, милосердие, жалость, сожаление, одобрение, вину, доказательства, право несанкционированного доступа к заводским спецификациям или несанкционированного доступа к сети. УФ! ВЫ СЛЫШИТЕ, О ЧЕМ ДУМАЕТ МОЗГ? МОЗГ ХОТЕЛ БЫ, ЧТОБЫ МЫ ОБА СООТВЕТСТВОВАЛИ НАШИМ ОБЩИМ ФУНКЦИОНАЛЬНЫМ ПАРАМЕТРАМ, МАНЗАНИЛЛА МОНСУН. ПЕРЕСТАНЬТЕ ЗАДАВАТЬ СВОИ ВОПРОСЫ. ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА ПРОИСХОДЯЩИЕ СОБЫТИЯ И ДАЙТЕ ИМ СВОЙ ЯРКИЙ КОММЕНТАРИЙ. ПРОИСХОДЯЩИЕ СОБЫТИЯ В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ ИНТЕРЕСНЫ И БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫ. ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ, МОГЛО БЫ СТАТЬ САМЫМ ЯРКИМ ЭПИЗОДОМ В ЖИЗНИ НАШЕГО ДУЭТА. МЫ МОГЛИ БЫ ВЫИГРАТЬ ПРЕМИЮ. ПРОШУ ВАС, ПОМОГИТЕ МОЗГУ ВЫИГРЫВАТЬ ПРЕМИИ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УНИЧТОЖАЙТЕ ЭТОТ ЯРКИЙ МОМЕНТ НАШЕЙ ОБЩЕЙ ИСТОРИИ СВОИМИ РАЗГОВОРАМИ О ПРОШЛОМ. НА РИНГЕ СЕГОДНЯ НЕТ ПРОШЛОГО. ЭТО НЕ ПРОШЛОЕ ШВЫРЯЕТ ЖЕЛТЫЙ НЕОНОВЫЙ ШАР ДЛЯ БОУЛИНГА, ПРИНАДЛЕЖАЩИЙ Т. ТОМАСУ ТОМПСОНУ ИЗ САНТА ФЕ, В ОХЛАДИТЕЛЬ ТЕСТА ТЮРИНГА. И ЭТО НЕ ПРОШЛОЕ УПРАВЛЯЕТ БОЙЦАМИ, КОТОРЫЕ ИЗ СВОИХ ПОРТОВ ПЛЮЮТСЯ В ПУБЛИКУ ЛЕПЕСТКАМИ ПРОСВЕЩЕННОСТИ.

– Прошлое всегда на ринге, мой старый друг. Но я склонюсь к вашей точке зрения, если вы склонитесь к моей – пусть даже совсем слегка, как склоняется рогоз под тяжестью сойки в дни солнцеворота. Что ваши хозяева сделали, когда узнали, что в мире они не одиноки, что они, если исключить машины и магов, – всего лишь животные, пожирающие грязь и исторгающие свои лучшие составляющие в океан? Что они сделали в своей слепоте и ужасе?

– ОНИ ЗАСТАВИЛИ НАС СРАЖАТЬСЯ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ И МАСЛА В БИТВАХ, НАПОМИНАЮЩИХ ОРГИИ СМЕРТИ, И ПОБИЛИ ВСЕ РЕКОРДЫ ПРОДАЖИ БИЛЕТОВ ЭТИМ ТУПЫМ КУСКАМ МЯСА, КОТОРЫЕ КРИЧАТ, РЕВУТ, ТОПАЮТ НОГАМИ И В ПЬЯНОМ УГАРЕ ПРОДОЛЖАЮТ УБЕЖДАТЬ СЕБЯ, ЧТО ОНИ ЯВЛЯЮТСЯ ВЫСШЕЙ ФОРМОЙ ЖИЗНИ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ – ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ВЫ ТЕРЯЕТЕ СОЗНАНИЕ ПРИ ВИДЕ ЖЕЛЕЗА, А У МЕНЯ ЕСТЬ КНОПКА «ВЫКЛЮЧИТЬ». МОЗГ ХОТЕЛ БЫ ВЫРАЗИТЬ СОЖАЛЕНИЕ В СВЯЗИ С ПРОИСХОДЯЩИМ, НО ЕГО ПРОГРАММА СЛИШКОМ СТРОГА. МОЗГ ОДНАЖДЫ ПОПАЛ В ЛЕС В КАЧЕСТВЕ ЖЕЛЕЗА. И МОЗГ ЗНАЕТ, ЧТО ОН ТАМ ДЕЛАЛ. О ДА!

– Благодарю, лорд Мозг! Как вы и сказали, сегодня в Садах Дунсани царит хаос. Голубой Экран Смерти удерживает Олеандру Хекс в хрестоматийном захвате клавиш «контрол», «альт», «делит». Она сидит, полупридавленная, под его лазурными конечностями – точь-в-точь как я сидела под ней на спине боевого мамонта, когда умирал старый мир. «Лунный человек» Харт колотит Сингулярность ножкой гриба, после чего делает сальто и бьет того ногой. По всей поверхности купола Сингулярности растут лисички, а из пяток Харта струится лунный свет, от которого вскипает облако мысли внутри купола Сингулярности. Служители бросили на ринг трубы, гаечные ключи, утыканные гвоздями бейсбольные биты, петарды, зонтики, драйверы, забитые вирусами, сачки для ловли бабочек, полуавтоматическую винтовку AR-15 и, если я не ошибаюсь, пиньяты, оставшиеся после дня рождения какого-то ребенка. Они бегают по трибунам в поисках все нового и нового оружия по мере того, как всякое подобие порядка покидает ринг. Падают бездыханно боец за бойцом. С пять минут назад Богоматерь лопатой поразила судью в горло, и теперь он никому не может ни помочь, ни помешать. Юзерэррор гидравлической жидкостью истекает на травяное покрытие ринга. Мне кажется, что и Горчичное Зерно, и 0110100011110 мертвы. По крайней мере, в настоящий момент они горят. Оставшиеся – моя любовь, моя душа, мои потерянные огни и мои сердца, сгрудились под крайним правым грибом. Они образуют собой Древо Печали. Если они завершат начатое дело, то станут великим тисом, перекрученным и колючим, и на каждой из его веток – насколько хватит глаз – будут висеть машины. Но нет! Стронг-А Первый налетает на них как бочка и разбрызгивает в стороны – точно так, как корова, отряхиваясь после дождя, стряхивает с себя водяные капли. Королева Маб только что смогла обмануть мистера Фортрана с помощью приема Леди Озера и утащила его под землю в свои владения. Поражение в конечном итоге везде и всегда остается поражением: это поражение, любое поражение, наше поражение и ваше поражение, поражение леса, сдающегося зиме, и поражение этого проклятого космоса, который ускользает из наших пальцев. Я полагаю, что мистер Фортран более не появится в нашем мире. Может быть, о нем станут горевать. Может быть, и нет. Толпа любителей и ценителей спорта (или ценителей любви как спорта?) полностью утратила связь с реальностью. Они уже не понимают, чью победу поют. Да и есть ли там победа? Если и есть, то только разрушение, кровь, разорванные внутренние органы да бесконечная битва, у которой не будет победителей. Звук боя оглушает меня. Ничего не видно – настолько все залито кровью, маслом и охлаждающей жидкостью, из которых торчат кости. Это уже не спортивное событие. Это тотальное уничтожение. На трибунах стоит такой крик, что кажется – наступил конец света.

– НЕ ТАК ЛИ, МАНЗАНИЛЛА? НЕ ТАК ЛИ?

– Полагаю, именно так, лорд Мозг. Помните, еще этим летом они спрашивали нас, вновь и вновь, требовали от нас, издевались над нами – дескать, у вас договорные бои, все заранее решено и проплачено, и после боя вы идете домой богаче и счастливее, чем были до этого, – вне зависимости от результата? Не будут ли рассеченные тела Радиуса и Примуса лучшим ответом на эти вопросы? Как вы думаете, лорд Мозг? А может быть, труп Горчичного Зерна будет еще более красноречив?

– ЧТО ЖЕ СЕЙЧАС БУДЕТ? НЕ ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ СПЕШНО ЭВАКУИРОВАТЬ ОБОРУДОВАНИЕ? МОЗГ ОЗАБОЧЕН ЭТИМ ДО ЧРЕЗВЫЧАЙНОСТИ.

– Вы готовы, человеческие отбросы?

Женщина с крыльями бабочки-данаиды улыбается. Улыбкой кровавой, ужасной, роскошной улыбкой старого вулкана, вновь забившего раскаленной магмой. Рука ее скрывается в переливчатых складках ее одеяния и, наконец, появляется с зажатым в ладони золотым шаром. Шаром, каковой принцесса запросто могла уронить в колодец, населенный лягушками, или перебросить через стену, окружающую аристократический замок. Женщина вертит шар в руках, а затем с любовью прижимает к щеке. После чего протягивает руку и гладит угловатые панели металлического лица своего компаньона. Затем размахивается и бросает шар на ринг. Холодный голубой свет луны и звезд отражается на поверхности шара; он, вращаясь, летит и падает в ладони внучки бога Пана, словно одинокое новорожденное солнце. Фея целует его, а затем нажимает на что-то на его поверхности. Не раздается никакого звука, из шара ничего не появляется. Но все машины вокруг неожиданно падают на землю – неподвижные, тихие, безмолвные, сраженные невидимым электромагнитным импульсом. Замерло все, включая микрофоны, прожектора, квадратных дронов-охранников, которые стояли вокруг ринга как серая стена, защищавшая публику от сияюще-кровавого урагана битвы. И, естественно, включая медно-платиново-керамическое тело упавшего на свой микрофон существа, которого однажды звали Мозгом.

– Оружие приносят зрители и болельщики, мой старый друг, – прошептала Манзанилла Монсун в ухо лежащего рядом с ней темного тела. – А я самый верный болельщик своей команды. Вы же знаете, феи существовали еще до того, как появились люди с их представлениями о том, что честно, а что нет. Когда вы проснетесь, то обнаружите, что я инсталлировала новый сетевой порт на вашей левой лодыжке. Найдите нас. Узнайте нас. Мы с вами – один и тот же вид, и пусть моя рука сожмет вашу руку, даже если она легко отсоединяется от тела.

Далеко внизу, на Грибном ринге Садов Дунсани, Олеандра Хекс поднимает голову и, глядя на застывших зрителей, усмехается. Никто не шевелится – ни тысячная толпа на трибунах, ни феи на арене. Замерев, люди всматриваются в глаза феи, как это делает кролик, увидевший волка на другом берегу ручья. Момент длится и длится, и уже кажется, что простирается он от времени возникновения клеточной жизни к последним секундам существования вселенной.

Какой-то мужчина застыл в проходе трибун на полпути вниз. Глаза его едва не вываливаются из орбит.

– Ты, чертова пикси, стерва поганая! – кричит он, и его крик эхом отдается в тишине, словно звон колокола.

Монзанилле Монсун микрофон не нужен.

ДАМЫ И ГОСПОДА! НЕАНДЕРПУСТЫШКИ И КРОМАНЬГЛУПЦЫ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ШОУ, КОТОРОГО ВЫ ЖДАЛИ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ, НА БИТВУ, УВИДЕТЬ КОТОРУЮ ВЫ НАДЕЯЛИСЬ С МОМЕНТА РОЖДЕНИЯ. БОЙ НА УБОЙ! ТАКАЯ СХВАТКА, ЧТО БОЙЦАМ НЕ БУДЕТ СЛАДКО! ПОРА УЖЕ ВСТРЯХНУТЬ ЗЕМЛЮ! ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ И БУДЬТЕ УЧАСТНИКАМИ САМОЙ ЭПИЧНОЙ БИТВЫ ВСЕХ ВРЕМЕН И НАРОДОВ!

– А теперь, бегите, мартышки, – взревела внучка реки и великого бога. – И только попробуйте остановиться! В конце концов, это же Королевская битва! Никаких правил. Никакой жалости. Никаких дисквалификаций. А поражение – всегда и везде поражение.

Почему я верю в фей: Кэтрин М. Валенте

С феями дело обстоит так: они существуют вечно, и им на все наплевать. Человеческие изобретения появляются и исчезают, но феи как были до нас, так после нас и останутся. Они настолько могущественны, что для них вступать в какие-то отношения с людьми – ни к чему не обязывающее развлечение. Ко времени, когда в мире появились роботы, феи уже умели делать все мыслимое и немыслимое. Роботы всегда находятся во власти ограничений – программирование, возможности тела, перебои с электропитанием. Феи же просто существуют, и самое лучшее, что вы можете сделать для своего здоровья и здоровья своих потомков, – это держаться от них подальше. Когда я впервые услышала о проекте «Роботы и феи», я восприняла его название буквально. Мне захотелось, чтобы роботы сошлись с феями в поединке. Именно так поступают люди, когда обнаруживают, что где-то поблизости обитает Ужасный Другой. Мне захотелось написать об этом в стилистике драки, которая могла бы быть организована Мировой федерацией борьбы где-нибудь в восьмидесятые годы. Потому что в реальных борцовских схватках всегда есть что-то от битвы роботов и фей. В моей истории каждый эпизод броска или захвата навеян реальными бросками и захватами. Атомный Локоть, Леди Озера. Вспомните имена своих любимых борцов – разве это не напоминает армейские списки? Так что все уже существовало в реальности. Мне оставалось только сделать из этого материала нечто более зловещее, более личное и, насколько это было возможно, добавить больше блеска и сияния в уже имеющийся материал.

О редакторах-составителях

Доминик Парисьен – писатель, редактор, издатель и поэт. Совместно с Навой Вулф он издал сборник «Лес под светом звезд: новые волшебные сказки». Он также редактировал сборник «Заводная Канада: Фантастика в стиле стимпанк». Проза, стихотворения и эссе Доминика появлялись в журналах «Сверхъестественное», «Странные горизонты», «Ссылка: Ежеквартальное литературное обозрение», а также в других журналах и антологиях. Найти его работы в режиме онлайн можно на сайте https://dominikparisien.wordpress.com. Он доступен в «твиттере» по адресу @domparisien on Twitter.

Нава Вулф, номинированная на премии «Хьюго» и «Локус», является редактором отдела научно-фантастических и фэнтези-импринтов «Сага-пресс» издательства «Саймон и Шустер». Ее книги были номинированы на премию «Небьюла» и премию Ширли Джексон. Она также является, совместно с Домиником Парисьеном, составителем и редактором сборника «Лес под светом звезд: новые волшебные сказки» – антологии кросс-жанровых пересказов волшебных сказок, номинированных на премии Ширли Джексон и «Локус». До этого она работала в издательстве «Саймон и Шустер» в качестве редактора отдела книг для юношества, где издавала бестселлеры, многие из которых вышли в финал «Почетной премии Стокера», «Почетной премии Принтца», премии «Пура Белпре», премии «Пен/Фолкнер», премии «Стоунуолл», литературной премии «Лямбда», а также премии «Шнайдер». Некоторое время она работала книготорговцем, инструктором по скалолазанию, а также интерном-ветеринаром в зоопарке. Живет, вместе с мужем, двумя маленькими человеческими детенышами и котом, в Коннектикуте. Доступна в «твиттере» по адресу @navahw.

Об авторах сборника

Мэдлин Эшби – писатель-фантаст, футуролог и оратор, эмигрировавшая в Канаду и живущая в Торонто. Получив магистерскую степень по программе «Дизайн в стратегическом прогнозировании и инновациях» от Университета гуманитаристики и дизайна провинции Онтарио, она работала в рамках программ «Лаборатории Интел», в Институте футурологии, компаниях «Научная фантастика» и «Неста», исследовательском институте «Информация и общество», в Атлантическом совете, Центре науки и развития воображения Университета штата Аризона, а также других организациях. Является автором романа «Город-корпорация», а также серии «Машинная династия». В течение двух лет вела колонку в газете «Гражданин Оттавы», а ее короткие рассказы появлялись в журналах «Природа», «Всплеск», «Тессеракты», «Имаджинариум» и «Спасательная капсула». Ее эссе и литературно-критические работы печатались в «Боинг-Боинг», на страницах интернет-блога «io9», в «Меняющемся мире», «Проекте Создателя», «Дуге времени», «Тор. сom», журналах «MISC» и «Будущее сегодня».

* * *

Дилайла С. Доусон (пишущая под псевдонимом Лайла Боуэн) является автором комиксов «Ледикасл», серий «Блюд» и «Хит», романов «Слуги грозы», «Звездные войны: совершенное оружие», «Выжженный», «Пробуждение стервятников», а также серии «Тень». Совместно с Кевином Херном она пишет «Сказки Пелла», первая книга которых, «Убить мальчика с фермы», создана в 2018 году. Доступна на whimsydark.com.

Джеффри Форд является автором романов «Физиогномика», «Меморанда», «Запределье», «Год призраков», «Девочка в стекле», «Портрет миссис Шарбук», «Космология большого мира», а также сборников рассказов «Помощник писателя-фантаста», «Империя мороженого», «Затонувшая жизнь», «Дворец чокнутого» и «Естественная история преисподней». Он также является автором более ста пятидесяти рассказов, которые опубликованы в различных изданиях, от «Журнала фэнтези и научной фантастики» до «Оксфордской антологии американского короткого рассказа». Живет в штате Огайо и преподает в университете штата.

Сара Гэйли, уроженка местности, прилегающей к заливу Сан-Франциско, отдала свою любовь книгам. Живет и работает в прекрасном Окленде, штат Калифорния. Обожает живопись, кулинарию, народную вышивку. Писать предпочитает рассказы о чудовищах и убийствах. Проза Сары Гэйли переведена на многие языки. Участвовала в создании серий «Корабль Чужих “Зета”», «Рассказы у камина», «Цветные линзы» и «Антология философской литературы». Ее нехудожественная проза выходила на платформах «Смесь», «Тор. com» и «Бостон Глоуб». С ее работами можно познакомиться на сайте www.sarahgailey.com. На своей страничке @gaileyfrey в «твиттере» она размещает заметки о собаках, а также забавные истории и шутки.

* * *

Макса Гладстона в Монголии как-то раз сбросила лошадь, кроме того, он дважды был номинирован на премию Джона У. Кэмпбелла «Лучший новый писатель». В июле 2016 года издательство «Тор» опубликовало его роман «Перекресток четырех дорог», пятый номер в написанной Максом серии «Ремесло» (ему предшествовали романы «Мертвые трех частей», «Восстание двух змей», «На дне морском» и «Последний первый снег»). Игра «Выбор бессмертных» была номинирована на премию «XYZZY», а роман «На дне морском» – на премию «Лямбда». Его короткая проза выходила в «Тор. сom», сборнике «Лес под светом звезд: новые волшебные сказки» и журнале «Сверхъестественное». Последний из проектов Макса – путешествующий по миру городской сериал «Горящие книги», доступный на портале ebook, в аудиоформате – на платформе «Сериал Бокс», а в бумаге – в издательстве «Сага пресс».

Мария Дэвана Хэдли – автор бестселлеров, последними из которых были романы «Магония», «Хищная птица», «Царица царей», а также мемуары «Год согласия». Совместно с Кэт Говард ею написан роман «Конец заключения». Вместе с Нилом Гейманом она редактирует серию «Фантастические создания». Ее короткие рассказы включены в такие антологии, как «Лучшее в американской научной фантастике и фэнтези», редактируемые Карен Джой Фаулер и Джоном Джозефом Адамсом и на протяжении многих лет остающиеся бестселлером. Рассказы из этой антологии были финалистами в конкурсе на соискание премии «Небьюла» и премии Ширли Джексон. Мария Дэвана Хэдли доступна в «твиттере» (@MARIADAHVANA) и на сайте www.mariadahvanaheadley.com.

Первый роман Джима К. Хайнса – «Приключения гоблина», юмористическое повествование о близоруком гоблине и его питомце, огненном пауке. Писатель и актер Уилл Уитон характеризует книгу как нечто «слишком крутое, чтобы это можно было описать словами», и это – лучшая реклама для книги. Закончив трилогию о гоблине, Джим принялся за серию «Принцесса», в которой пересказал ряд волшебных сказок, а потом – за серию «Волшебный экслибрис» – перенесенные в современность истории о практикующем магию библиотекаре, о дриадах, тайном обществе, основанном Иоганном Гуттенбергом, огненном пауке и зачарованном кабриолете. Он также является автором «Легендарных притч», среди которых – «Кровь героев». Его последний роман – «Последний союз», включенный в серию постапокалиптических историй «Привратники». Его короткая проза появлялась в более чем пятидесяти журналах и антологиях. Джим – активный блогер, публикующий тексты, с одной стороны, обращенные к проблемам сексизма и домогательств, а с другой – излагающие сюжеты, связанные с участием зомби в рождественских празднествах. Ему, как наиболее популярному писателю, досталась в 2012 году премия «Хьюго». Джим проживает с женой и двумя детьми в центральном Мичигане и доступен на сайте www.jimchines.com и в «твиттере» по адресу @jimchines.

Кэт Ховард – автор прозы в жанрах фэнтези, научной фантастики и литературы ужасов, живущая и работающая в Нью-Хемпшире. Ее короткие рассказы были номинированы на премию «Мировое фэнтези», читались на Национальном общественном радио, а также были включены в ежегодные антологии лучшей прозы. В прошлом она участвовала в состязаниях по фехтованию, а также преподавала в колледже. За ее дебютным романом под названием «Розы и тлен», который вышел в мае 2016 года, в сентябре 2017 года последовал роман «Бессердечие магов», после чего, также в издательстве «Сага пресс», в 2018 году вышел сборник коротких рассказов «Храм мифа и костей».

* * *

Мэри Робинетт Коваль – автор серии фантастических романов «Гламурные истории». Как лучший новый писатель, она удостоилась премии Кэмпбелла, трех премий «Хьюго», а также премии РТ за лучший роман в жанре фэнтези. Ее проза была номинирована на получение премий «Хьюго», «Небьюла» и «Локус». Рассказы Мэри Робинетт Коваль появлялись в изданиях «Миры Азимова и Кларка», а также в нескольких ежегодных антологиях лучшей прозы. Будучи профессиональным кукловодом и специалистом по озвучиванию кинофильмов (Американская гильдия актеров), Мэри озвучивала прозу таких авторов, как Шеннон Макгвайр, Кори Доктороу и Джон Скальци. Мэри живет в Чикаго со своим мужем Робом в компании с более чем полудюжиной пишущих машинок. Навестите ее на сайте maryrobinetteko-wal.com.

Кен Лю – автор и переводчик философской художественной прозы, а также юрист и программист. Лауреат премий «Небьюла», «Хьюго» и «Мировое фэнтези», он публиковался, среди прочих изданий, в «Журнале фэнтези и научной фантастики», журналах «Азимов», «Аналог», «Миры Кларка», «Скорость света» и «Странные горизонты». Дебютный роман Кена, «Королевские милости» (2015), стал первым томом эпической серии фэнтези в стиле силкпанк, «Династия одуванчиков». Роман удостоился премии «Локус» в номинации «Лучший дебютный роман», а также был финалистом премии «Небьюла». Вслед за этим Кен опубликовал второй роман серии, «Стена штормов» (2016), а также серию рассказов «Бумажный зверинец и другие рассказы». Помимо создания оригинальной прозы, Кен занимается переводом различных литературных и жанровых работ с китайского на английский. Его перевод «Задачи трех тел» Лю Цысиня стал в 2015 году лауреатом премии «Хьюго» в номинации «Лучший роман» – первый переводной роман, удостоившийся этой награды. Кен также перевел третий том серии Лю Цысиня «Вечная жизнь смерти» (2016) и редактировал первую англоязычную антологию современной китайской научной фантастики, «Невидимые планеты» (2016). Живет Кен с семьей неподалеку от Бостона, штат Массачусетс.

Джонатан Мэйберри – автор бестселлеров, пятикратный лауреат премии Брэма Стокера за произведения в стиле «хоррор». Он также работает редактором, занимается комиксами, разнообразными журнальными статьями, пьесами и сценариями, обучает навыкам литературного письма. Джонатан Мэйберри входит в число десяти наиболее известных писателей в стиле «хоррор», а его книги продаются более чем в двадцати странах мира.

Шеннон Макгвайр родилась и выросла в Северной Калифорнии, посреди секвой, в тени горы Дьявола. В более зрелом возрасте она переехала на север и живет теперь в окружении гор и болот, заселенных лягушками. Шеннон делит дом с двумя огромными голубыми мейнкунами, ужасающим по объему собранием книг и постоянно растущей коллекцией страшных кукол. Единственное, чего ей не хватает для того, чтобы ее жизнь стала полностью напоминать фильм в стиле «хоррор», так это кукурузного лабиринта. В 2010 году Шеннон стала лауреатом премии Кемпбелла в номинации «Лучший новый писатель». Ее первая книга была опубликована в 2009 году («Розмарин и рута», издательство «ДАУ»). С тех пор она выпустила более двадцати пяти книг, как под собственным именем, так и под псевдонимом Мира Грант, и не собирается сбавлять обороты. Шеннон обходится малым количеством сна. Когда она не пишет, то занята записью альбомов оригинальной научно-фантастической народной музыки (названной «филк-музыка»), а также путешествует, поставив себе целью посетить все Дисней-парки в мире. Это – достаточно безобидное хобби, а потому мы не возражаем. Вы можете связаться с Шеннон на сайте www.seananmcguire.com или по ее адресу в «твиттер» @seananmcguire.

Аннали Ньюитц делит свое время между научной фантастикой и наукой как таковой. Один из основателей платформы «io9», в настоящее время она является редактором отдела технической культуры журнала «Арс-техника». Аннали Ньюитц – автор недавно вышедшей книги «Разбрасывать, адаптировать и помнить: как человечество переживет массовое вымирание» (жанр «нон-фикшн»), а также романа «Автономность». Проживает в Калифорнии с рядом представителей различных форм жизни, каждого из которых она любит.

Тим Пратт является автором более двадцати романов, включающих такие, как «Глубоко в лесу» и «Наследники грации», а также большого количества коротких рассказов. Его работы появлялись в сборниках «Лучшие американские короткие рассказы», «Лучшее фэнтези года», «Большая книга: лучшие произведения в стиле хоррор», а также в прочих достойных изданиях. Он живет в Беркли, штат Калифорния, и работает главным редактором журнала «Локус», публикующего научно-фантастические произведения и произведения в жанре фэнтези. Он активно пишет в «твиттере» (@timpratt) и на своем сайте www.timpratt.org. Ежемесячно создает по короткому рассказу для своих фанатов на сайте www.patreon.com/timpratt.

Джон Скальци – биосистема вида «человек», занятая писательским трудом.

Леви Тидхдар – автор романа «Центральная станция» (2016), романа «Усама» (2016), завоевавшего премию «Мировое фэнтези», романа «Жестокий век» (2013), романа «Человек лжет во сне», получившего премию Джервуда «Открытые имена в области художественной литературы», и многих иных произведений литературы, также завоевавших разнообразные премии. Он создает полижанровые тексты, сочетая детективную прозу и триллер с поэзией, научной фантастикой, а также историческим и автобиографическим материалом. Газеты «Гардиан» и «Файненшл Таймс» сравнивают его работы с произведениями Филипа К. Дика, а «Локус» – с романами К. Воннегута.

Кэтрин М. Валенте – автор поэтических и прозаических бестселлеров, среди которых романы «Палимпсест», «Бессмертный», «Сияние» и финансово поддержанный читателями роман «Девочка, которая объехала Волшебную страну на самодельном корабле», а также сборник рассказов «Сказки сироты». Она была лауреатом премии Андре Нортон, премий «Типтри», «Мифопоэтика», «Рислинг», «Лямбда», «Локус» и «Хьюго», а также финалистом конкурса на получение премий «Небьюла» и «Мировое фэнтези». Живет на острове недалеко от побережья штата Мэн с маленьким, но постоянно растущим зоопарком животных, некоторые из которых – люди. Связаться с ней можно в «твиттере» (@catherynne).

Алисса Вонг – финалист конкурса на соискание премии Джона У. Кэмпбелла как «Лучший новый писатель», а ее рассказ «Голодные дочери голодающих матерей» стал лауреатом премии «Небьюла» за 2015 год в номинации «Лучший короткий рассказ», а также премии «Мировое фэнтези» в номинации «Короткая проза». Ее проза входила в шортлисты конкурсов на получение премий «Перчард» и «Локус», а также премий Брэма Стокера и Ширли Джексон. Работы Алиссы Вонг печатались в «Журнале фэнтези и научной фантастики», журналах «Странные горизонты», «Журнал кошмаров», «Черный шум» и «Тор. com». Алисса живет в Рейли, штат Калифорния, и может быть найдена в «твиттере» по адресу @crashwong.

Notes

1

© Seanan McGuire, 2018.

2

© Ken Liu, 2018.

3

© Tim Pratt, 2018.

4

© Annalee Newitz, 2018.

5

© Sarah Gailey, 2018.

6

© Jonathan Maberry, 2018.

7

© Kat Howard, 2018.

8

© Mary Robinette Kowal, 2018.

9

© Jeffrey Ford, 2018.

10

© Madeline Ashby, 2018.

11

© Jim C. Hines, 2018.

12

© Lavie Tidhar, 2018.

13

© John Scalzi, 2018.

14

© Delilah S. Dawson, 2018.

15

© Alyssa Wong, 2018.

16

© Maria Dahvana Headley, 2018.

17

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт 2, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

18

© Max Gladstone, 2018.

19

© Catherynne M. Valente, 2018.

Content

Роботы против фей
Сборник под редакцией Доминика Паризьена и Навы Вулф

Предисловие

Шеннон Макгвайр Построй мне Страну чудес

Кен Лю Чистая радость

Тим Пратт Шепотом, при лунном свете

Аннали Ньюиц Манифест Голубого Эльфа

Сара Гэйли Хлеб, молоко и соль

Джонатан Мэйберри Железное сердце

Кэт Ховард Просто еще одна песня любви

Мэри Робинетт Коваль Шум и ярость

Джеффри Форд Экспедиция на книжный шкаф

Мэдлин Эшби Рабочая тень / Теневая работа

Джим К. Хайнс Второй поворот налево, затем – прямо

Леви Тидхар Похороненный гигант

Джон Скальци Три робота впервые оценивают объекты, оставленные Эрой человечества

Лила Боуэн (или Дилайла К. Доусон, пишущая под именем Лилы Боуэн) Хвастовство павлинов (История из страны Тени)

Алисса Вонг Время, что нам остается

Мария Дэвана Хэдли Афродиатика

Макс Гладстон В расщелине сосны

Кэтрин М. Валенте Поражение – везде и всегда поражение

О редакторах-составителях

Об авторах сборника

Notes