Воннегут-младший Курт

Прохазка Иржи

Любимов Михаил

Додолев Евгений

Лиханов Дмитрий

Разгон Лев

Детектив и политика 1990 №6

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР)

Гловный редактор Юлиан СЕМЕНОВ

Первый зам. главного редактора Артем БОРОВИК

Зам. главного редактора Евгения СТОЯНОВСКАЯ

Редакционный совет:

Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина) Дональд ВЕСТЛЕЙК, писатель (США) Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Рышард КАПУСЦИНСКИИ, писатель (Польша) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франции) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Иштван НЕМЕТ, публицист (Венгрия) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехо-Словакия) Роджер САЙМОН, писатель (США) Роберт СТУРУА, режиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (СССР) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (СССР) Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили) Масака ТОГАВА, писатель (Япония) Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)

Издается с 1989 года

ББК 94.3

Д 38

Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдинов А.И.

Корректоры Агафонова Л.П., Поленова Т.П.

Технические редакторы Денисова А.С., Хлопозская Н.В.

Технолог Володина С.Г.

Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.

Сдано в набор 22.10.90. Подписано в печать 30.11.90.

Формат издания 84x108/32. Бумага офсетная 70 г/м^2. Гарнитура универе. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 18,48. Уч. — изд. л. 23,65.

Тираж 500 000 зкз. (3-й завод 200 001–300 000 экз.)

Заказ № 3851. Изд. № 8809. Цена 5 р. 90 к.

Издательство «Новости»

107082, Москва, Б.Почтовая ул., 7

Московская штаб-квартира МАДПР

103786, Москва, Зубовский б-р, 4

Типография Издательства «Новости»

107005, Москва, ул. Ф.Энгельса, 46

В случае обнаружения полиграфического брака, просьба обращаться в типографию Издательства «Новости»

Детектив и политика. — Вып. 6. — М.: Изд-во «Новости», 1990 — 352 с.

ISSN 0235—6686

© Составление, перевод, оформление.

Московская штаб-квартира Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР), Издательство «Новости», 1990

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Курт Воннегут-мл.

ПОРОЖДЕНЬЕ ТЬМЫ НОЧНОЙ[1]

Посвящается Мата Хари

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это — единственная моя книга, мораль которой мне ясна. Не бог весть какая мораль, зато ясна: мы есть то, чем притворяемся, так что притворяться следует весьма осмотрительно.

Самому мне с нацистскими штучками особенно тесно сталкиваться не приходилось. В тридцатых в моем родном Индианаполисе всплыла кучка гнусных горлопанов — доморощенных американских фашистов, да, помнится, кто-то подсунул мне экземпляр «Протоколов Сионских мудрецов» — якобы тайного еврейского плана установления мирового господства. И еще, помнится, посмеивались мы над моей тетушкой, вышедшей замуж за немецкого немца, — пришлось ей писать в Индианаполис с просьбой выслать документы, подтверждающие, что в ее жилах не течет еврейская кровь. Мэр города, знавший тетушку со школьной скамьи и танцевального класса, от души поразвлекался, изукрасив затребованные немцами справки официальными печатями, где только мог, и обвешав их лентами так, что они походили на грамоты мирных договоров восемнадцатого века.

Вскоре пришла война, и я оказался на фронте, а потом — в плену, почему и довелось глянуть одним глазком на Германию военного времени изнутри. Служил я рядовым в батальонной разведке и по условиям Женевской конвенции должен был отрабатывать свое содержание в плену, что и было к лучшему. Мне не пришлось сидеть все время в тюрьме где-то в глуши, я попал в город Дрезден и сумел увидеть горожан и их жизнь.

В рабочей бригаде, в которую меня определили, было около сотни пленных. Нас отдали по контракту на заводик, производивший витаминный солодовый сироп для беременных женщин — на вкус как жидкий мед, сдобренный дымком жженого пекана. Вкусная штука, я и сейчас бы не отказался. А город был чудесный, весь в дворцах, как Париж, и совсем не тронутый войной. Он считался «открытым» городом, в котором не должны вестись боевые действия, поскольку там не было ни военной промышленности, ни сосредоточения войск.

Тем не менее ночью 13 февраля 1945 года — то есть двадцать один год назад с того дня, как я это пишу, — американские и британские самолеты сбросили на город фугасные бомбы. Конкретных объектов для бомбежки летчикам не указывалось. Целью ставилось разнести город в щепу и загнать пожарных в подвалы.

А затем по наколотой фугасками щепе разбросали сотни тысяч крохотных зажигалок — ну, словно семена по свежевспаханному суглинку. Потом еще раз прошлись фугасками, чтобы пожарные из своих нор носу не казали, а тут и очаги пожаров разрослись, сливаясь один с другим, пока не превратились в единое апокалипсическое пламя. Раз — и все: огненная буря. Крупнейшее вышло в европейской истории избиение людей, кстати говоря. Ну и что с того?

Нам огненной бури увидеть не пришлось. Мы отсиживались в холодильнике под скотобойней в обществе шести охранников среди бесчисленных рядов разделанных свиных, овечьих, говяжьих и лошадиных туш. Слышно было, как наверху охаживают бомбами. То и дело, мягко шурша, с потолка обсыпалась штукатурка. Сунься мы наверх посмотреть — стать бы нам физическим воплощением атомов пожара: на вид — обугленные головешки в два-три фута длиной; то ли смехотворно крошечные человечки, то ли громадные жареные кузнечики, кому как нравится.

От сиропной фабрички ничего не осталось. И от города ничего не осталось, кроме подвалов, в которых запеклись, как пряничные человечки, 135 000 Гансов и Гретель. Так что нас послали откапывать трупы. Мы пробивались в заваленные убежища, выносили погибших. Там я насмотрелся немцев самых разных типов и возрастов в момент, когда их застигла смерть. Как правило, все сжимали сумки с ценными для них вещами. Иногда посмотреть, как мы копаем, приходили родственники погибших. Они тоже являли собою интересное зрелище.

Вот, стало быть, и все про нацистов и меня. Родись я в Германии, вырос бы я, надо полагать, нацистом, лупил бы евреев, поляков и цыган, так, что только бы трупы из сугробов торчали, да грел бы душу потаенным сознанием собственной праведности.

Такие вот дела.

Если подумать, то у этой моей истории есть еще одна очевидная мораль: уж коли ты мертв — то мертв.

А вот и еще одна приходит в голову: люби, пока можешь. Это полезно.

Айова-Сити, 1966 год

От редактора:

Готовя к публикации исповедь Говарда У.Кэмпбелла-младшего, я столкнулся с произведением, суть которого оказалась куда более глубокой, нежели стремление осветить либо исказить события в зависимости от обстоятельств. Кэмпбелл был не просто человеком, обвиняемым в совершении особо тяжких преступлений, но и писателем, одно время снискавшим известный успех как драматург. Назвать его писателем — значит признать, что одних лишь требований ремесла было достаточно, чтобы заставить его лгать; и лгать, не видя в том никакого греха. Назвать драматургом — значит еще строже предостеречь читателя, ибо кто способен лгать изощреннее человека, лепившего жизни и страсти в мире столь гротескно неестественном, как мир театральной сцены.

А теперь, высказавшись о лжи подобным образом, я отважусь заметить, что ложь, сотворенная во имя художественного эффекта, — в театре, например, а то и в исповеди Кэмпбелла — может в высшем смысле явиться наиболее прельстительной формой истины.

Отстаивать сию точку зрения я и не собираюсь. Полемика не входит в мои обязанности редактора, которые сводятся лишь к тому, чтобы в наилучшем виде выпустить признания Кэмпбелла.

Текст я почти не правил. Лишь убрал орфографические ошибки да снял несколько восклицательных знаков. Курсив весь мой.

В ряде случаев я изменил имена, дабы не причинить беспокойства или чего еще похуже невинным людям, которые и по сей день живы. Так, например, под именем Бернарда О'Хэа, Гарольда Дж. Спэрроу и д-ра Абрахама Эпштейна скрываются в данном повествовании совсем иные лица. Также вымышлены армейский личный номер Спэрроу и название, коим я окрестил отделение Американского Легиона: никакого отделения Американского Легиона имени Фрэнсиса Донована в Бруклине нет.

В одном лишь месте может подвергаться сомнению моя дотошность, нежели точность самого Говарда У.Кэмпбелла-мл. Речь идет о части Главы Двадцать Второй, где Кэмпбелл цитирует три своих стихотворения и по-английски, и по-немецки. Английские тексты в рукописи совершенно ясны. Немецкие же их варианты, восстановленные Кэмпбеллом по памяти, так исчерканы и замараны правкой, что их и не всегда разберешь. Кэмпбелл гордился своими литературными успехами в немецком, к литературному же своему мастерству в английском относился безразлично. Самоутверждаясь в этой гордости, он снова и снова перерабатывал и переделывал стихи, написанные по-немецки, так, видимо, никогда и не удовлетворяясь достигнутым.

Поэтому, желая воплотить в настоящей книге дух поэзии, написанной Кэмпбеллом по-немецки, я был вынужден прибегнуть к услугам тончайшего мастера-реставратора. Человеком, восстановившим, так сказать, вазу из черепков, была госпожа Теодора Раули из Котьюита, Массачусетс, прекрасный лингвист и почитаемая поэтесса.

Значительные сокращения я сделал лишь в двух местах. В Главе Тридцать Девятой снял абзац по настоянию юриста моего издателя. В оригинале этой главы у Кэмпбелла один из членов Железной Гвардии Белых Сынов Американской Конституции кричал фэбээровцу: «Я — больше американец, чем ты! Мой отец придумал праздник „Я — американец!“. Очевидцы сходятся в том, что подобное заявление имело место, но не имело никаких очевидных оснований. Посему юрист счел, что воспроизведение данного заявления в корпусе опубликованного текста может оказаться клеветническим по отношению к действительным авторам идеи праздника „Я — американец!“.

Попутно замечу, что, согласно свидетельствам очевидцев, именно в этой главе Кэмпбелл наиболее точно цитирует все реплики и высказывания. Все сходятся в том, что Кэмпбелл безупречно достоверно, слово в слово, воспроизводит предсмертный монолог Рези Нот.

Вторая из двух единственных сделанных мною купюр приходится на Главу Двадцать Третью, носившую в оригинале порнографический характер. Я считал бы делом чести довести до читателя эту главу, не тронув там ни строчки, не впиши Кэмпбелл прямо в текст просьбу к редактору выхолостить ее.

Название книге дал сам Кэмпбелл, позаимствовав его из монолога Мефистофеля из „Фауста“ Гёте. В переводе Карлайля Ф.Макинтайра (Нью Дирекшнз, 1941) монолог звучит так[2]: „Я — части часть, которая была /Когда-то всем и свет произвела/. Свет этот — порожденье тьмы ночной/ и отнял место у нее самой./ Он с ней не сладит, как бы ни хотел. /Его удел — поверхность твердых тел./ Он к ним прикован, связан с их судьбой /лишь с помощью их может быть собой./ И есть надежда, что когда тела/ разрушатся, сгорит и он дотла“.

Сам Кэмпбелл определил и кому посвятить книгу. Вот как он объяснял свой выбор в главе, позднее исключенной им из текста:

„Не зная еще, что за вещь у меня получится, я написал следующее: „Посвящается Мата Хари. Она блудила в интересах разведки, и я — тоже“.

Однако сейчас, прочитав часть получившейся книги, я предпочел бы посвятить ее личности менее экзотичной, более правдоподобной и современной, не так похожей на персонаж немого кино.

Пожалуй, я посвятил бы ее кому-то известному, мужчине или женщине, личности, прославившейся содеянным злом, все время твердя себе при этом: „Да нет, в глубине души во мне таится мое настоящее "я", очень хорошее "я", то "я", что сотворено небом".

Примеров на ум приходит тьма, могу их отчеканить целый список без запинки, как чеканят куплеты Гильберта и Салливэна. Но не приходит ни единого имени, которому я мог бы с полным правом посвятить эту книгу, кроме моего собственного.

Так что позвольте мне почтить самого себя следующим образом:

Эта книга перепосвящается Говарду У.Кэмпбеллу-младшему — человеку, совершившему главное преступление своей эпохи: он служил злу слишком явно, а добру — слишком тайно".

Курт Воннегут-младший

ПРИЗНАНИЯ ГОВАРДА У.КЭМПБЕЛЛА-МЛАДШЕГО

1: Тиглатпаласар Третий…

Меня зовут Говард У.Кэмпбелл-младший.

Я — американец по рождению, нацист — по репутации и лицо без подданства по натуре.

Эту книгу я пишу в 1961 году.

Адресую я ее г-ну Тувии Фридману, директору Института документации военных преступлений в Хайфе, а также всем, кого она может касаться.

Чем эта книга должна представлять интерес для г-на Фридмана?

Тем, что написана человеком, подозреваемым в совершении военных преступлений. Г-н Фридман специализируется по людям такого рода. И изъявил страстное желание обогатить свой архив злодеяний нацизма любыми заметками, какие я пожелаю оставить. Настолько страстное, что предоставил в мое распоряжение пишущую машинку, бесплатную стенографистку и референтов, готовых разыскать и уточнить любые факты, необходимые мне для создания подробных и точных мемуаров.

Я сижу за решеткой в симпатичной новой тюрьме в старом Иерусалиме.

И жду справедливого суда Республики Израиль моим военным преступлениям.

А машинку г-н Фридман выдал мне занятную и как нельзя более подобающую случаю — она явно изготовлена в Германии времен второй мировой войны. Откуда я знаю? Ну, это проще пареной репы: на клавиатуре установлен ключ, которого знать не знали до эпохи третьего рейха и который никогда больше не поставят на машинку снова.

Это — сдвоенные молнии, означавшие страшные СС, "Шутцтафел" — самое ярое и фанатичное крыло нацизма.

На такой машинке я всю войну проработал в Германии. И когда приходилось писать о СС — а приходилось часто, и я всегда писал с энтузиазмом, — я никогда не печатал буквы сокращения "СС", но нажимал ключ, оставлявший на бумаге куда более страшные и магические двойные молнии.

Древняя история.

Древней историей я окружен со всех сторон. Хотя тюрьма, в которой меня гноят, новая, но, говорят, часть камней, из которых она сложена, тесалась еще при царе Соломоне.

И временами, разглядывая в окно камеры веселую и нахальную молодежь юной Республики Израиль, я ощущаю и себя, и свои военные преступления такими же древними, как старые серые камни времен царя Соломона.

Как давно была эта война, эта вторая мировая! Как далеко ушли в прошлое совершенные на ней преступления!

Как почти уже напрочь все это забыто, даже евреями — молодыми евреями то бишь.

Один из евреев, сторожащих меня, ничего о той войне не знает. Ему не интересно. Зовут его Арнольд Маркс. Жутко рыжий. Арнольду всего восемнадцать. Следовательно, когда умер Гитлер, ему было три, а когда началась моя карьера военного преступника, его еще и на свете не было.

Арнольд сторожит меня с шести утра до полудня.

Родился он в Израиле и ни разу из Израиля не выезжал.

Родители его покинули Германию в начале тридцатых. Дед, по его словам, получил в первой мировой железный крест.

Арнольд учится на юриста. Но по призванию он археолог, как и его отец-оружейник. Почти все свое свободное время отец и сын проводят на раскопках развалин Газора. Руководит работами Игал Ядин, бывший начальником Генерального штаба израильской армии во время войны с арабскими государствами.

Ну, коли так — пусть будет так.

Газор, объяснил мне Арнольд, был канаанитским городом в Северной Палестине, существовавшим не менее тысячи девятисот лет до Рождества Христова. Примерно за тысячу четыреста лет до Рождества Христова, говорил Арнольд, иудеи захватили Газор, перебили все сорок тысяч его обитателей, а город сожгли дотла.

— Соломон отстроил город, — продолжал Арнольд, — но в 1732 году до Рождества Христова Тиглатпаласар Третий сжег его снова.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Тиглатпаласар Третий, — повторил Арнольд и добавил: — Ну, ассириец, — как бы давая толчок моей памяти.

— А, — сказал я. — Тот самый Тиглатпаласар.

— Можно подумать, вы никогда о нем и не слышали, — упрекнул Арнольд.

— Не слышал, — сознался я, смиренно пожав плечами. — Ужасно, да?

— Да-а, — протянул Арнольд, нахмурившись, словно учитель в классе. — Казалось бы, уж такую-то историческую личность каждый должен знать. Другого такого выдающегося деятеля во всей, пожалуй, ассирийской истории не сыскать.

— О, вот как.

— Я принесу вам книгу о нем, если хотите, — предложил Арнольд.

— Вы очень любезны. Возможно, я займусь выдающимися ассирийцами, но несколько позднее. Пока что у меня из головы не идут выдающиеся немцы.

— Какие именно? — полюбопытствовал Арнольд.

— Да вот, последнее время все вспоминаю своего бывшего начальника — Пауля Йозефа Геббельса.

— Кого-кого? — отсутствующим взглядом посмотрел на меня Арнольд.

И я вдруг ощутил, как, хороня меня, сочится прах Святой Земли, почувствовал всю тяжесть одеяла песка и штыба, которому однажды суждено укрыть меня. Сверху давили футов тридцать — сорок разрушенных городов, снизу — какие-то первобытные кухонные помойки да капище-другое, а за ними —

ТИГЛАТПАЛАСАР ТРЕТИЙ.

2: Подразделение специального назначения

С охранником, ежедневно в полдень сменяющим Арнольда Маркса, мы почти ровесники. То есть ему должно быть сорок восемь. Он-то войну помнит, да еще как, только вспоминать не любит.

Зовут его Андор Гутман. Сонный такой, туповатый эстонский еврей. Два года был в Освенциме — лагере смерти. Рассказывает об этом неохотно, говорит, что был на волосок от трубы крематория сам.

— Только, — говорит, — назначили меня в "зондеркомандо", как пришел приказ Гиммлера остановить печь.

"Зондеркомандо" означает подразделение специального назначения. В Освенциме у него было назначение — специальнее некуда. Оно комплектовалось из заключенных, коим надлежало вести обреченных в газовые камеры, а затем выгребать трупы. По завершении работ личный состав "зондеркомандо" ликвидировался тоже. Первым заданием их преемников было убрать трупы своих предшественников.

По словам Гутмана, многие вызывались работать в "зондеркомандо" добровольно.

— Почему? — спросил я.

— Сумей вы написать об этом книгу, — сказал Гутман, — и ответить в ней на этот вопрос, вышла бы действительно великая книга.

— А вы ответ знаете?

— Нет. Потому-то и заплатил бы любые деньги за такую книгу.

— И на ум ничего не приходило?

— Не приходило, — ответил Гутман, глядя мне прямо в глаза, — хотя я и сам добровольно вызвался.

Сделав подобное признание, Гутман на некоторое время оставил меня. И задумался об Освенциме, хотя меньше всего любил об этом думать. Вернувшись, Гутман сказал:

— По всему лагерю были установлены громкоговорители. Они почти никогда не выключались. Очень много передавали музыки. Знающие люди говорили — хорошей музыки. Часто — самой лучшей.

— Интересно, — вставил я.

— Но только не еврейской, — добавил Гутман. — Еврейская была запрещена.

— Естественно, — кивнул я.

— Музыку то и дело прерывали, — продолжал Гутман, — чтобы объявить приказ. И так весь день напролет: музыка и приказы.

— Очень современно, — заметил я.

Гутман закрыл глаза, напряженно вспоминая что-то:

— Особенно один приказ… Его мурлыкали в микрофон, как колыбельную. По многу раз за день. Приказ для "зондеркомандо".

— Какой? — спросил я.

— Leichentrager zur Wache, — промурлыкал Гутман, по-прежнему не открывая глаза.

Перевожу: ''Трупоносы — к караульному помещению". Приказ, понятный в своей обыденности для учреждения, специально созданного для умерщвления миллионов людей.

— Как послушаешь два года эти слова вперемешку с музыкой, — объяснил Гутман, — так должность трупоноса вдруг начинает казаться очень даже привлекательной.

— Вполне могу понять.

— Можете? — переспросил, качая головой, Гутман. — А я не могу. И до гробовой доски стыдиться буду. Вызваться работать в "зондеркомандо" — позорнейшее дело.

— Я так не считаю.

— А я считаю. Стыдобища. И не хочу больше никогда говорить об этом.

3: Брикеты…

Ежедневно в шесть вечера Андора Гутмана сменяет Арпад Ковач — этакий веселый и громогласный живчик.

Заступив вчера в шесть вечера на дежурство, Арпад потребовал дать ему посмотреть, что я успел написать. Я дал ему несколько страничек и он расхаживал по коридору, отчаянно жестикулируя и без удержу их хваля.

Прочесть он их не прочел, но хвалил то, что предполагал в них прочесть.

— Врежь им, кулёмам надутым! Задай им перцу, брикетам чопорным, — все твердил Арпад.

Под "брикетами" Арпад подразумевал людей, и пальцем не шевельнувших ради собственного спасения и спасения других, когда власть взяли нацисты. Людей, безропотно готовых идти прямо в газовые камеры, коль скоро нацистам заблагорассудилось туда их отправить. Ведь в прямом смысле слова брикет — это прессованный брусок угольного штыба. Для транспортировки, хранения и сжигания — удобнее не придумать.

Арпад, оказавшись евреем в нацистской Венгрии, превращаться в брикет и не думал. Напротив, он обзавелся фальшивыми документами и вступил в венгерскую эсэсовскую часть.

Чем и объясняется его сочувствие ко мне.

— Да объясни ты им — чего человек не сделает, лишь бы шкуру спасти! Неужели если ты порядочный, то тебе одна дорога — в брикеты? — шумел он прошлой ночью.

— Ты хоть одно мое выступление по радио когда-нибудь слышал? — поинтересовался я.

Саои военные преступления я совершил в области радио. Служил нацистским радиопропагандистом, был изобретательным и гнусным антисемитом.

— Нет, не слышал, — сознался Арпад.

Тогда я дал почитать ему текст одной из своих передач, предоставленный мне институтом в Хайфе.

— Почитай.

— А зачем? Все тогда талдычили одно и то же. Изо дня в день.

— Все равно почитай. Сделай одолжение, — попросил я.

Арпад читал, и лицо его мрачнело.

— Вот уж не ожидал, — сказал он, возвращая мне текст.

— Да?

— Не ожидал, что так слабо. Перцу нет, стержня нет, духу не хватает. Я-то думал, ты по расистской части мастак.

— А разве нет? — удивился я.

— Да позволь кто из эсэсовцев моего взвода так дружелюбно отозваться о евреях, я б его расстрелял за измену, — объяснил Арпад. — Нет, Геббельсу надо было тебя уволить и нанять меня шугать евреев. Я б им показал — по всему миру перья б летели!

— Ты и так свой долг исполнял в СС.

Арпад расплылся в улыбке, вспоминая проведенные в СС деньки.

— Я был ариец — первый сорт!

— И никто тебя не заподозрил?

— Посмели бы только! Такой я был чистокровный и грозный ариец, что меня, даже определили в специальное подразделение. Нам была поставлена задача выяснить, как евреи всегда узнавали наперед о планах СС. Где-то была утечка информации, и нам надлежало установить и ликвидировать ее.

Арпад даже рассердился и расстроился, вспомнив об утечке, хотя сам ее каналом и служил.

— Выполнило ваше подразделение поставленную задачу? — поинтересовался я.

— Счастлив доложить, — ответил Арпад, — что по нашим рекомендациям расстреляли четырнадцать эсэсовцев. Сам Адольф Эйхман лично поздравил нас.

— Так ты с ним встречался?

— Встречался, — ответил Арпад. — И очень жалею, что не знал тогда, какая он важная шишка.

— Почему?

— Знал бы. — убил, — объяснил Арпад.

4: Кожаные ремни…

С полуночи до шести утра меня сторожит еще один мой ровесник — польский еврей Бернард Менгель. Во время войны он однажды спасся, так убедительно притворясь трупом, что солдат-немец, ничего не заподозрив, вырвал у него изо рта три зуба.

Солдат докапывался до золотых пломб Менгеля.

И заполучил их.

Менгель сказал мне, что здесь, в тюрьме, я очень шумно сплю. По ночам ворочаюсь и бормочу.

— Вы единственный из всех мне известных людей, кто мучается содеянным во время войны, — сказал Менгель. — Все остальные, независимо от того, на чьей стороне были и что творили, абсолютно убеждены, что на их месте у порядочного человека иного выхода не было.

— С чего вы взяли, что я мучаюсь?

— Вижу, как вы спите, что вам снится. Так даже Гесс не спал. Он-то до самого конца спал безмятежно, как святой.

Менгель имел в виду Рудольфа Франца Гесса, коменданта лагеря уничтожения Освенцим, под заботливым присмотром которого были задушены газом миллионы евреев. Менгель немного знал Гесса. Прежде чем эмигрировать в 1947 году в Израиль, Менгель помог его повесить.

И не показаниями, отнюдь нет? А собственными руками. Огромными своими ручищами.

— Это я надел Гессу ремень на лодыжки, когда его вешали, — рассказывал Менгель. — Надел и затянул.

— С чувством глубокого удовлетворения?

— Нет. Я ведь стал такой же, как, почитай, чуть не каждый, прошедший ту войну.

— Это какой же?

— Такой же бесчувственный. Способность чувствовать отшибло напрочь. Просто — работа как работа, и ни одна ничем не хуже и не лучше любой другой.

— Как мы кончили вешать Гесса, — продолжал Менгель, — я пошел укладываться, чтобы ехать домой. Замок у меня на чемодане сломался, так я его прихватил широким кожаным ремнем. Дважды за один час я затягивал ремни: первый — на ногах Гесса, другой — на своем чемодане. И никакой особой разницы не ощутил.

5: "Последней полной мерой…"

Я тоже знавал Рудольфа Гесса, коменданта Освенцима. Мы познакомились на новогодней вечеринке в Варшаве во время войны — встречали 1944 год.

Прослышав, что я — писатель, Гесс отвел меня в сторонку и сокрушался, что не умеет писать.

— Завидую я вам, творческим людям, — вздохнул Гесс. — Ведь творчество — дар богов.

У него у самого накопилось много отличного материала, объяснял Гесс. И все — чистая правда, но рассказать — не поверят.

Вот только рассказывать, по его словам, он не мог, пока не победим. А после победы мы могли бы объединить усилия.

— Говорить-то я могу, — продолжал Гесс, — а писать — не получается. — И смотрел на меня, ожидая сочувствия. — Как сяду писать — ну просто как заморозило.

Что занесло меня в Варшаву?

Меня туда послал мой шеф, рейхслейтер д-р Пауль Йозеф Геббельс, руководитель германского министерства народного просвещения и пропаганды. Я в известной степени владел ремеслом драматурга, и Геббельс решил найти ему применение. То есть сподобить меня сочинить панегирическое действо в честь немецких солдат, выразивших верность последней полной мерой, — то есть павших при подавлении восстания евреев в варшавском гетто.

Д-р Геббельс мечтал ставить сие действо в Варшаве ежегодно после войны, навечно сохранив развалины гетто в качестве декораций.

— А евреи в действе участвовать будут? — спросил я Геббельса.

— Всенепременно, — ответил реихслейтер. — Целыми тысячами.

— С вашего позволения, сэр, позвольте спросить: где же мы возьмем евреев после войны?

Геббельс оценил юмор.

— Хороший вопрос, — ухмыльнулся он. — Придется обговорить это с Гессом.

— С кем? — переспросил я. Я ведь не бывал раньше в Варшаве и не успел еще познакомиться с братцем Гессом.

— Гесс управляет небольшим еврейским санаторием в Польше, — объяснил Геббельс. — Не забыть бы попросить его оставить их нам немного.

Должно ли причислять создание сценария этого кошмарического действа к перечню моих военных преступлений? Нет, слава богу! Дальше заглавия — "Последней полной мерой" — дело не пошло.

Готов признать, однако, что написал бы его, будь у меня достаточно времени и нажми на меня начальство покрепче.

А в общем-то, я готов признать чуть ли не все, что угодно.

Что же до действа, то эта история имела одно занятное последствие. Привлекла внимание Геббельса, а затем и самого Гитлера, к Геттисбергской речи Авраама Линкольна.

Геббельс спросил меня об источнике предложенного мной рабочего названия, и я целиком перевел ему текст Геттисбергской речи.

Геббельс прочел его, непрерывно шевеля губами.

— Отменная пропагандистская работа, — заявил он. — И, знаете, вовсе мы не такие уж современные и не так далеко ушли от прошлого, как хотели бы думать.

— У меня на родине эта речь пользуется широкой известностью. Каждый школьник должен знать ее наизусть.

— Скучаете по Америке? — спросил Геббельс.

— Скучаю по горам, рекам, бескрайним равнинам и лесам, — ответил я. — Но не знать мне там счастья, покуда всем вокруг заправляют евреи.

— Ничего, придет время, и до них доберемся, — утешил Геббельс.

— Только ради этого дня и живу. Мы с женой оба живем только ради этого дня.

— Как поживает ваша жена? — поинтересовался Геббельс.

— Спасибо. Цветет.

— Очаровательная женщина, — заметил Геббельс.

— Я передам жене ваши слова. Она будет несказанно счастлива.

— Касательно этой речи Линкольна…

— Слушаю?..

— Там есть фразы, которые могли бы быть весьма эффектно использованы при проведении церемоний похорон немецких солдат с воинскими почестями, — пояснил он. — Я, признаться, отнюдь не удовлетворен уровнем нашей погребальной риторики. Здесь же, как представляется, и нащупана та самая проникновенная тональность, которую я ищу. Мне бы очень хотелось послать этот текст Гитлеру.

— Как прикажете, сэр, — ответил я.

— А Линкольн случайно не еврей?

— Точно сказать затрудняюсь.

— Я попал бы в неловкое положение, окажись он вдруг евреем.

— Да нет, вроде я нигде ничего подобного не слышал.

— Но вот имя — Авраам — звучит, мягко говоря, просто подозрительно.

— Да его родители наверняка и думать не думали, что Авраам — еврейское имя, — возразил я. — Оно им просто нравилось на слух. Они кто были? Простые люди с Фронтира. Да знай они, что Авраам — имя еврейское, не иначе как назвали бы парня как-то более по-американски: Джорджем там, Стэнли, а то и Фредом.

Две недели спустя текст Геттисбергской речи вернулся от Гитлера с приколотой к первой страничке собственноручной запиской фюрера. "Некоторые места этой речи чуть не вызвали у меня слезы, — писал он. — Все северные народы объединяет глубина чувств, испытываемых ими к солдатам. Пожалуй, это самые прочные узы, объединяющие нас".

Странно: мне никогда не снятся ни Геббельс, ни Гитлер, ни Гесс, ни Геринг — ни одно из кошмарных действующих лиц мировой войны, числящейся под вторым номером. Вместо них мне снятся женщины.

Я поинтересовался у Бернарда Менгеля, стража, караулящего меня в часы моего сна здесь, в Иерусалиме, наводит ли его что-либо на догадки о том, что мне снится.

— Вчера, что ли? — уточнил он.

— Ну, вообще.

— Вчера вам снились женщины, — ответил он. — Вы все время повторяли имена двух женщин.

— Какие?

— Одну звали Хельга.

— Жена, — ответил я.

— А вторая — Рези.

— Ее младшая сестра. Подумаешь дело — имена.

— Еще вы сказали: "Прощай".

— "Прощай", — эхом повторил я. Это-то как раз понятно, что во сне — что наяву. Хельга и Рези ушли. Ушли навсегда.

— Еще вы вспоминаете Нью-Йорк, — продолжал Менгель. — Бормочете что-тр, затем говорите: "Нью-Йорк", затем — опять бормочете.

И это понятно, как и большая часть того, что мне снится. Прежде чем попасть в Израиль, я долго жил в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке, должно быть, как в раю, — предположил Менгель.

— Вы, пожалуй, и чувствовали бы себя там, как в раю. Для меня же это был ад — нет, не ад. Гораздо хуже.

— Что может быть хуже ада? — удивился Менгель.

— Чистилище, — ответил я.

6: Чистилище…

Так вот, о моем нью-йоркском чистилище: я провел в нем пятнадцать лет.

Я исчез из Германии в конце второй мировой войны. И всплыл, никем не узнанный, в Гринич Вилидж. Там я снял унылую конуру на чердаке, где за стеною попискивали и копошились крысы. Там, на чердаке, я и жил, пока месяц назад меня не доставили для суда в Израиль.

Одно было хорошо в моем крысином чердаке: заднее окно выходило в маленький частный скверик, образованный смыкавшимися задними дворами крохотный Эдем, со всех сторон огороженный от улиц строениями.

Детям хватало там места играть в прятки.

Я часто слышал крик, доносившийся из этого крохотного Эдема, детский крик, неизменно заставлявший меня прислушиваться, застыв на месте. Сладковато-скорбный крик, означавший, что игра в прятки окончена, что те, кто еще прячется, могут выходить из укрытий, потому что пора домой.

А кричали они:

— Три-три, нет игры, ты свободен — выходи!

А я, прятавшийся от столь многих, хотевших бы изловить или убить меня, так жаждал, чтобы кто-нибудь крикнул это мне, закончив мою бесконечную игру в прятки сладковатоскорбным:

— Три-три, нет игры, ты свободен — выходи!

7: Автобиография…

Я, Говард У. Кэмпбелл-младший, родился в Шенектеди, штат Нью-Йорк, 16 февраля 1912 года. Мой отец, сын баптистского священника, выросший в Теннесси, работал инженером в отделе инженерного обеспечения компании "Дженерал электрик".

В функции отдела инженерного обеспечения входили установка, обслуживание и ремонт тяжелого оборудования, которым "Дженерал электрик" торговала по всему свету. Отец, поначалу ездивший в командировки только по стране, дома бывал редко. Работа же его требовала таких изощренных форм выражения инженерного искусства, что на что-либо другое у него ни времени, ни фантазии почти не оставалось. Человек и его работа слились воедино.

Единственной, не относящейся к технике книгой, которую я видел у него в руках, была иллюстрированная история первой мировой войны. Большой такой фолиант с иллюстрациями в фут длиной и полтора фута шириной. Отцу, казалось, никогда не надоедало рассматривать их, хотя на войне он не был.

Он так ни разу и не сказал мне, чем эта книга для него была, а я так и не спросил. Он лишь предупредил меня, что книга — не для детей, и мне ее рассматривать не полагалось.

Так что, естественно, я лазил в нее каждый раз, стоило остаться одному дома. И разглядывал снимки: люди, висящие на заграждениях из колючей проволоки, изувеченные женщины, трупы, сложенные словно поленницы, словом — обычный антураж мировых войн.

Моя мать, в девичестве Виргиния Крокер, родилась в семье фотографа-портретиста из Индианаполиса. Домохозяйка и виолончелистка-любительница. Она играла на виолончели в симфоническом оркестре Шенектеди и одно время мечтала, что играть на виолончели буду и я.

Но из меня виолончелиста не вышло — мне, как и отцу, медведь на ухо наступил.

Ни братьев ни сестер у меня не было, а отец появлялся дома редко. Поэтому на протяжении многих лет я составлял все мамино общество. Мама была красива, талантлива и склонна к меланхолии. Сдается мне, она почти всегда была пьяна. Помню, как однажды она налила полное блюдце спирта, насыпала туда поваренной соли и усадила меня за стол напротив себя.

А затем опустила в смесь спичку. Вспыхнуло пламя. Горящий натрий окрашивал его в почти безупречно желтый цвет, заставляя маму казаться мне покойницей, а меня — казаться покойником ей.

— Вот такими мы станем, когда умрем, — сказала мать.

Сия странная демонстрация напугала не только меня — ее самое она напугала тоже. Мать испугалась собственных причуд, и с тех пор я перестал быть главным ее компаньоном. С тех пор она вообще почти не говорила со мной — напрочь от меня, отмахнулась. Наверняка из боязни учудить что-нибудь еще, похлеще.

Все это произошло в Шенектеди, когда мне не исполнилось еще и десяти.

В 1923-м, когда мне было одиннадцать, отца перевели в берлинское представительство "Дженерал электрик". С тех пор я учился и говорил в основном по немецки и компанию водил с немцами.

В конечном счете я стал писать по-немецки пьесы и женился на немецкой актрисе Хельге Нот, старшей из двух дочерей Вернера Нота, начальника берлинской полиции,

Мои родители покинули Германию в 1939-м, когда началась война.

Мы с женой остались.

До окончания войны в 1945-м я зарабатывал на прожитье, будучи автором и диктором нацистской радиопропаганды на англоговорящий мир. Я был ведущим специалистом по американским делам министерства народного просвещения и пропаганды.

К концу войны я оказался в числе тех, чьи имена возглавили список военных преступников. В основном потому, что совершал свои преступления столь непристойно публичным образом.

12 апреля 1945 года меня арестовал близ Херсфельда некий лейтенант Бернард О'Хэа из Третьей американской армии. Я ехал на мотоцикле, оружия при себе не имел. Хотя мне присвоили право ношения формы — голубой с золотом, я был в штатском: в синем саржевом костюме и траченном молью пальто с меховым воротником.

Так уж получилось, что двумя днями ранее подразделения Третьей армии взяли Ордруф, первый нацистский лагерь смерти, который довелось увидеть американцам. Меня приволокли туда и ткнули носом во все: известковые ямы, виселицы, козлы для порки… и груды трупов забитых, замученных, задавленных людей с глазами, вылезшими из орбит.

Имелось в виду показать мне, что я натворил.

Виселицы Ордруфа были рассчитаны на партии по шесть человек. Когда я их увидел, на каждой болтался мертвый охранник.

Предполагалось, что вскоре повесят и меня.

Я и сам так полагал, почему и заинтересовался, насколько легко умерли повешенные охранники.

Оказалось, они скончались быстро.

Пока я изучал виселицы, меня сфотографировали. С лейтенантом Бернардом О'Хэа на заднем плане — поджарым, как молодой волк, и полным ненависти, что твоя гремучая змея.

Снимок попал на обложку "Лайфа" и чуть было не удостоился Пулитцеровской премии.

8: Auf Wiedersehen…[3]

Меня не повесили.

Я был виновен и государственной измене, преступлениях против человечности и против собственной совести. Но по сей день мне все сходило с рук.

Потому, что на протяжении всей войны я был агентом американской разведки. Мои выступления по немецкому радио использовались для передачи зашифрованной информации.

Шифром служили особенности манеры речи, паузы, ударения, придыхания, покашливания и кажущиеся запинки в определенных ключевых предложениях. Указания, в каких именно фразах передачи использовать эти приемы, поступали от людей, которых я ни разу в глаза не видел. Я так до сих пор и не знаю, что за сведения шли через меня. Поскольку инструкции я получал довольно простенькие, то предполагаю, что в основном просто давал утвердительные или отрицательные ответы на вопросы, ранее поставленные перед агентурной сетью. Временами — как, например, в период активной подготовки к высадке в Нормандии — мне поступали инструкции более сложные. Тогда я выходил в эфир с таким синтаксисом и такой дикцией, будто страдал двусторонним воспалением легких в последней стадии.

Вот и весь мой вклад в победу союзных держав.

Этот-то вклад и спас мою шкуру.

Меня взяли под крыло. Моя работа в американской разведке публично не признавалась. Просто прикрыли дело по обвинению меня в государственной измене, освободив меня на основании каких-то надуманных процессуальных тонкостей касательно моего гражданства. А затем помогли исчезнуть.

Вернувшись под чужим именем в Нью-Йорк, я начал, так сказать, новую жизнь на кишащем крысами чердаке с видом на укромный скверик.

Меня не замечали. Настолько не замечали, что я снова стал жить под своим настоящим именем, и почти что никому и в голову не пришло поинтересоваться, тот ли я самый Говард У.Кэмпбелл-младший.

Иногда я натыкался на свое имя в газете или журнале — меня никогда не упоминали отдельно, как какую-то важную птицу, нет, просто перечисляли в длинном списке скрывшихся военных преступников. Ходили слухи, будто меня видели то в Иране, то в Аргентине, то в Ирландии… По слухам, израильские агенты рыскали в поисках меня по всему миру.

Как бы там ни было, в мою дверь никакие агенты не стучались. В мою дверь вообще никто не стучался, хотя любой мог прочитать на почтовом ящике: "Говард У.Кэмпбелл-младший".

За все время, проведенное в чистилище Гринич Вилидж, я испытал самую большую опасность разоблачения моей постыдной тайны, обратившись к врачу-еврею, жившему в том же доме, на чердаке которого ютился я. У меня нарывал большой палец руки.

Врача звали Абрахам Эпштейн. Они с матерью только что въехали в наш дом и поселились на втором этаже.

Я назвал себя. Врачу мое имя ничего не говорило. Зато кое-что говорило его матери. Эпштейн был молод, только-только со студенческой скамьи. Мать его была стара — грузная, медлительная, с изрезанным глубокими морщинами лицом, на котором читались скорбь, горечь и настороженность.

— Известное имя, — заметила старуха. — Ну, вы-то, наверное, знаете.

— Простите? — обернулся к ней я.

— Неужели вы не слыхали ни о ком другом по имени Говард У.Кэмпбелл-младший? — удивилась старуха.

— Надо думать, не одного меня так зовут, — пожал я плечами.

— Сколько вам лет? — спросила она.

Я ответил.

— Тогда вы должны помнить войну.

— Хватит о войне. Забудь, — сказал ей сын ласково, но твердо, перевязывая мой палец.

— Неужели не слышали передач Говарда У.Кэмпбелла-младшего из Берлина? — спросила меня старуха.

— Да, да, теперь припоминаю. Совсем из головы вон, — ответил я. — Дело-то давнее. Его самого я никогда не слышал, но помню, что о нем писали. Забывается все.

— И должно забываться, — вставил доктор Эпштейн. — Все это случилось в эпоху безумия, о которой чем быстрее забыть, тем лучше.

— Освенцим, — произнесла его мать.

— Забудь об Освенциме, — ответил доктор Эпштейн.

— Вы знаете, что такое Освенцим? — спросила старуха меня.

— Знаю.

— Там прошла моя молодость. И детство моего сына, доктора, тоже прошло там.

— Я выкинул все это из головы, — резко сказал доктор Эпштейн. — Так, палец окончательно заживет дня чёрез два. Не мочить, держать в тепле. — И он заторопился проводить меня к двери.

— Sprechen Sie Deutsch? — крикнула мне вслед мать.

— Простите? — остановился я.

— Я спросила, говорите ли вы по-немецки.

— А… Нет, боюсь, что нет, — ответил я. И позволил себе робко поэкспериментировать с чужим языком. — Nein? — сказал я. — Это ведь означает "нет" — не так ли?

— Очень хорошо, — одобрила старуха.

— Auf Wiedersehen, — произнес я. — Это по-ихнему "прощайте", верно?

— До свидания, — поправила она меня.

— Ах, вот как… что ж — Auf Wiedersehen.

— Auf Wiedersehen, — ответила старуха.

9: Те же и Голубая Фея-Крестная…

Я был завербован американской разведкой в 1938-м, за три года до вступления Америки в войну. Произошло это одним весенним днем в берлинском парке Тиргартен.

Я уже месяц как был женат на Хельге Нот.

Мне было двадцать шесть лет.

И я был весьма преуспевающим драматургом, писавшим на языке, дававшемся мне для творчества лучше всего, — на немецком. Одна моя пьеса — "Чаша" — шла в Берлине и Дрездене. Другую — "Снежную Розу" — как раз ставили в Берлине. И я только что завершил третью — "Семьдесят раз по семь". Все три пьесы были о деяниях средневековых рыцарей, и политики в них было не больше, чем в шоколадных эклерах.

В тот день я одиноко грелся на солнышке, усевшись на парковой скамейке, обдумывая замысел четвертой своей пьесы, которая сама себе и предложила название: "Das Reich der Zwei" — "Государство Двоих".

Это обретала плоть пьеса о нашей с женой любви. О том, что два любящих существа могут выжить в обезумевшем мире, сохранив верность одному лишь государству, из них самих и состоявшему, — государству двоих.

На скамейку напротив присел средних лет американец — на вид дурак и пустозвон. Развязав шнурки, чтобы дать ногам отдых, он начал читать месячной давности номер "Чикаго санди трибюн".

По аллее, разделявшей нас, прошли три красавчика-офицера СС.

Когда они скрылись из виду, американец опустил газету и, по-чикагски гнусавя, сказал мне:

— Симпатичные ребята.

— Пожалуй, да, — ответил я.

— Бы понимаете по-английски?

— Да.

— Слава богу! Человек говорит по-английски! А то я тут чуть с ума не сошел — все пытался найти, с кем поболтать.

— Правда?

— Что вы обо всем этом думаете? — поинтересовался он. — Или теперь подобных вопросов больше не задают?

— О чем — "об этом"? — переспросил я.

— О том, что происходит в Германии, — уточнил незнакомец. — Гитлер, евреи и все прочее.

— Я здесь поделать ничего не могу, — сказал я, — так что об этом и не думаю.

— То есть вас не задело, — понимающе кивнул тот.

— Простите?

— В смысле — "не ваше дело"?

— Вот именно, — согласился я.

— Вы не поняли, когда я сказал: "вас не задело" вместо "не ваше дело"?

— Это, должно быть, распространенное выражение, да? — поинтересовался я.

— В Америке, — ответил незнакомец. — Слушайте, вы не против, если я пересяду к вам, чтобы не кричать через аллею?

— Как вам угодно.

— "Как вам угодно", — повторил он мои слова, перебираясь ко мне на скамейку. — Типично английское выражение.

— Я американец.

— Нет, правда? — поднял он бровь. — Я пытался угадать, кто вы, но этого мне и в голову не пришло.

— Спасибо, — поклонился я.

— По-вашему, я сделал вам комплимент? Вы мне за комплимент сказали "спасибо"?

— Ни комплимент, ни оскорбление, — ответил я. — Национальная принадлежность просто не интересует меня в той степени, в которой, может, и должна была бы интересовать.

Мой ответ, казалось, обескуражил его.

— Позволительно ли будет спросить, чем вы зарабатываете на жизнь?

— Пишу.

— Нет, правда? — оживился незнакомец. — Вот ведь совпадение. А я-то как раз сижу тут и все жалею, что не писатель, потому как надумал отличный, по-моему, сюжет для книжки про шпионов.

— Вот как?

— А чего! Могу вам и рассказать, коли так. Мне-то все равно ее нипочем не написать.

— У меня и так тем невпроворот.

— Ну, как знать — а вдруг когда-нибудь иссякнете, вот тут-то мой сюжетец и сгодится. Речь, значит, об одном американце, который так долго прожил в Германии, что сам стал настоящим немцем. Пьесы пишет по-немецки, женился на немецкой красавице-актрисе и заимел кучу знакомств среди нацистских шишек, которые любят отираться среди театральных. — И он скороговоркой перечислил имена нацистов, крупных шишек и помельче. Всех из них мы с Хельгой довольно хорошо знали.

Нет, мы с Хельгой вовсе не были без ума от наци. Но, с другой стороны, не сказал бы, чтобы мы их и особенно ненавидели. Они составляли большую и восторженную часть нашей аудитории и играли важную роль в обществе, в котором мы вращались.

Люди как люди.

И только задним умом я способен воспринимать их существами, оставлявшими за собой мерзкий и смрадный след.

По-честному, я и сейчас их такими представить себе не могу. Слишком близко я знал их с человеческой стороны, чересчур упорно в свое время трудился, зарабатывая их доверие и аплодисменты.

Чересчур упорно.

Аминь.

Чересчур.

— Кто вы? — спросил я незнакомца в парке.

— Дайте я сначала доскажу, — попросил тот. — Вот, значит, этот парень понимает, что скоро грянет война, и соображает, что Америка окажется на одной стороне, а Германия — на другой. И вот, значит, этот американец, который раньше с нацистами просто вежливо держался, решает сам притвориться нацистом, остается в Германии после начала войны и становится очень ценным американским шпионом.

— Вы знаете, кто я такой? — задал я вопрос.

— А то нет, — ответил он и, раскрыв бумажник, показал мне удостоверение сотрудника военного министерства США на имя майора Фрэнка Уиртанена. Место службы в удостоверении не указывалось.

— А это, чтоб вы знали, кто я такой. Я предлагаю вам сотрудничество с американской разведкой, мистер Кэмпбелл.

— О, Господи Иисусе! — В голосе моем прозвучали как гнев, так и покорность судьбе. Я обмяк на скамейке.

Выпрямившись наконец снова, я отрезал:

— Это же курам на смех! Нет! Нет, черт побери!

— Ну, в общем-то я не очень огорчен, — сказал Уиртанен, — потому что окончательный ответ вы мне все равно дадите не сегодня.

— Если вы полагаете, что я вернусь домой, чтобы обдумать ваше предложение, то вы ошибаетесь. Домой я вернусь за тем, чтобы отменно поужинать с моей красавицей-женой, слушать музыку, любить жену, а затем заснуть как убитый. Я не военный и не имею политических убеждений. Я — художник. Случись война, я пальцем о палец не ударю, чтобы хоть чем-то помочь вести ее. Случись война, она все равно застанет меня за моим прежним мирным ремеслом.

— Я желаю вам всяческих успехов в этом мире, мистер Кэмпбелл, — покачал головой Уиртанен, — но эта война никому не позволит по-прежнему заниматься своим мирным ремеслом. И, как ни жаль мне говорить это, — продолжал он, — но чем больше разгуляется нацизм, тем меньше вам придется спать по ночам как убитому.

— Посмотрим, — выдавил я.

— Вот именно — посмотрим, — отозвался майор. — Поэтому я и сказал, что окончательный ответ вы мне дадите не сегодня. Окончательным ответом станет вся ваша дальнейшая жизнь. Решившись работать, вы будете работать исключительно в одиночку, завоевывая столь высокое положение среди нацистов, какого только сумеете добиться.

— Прелестно, — буркнул я.

— Будете настоящим героем. Раз в сто смелее среднего человека — вот и вся прелесть, — ответил он.

Мимо нас прошли прямой, словно аршин проглотил, генерал вермахта и толстяк в штатском с портфелем, со сдержанным волнением обсуждавшие что-то на ходу.

— Здрасьте вам! — дружелюбно бросил им майор Уиртанен.

Презрительно фыркнув в ответ, они проследовали дальше.

— В самом начале войны вы добровольно пойдете на смерть. Ведь если даже вас не поймают и вы доживете до конца войны, ваша репутация будет замарана и вам вряд ли останется ради чего жить.

— Вы придаете вашему предложению неотразимо привлекательный вид.

— Думаю, что у меня есть шанс сделать его привлекательным именно для вас. Я видел вашу пьесу. И прочитал ту, что готовится к постановке.

— Да? И что же вы из них почерпнули?

— Что вам по душе чистые сердца и героические натуры, — улыбнулся Уиртанен. — Что вы любите добро и ненавидите зло. И что вы — романтик.

Главной причины, позволявшей предположить, что я соглашусь идти в шпионы, он не назвал. А главное заключалось в том, что я был несостоявшийся актер. Роль же шпиона того сорта, что описал мой собеседник, обещала возможности грандиозного лицедейства. Я всех надую блестящей имитацией нациста до мозга костей.

И надул. Я стал таким напыщенным и самодовольным, будто был правой рукой Гитлера, и никто не видел моего настоящего "я", загнанного далеко в глубь души.

Могу ли я доказать, что был сотрудником американской разведки?

Вещественным доказательством номер один служит моя несвернутая белоснежная шея. И это единственное вещественное доказательство, каким я располагаю. Те, кому надлежит установить мою виновность или невиновность в совершении преступлений против человечности, приглашаются к дотошному изучению его во всех подробностях.

Правительство Соединенных Штатов не подтверждает и не отрицает, что я был его агентом. Что же, спасибо и на том, что не отрицает вероятность этого.

Однако тут же делают финт, отрицая, что к государственным службам имел какое-либо отношение некий Фрэнк Уиртанен. В его существование не верит никто, кроме меня. Поэтому в дальнейшем я буду часто именовать его "Моя Голубая Фея-Крестная".

Среди многих инструкций, полученных мною от Моей Голубой Феи-Крестной, были пароль и отзыв для тех, кто выйдет со мной на связь в случае войны.

Пароль: "Новых заводи друзей".

Отзыв: "Старых не бросай".

Мой здешний защитник, член коллегии адвокатов господин Элвин Добровиц, в отличие от меня вырос в Америке. Он говорит, что пароль и отзыв взяты из песенки, которую распевали мечтательные девочки-скауты.

По словам господина Добровица, весь куплет звучит так:

Новых заводи друзей,

Старых не бросай.

Золота за серебро

Не отдавай.

10: Романтика…

Моя жена о моей работе в разведке ничего не знала. Я ничего не потерял бы, откройся я ей. Она не стала бы любить меня меньше. И никакой опасности в этом не было бы. Просто не хотелось вторгаться в мир души моей божественной Хельги, по сравнению с которым Откровение Иоанна Богослова — и то казалось обыденной прозой.

И так войны хватало.

Моя Хельга верила, что я всерьез говорю всю эту чушь, которую нес по радио и в гостях. Мы все время ходили в гости.

Мы пользовались большим успехом — молодая, веселая и патриотическая чета. Все говорили, что мы производим бодрящий, зажигающий эффект. И Хельга отнюдь не прожила войну просто светской красавицей. Она выступала в действующей армии, нередко под звуки канонады вражеских орудий.

Вражеских ли? Ну, в общем, чьих-то.

Вот так я и потерял ее. Хельга выступала с концертной бригадой в Крыму, когда Крым отбили русские. Моя Хельга считалась погибшей.

После войны я заплатил изрядную сумму частному сыскному бюро в Западном Берлине, которое нанял в попытках разыскать хоть какие-то ее следы. Результат — ноль. Постоянно предлагаемое мною вознаграждение в десять тысяч долларов за неопровержимые доказательства того, что Хельга либо погибла, либо жива, так и осталось невостребованным.

Хай-хо!

Моя Хельга верила, что я всерьез говорил о человеческих расах и механизмах истории, — и я признателен ей за это. Кто бы я на самом деле ни был, что бы у меня на самом деле ни было на уме, нуждался я лишь в одном — в безоглядной любви, и Хельга была ангелом, дарившим ее мне.

Щедрее щедрого.

Нет на Земле молодого человека, столь великолепного во всех отношениях, чтобы не нуждаться в безоглядной любви. Господи, да для молодых, играющих свои роли в политических трагедиях, в которых действуют миллиарды людей, безоглядная любовь и есть единственное сокровище, на которое можно надеяться.

"Das Reich der Zwei", государство двоих, состоявшее из моей Хельги и меня, имело собственную территорию. Эту территорию, не выходившую далеко за пределы нашей огромной двуспальной кровати, мы защищали ревностно, как могли.

Маленькая равнина пуха и пружин, единственные горы на которой образовывали мы с Хельгой.

И, коль скоро любовь была единственным смыслом моей жизни, как же блестяще овладел я географией нашей страны! Какую я мог начертить бы карту для туристика величиной с ноготок, крохотного такого чудо-путешественника, карту с велосипедным маршрутом от родинки до волнистого золотого пушка по обе стороны пупка моей Хельги. Прости меня, Боже, если это прозвучало пошло. Просто всем свойственны какие-то игры для поддержания умственного здоровья. Я лишь описал ту, в которую играли мы, — этакую "сороку-ворону" для взрослых.

О, как мы сливались в объятиях, моя Хельга и я! Как бездумно сливались в объятиях!

Мы не различали слов друг друга. Мы слышали лишь мелодии наших голосов. То, что привлекало наш слух, было не более членораздельно, чем кошачье мяуканье.

Пытайся мы вслушиваться внимательнее, пытайся мы понять услышанное — что за тошнотворная парочка бы вышла! За пределами суверенной территории нашего государства двоих мы говорили все то же, что и окружавшие нас обезумевшие патриоты.

Но это было не в счет.

В счет шло только одно — Государство двоих.

И, когда оно распалось, я стал тем, кто есть сегодня и кем буду всегда, — лицом без гражданства.

Нельзя сказать, чтобы меня не предупреждали. Человек, вечность назад завербовавший меня в парке Тиргартен, предсказал мне судьбу довольно точно.

— Чтобы успешно выполнить задание, — объясняла Моя Голубая Фея-Крестная, — вам придется совершить государственную измену, придется верой и правдой служить врагу. Этого вам никогда не простят, потому что для такого прощения просто не существует правового механизма.

Предел того, что для вас можно сделать, — говорил он мне, — это спасти вашу шкуру. Но не придет волшебный день, когда очистят ваше имя, когда Америка радостно позовет: "Три-три, нет игры, ты свободен, выходи".

11: Излишки военного имущества…

Мои родители умерли. Как считают— от горя, разбившего им сердца.

Однако обоим было далеко за шестьдесят, а в этом возрасте сердца разбиваются часто.

Они не дожили до конца войны и своего недостойного сына больше не видели. Наследства, однако, меня не лишили, хотя, наверное, с трудом преодолели соблазн сделать это. Они оставили Говарду У.Кэмпбеллу-младшему, гнусному антисемиту, перевертышу и звезде эфира, ценных бумаг, недвижимости, наличных и имущества стоимостью сорок восемь тысяч долларов на момент утверждения завещания судом в 1945 году.

Сейчас — из-за инфляции и роста недвижимости в цене — все это добро стоит в четыре раза больше, принося мне незаработанные семь тысяч в год.

Говорите обо мне что хотите, но основного капитала я не трогал ни разу.

Когда после войны я был белой вороной в уединении Гринич Вилидж, у меня уходило четыре доллара в день, включая квартплату, и при этом я еще обзавелся телевизором.

Вся моя новая обстановка была из излишков военного имущества — такое же оставшееся с войны барахло, как я сам. Узкая железная койка, защитного цвета одеяла со штампом "Армия США", складные матерчатые стулья, солдатские котелки. Так же я подобрал почти всю свою новую библиотеку — из наборов, предназначавшихся для развлечения действующей армии.

Поскольку эти неиспользованные наборы содержали и много пластинок, я заодно купил списанный армейский пылеводонепроницаемый морозоустойчивый патефон с гарантией работы в любом климате от Берингова пролива до Арафурского моря. Наборы продавали запечатанными, как котов в мешке, поэтому я оказался обладателем двадцати шести пластинок с записью "Белого Рождества" в исполнении Бинга Кросби.

На распродаже списанного военного имущества я справил себе и гардероб: пальто, плащ, куртку, носки, белье.

Купив за доллар армейский индивидуальный пакет, я нашел в нем морфий. Стервятники, промышлявшие на этом поле, так обожрались падалью, что и не заметили его.

Меня подмывало принять морфий — ведь, если он доставит радость, у меня хватит денег покупать его регулярно. Но потом я понял, что и так уже одурманен.

Наркотиком мне служило то же, что помогло пережить войну: способность делать так, чтобы чувства мои пробуждало лишь одно — моя любовь к Хельге. Сия концентрация всех моих чувств на столь малом пространстве, начавшись счастливой иллюзией влюбленного юнца, переросла в противоядие, спасшее меня от безумия в годы войны, и наконец превратилась в ось, вокруг которой и вращалось постоянно все мое мироощущение.

Итак, предполагаемая гибель моей Хельги превратила меня в жреца посмертного ее культа, снискавшего душевный покой, свойственный любому фанатику, для которого не существует мира вне рамок исповедуемого им. Всегда один, я поднимал тост за ее здоровье, проснувшись, желал ей доброго утра, ложась спать — желал ей спокойной ночи; музицировал для нее, а на все остальное мне было плевать.

И вот однажды, в 1958 году, уже прожив подобным образом тринадцать лет, я купил на распродаже излишков военного имущества набор для вырезания по дереву. Этот излишек был уже не со второй мировой, а с корейской, и обошелся мне в три доллара.

Вернувшись домой, я начал резать ручку метлы. Просто так, бездумно. И вдруг мне взбрело в голову сделать шахматы.

Я подчеркиваю — "вдруг". Ибо этот внезапный взрыв интереса к чему-то просто ошарашил меня. Меня охватило такое нетерпение, что я вырезал фигурки двенадцать часов напролет, раз десять порезался, но все никак не мог остановиться. К концу работы я весь извозился с головы до ног и перемазался собственной кровью, зато был окрылен успехом и гордо взирал на плод трудов своих — комплект изящных шахматных фигурок.

И тут у меня пробудилось еще одно невероятное желание.

Жутко захотелось кому-нибудь показать сотворенную мною красоту. Кому-нибудь, еще живому.

От творческой удачи и сопровождавшей ее выпивки я разошелся настолько, что спустился этажом ниже и забарабанил в дверь соседу, хотя и не имел ни малейшего представления, кто он.

Соседом оказался старый лис по имени Джордж Крафт. То есть по одному из его имен. По-настоящему его звали полковник Иона Потапов. Этот дряхлый сукин сын был русским шпионом, безвылазно просидевшим в Америке с 1935 года.

Но я этого не знал.

Он сперва тоже не знал, кто я.

Свела нас просто слепая судьба. Никакой операцией тут поначалу и в помине не пахло. Это же я сам к нему постучал, нарушив его покой. А не вырежь я эти шахматы, мы вообще бы так и не познакомились.

Крафт — я впредь буду именовать его Крафтом, потому что воспринимаю его именно как Крафта, — запирался на три, а то и на четыре замка.

Я соблазнил его открыть дверь вопросом, играет ли он в шахматы. И снова слепая судьба — ни на что иное он бы не клюнул.

Впоследствии люди, помогавшие мне подбирать материалы, сообщили мне, что имя Ионы Потапова пользовалось широкой известностью на европейских шахматных турнирах начала тридцатых годов. На турнире 1931 года в Роттердаме он даже одержал победу над гроссмейстером Тартаковером.

Когда Крафт открыл мне, я сразу понял, что попал к художнику. Посреди гостиной стоял мольберт с натянутым свежим холстом, а все стены увешаны работами хозяина. Потрясающими работами.

Говорить о Крафте-Потапове мне куда легче и приятнее, чем об Уиртанене-Бог-его-знает-жто-еще. Уиртанен оставил следов не больше, чем червячок с ноготок, ползающий по бильярдному столу. Крафт же напоминает о себе повсеместно. На настоящий день, как мне сказали, полотна Крафта идут в Нью-Йорке по десять тысяч каждое.

У меня под рукой вырезка из "Нью-Йорк геральд трибюн" от 3 марта — то есть двухнедельной давности, в которой критик пишет о Крафте-художнике:

"Вот наконец явился талантливый и достойный наследник всей фантазии, поиску и эксперименту в живописи прошедших ста лет. Аристотель считался последним, кто был способен полностью понять современную ему культуру. Джордж Крафт, несомненно, является первым, кто способен полностью понять современное искусство, разобраться в анатомии его костей и мышц.

Почерком, немыслимо твердым и грациозным, он объединяет мириады враждующих школ живописи, как прошлого, так и настоящего. Он и волнует, и смиряет наш дух гармонией, как бы говоря нам: "Хотите нового Ренессанса? Что ж, вот такою будет живопись, выражающая его дух".

Джордж Крафт, он же Иона Потапов, получил возможность развивать свое выдающееся художественное дарование в федеральной тюрьме Форт Ливенворт. Что наводит нас — и, несомненно, самого Крафта-Потапова тоже — на мысль, как откровенно безжалостно раздавили бы его творчество, попади он в тюрьму у себя на родине в России".

Что ж, когда Крафт открыл мне, я сразу понял, что его картины хороши. Но не понял, что так хороши. Сдается мне, что вышеприведенную рецензию написал какой-то педрила под сильным влиянием винных паров.

— А я и не знал, что подо мной живет художник, — сказал я Крафту.

— Может, и не художник вовсе, — возразил тот.

— Отличные работы! — продолжал я. — А где вы выставляетесь?

— Я вообще никогда не выставлялся.

— Зря. Заработали б кучу денег.

— Вы очень любезны, — поклонился Крафт, — но я слишком уж поздно начал писать.

И затем поведал мне историю своей жизни, в которой не было ни слова правды.

По словам Крафта, он был вдовцом из Индианаполиса. В юности, мол, мечтал стать художником, но пришлось идти по деловой части — краски и обои.

— Жена скончалась два года назад, — продолжал Крафт, и даже ухитрился прослезиться немного. Жена-то у него действительно была, но не усопшая, и не в Индианаполисе, а вполне живая и в Борисоглебске. Звали ее Таня, и он не видел ее уже двадцать пять лет.

— После смерти жены, — исповедовался мне Крафт, — душе моей оставалось лишь одно: либо самоубийство, либо возврат к мечтам моей юности. Я не более чем старый дурень, укравший мечты дурня юного. Накупив красок и холстов, я переехал в Гринич Вилидж.

— Детей у вас нет? — поинтересовался я.

— Ни одного, — грустно вздохнул Крафт.

Детей у него трое. И девять внуков. Старший сын — Илья — знаменитый инженер-ракетчик.

— Одна у меня в этом мире осталась родня — искусство, — сказал Крафт, — но беднее меня у искусства родственника нет.

Крафт вовсе не хотел сказать, что не имеет средств. Он подразумевал, что беден талантом. В деньгах, по его словам, он нужды отнюдь не знал. Бизнес, мол, свой в Индианаполисе очень выгодно продал.

— Да, так вы там что-то о шахматах изволили сказать? — напомнил он.

Вырезанные мною шахматы я захватил с собой, сложив в коробку из-под ботинок.

— Вот, — показал я ему фигурки, — только что их сделал. Мочи нет, до чего обновить хочется.

— Небось гордитесь, что хорошо играете, а?

— Да я уж и не помню, когда играл.

Играть-то мне приходилось в основном с моим тестем Вернером Потом, начальником берлинской полиции. Я довольно регулярно обыгрывал его — по воскресеньям, когда мы с моей Хельгой его навещали. В турнире же участвовал только раз в жизни, и был это турнир сотрудников министерства народного просвещения и пропаганды. Я занял одиннадцатое место из шестидесяти пяти.

Вот в пинг-понг я играл куда лучше. Четыре года держал первенство министерства по пинг-понгу как в одиночной, так и в парной игре. В паре со мной играл Хайнц Шилдкнехт, специалист по пропаганде на Австралию и Новую Зеландию. Как-то раз мы с Хайнцем играли против пары, состоявшей из рейхслейтера Геббельса и обердинстлейтера Карла Гедериха. И "сделали" их со счетом 21:2, 21:1, 21:0.

История часто идет рука об руку со спортом.

У Крафта нашлась шахматная доска. Расставив на ней мои фигурки, мы сели за игру.

И тот толстый, шипастый, защитного цвета кокон, что я соткал вокруг себя, прохудился на швах, дал достаточную слабину, пропустив бледный лучик света.

Я ощутил вкус к игре и даже сумел напрячь интуицию и придумать достаточно интересных комбинаций, чтобы моему новому знакомому было интересно разделаться со мной.

После чего на протяжении года мы с Крафтом играли не менее трех партий в день. Отношения, сложившиеся между нами, трогательным образом заменяли тепло домашнего очага, в котором мы оба нуждались. И у меня, и у Крафта пробудился вкус к еде. Мы начали совершать скромные гастрономические открытия в окрестных лавках, принося свои находки домой угостить друг друга. Как-то, помню, когда появилась клубника, мм с Крафтом устроили такой гвалт, будто случилось второе пришествие Христа.

Особенно трогательной в наших отношениях оказалась ситуация с вином. Крафт разбирался в винах куда лучше меня и часто приносил к ужину какую-нибудь коллекционную диковинку, всю в пыли и паутине. Но, хотя подле его прибора всегда стоял наполненный бокал, старался Крафт лишь ради одного меня. Сам он был алкоголик и, позволь себе пропустить глоточек, ушел бы в загул не менее чем на месяц.

Вот это и было правдой из того, что Крафт рассказывал о себе. Он вот уже шестнадцать лет как состоял в "Анонимных алкоголиках". И, хотя использовал их собрания как почтовые ящики для своих шпионских дел, питал неподдельную жажду к их духовному содержанию. И однажды совершенно искренне сказал мне, что величайшим вкладом Америки в мировую цивилизацию, вкладом, который запомнится на тысячи лет, было изобретение "Анонимных алкоголиков".

То, что институт, столь глубоко почитаемый им, Крафт использовал в своих шпионских целях, было типичным проявлением его шпионской шизофрении.

Типичным проявлением его шпионской шизофрении было и то, что, будучи верным моим другом, он, тем не менее, изыскал в конечном счете способ самым жестоким образом употребить меня в интересах своей страны.

12: Странные послания в моем почтовом

Поначалу я лгал Крафту о том, кто я и что я. Но мы так быстро, так глубоко сдружились, что вскоре я выложил ему все.

— Какая несправедливость! — воскликнул Крафт. — Мне просто стыдно, что я — американец! Почему же правительство не вмешается и не заявит: "Хватит! Человек, которого вы оплевываете, — герой!"

Крафт кипел возмущением, и, насколько я могу судить, возмущением неподдельным.

— Никто меня не оплевывает, — возразил я. — Никто и не знает даже, что я до сих пор жив.

Крафту загорелось прочитать мои пьесы. Когда я объяснил, что не сохранил ни единого экземпляра, он заставил меня воспроизвести их ему сцена за сценой— заставил меня разыграть их для него.

Крафт нашел мои пьесы восхитительными. Может, он восторгался искренне — не знаю. Мне-то они казались пресными, но не исключено, что ему действительно могли понравиться.

Его, по-моему, больше привлекали принципы искусства, чем то, как я воплотил их.

— Искусство, искусство… — рассуждал он вслух как-то вечером. — Не понимаю, почему я так поздно осознал, насколько оно важно. Ведь в юности я относился к искусству свысока. А теперь, думая о нем, хочется с рыданиями рухнуть на колени.

Стояла поздняя осень. Снова начался устричный сезон, и мы пиршествовали, купив по дюжине каждый. Со времени нашего знакомства с Крафтом прошел год.

— Цивилизации будущего, Говард, — говорил он мне, — лучшие цивилизации, чем наша, будут судить о каждом по его таланту художника. Найди археолог будущего наши работы, чудом сохранившиеся на какой-нибудь городской помойке, и о нас с тобой будут судить по уровню нашего творчества. И ничто иное в нашей жизни не будет иметь значения.

— Гм, — пробурчал я.

— Тебе надо снова начать писать, — продолжал Крафт. — Подобно тому, как кустик маргаритки расцветает цветком маргаритки, а куст розы — цветком розы, ты должен расцвести писателем, а я — художником. А все остальное в нашей жизни просто неинтересно.

— Покойники редко хорошо пишут, — отмахнулся я.

— Какой же ты покойник! — запротестовал Крафт. — Ты полон мыслей. Ты же можешь говорить часами напролет.

— Треп, — отмахнулся я.

— И никакой не треп! — возразил Крафт пылко. — Женщина — вот единственное, что тебе нужно, чтобы начать писать снова и лучше, чем когда-либо раньше.

— Что-что? — переспросил я. — Кто мне нужен?

— Женщина, — повторил Крафт.

— С чего тебе вдруг стукнуло в голову? Устриц переел? Ну ладно, если ты заведешь женщину, то и я заведу. Идет?

— Э, мне уж не поможет, я слишком стар, — сказал Крафт, — а ты — нет.

И снова, пытаясь отделить действительность от фальши, я должен подчеркнуть, что он действительно в это верил. Он искренне желал, чтобы я начал писать снова, и был убежден, что женщина может побудить меня к творчеству.

— Я почти уже готов пройти через унижение, неизбежное для меня, попутайся я показать себя мужчиной даме, — если и ты согласишься обзавестись женщиной, — заявил Крафт.

— У меня есть женщина, — возразил я.

— У тебя была женщина. Это абсолютно разные вещи.

— Я не хочу говорить об этом, — сказал я.

— Но я все равно буду говорить об этом, — гнул свое Крафт.

— Ну и говори, — я встал из-за стола. — Играй в сваху, сколько влезет. А я пойду посмотрю, чем сегодня порадовала почта.

Крафт досадил мне, и я решил спуститься за почтой просто для того, чтобы дать улечься раздражению. Почта меня нисколько не интересовала. Я ее неделями вообще не вынимал. Да и получал-то я одни лишь чеки дивидендов, уведомления о собраниях акционеров да рекламки всякой всячины, в том числе учебников и учебных пособий.

Почему именно учебников и учебных пособий? Однажды я пытался получить место преподавателя немецкого в частной школе в Нью-Йорке. Где-то году в 50-м.

Места я не получил, да не очень-то и хотелось. Я и подал-то заявление только, наверное, для того, чтобы доказать самому себе, что все еще существую как личность.

Подавая заявление, я вынужден был выкручиваться, заполняя положенные документы, и ложь моя столь очевидно была шита белыми нитками, что администрация школы даже не удосужилась ответить, что я им не подошел. Как бы там ни было, но имя мое затесалось, видимо, в списки так называемых педагогов. Вот и пошли эти рекламки бесконечным потоком.

Сейчас в ящике скопилось почты за последние три-четыре дня.

Чек от компании "Кока-кола". Уведомление о собрании пайщиков "Дженерал моторе". Письмо от отделения "Стан-дард ойл" в Нью-Джерси с просьбой одобрить новую программу выплаты вознаграждения акциями моим должностным лицам. Рекламка восьмифунтовой гири, сделанной под школьный учебник.

Целью ставилось дать школьникам поупражняться на переменках. Рекламка подчеркивала, что по физической подготовке американский школьник уступает школьнику чуть ли не любой страны мира.

Но рекламка странной гири оказалась отнюдь не самой странной вещью в моем почтовом ящике. Там оказались вещи еще куда более странные.

Прежде всего — письмо в стандартном официальном конверте из отделения Американского Легиона имени Френсиса Донована, г. Бруклин, штат Массачусетс.

А затем — какая-то плотно свернутая газетенка, отправленная из почтового отделения вокзала "Гранд Сентрал".

Сначала я развернул газету. Это оказался номер "Уайт Крисчен Минитмен" — скабрезного безграмотного, антисемитского, антинегритянского, антикатолического погромного листка, издававшегося преподобным Лайонеллом Дж. Д. Джоунзом, доктором богословия и медицины. "Верховный Суд, — гласила "шапка", — стремится превратить США в страну полукровок!"

И заголовок, набранный чуть помельче: "Красный Крест вливает белым негритянскую кровь!".

Ну, меня такими заголовками не проймешь. Я, в конце концов, тем же самым зарабатывал на жизнь в Германии. А уж заглавие заметки в углу первой страницы — "Международное еврейство — единственный настоящий победитель второй мировой войны" — так совсем в былом стиле Говарда У.Кэмпбелла-младшего.

Затем я вскрыл письмо из Американского Легиона. Оно оказалось следующего содержания:

Дорогой Говард!

С удивлением и огорчением узнал я, что ты еще жив. Как подумаю, сколько хороших людей пало на второй мировой, а потом вспомню, что ты живешь и благоденствуешь в преданной тобой стране, так блевать тянет. Тебе будет приятно узнать, что личный состав нашего отделения Американского Легиона единогласно постановил вчера потребовать, чтобы тебя либо предали смертной казни через повешение, либо выслали обратно в твою любимую Германию.

Коль уж я теперь знаю, где тебя найти, то скоро наведаюсь. Приятно будет вспомнить старину.

Надеюсь, вонючая ты крыса, тебе приснится сегодня концентрационный лагерь Ордруф. Жаль, не спихнул тебя в яму с гашеной известью, пока мог.

Глубоко искренне твой,

Бернард Б. О'Хэа,

командир форпоста американских патриотов.

Копии: Дж. Эдгару Гуверу, директору ФБР,

Вашингтон, О.К.

Директору ЦРУ, Вашингтон, О.К.

Главному редактору, "Тайм", Нью-Йорк.

Главному редактору, "Ньюсуик", Нью-Йорк.

Главному редактору, журнал "Инфантри",

Вашингтон, О.К.

Главному редактору, "Лиджн мзгэзин",

Индианаполис, Индиана.

Председателю Комиссии Конгресса США

по расследованию антиамериканской деятельности, Вашингтон, О.К.

Главному редактору, "Уайт Крисчен Минитмен", Бликер-стрит, 395, Нью-Йорк.

Бернард Б. О'Хэа не кто иной, как тот самый юнец, взявший меня в плен в самом конце войны. Это он проволок меня по всему лагерю Ордруф, а потом вместе со мной угодил на обложку "Лайфа".

Как же он узнал мой адрес, ломал я себе голову, обнаружив его письмо в своем почтовом ящике в Гринич Вилидж.

И, пробежав глазами номер "Уайт Крисчен Минитмен", убедился, что не один лишь Бернард О'Хэа нашел всеми забытого Говарда У.Кэмпбелла-младшего. На третьей странице простенький заголовок "Американская трагедия" венчал следующий текст:

"Говард У.Кэмпбелл, великий писатель и один из бесстрашнейших патриотов в истории Америки, ныне влачит существование в нищете и одиночестве на чердаке дома номер 27 по Бетун-стрит. Такова судьба людей, у которых хватило мужества сказать правду о заговоре международных еврейских банкиров и международных еврейских коммунистов, которые не уймутся, пока безнадежно не загрязнят кровь каждого американца негритянской или азиатской кровью".

13: Преподобный Лайонелл Джэсон Дэвид Джоунз, доктор богословия и медицины…

Я признателен Институту документации военных преступлений в Хайфе за предоставленные материалы, благодаря которым могу включить в свой рассказ биографию доктора Джоунза, издателя "Уайт Крисчен Минитмен".

Досье на него собрали обширное, хотя привлечению к ответственности за участие в военных преступлениях он не подлежит. Копаясь в сих архивных сокровищах, я сумел достоверно установить следующие факты:

Преподобный Лайонелл Джэсон Дэвид Джоунз, доктор богословия и медицины, родился в Хаверхилле, штат Массачусетс, в 1889 году и воспитывался как христианин-методист.

Он был младшим сыном зубного врача, внуком двух зубных врачей, братом двух зубных врачей и шурином трех. Он и сам подался в зубные врачи, но в 1910 году был исключен из зубоврачебной школы Питтсбургского университета. В наши дни истинную причину его исключения продиагности-ровали бы, по всей вероятности, как паранойю. В тысяча же девятьсот десятом году его отчислили за простую академическую неуспеваемость. Проявившуюся, однако, в симптомах, далеко не простых.

Экзаменационные работы Джоунза были, наверное, длиннейшими в истории зубной медицины, в то же время имея к ней самое отдаленное отношение. Начинались они вполне здраво — на заданную тему. Но о каком бы предмете ни шла речь, Джоунз ухитрялся пересесть на любимого конька, перекинуть мостик к собственной теории о том, что зубы негров и евреев убедительно свидетельствуют о вырождении обеих групп.

Дантистом он складывался высочайшего класса, и преподаватели надеялись, что со временем он перестанет заговаривать им зубы политикой. Но дело шло все хуже. Изыскания и экзаменационные работы Джоунза окончательно превратились в истерические призывы ко всем протестантам-англосаксам объединиться против еврейско-негритянского засилья.

Джоунза турнули в конце концов, когда он перешел к поискам доказательств вырождения в зубах католиков и унитариев, а под матрацем у него обнаружили пять заряженных револьверов и штык.

Родители Джоунза отреклись от него, на что моих родителей так и не хватило.

Оставшись без гроша, Джоунз устроился помощником бальзамировщика в похоронном бюро братьев Шарф в Питтсбурге. Два года спустя он уже стал управляющим. Еще годом позже он женился на Хэтти Шарф, вдовой хозяйке заведения. Ей к тому времени исполнилось пятьдесят восемь. Джоунзу — двадцать четыре. Многие из тех, кто копался потом в его жизни — а копались в основном неприятели, — вынуждены были заключить, что Джоунз и вправду любил свою Хэтти. Брак, продолжавшийся вплоть до кончины Хэтти в 1928 году, оказался счастливым.

Настолько счастливым, настолько удачным, настолько состоявшимся государством двоих, что все эти годы Джоунз почти и пальцем не пошевелил, дабы предупредить англосаксов о нависшей над теми угрозе. Казалось, для выражения своих расовых принципов ему вполне хватало выходок при обработке определенных трупов, которые и в самых либеральных моргах показались бы делом вполне привычным и людям этой профессии свойственным. Времечко же выпало Джоунзу золотое не только в любви и в деньгах, но и в творчестве. В сотрудничестве с химиком доктором Ломаром Хорти Джоунз разработал рецептуры "Виверина", бальзамирующей жидкости, и "Джингива-Тру" — стимулирующего десны эликсира для зубных протезов, делающего их неотличимыми от настоящих зубов.

После кончины жены Джоунз ощутил потребность в возрождении. Возродилось же в нем то, что было заложено изначально. Джоунз превратился в подстрекателя расовой розни; из тех, о ком говорят: "из какой только щели выползли". Джоунз-то из своей щели выполз в 1928 году. Продав за восемьдесят четыре тысячи долларов похоронное бюро, он основал "Уайт Крисчен Минитмен".

Биржевой кризис 1929 года разорил его. Газета скончалась на четырнадцатом номере. Все четырнадцать бесплатно рассылались почтой по списку справочника "Кто есть Кто". Иллюстрировалась газета только лишь фотографиями и диаграммами зубов, и каждая статья комментировала те или иные текущие события в свете расово-дантистских теорий Джоунза.

В предпоследнем номере газеты Джоунз именовал себя в списке членов редакционной коллегии "Лайонелл Дж. Д. Джоунз, доктор медицины".

Снова, на этот раз в сорок лет, оставшись без гроша за душой, Джоунз ответил на объявление в профессиональном журнале похоронных бюро. В школе бальзамировщиков в Литл Рок, штат Арканзас, открылась вакансия президента. Объявление дала вдова усопшего президента и владельца школы.

Джоунз получил и должность и вдову. Звали ее Мэри Элис Шуп. Она вышла за Джоунза в шестьдесят восемь лет.

И Джоунз вновь превратился в преданного мужа, счастливого, цельного и уравновешенного человека.

Школа, которую он возглавил, так незатейливо и именовалась — школа бальзамирования города Литл Рок в Арканзасе и давала восемь тысяч в год убытку. Джоунз вывел это убыточное заведение из перенапряженной области обучения бальзамированию, продал ее недвижимость и переименовал в Библейский Университет Западного Полушария. Занятий в университете не велось, никаких дисциплин не преподавалось, вся деятельность шла по почте. А заключалась она в присвоении ученых докторских степеней в области богословия. По сорок долларов штука в застекленной рамочке.

Джоунз и себе позаимствовал докторскую степень из директорского, так сказать, фонда. И, возобновив после кончины второй жены издание "Уайт Крисчен Минитмен", явился в образе преподобного Лайонелла Дж. Д. Джоунза, доктора богословия и медицины.

Также он написал и издал за собственный счет книгу, сочетавшую зубоврачебное дело не только с богословием, но и с изящными искусствами. Книга вышла в свет под названием "Нет, Христос не был еврей!". Автор обосновал свое утверждение, воспроизведя в книге пятьдесят известных художественных изображений Христа. Как подчеркивал Джоунз, ни на одном из них ни зубы, ни челюсти Христа на еврейские не походили.

Первые номера возрожденного "Уайт Крисчен Минитмен" были такими же нечитаемыми, как и прежде. Но тут произошло чудо. Вместо четырех страниц "Минитмен" стал выходить на восьми. Хорошая бумага, чистый шрифт и качественный набор сделали газету броской и привлекательной. Зубные диаграммы уступили место фотографиям с мест различных событий, на страницах замелькали даты и подписи со всего света.

Ларчик открывался просто. И ясно. Джоунза завербовала и финансировала пропагандистская служба расправляющего плечи гитлеровского третьего рейха. Новости, снимки, карикатуры и передовицы поступали в его газету прямиком из Германии, с нацистской пропагандистской мельницы в Эрфурте.

Не исключено, кстати сказать, что изрядную долю самых грязных из этих материалов я сам и писал.

Джоунз продолжал пропагандистскую деятельность в пользу Германии даже после вступления США во вторую мировую войну. Арестовали его лишь в июле 1942 года. Джоунзу и еще двадцати семи подсудимым были предъявлены обвинения в;

"Заговоре с целью подрыва боевого духа и лояльности личного состава сухопутных и военно-морских сил Соединенных Штатов и всего народа Соединенных Штатов, а также их доверия к официальным лицам страны и приверженности республиканской форме правления; заговоре с целью узурпации и злоупотребления свободой слова и печати для распространения изменнической пропаганды, исходя из убеждений в том, что любая страна, предоставляющая своим гражданам свободу слова, остается бессильной защитить себя от врагов, рядящихся в патриотов и стремящихся затруднить, осложнить, подорвать и уничтожить нормальный процесс отправления функций республиканского образа правления под личиной честной критики; заговоре с целью лишить правительство Соединенных Штатов верности и доверия личного состава сухопутных и военно-морских сил и народа в целом и тем самым подорвать возможности правительства защищать народ и страну от вооруженной агрессии извне либо от внутренней измены".

Джоунза признали виновным и приговорили к четырнадцати годам, из которых он отсидел восемь. В 1950 году вышел из тюрьмы в Атланте состоятельным человеком.

Жидкость для бальзамирования "Виверин" и зубной эликсир "Джингива-Тру" пользовались на рынках товаров этих групп преобладающим успехом.

В 1955 году он возобновил издание "Уайт Крисчен Минитмен".

Еще пятью годами позже преподобный Лайонелл Дж. Д. Джоунз, доктор богословия и медицины, полный жизни почтенный политический деятель, шустрый и ни о чем не сожалеющий семидесятилетний старик, почтил меня визитом.

Зачем я удостоил его столь подробной биографии со всей подноготной?

Затем, чтобы противопоставить себя дремучему полоумному расисту. Я не дремучий и не полоумный.

Те, чьи приказы я исполнял в Германии, были такими же дремучими и полоумными, как доктор Джоунз. И я это знал.

Но их приказы исполнял все равно.

Прости меня, Боже.

14: Вид с лестничной площадки…

Джоунз нанес мне визит неделю спустя, после того как я впервые получил столь огорчительную почту. Я пытался повидать его первым — ведь гнусный листок издавался в двух шагах от моего чердака, вот я и отправился в редакцию требовать опровержения.

Джоунза не оказалось на месте. Вернувшись домой, я обнаружил в ящике целую пачку писем, в основном от подписчиков "Уайт Крисчен Минитмен". В основном о том, что я не забыт и без друзей не останусь. Женщина из Маунт Вернон, штат Нью-Йорк, сулила мне Трон Небесный. Человек из Норфолка провозглашал меня новым Патриком Генри. Женщина из Сент-Пола прислала два доллара, чтоб мне было на что продолжать свое благородное дело. И извинилась — последние прислала, больше нет. Человек из Бартесвилля, Оклахома, приглашал меня бросить Нью-Йорк и поселиться в их Божьем краю.

Я и представления не имел, как Джоунз обо мне пронюхал.

Крафт тоже изумлялся. То есть делал вид. Ему-то изумляться было нечему — это он написал Джоунзу, как анонимный патриот-единомышленник, сообщить радостную новость о том, что я, оказывается, жив. Он же и попросил Джоунза выслать подарочный экземпляр его великой газеты Бернарду Б. О'Хэа на адрес отделения Американского Легиона имени Фрэнсиса Донована.

У Крафта возникли планы на мой счет.

И в то же самое время он писал мой портрет, безусловно доказывавший, что он относился ко мне с пониманием и сочувствием, с инстинктивной симпатией, куда более глубокой, чем могла бы быть вызвана одним лишь желанием обвести простака вокруг пальца.

Я позировал Крафту, когда явился с визитов Джоунз. Крафт опрокинул бутыль со скипидаром, и я открыл дверь проветрить.

Внезапно в открытую дверь донеслось с лестницы странное заунывное бормотание.

Выйдя на площадку, я вгляделся вниз, в частично облицованный дубом, частью оштукатуренный, извивающийся улиткой лестничный пролет. И увидел лишь руки поднимавшихся по лестнице четверых человек. Руки, которыми они перебирали по перилам.

Джоунз и трое его друзей.

Заунывное бормотание, привлекшее мое внимание, звучало в такт движению рук. Продвинувшись по перилам фута на четыре, руки замирали, а затем возникало бормотание.

Это они, запыхавшись, считали вслух до двадцати. Двое из свиты Джоунза — телохранитель и секретарь — были сердечники в тяжелой форме. Чтобы старое изношенное сердце не сдало, приходилось через каждые несколько шагов останавливаться и отмерять передышку, считая до двадцати.

Телохранителем у Джоунза состоял Август Крапптауэр, бывший вице-бундесфюрер Германо-Американского Бунда. Шестидесятитрехлетний Крапптауэр, отсидевший одиннадцать лет в Атланте, еле держался на ногах, но все еще выглядел неправдоподобно моложавым, будто регулярно пользовался услугами косметолога из морга. Величайшей вехой его жизни осталось проведение в 1940 году встречи Бунда с ку-клукс-кланом в Нью-Джерси, где он выступил с заявлением, что папа римский — еврей и евреи держат закладную на Ватикан стоимостью пятнадцать миллионов долларов. Ни смена пап, ни одиннадцать лет в тюремной прачечной не изменили его взглядов ни на йоту.

В качестве секретаря Джоунз держал лишенного сана священника-паулиста[4] Патрика Кили. "Отец Кили", как его по-прежнему именовал хозяин, был семидесятитрехлетний алкоголик. До войны он состоял капелланом стрелкового клуба в Детройте, созданного, как выяснилось впоследствии, агентами нацистской Германии. Члены клуба, похоже, жили мечтой об отстреле евреев. Однажды молитву отца Кили на собрании членов клуба записал репортер местной газеты, которая полностью опубликовала ее текст на следующее же утро. Молитва адресовалась Богу столь злобному и ханжескому, что не могла не привлечь ошеломленного внимания папы Пия Одиннадцатого.

Кили лишили сана, а папа Пий обратился с пространной энцикликой к Иерархии Американской католической церкви, гласившей, помимо прочего:

"Ни один истинный католик не позволит себе принять участия в травле своих соотечественников-евреев. Любой удар, наносимый по евреям, есть удар по нашей общей человечности".

Тюрьмы Кили избежал, хотя многие из его близких друзей ее не миновали. Пока друзья наслаждались паровым отоплением, чистым бельем и регулярным питанием за государственный счет, Кили дрожал от холода, запаршивел от грязи, голодал и упивался в усмерть, шляясь от притона к притону по всей стране. Так бы ему до сих пор болтаться по притонам либо лежать в убогой могиле, не подбери его Джоунз и Крапптаузр.

К слову сказать, молитва, прославившая Кили, была не чем иным, как перифразом издевательского стишка, незадолго до того сочиненного и прочитанного мною на коротких волнах. И уж коль скоро я взялся восстанавливать свою истинную роль в литературе, да позволено мне будет заметить, что и заявления Крапптауэра о Папе и о заложенном евреям Ватикане также были плодом моей фантазии.

Итак, эта публика шла наносить мне визит, бормоча: "Один, два, три, четыре…"

И, хотя поднимались они так медленно, четвертый участник делегации отстал совсем далеко от них.

Четвертой была женщина. Но я видел лишь ее бледные пальцы без колец.

Первой шла рука Джоунза. Вот она сверкала кольцами, что рука византийского принца. Перечень ювелирных изделий на этой длани показал бы два обручальных кольца, кольцо с сапфиром, преподнесенное в 1940 году Вспомогательным Филиалом Матерей Ассоциации Воинственных Не-евреев имени Поля Ревера; бриллиантовую свастику, выложенную на ониксе, подаренную в 1939 году бароном Манфредом Фрейхером фон Киллингером, тогдашним германским генеральным консулом в Сан-Франциско; и американского орла, вырезанного в яшме и выложенного серебром, — изделие японской работы, подношение от Роберта Стерлинга Уилсона.

Уилсон был "черным фюрером Гарлема", цветным, который был в 1 942 году осужден к тюремному заключению как японский шпион.

Украшенная кольцами длань Джоунза оторвалась от поручня перил. Сбежав вниз по лестнице, Джоунз сказал что-то женщине — слов я не разобрал — и быстро взлетел обратно по ступенькам. Просто огурчик — в свои-то семьдесят.

Поднявшись на площадку и оказавшись лицом к лицу со мной, Джоунз улыбнулся, показывая мне белоснежные зубы, ухоженные эликсиром "Джингива-Тру".

— Кэмпбелл? — спросил он у меня, лишь чуточку запыхавшись.

— Да, — ответил я.

— Я — доктор Джоунз. И я приготовил вам сюрприз.

— Я уже видел вашу газету, — сообщил ему я.

— Да нет, я не о газете. Кое-что получше.

Теперь на площадку вползли отец Кили и вице-бундесфюрер Крапптауэр, задыхаясь и прерывистым шепотом считая до двадцати.

— Получше? — переспросил я, готовясь выдать ему так, чтобы он раз и навсегда даже думать забыл обо мне, как об одном из своих.

— Женщина, которую я привел… — начал Джоунз.

— При чем тут женщина?

— …ваша жена, — закончил он фразу.

— Я связался с ней, — сказал Джоунз, — и она упросила меня не говорить вам ничего. Она настаивала, чтобы все именно так и было, как снег на голову.

— Чтобы увидеть самой, есть ли еще место для меня в твоей жизни, — сказала Хельга. — А если нет, я просто попрощаюсь снова, уйду и больше никогда не потревожу тебя.

15: Машина времени…

Если бледные пальцы без колец, сжавшие поручень перил, принадлежали моей Хельге, то это были пальцы сорокапятилетней женщины. Женщины средних лет, шестнадцать лет пробывшей в русском плену. Если это были пальцы моей Хельги.

Невероятно — как моя Хельга сохранила красоту и обаяние.

Ведь если Хельга пережила штурм русскими Крыма, избежала смерти от всех этих ползающих, бомбящих, гремящих, воющих, летающих игрушек войны, убивавших быстро, ее неизбежно поджидал иной смертельный рок, убивающий медленно, словно проказа. Мне и догадываться о нем нужды не было. Общеизвестно, что неизбежно случалось с женщинами, взятыми в плен на русском фронте, — всего лишь эпизод в мрачном повседневном бытии любой исключительно современной, исключительно научной, исключительно асексуальной нации, ведущей исключительно современную войну.

Переживи моя Хельга войну, ее наверняка загнали бы под дулом автомата в лагерную рабочую бригаду. В одну из бесчисленных толп, забитых, озлобленных, бесформенных, потерявших надежду существ в одежде из мешковины, разбросанных по всей матушке-России. Заставили копать свеклу на морозе, разбирать развалины, таскать повозки, превратив в бесполое, безымянное существо с растоптанными ножищами и расплющенными пальцами.

— Моя жена? — переспросил я Джоунза. — Не верю.

— Если я лгу, это достаточно легко доказать, — невозмутимо ответил Джоунз. — Взгляните сами.

Я спускался по лестнице ровными твердыми шагами.

И увидел ее.

Она улыбнулась мне, задрав подбородок, чтобы я ясно увидел и различил черты ее лица.

Волосы ее были белы как снег.

Во всем остальном она была моя Хельга, совершенно не тронутая временем.

Во всем остальном вся такая же стройная и цветущая, какой была моя Хельга в ночь свадьбы.

16: Хорошо сохранившаяся женщина…

Мы рыдали, как дети, и поднимались ко мне на чердак, не разжимая объятий.

Минуя отца Кили и вице-бундесфюрера Крапптауэра, я заметил, что отец Кили рыдает тоже. Крапптауэр стоял навытяжку, воздавая почести символу англосаксонской семьи. Джоунз, поднявшийся несколькими ступеньками выше, сиял от счастья: задуманное им чудо удалось.

И все потирал свои изукрашенные кольцами руки.

— Моя… моя жена, — объяснил я старому другу Крафту, когда мы с Хельгой переступили порог.

И Крафт, пытаясь сдержать рыдания, так стиснул зубами черенок своей остывшей трубки из кукурузного початка, что перекусил ее пополам. Он не расплакался, но был на грани слез. По-моему — совершенно искренне.

Джоунз, Крапптауэр и Кили вошли вслед за нами.

— Как же случилось? — обратился я к Джоунзу, — что именно вы вернули мне жену?

— Фантастическое стечение обстоятельств, — сказал Джоунз. — Сначала я узнаю, что живы вы, а месяцем позже — что жива ваша жена. Так могу ли я воспринимать подобное совпадение иначе, чем дело рук Господних?

— Право, не знаю, — ответил я.

— Небольшая часть нашего тиража расходится в Западной Германии, — продолжал Джоунз. — Прочитав заметку о вас, один подписчик запросил телеграммой, известно ли мне, что ваша жена только что появилась как беженка в Западном Берлине.

— Почему вас, а не меня? — спросил я. И обернулся к Хельге.

— Любимая, — сказал я по-немецки. — Почему ты не дала мне телеграмму?

— Разлука длилась так долго — я так долго была мертвой, — ответила Хельга по-английски. — И я думала, ты создал себе новую жизнь, в которой нет для меня места. Я надеялась, что так оно и есть.

— В моей жизни ничего нет, кроме места для тебя, — возразил я. — И никому, кроме тебя, его не занять.

— Столько всего нужно рассказать, столько всего… — прижалась ко мне Хельга.

Я с изумленным восторгом смотрел на нее. Кожа Хельги была чистой и мягкой. Для сорокапятилетней женщины Хельга удивительно хорошо сохранилась.

Что казалось тем более удивительным в свете ее рассказа о том, как прошли для нее последние пятнадцать лет.

Она лопала в плен в Крыму и ее изнасиловали, рассказывала Хельга. Затем в товарном вагоне привезли на Украину и заставили работать.

— Ослабевших, опустившихся, нас повенчали с вечной грязью, — говорила Хельга. — Когда война кончилась, никому даже не пришло в голову сказать нам об этом. Нашей трагедии было суждено длиться вечно. Мы даже по документам нигде не числились. Нас просто гоняли бесцельно по разрушенным деревням. Любому, кому требовалось выполнить какую-нибудь тупую физическую работу, достаточно было ткнуть пальцем и заставить делать ее нас.

Хельга разомкнула объятия, чтобы сопровождать свою повесть более выразительной жестикуляцией. Я подошел к окну, чтобы слушать ее и смотреть сквозь немытые стекла на скрюченные ветки дерева, на которых ни листьев не росло, ни птиц никогда не бывало.

В густом слое скопившейся на оконном стекле пыли были грубо прочерчены свастика, серп и молот, звезды и полосы. Все три символа нарисовал я с месяц назад, завершая спор с Крафтом о патриотизме. Я тогда восторженно описывал каждый из них, демонстрируя Крафту, как понимают патриотизм соответственно нацист, коммунист и американец.

— Ура, ура, ура, — твердил я.

Тем временем Хельга все продолжала свою сагу, ткала на обезумевшем челноке мировой истории повесть одной человеческой жизни. Проработав в трудовой бригаде два года, она сбежала, объясняла Хельга, но днем позже ее поймали недоумки-азиаты с автоматами и ищейками.

Три года ее держали в тюрьме, говорила Хельга, а потом послали в Сибирь переводчиком и регистратором в большой лагерь военнопленных, где все еще содержались восемь тысяч эсэсовцев, хотя война уже много лет как кончилась.

— В лагере я провела восемь лет, — сказала Хельга. — Монотонность повседневного существования, слава богу, просто загипнотизировала меня. Мы вели безупречную картотеку на всех пленных, на все эти бессмысленные жизни за колючей проволокой. Эсэсовцы, когда-то такие юные, поджарые и лютые, седели, обмякли и ныли. Мужья без жен, отцы без детей, лавочники без лавок, ремесленники без ремесел.

Мысли о сломленных, забитых эсэсовцах заставили Хельгу задать себе загадку Сфинкса: "Кто утром ходит на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?"

— Человек, — ответила Хельга хрипло.

Затем она рассказала, как ее репатриировали — весьма своеобразным образом. Не в Берлин, а в Дрезден, в Восточную Германию. И определили на табачную фабрику, работу на которой Хельга угнетающе подробно описала.

Одним прекрасным днем Хельга улизнула в Восточный Берлин и перешла в Западный сектор. Еще несколько дней — и она летела ко мне.

— Кто купил тебе билет? — спросил я.

— Ваши почитатели, — тепло ответил Джоунз. — Но вам вовсе не следует считать себя обязанным. Это они считают, что обязаны вам благодарностью, которую никогда не смогут полностью воздать.

— Это за что же?

— За мужество, с которым вы говорили правду в годы войны, когда все остальные лгали, — объяснил Джоунз.

17: Август Крапптаузр уходит в Вальгаллу…

Хотя никто его не просил об этом, вице-бундесфюрер Крапптауэр спустился вниз, чтобы взять из лимузина Джоунза багаж моей Хельги. Вид нашей с Хельгой встречи заставил его вновь ощутить себя юным и рыцарственным.

Мы поняли, что он затеял, лишь когда он вырос в дверях с чемоданом в руках. Джоунз и Кили пришли в ужас — сердце у старика и так тянуло с перебоями, еле-еле.

Лицо вице-бундесфюрера стало цвета томатного сока.

— Вот ведь дурень! — воскликнул Джоунз.

— Да нет, я в полном порядке, — улыбнулся в ответ Крапптауэр.

— Почему Роберта не послал тащить вещи? — спросил Джоунз.

Роберт, его шофер, остался внизу с машиной. Роберт был цветной семидесяти трех лет от роду. Тот самый Роберт Стерлинг Уилсон, бывший арестант, японский шпион и ''Черный фюрер Гарлема".

— Роберта надо было послать, — стоял на своем Джоунз. — Право же, ты не имеешь права так рисковать жизнью.

— Для меня большая честь рисковать жизнью ради жены человека, служившего Адольфу Гитлеру так достойно, как Говард Кэмпбелл, — ответил Крапптауэр.

И рухнул замертво.

Мы пытались откачать его, но бесполезно. Крапптауэр был безнадежно мертв. У него отвисла челюсть, придав лицу непристойно слабоумный вид.

Я слетел на второй этаж, где жили доктор Абрахам Эпштейн с матерью. Доктор оказался дома. Он обошелся с усопшим беднягой Крапптауэром довольно жестко, заставив его показать нам, насколько бесповоротно он действительно умер.

Поскольку Эпштейн был еврей, я подумал, как бы Джоунз и Кили не запротестовали по поводу того, как он тряс и шлепал Крапптауэра. Но оба престарелых фашиста были по-детски почтительны и беспомощны.

Единственное, что сказал Джоунз Эпштейну, когда тот окончательно констатировал смерть, было:

— Я сам дантист, доктор.

— Правда? — буркнул Эпштейн. Его это мало волновало. Он пошел к себе вызывать "скорую помощь".

Джоунз накрыл Крапптауэра одним из моих армейских одеял.

— Надо же такому случиться, как только у него снова пошло все на лад, — вздохнул он.

— В каком смысле? — поинтересовался я.

— Он снова создал небольшую организацию, — объяснил Джоунз. — Совсем небольшую, но преданную, верную и надежную.

— Как она называется?

— "Железная Гвардия Белых Сынов Американской Конституции", — отчеканил Джоунз. — Крапптауэр обладал истинным дарованием выковывать из обыкновенных юнцов дисциплинированную спаянную силу, — и Джоунз печально покачал головой. — А ребята как его понимали!

— Он любил молодежь, а молодежь любила его, — все еще рыдая, проговорил сквозь слезы отец Кили.

— Вот эпитафия, достойная памятника на его могиле, — одобрил Джоунз. — Он работал с молодежью у меня в подвале. Видели бы вы, как он там все для них оборудовал, для простых пареньков изо всех слоев общества.

— Которые иначе бы попали под влияние улицы и испортили бы себе жизнь, — добавил отец Кили.

— Крапптаузр был одним из самых пылких ваших поклонников, — сказал мне Джоунз.

— Вот как?

— Ни одной вашей передачи не пропустил, когда вы вещали по радио. Попав в тюрьму, первым делом собрал коротковолновый приемник, чтобы по-прежнему вас слушать. И каждый день так и бурлил, пересказывая то, что услышал от вас предыдущим вечером.

Я только хмыкнул в ответ.

— Вы были наш светоч, господин Кэмпбелл, — пылко воскликнул Джоунз. — Да представляете ли вы, как озаряли наш путь сквозь все эти мрачные годы?

— Не-а, — буркнул я.

— Крапптаузр питал надежду, что вы примете пост офицера по воспитанию идеала в "Железной Гвардии", — продолжал Джоунз.

— Я там состою капелланом, — вставил Кили.

— О, кто же, кто же, кто же возглавит теперь "Железную Гвардию"? — воскликнул Джоунз. — У кого достанет мужества подхватить факел из рук павшего?

В дверь громко и резко застучали. Открыв, я увидел на пороге шофера Джоунза, старого сморщенного негра, в желтых глазах которого застыла злоба. Шофер был одет в черную форму с белыми кантами и портупеей, на которой болтался никелированный свисток. На голове его красовалась фуражка Люфтваффе без кокарды, на руках — черные кожаные краги.

Нет, этот старый курчавый негр — совсем не дядя Том. В его походке легко угадывался артрит, но вошел он, заткнув большие пальцы рук за пояс портупеи, выпятив подбородок и не сняв фуражки.

— Все в порядке? — требовательно спросил он Джоунза. — Чё вы тут застряли?

— Не совсем, — ответил Джоунз. — Умер Август Крапп-тауэр.

Черный фюрер Гарлема и бровью не повел.

— Все помирают, — лишь покачал он головой. — Кто же переймет с нас факел, как все помрем?

— Вот и я себя о том же спрашиваю, — вздохнул Джоунз и представил меня Роберту.

— Слыхал за вас, — сказал Роберт, не подавая мне руки, — но вас самих никогда не слухал.

— Что ж, — пожал я плечами, — на всех сразу не угодишь.

— Мы были на разной стороне, — объяснил Роберт.

— Ясно, — сказал я. Я о нем ничего не знал, и, по мне, он мог быть на любой стороне, какой ему угодно.

— Моя сторона была цветная, — объяснил Роберт. — Я был за японцев.

— Угу, — сказал я.

— Вы были нужны нам, а мы вам. — В виду имелась германо-японская ось периода второй мировой войны. — Но все равно оставалось много такого, где наша, так сказать, не могла сговориться.

— Да, пожалуй, так.

— Это я к тому, что вы вроде чёй-то там на цветных клепали.

— Ну, будет, будет, — умиротворяюще вклинился Джоунз. — Что толку в раздорах между своими. Задача в том, чтобы объединяться.

— Я просто хочу сказать ему за то, за что говорю вам, — гнул свое Роберт. — То же, за что я говорю сейчас вам, я повторяю каждое утро этому преподобному жантильмену. Подаю ему горячей каши на завтрак и говорю: "Все одно, цветной народ вспрянет в праведном гневе и захватит весь мир. А белым наконец выйдет крышка!"

— Ну, хорошо, хорошо, Роберт, — Джоунз был весь терпение.

— Цветные заимеют собственную водородную бомбу, — твердил Роберт. — Уже сейчас ее комстрячат. Вот скоро придет черед Японии ею жахнуть. Все остальные цветные предоставят ей честь жахнуть первой цветной бомбой.

— Кого? — поинтересовался я.

— Китай, верней всего.

— Таких же цветных?

— Кто вам сказал, будто китайцы — цветные? — с жалостью посмотрел на меня Роберт.

18: Прекрасная голубая ваза Вернера Нота…

Наконец мы с Хельгой остались одни.

И оробели.

Я-то более чем оробел. Будучи уже весьма в годах и прожив столько лет монахом, я просто боялся подвергать испытанию свои возможности любить. Страхи мои лишь увеличивались тем, как много черт неувядающей юности чудотворно сохранила моя Хельга.

— Что ж, как говорится, узнаем друг друга заново, — сказал я. Изъяснялись мы по-немецки.

— Да, — Хельга отошла к окну, разглядывая патриотические символы, прочерченные мною в оконной пыли. — Какой из них теперь твой, Говард?

— Извини?

— Серп и молот, свастика, звезды и полосы. Что из них тебе по душе?

— Спроси лучше о музыке.

— Что? — не поняла Хельга.

— Спроси, какая мне теперь по душе музыка. У меня есть взгляды на музыку. Политических взглядов у меня нет.

— Ясно. Ну, хорошо, какая музыка тебе по душе теперь?

— "Белое Рождество", — ответил я. — "Белое Рождество" Бинга Кросби.

— Извини, но что это?

— Мое любимое музыкальное произведение. Так его люблю, что держу двадцать шесть пластинок с его записью.

— Вот как? — Хельга смотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Это… это шутка у меня такая приватная, — замялся я.

— О, да?

— Приватная, — повторил я. — Я ведь так долго жил один, что весь стал сугубо приватный. Настолько, что удивляюсь, когда кто-нибудь понимает хоть единственное сказанное мною слово.

— Я пойму, — нежно сказала Хельга. — Дай мне немного времени — совсем немного — и я пойму все, что бы ты ни сказал. Как раньше. — Она пожала плечами. — У меня тоже есть свои собственные приватные шутки…

— С этой минуты, — перебил ее я, — у нас снова будет приватность на двоих. Как раньше.

— Как чудесно!

— Снова Государство двоих.

— Да. Скажи мне…

— Все, что спросишь.

— Я знаю, как погиб отец, но ничего не смогла узнать ни о матери, ни о Рези. Ты что-нибудь знаешь?

— Ровным счетом ничего.

— Когда ты видел их в последний раз?

Подумав, я вспомнил точно, когда в последний раз видел родных Хельги: отца, мать и ее младшую сестру Рези, хорошенькую и большую фантазерку.

— 12 февраля 1945 года.

И я рассказал ей о событиях того дня.

Февраль выдался холодный, мороз пробирал до костей. Украв мотоцикл, я отправился навестить родню жены, семью Вернера Нота, начальника берлинской полиции.

Вернер Нот жил в пригороде, довольно далеко от районов бомбежек. Жил с женой и дочерью в белом, обнесенном стеной доме, напоминавшем своими монолитным приземистым величием гробницу римского патриция. За пять лет тотальной войны в этом доме ни единое оконное стекло не треснуло. Высокие, глубоко посаженные окна южной стороны дома выходили в сад внутреннего двора. Северной стороной дом смотрел на памятники, ломаной линией возвышавшиеся над развалинами Берлина.

Я был в форме. На поясе висел крохотный пистолетик и огромный вычурный парадный кортик. Я редко надевал форму, но имел право ношения ее — голубой с золотым шитьем формы майора Вольного Американского Корпуса.

Вольный Американский Корпус существовал в фантазиях нацистов, фантазиях о боевой части, укомплектованной в основном американскими военнопленными, предназначенной сражаться исключительно на русском фронте. Боевая машина с безупречным духом, воодушевленная преданностью западной цивилизации и ненавистью к монгольским ордам.

Хотя, именуя эту воинскую часть нацистскими бреднями, я впадаю в шизофрению, ибо сам мысль о ее создании и подал, сам разработал униформу и знаки различия, сам сочинил устав, начинавшийся так:

"Я, подобно моим чтимым американским предкам, верю в истинную свободу…"

Не сказал бы, что создание Вольного Американского Корпуса увенчалось грандиозным успехом. Среди американских военнопленных нашлось лишь трое добровольцев. Что с ними сталось — бог весть. По всей вероятности, уже погибли к тому времени, как я собрался навестить тестя, так что из всего личного состава Корпуса оставался в живых один лишь я.

Когда я поехал к Нотам, русские уже стояли всего лишь в двадцати милях от Берлина. Война почти что закончена, решил я, пора кончать и мою шпионскую деятельность. Мундир я надел, чтобы пускать пыль в глаза немцам, попытайся те не дать мне выехать из Берлина. Тючок со штатским костюмом я привязал к багажнику краденого мотоцикла.

Визит к Нотам вовсе не был ни маневром, ни хитростью. Мне искренне хотелось попрощаться с ними. Они отнюдь не были мне безразличны, я жалел их и даже по-своему любил.

Железные ворота огромного белого особняка были распахнуты настежь. Подле них, уперев в бока руки, стоял сам Вернер Нот, надзирая за работой польских и русских рабынь. Рабыни грузили три запряженных лошадьми фургона сундуками и мебелью из дома.

Лошадки были рыжей масти, мелкой монгольской породы — трофеи первых дней русской кампании.

Надсмотрщиком у рабынь был толстый голландец средних лет в потрепанном деловом костюме.

И охранял их высокий старик с однозарядным штуцером времен франко-прусской войны.

На впалой груди старика болтался Железный крест.

Из дома, шаркая, выползла рабыня. В руках у нее была голубая ваза, до того прекрасная, что от нее исходило сияние. Рабыня была обута в матерчатые сабо на деревянной подошве. Безымянное, безвозрастное, бесполое существо в лохмотьях с глазами что устрицы и обмороженным носом в бело-красных пятнах.

Казалось, она вот-вот уронит вазу, просто заснет на ходу, уйдя в себя, и ваза выскользнет из рук.

Осознав опасность, тесть взвился, будто сработала поставленная на взломщика сигнализация. Вопя во весь голос, он призывал Господа сжалиться над ним хоть раз, пробудить здравый смысл хоть раз и хоть раз показать ему, Ноту, хотя бы еще одного толкового и энергичного человека, помимо него самого.

Нот вырвал вазу из рук ошарашенной женщины. На грани слез и не стыдясь этого, он требовал всеобщего восхищения голубой вазой, чуть было не ушедшей из мира из-за тупости и лени.

Обтрепанный голландец, бывший у рабынь за старшего, ринулся к несчастной, слово в слово и вопль в вопль повторяя всю тираду тестя. За ним подтянулся и дряхлый солдат, демонстрируя силу, которую в случае надобности к ней могут применить.

Наказали ее весьма своеобразно. Бить не стали.

Но лишили чести носить какие-либо еще вещи Нота.

Поставили в сторону, в то время как остальным с полным доверием предоставили возможность продолжать перетаскивать сокровища. То есть наказание ее заключалось в том, чтобы выставить последней дурой. Дали, мол, шанс приобщиться к цивилизации, а она его запорола.

— Я приехал попрощаться, — сказал я Ноту.

— Прощай, — ответил Нот.

— Ухожу на фронт.

— Прямо сюда, — показал он на восток. — Без труда дойдешь пешком. За день доберешься, даже если будешь по дороге собирать лютики.

— Может, больше не увидимся, — напомнил я.

— Ну и что?

— Ничего, — пожал я плечами.

— Вот именно, — кивнул Нот. — Ничего, оно и есть ничего.

— Можно спросить, куда вы переезжаете? — осведомился я.

— Я остаюсь. Жена и дочь отправятся к брату под Кёльн.

— Могу я чем-либо помочь?

— Можешь. Пристрели собаку Рези. Ей не выдержать дороги. А мне она не нужна, да и не могу я о ней заботиться и с ней возиться, как она привыкла у Рези. Так что пристрели ее, будь любезен.

— Где она?

— Наверное, в музыкальном салоне вместе с Рези. Рези знает, что собаку решено пристрелить, и мешать тебе не будет.

— Хорошо.

— Эффектная у тебя форма.

— Спасибо.

— Не сочти за бестактность, но каких она войск? — спросил Нот.

Раньше он меня в этой форме никогда не видел.

Я объяснил. И показал эмблему на рукоятке кинжала. Эмблема, выложенная серебром по ореховому дереву, являла Американского орла со свастикой в когтях правой лапы, пожиравшего змею, зажатую в когтях левой. Змея долженствовала изображать международный еврейский коммунизм. Голову орла венчали тринадцать звездочек, символизировавших тринадцать первоначальных американских колоний. Эскиз эмблемы набросал я сам, но, поскольку рисую неважно, вместо пятиконечных звезд США нарисовал шестиконечные звезды Давида. Серебряных дел мастер скрупулезно воспроизвел мои звезды, ничего не меняя, зато изрядно потрудился, приводя в божеский вид орла.

Вот на звезды мой тесть и обратил внимание.

— Они — символ тринадцати евреев в кабинете Франклина Рузвельта, — заметил Нот.

— Остроумно сказано, — оценил я.

— А все думают, у немцев нет чувства юмора, — сказал Нот.

— Германия — самая непонятая в мире страна, — ответил я.

— Ты — один из очень немногих иностранцев, сумевших нас понять.

— Надеюсь, я заслужил этот комплимент, — ответил я.

— И с большим трудом. Ты разбил мне сердце, женившись на моей дочери. Я мечтал иметь зятем немецкого солдата.

— Что ж, извините.

— Ты сделал ее счастливой.

— Надеюсь, что да.

— И я возненавидел тебя еще больше. Счастье на войне неуместно.

— Что ж, извините, — повторил я.

— Из-за того, что я так тебя ненавидел, я стал изучать тебя, — продолжал Нот. — Ловил каждое твое слово. Ни одной передачи не пропустил.

— А я и не знал.

— Всего никто не знает, — ответил Нот. — Вот ты, например, мог знать, что чуть ли не до настоящей секунды ничто не обрадовало бы меня больше, чем возможность уличить тебя в шпионаже и подвести под расстрел?

— Нет, не мог, — согласился я.

— А знаешь, почему мне теперь безразлично, шпионил ты или нет? Вот признайся ты мне сейчас, что шпионил, и мы по-прежнему будем продолжать разговаривать как ни в чем ни бывало, вот как сейчас разговариваем. И я дал бы тебе спокойно уйти — куда там шпионы после войны уходят. А почему, знаешь? — повторил он вопрос.

— Нет, — ответил я.

— Потому, что ты нипочем не мог работать на врага лучше, чем работал на нас, — объяснил Нот. — Потому, что я осознал: почти все мои нынешние убеждения, те самые, которые избавляют меня от стыда за все, сказанное и сделанное мною в бытность мою нацистом, я почерпнул не у Гитлера, и не у Геббельса, и не у Гиммлера, а — у тебя! — Нот взял меня за руку. — Ты, один лишь ты удержал меня от вывода, что Германия сошла с ума.

Резко отвернувшись, Вернер Нот оставил меня и подошел к пучеглазой женщине, чуть было не уронившей голубую вазу. Она так и стояла у стены, где приказали, оцепенело изображая наказанную тупицу.

Нот встряхнул ее за плечи, надеясь вытрясти из нее хоть крупицу разума. И показал на другую рабыню, которая несла вырезанную из дуба уродливую китайскую собаку. Несла осторожно, словно грудного младенца.

— Вот, видишь? — спросил Вернер Нот тупицу. Нет, у него и в мыслях не было над ней измываться. Он лишь стремился воспитать из нее более осмысленное, более полезное существо. Несмотря на всю ее тупость. — Видишь, да? — спросил он снова, спросил проникновенно, умоляюще, от души стараясь помочь. — Вот как обращаются с ценными вещами.

19: Маленькая Рези Нот…

Пройдя в музыкальный салон пустеющего дома Вернера Нота, я застал там маленькую Рези с собакой.

Маленькой Рези было тогда десять лет. Она свернулась клубочком в глубоком кресле с подголовником подле окна. Окно выходило не на развалины Берлина, а в сад внутреннего дворика, на покрытые кружевным инеем верхушки деревьев.

Дом не топили. И Рези укуталась в пальто и шарф натянула толстые шерстяные чулки. Уложенный чемоданчик стоял рядом. Рези была готова к отъезду, как только погрузят фургоны.

Сняв перчатки, она аккуратно сложила их на подлокотнике кресла. Перчатки она сняла, чтобы удобнее было ласкать лежавшую у нее на коленях таксу, на скудном военном пайке облысевшую и отекшую так, что почти не могла двигаться.

Она была похожа на какую-то первобытную амфибию, предназначенную возиться в тине. Когда Рези гладила ее, карие глаза таксы загорались слепым экстазом. Жила она лишь ощущениями, рождаемыми медленными движениями кончиков пальцев по ее шкуре.

Я плохо знал Рези. Однажды, в самом начале войны, она заставила мою кровь застыть в жилах, шепеляво назвав меня американским шпионом. С тех пор я старался как можно реже попадаться этому ребеночку на глаза. Сейчас, войдя в музыкальный салон, я с изумлением заметил, до чего она становится похожей на мою Хельгу.

— Рези… — начал я.

— Знаю, — ответила она, даже не обернувшись. — Пора убивать собаку.

— Не очень-то мне хочется это делать, — промямлил я.

— Но ты сделаешь, или перепоручишь кому-то другому? — перебила меня Рези.

— Твой отец попросил меня.

Рези взглянула на меня наконец.

— Ты теперь солдат.

— Да.

— Неужели ты надел форму специально, чтобы убить собаку?

— Я ухожу на фронт. Просто заехал проститься.

— На какой фронт?

— На русский.

— Тебя убьют.

— Может, да, а может — нет.

— Все, кто еще жив, скоро умрут. — Казалось, это мало ее волновало.

— Ну, не все, — возразил я.

— Я умру, — сказала Рези.

— Надеюсь, что нет. Надеюсь, что у тебя все будет в порядке, — сказал я.

— Больно не будет, — продолжала Рези. — Просто, раз — и нет меня больше. — Она столкнула собаку с колен.

Та шлепнулась на пол, безразличная ко всему, как Knackwurst[5].

— Забери ее, — попросила Рези. — Я ее все равно никогда особенно не любила. Жалела просто.

Я взял собаку на руки.

— Ей лучше умереть, чем жить, — добавила Рези.

— Пожалуй, ты права.

— И мне лучше умереть.

— В это я ни за что не поверю.

— Хочешь, я тебе что-то скажу? — спросила Рези.

— Конечно.

— Поскольку всем все равно вот-вот помирать, могу признаться, что люблю тебя.

— Я очень тронут, — сказал я.

— По-настоящему люблю. Как я завидовала Хельге, когда она была жива, и вы приезжали вместе! А когда Хельга погибла, я так мечтала, что вырасту, выйду за тебя замуж, стану знаменитой актрисой, а ты будешь писать для меня пьесы.

— Я просто польщен.

— Ерунда это все, — сказала Рези. — Все ерунда. Иди, убивай собаку.

Поклонившись, я вышел за дверь, забрав с собой таксу. Отнес ее в сад, положил на сугроб и вытащил свой пистолетик.

За мной наблюдали трое.

Рези, которая стояла теперь у окна музыкального салона.

Дряхлый солдат, который должен был караулить польских и русских рабынь.

И моя теща, Ева Нот. Ева Нот стояла у окна на втором этаже. Подобно таксе Рези, Ева Нот тоже отекла от скудной военной кормежки. Эта бедолага, которую немилосердное время превратило в сардельку, стояла навытяжку у окна, считая, видимо, казнь собаки церемонией, не лишенной известного достоинства.

Я выстрелил таксе в затылок. Выстрел у моего пистолетика вышел несерьезный, игрушечный какой-то, словно хлопок пистонного пугача.

Такса умерла, даже не дернувшись.

Старик-солдат подошел ближе, движимый профессиональным любопытством к результатам, коих можно было от подобного пистолетика ожидать. Перевернув трупик носком сапога, он нашел в снегу пулю и пробормотал что-то рассудительно, будто я совершил нечто весьма интересное и поучительное. И пошел рассказывать о всех виденных им и известных понаслышке ранах, о всех способах делать дырки в живой когда-то плоти.

— Хоронить будете? — спросил он меня.

— Да надо бы, наверное, — ответил я.

— А не похороните, так кто-нибудь съест.

20: Женщины вещают Вешателя Берлина…

Лишь недавно?где-то в 1958 или 1959 году, я узнал, как погиб мой тесть. То, что его нет в живых, я знал и раньше, это установило сыскное агентство, которое я нанимал искать Хельгу.

Подробности же его гибели я узнал случайно в парикмахерской в Гринич Вилидж, где в ожидании своей очереди листал журнал для девушек, восхищаясь тем, как созданы женщины. Вынесенная на обложку заглавная статья номера называлась: "Женщины вешают Вешателя Берлина". Мне и в голову не пришло, что статья может иметь отношение к моему тестю. Вешать — это было не по его части. Я раскрыл журнал на первой странице заглавной статьи.

И долго разглядывал смазанную фотографию Вернера Нота, повешенного на яблоне, даже и не подозревая, кто был повешенный. Я всматривался в лица окружавших яблоню людей. В основном — женщины. Безликие, бесформенные оборванки.

Интереса ради я начал подсчитывать неточности в заголовке на обложке. Во-первых, женщины практически в повешении не участвовали — этим занимались трое изможденных мужчин. Во-вторых, на обложке приговоренного вешали красавицы, а на фотографии — нет. У женщин на обложке были груди — что спелые дыни, бедра — что конский хомут, а лохмотья казались соблазнительно изодранными ночными сорочками от модного портного. А на фотографии женщины смотрелись не лучше, чем полосатая зубатка, обернутая в матрасную обивку.

И тут, не успев еще даже прочесть первых строк, я начал смутно узнавать очертания разрушенного дома на заднем плане, и на меня накатилась дурнота. За спиной палача, словно пеньки от выбитых из челюсти зубов, вырисовывались руины — все, что осталось от дома Вернера Нота, где росла добропорядочной немкой моя Хельга, где я простился с десятилетней нигилисткой по имени Рези.

Я прочел статью.

Статью написал некий Иэн Уэстлейк, и написал хорошо. Уэстлейк, освобожденный из плена англичанин, оказался очевидцем казни вскоре после того, как его освободили русские. Он же сделал и снимок.

Нота, писал Уэстлейк, повесили на яблоне в его же саду размещенные поблизости рабыни, в основном — польки и русские. Но Уэстлейк моего тестя "Вешателем Берлина" не называл.

Он попытался выяснить, в совершении каких именно преступлений был повинен Нот, и пришел к выводу, что Нот был не хуже и не лучше любого другого начальника полиции большого города.

"Террор и пытки были епархией иных ведомств немецкой полиции, — писал Уэстлейк. — Областью же деятельности Вернера Нота оставалось то, что в любом большом городе считалось бы обычной охраной правопорядка. Руководимая им служба являлась заклятым врагом пьяниц, воров, убийц, насильников, грабителей, аферистов, проституток и иных нарушителей общественного порядка. Так же она прилагала все усилия для обеспечения нормального уличного движения в городе".

"Основная провинность Нота заключалась в том, — писал Уэстлейк, — что он передавал людей, подозреваемых в нарушениях закона и совершении преступлений, в систему судов и пенитенциарных заведений, носившую безумный характер. Нот всеми силами стремился отличить невинных от виновных, опираясь на новейшие методы полицейской службы, но те, кому он передавал арестованных, подобных различий не ведали. Сам факт лишения свободы — судом ли или без суда — делал человека преступником. А с заключенными способ один: унижать, изматывать и убивать".

Рабыни, повесившие Нота, продолжал Уэстлейк, толком и не знали, кто он, — просто какая-то шишка, и все. Они и повесили его потому, что очень хотелось повесить какую-нибудь шишку.

По словам Уэстлейка, дом Нота разрушил огонь русской артиллерии. Сохранилась лишь одна комната сзади, в которой и продолжал жить Нот. Уэстлейк осмотрел эту комнату. Там оказались лишь кровать, стол и подсвечник. И на столе обрамленные фотографии Хельги, Рези и жены Нота.

И книга. Немецкий перевод "Размышлений" Марка Аврелия.

Как такой убогий журнальчик приобрел такую отличную статью? Редакция не сомневалась, что читатель клюнет на описание самого процесса казни.

Мой тесть стоял на табуретке высотой дюйма четыре. На шею ему накинули петлю, конец веревки захлестнули за сук цветущей яблони. А затем вышибли табуретку у него из-под ног. Чтоб он подрыгался, пока петля его не задушит.

Здорово?

Он приходил в себя восемь раз. А вешали его девять.

И лишь на девятый раз его покинули остатки мужества и достоинства. Лишь на девятый раз в нем проснулся испуганный мучениями ребенок.

"За то, что он показал это, — писал Уэстлейк, — Нот был вознагражден тем, чего жаждал больше всего на едете. Он был вознагражден смертью. Умер он с эрекцией, и ноги у него были босы".

Я перевернул страницу посмотреть, есть ли там еще что-нибудь. Оказалось, есть, только уже другое. На весь разворот снимок хорошенькой дамочки, раздвинувшей ноги и высунувшей язык.

Парикмахер стряхнул волосы клиента с салфетки, которую теперь повяжет мне.

— Следующий, — крикнул мне парикмахер.

21: Мой лучший друг…

Я говорил уже, что заезжал к Ноту попрощаться на ворованном мотоцикле. Сейчас объясню.

Я его не то чтобы украл, но позаимствовал без отдачи у Хайнца Шилдкнехта, партнера по пинг-понгу и самого близкого моего друга в Германии.

Мы пили вместе и часто беседовали за полночь, особенно после того, как оба потеряли жен.

— Я чувствую, что могу сказать тебе все — абсолютно все, — признался мне Хайнц как-то ночью ближе к концу войны.

— А я — тебе, Хайнц, — ответил я.

— Все, что у меня есть, — твое.

— Все, что у меня есть, — твое, Хайнц, — ответил я.

Имущества-то у нас у обоих было кот наплакал. Дома не было ни у него, ни у меня. Вся недвижимость и мебель погибли в бомбежках. Часы, машинка и велосипед — вот практически все, что у меня осталось. А Хайнц давно сменял на сигареты и часы, и машинку, и даже обручальное кольцо. Одно лишь у него осталось в этой юдоли печали — мотоцикл. Не считая, конечно, моей дружбы да рубахи на спине.

— Случись что с мотоциклом, — говорил он, — и я — нищий. — Хайнц оглянулся проверить, не подслушивает ли кто. — Открою тебе страшную тайну.

— Лучше не надо, если тебе не хочется, — запротестовал я.

— Хочется, — возразил Хайнц. — Ты — единственный, кому я могу доверить даже самое ужасное. А то, что я тебе скажу, — ужасно.

Мы с Хайнцем пили и болтали в доте подле общежития, в котором оба ночевали. Дот построили совсем недавно для обороны Берлина, строили рабы. Ни гарнизона, ни вооружения в дот еще не поставили — настолько близко русские еще не подошли.

Между мной и Хайнцем стояли бутылка и свеча. Хайнц поведал мне свою ужасную тайну. Он был пьян.

— Говард, — исповедовался он, — я люблю мотоцикл больше, чем любил жену.

— Я хочу тебе быть другом и хочу верить каждому твоему слову, Хайнц, — ответил я, — но поверить в это отказываюсь. Забудем, что я это слышал, потому что этого не может быть.

— Нет, — стоял на своем Хайнц, — пришло одно из тех редчайших мгновений, когда человек говорит правду. Люди ведь редко говорят правду, но сейчас я именно правду и говорю. Если ты действительно настоящий друг, каким я тебя считаю, ты окажешь честь настоящему другу, каким себя считаю я, поверив ему.

— Хорошо, — согласился я.

По щекам Хайнца покатились слезы.

— Я продал ее драгоценности, ее любимую мебель, даже ее мясной паек — и все для того, чтобы покупать себе сигареты.

— Всем нам есть чего стыдиться.

— Я не бросил курить ради нее, — продолжал Хайнц.

— Все мы страдаем дурными привычками.

— Когда в наш дом попала бомба, убившая жену, у меня не осталось ничего, кроме мотоцикла. На черном рынке мне за него предложили четыре тысячи сигарет.

— Я знаю, — ответил я. Хайнц рассказывал мне эту историю каждый раз, как напивался.

— И я тут же бросил курить, — всхлипнул Хайнц. — Вот как сильно я люблю мотоцикл.

— Все мы цепляемся за какой-нибудь якорь, — вздохнул я.

— Не за то мы цепляемся, за что надо, — возразил Хайнц, — и цепляемся слишком поздно. Знаешь, во что единственное я верю из всего того, во что верить можно?

— Во что?

— В то, что все обезумели. И в любую минуту готовы на что угодно. И упаси боже искать причины.

Что же до того, что представляла собой жена Хайнца, то я знал ее довольно поверхностно, хотя общался с ней часто. Познакомиться с ней ближе было затруднительным, поскольку она без умолку болтала, и всегда об одном и том же: о людях, добившихся успеха, увидевших возможности и не упустивших их, о людях, сумевших, в отличие ст ее мужа, добиться богатства и знатности.

— Вот взять молодого Курта Эренца, — трещала она. — В двадцать шесть лет — уже полковник СС! А его брату Генриху никак не больше тридцати четырех, а у него под началом восемнадцать тысяч иностранных рабочих, и все строят противотанковые ловушки. Говорят, Генрих самый крупный в мире специалист по противотанковым ловушкам, а я ведь с ним танцевала когда-то!

И вот так без остановки, пока бедняга Хайнц накуривался до одури на заднем плане. Мне же она напрочь отшибла способность воспринимать рассказы о чьих-либо успехах. Ведь люди, с ее точки зрения преуспевшие в сем отважном новом мире, вознаграждались за высокий профессионализм в сеянии рабства? смерти и разрушений. По-моему же, достижения человека в этой области никак успехом не назовешь.

По мере того как приближался конец войны, мы с Хайнцем лишились возможности продолжать наши попойки в доте. В нем теперь установили восьмидесятимиллиметровую пушку, расчет которой состоял из пятнадцати- и шестнадцатилетних подростков. Вот было бы о чем поговорить покойнице — жене Хайнца. Неслыханный успех — совсем сопляки, а уже во взрослых мундирах и в собственном смертельном капкане при всей амуниции.

Так что пришлось нам с Хайнцем продолжать задушевные беседы прямо в общежитии — манеже для верховой езды, битком набитом чиновным людом, оставшимся после бомбежки без крова и спавшим теперь здесь на соломенных матрацах. Бутылку мы тщательно прятали от посторонних глаз, чтобы не пришлось с кем-нибудь делиться.

— Ты мне и вправду друг, Хайнц? — спросил я его как-то ночью.

— И ты еще спрашиваешь! — уязвленно ответил Хайнц.

— У меня к тебе есть просьба. Очень большая просьба. Не знаю даже, имею ли я право обращаться с ней.

— Я настаиваю на этом, — заявил Хайнц.

— Одолжи мне завтра мотоцикл. Я хочу проведать родню.

— Бери, — без секундного колебания, без малейшего принуждения ответил Хайнц.

Так я наутро и сделал.

Выехали мы вместе: я — на мотоцикле Хайнца, Хайнц — на моем велосипеде.

Нажав стартер и дав газу, я укатил, обдав на прощание улыбавшегося мне вслед лучшего друга сизым облачком дыма из выхлопной трубы.

— И помчался — тр-ц-ц-ум, пф-пф, — гру-у-ум!

А Хайнц больше никогда не видел, ни своего мотоцикла, ни своего лучшего друга.

Хотя Хайнц был не бог весть какой военный преступник, я все же попросил Институт документации военных преступлений навести о нем справки. Институт порадовал меня сообщением, что ныне Хайнц осел в Ирландии, где устроился главным управляющим у барона Ульриха Вертера фон Швефельбада. Барон Швефельбад купил после войны огромное поместье в Ирландии.

По словам сотрудников Института, Хайнц стал признанным специалистом по смерти Гитлера, поскольку ему случилось забрести в бункер, где догорал уже обуглившийся, но еще узнаваемый труп фюрера.

Эй, Хайнц, привет тебе, если ты это читаешь.

Я был глубоко к тебе привязан — насколько я вообще способен быть привязан к кому-либо.

Поцелуй там за меня камень в Бларни[6].

Что ты искал в бункере Гитлера? Свой мотоцикл и своего лучшего друга?

22: Содержимое старого сундука…

— Вот что, — обратился я к моей Хельге тогда в Гринич Вилидж, рассказав ей то немногое, что знал о ее матери, отце и сестре, — на этом чердаке любовного гнездышка даже на одну ночь не свить. Возьмем такси, поедем куда-нибудь в гостиницу. А завтра выкинем все это барахло и купим новехонькую мебель. И обзаведемся настоящим домом.

— Мне и здесь хорошо, — отвечала Хельга.

— Завтра, — продолжал я, — купим кровать, как наша старая, — две мили длиной и три шириной и с изголовьем, как восход солнца в Италии. Помнишь ее? О боже, да помнишь ли ты ее?

— Да, — сказала она.

— Сегодня — в гостинице, а завтра — в такой же кровати, как та.

— Мы уже уходим? — спросила Хельга.

— Как скажешь.

— Можно, я сначала покажу тебе свои подарки? — спросила она.

— Какие подарки?

— Подарки тебе.

— Ты — мой подарок. Чего же мне еще желать?

— Надеюсь, этому ты обрадуешься тоже, — Хельга возилась с замками чемодана. Она открыла крышку, и я увидел, что он доверху набит рукописями. Это и был ее подарок мне — собрание моих сочинений. Собрание моих серьезных работ, едва ли не каждое слово, рожденное в сердечных муках мною, тем, былым Говардом У.Кэмпбеллом-младшим. Стихи, рассказы, пьесы, письма, неопубликованная книга — собрание самого себя, еще жизнерадостного, свободного и юного, совсем юного.

— Какое странное они у меня вызывают чувство, — сказал я.

— Мне не следовало привозить их?

— Сам не знаю. Ведь эти листки и были мною когда-то. — Я достал из чемодана рукопись книги, эксцентричного экспериментального произведения, именуемого "Мемуарами Казановы-Однолюба". — Вот это надо было сжечь.

— Скорее я дала бы сжечь свою правую руку, — возразила она.

Отложив рукопись книги в сторону, я вытащил стопку стихов.

— Что знает о моей жизни сей юный незнакомец? — спросил я и прочел вслух стихи. Стихи, написанные по-немецки:

Kuhl und hell der Sonnenaufgang,

Leis und suss der Glocke Klang.

Ein Magdlein hold, Krug in der Hand,

Sitzt an des tiefen Brunnens Rand.

Что это значит? В вольном переводе:

Рассеет холодный, ясный.

Колокол плавно звучит.

Девушка с кувшином.

Прохладный ручей журчит.

Я прочел это стихотворение вслух. Затем еще одно. Я был и остался очень плохим стихотворцем. Нет, восхищаться в моих стихах нечем. То, что я прочитал дальше, было, по-моему, предпоследним стихотворением, написанным мною в жизни. Датировалось оно 1937 годом и называлось "Gedanken uber unseren Abstand vom Zeitgeschehen", что приблизительно соответствует английскому "Размышления о неучастии в текущих событиях".

Звучало оно так:

Eine machtige Dampfwalze naht

Und schwarzt der Sonne Pfad,

Rollt uber geduckte Menschen dahin.

Will keiner ihr entfliehn.

Mein Lieb und ich schaun starren Blickes

Das Ratsel dieses Blutgeschickes.

"Kommt mit herab", die Menschheit schreit,

"Die Walze ist die Geschichte der Zeitl"

Mein Lieb und ich gehn auf die Flucht,

Wo keine Dampfwalze uns sucht,

Und leben auf den Bergeshohen,

Getrennt vom schwarzen Zeitgeschehen.

Sollen wir bleiben mit den andern zu sterben?

Doch’nein, wir zwei wollen nicht verderben!

Nun ist's vorbei! — Wir sehn mit Erbleichen

Die Opfer der Walze, verfaulte Leichen.

А в переводе?

Огромный паровой каток

Все небо нам закрыл.

Никто ни шагу за порог.

Остался там, где был.

Лишь мы с любимой

Не поймем кошмарной аллегории,

Но вот и нам кричат:

"Ни с места! На нас

Идет история".

С любимой ноги унесли

На горную вершину.

Оттуда лишь взирали мы

На грозную махину.

Но, может, это был наш долг

лечь под каток истории?

Признаться, мы с ней не сочли,

Что это было б здорово.

Мы вниз спустились посмотреть,

Когда прошла махина.

О, Господи, ну и душок

Остался мертвечины!

— Откуда? — спросил я Хельгу. — Откуда это у тебя?

— Очутившись в Западном Берлине, я отправилась в театр узнать, сохранился ли театр, сохранился хоть кто-нибудь знакомый, слышал ли кто-нибудь хоть что-то о тебе. — Не было нужды объяснять, о каком театре говорила Хельга. Речь шла о маленьком театрике в Берлине, где шли мои пьесы, в которых она так часто блистала в главных ролях.

— Простоял почти всю войну, — кивнул я. — И до сих пор сохранился?

— Да, — ответила она. — Но о тебе никто ничего не знал. Лишь когда я объяснила, кем ты был для этого театра, кто-то вспомнил, что видел на антресолях сундучок с твоей фамилией.

Я провел рукою по рукописям. А в сундучке лежали они — теперь я вспомнил сундук, вспомнил, как упаковал его и запер в самом начале войны, вспомнил, как подумал тогда, что в этот сундучок, словно в гроб, лег юноша, которым я никогда уже не стану.

— У тебя сохранились копии?

— Нет, — ответил я. — Ни единого клочка.

— Ты больше не пишешь?

— Ничего больше не нашлось такого, что мне хотелось бы сказать.

— После всего, что ты видел и пережил, дорогой?

— Именно после всего, что я видел и пережил, я и не могу, черт побери, почти что ничего сказать. Я потерял дар осмысленной речи. Обращаюсь к миру с какой-то тарабарщиной, и он отвечает мне тем же.

— Я нашла там еще одно стихотворение. Наверное, твое самое последнее. Ты записал его карандашом для бровей на внутренней стороне крышки.

— Вот как?

И Хельга прочитала его наизусть:

Hier liegt Howard Campbells Geist geborgen,

frei von des Korpers qualenden Sorgen.

Sein leerer Leib durchstreift die Welt,

und kargen Lohn dafiir erhalt.

Triffst du die beiden getrennt allerwarts

verbrenn den Leib, doch schone dies, sein Herz.

А в переводе?

Здесь покоится жизни Говарда Кэмпбелла главное дело.

То есть душа его, освобожденная от суетного бренного тела.

Телу, с душой разлученному, на белом свете неймется.

Мается, бродит оно и получает то, что ему достается.

Если же Кэмпбелла тело с душой никогда не сольется,

Похороните его. А сердце — храните. Пусть здесь остается.

Раздался стук в дверь.

Это ко мне стучался Джордж Крафт, и я открыл ему.

Крафта всего трясло, оттого что пропала его трубка из кукурузного початка. Я впервые видел его без трубки и впервые понял, какое умиротворяющее действие она на него оказывала. Он так испереживался, что только не скулил.

— Кто-то взял ее, или засунул куда-то, или… Просто ума не приложу, кому понадобилось ее прятать, — ныл Крафт, явно рассчитывая, что мы с Хельгой разделим его горе, считая его важнейшим событием дня.

Он был просто невыносим.

— Кому потребовалось брать ее? Кому она нужна? — продолжал он, то всплескивая руками, то заламывая их, моргая, принюхиваясь и всем видом напоминая наркомана, страдающего синдромом наркотического похмелья, хотя в жизни ничего, кроме пропавшей трубки, не курил. — Нет, вот ты мне скажи, ну кому могла потребоваться моя трубка?

— Не знаю, Джордж, — раздраженно буркнул я. — Если найдем, сообщим.

— Можно, я сам поищу? — гнул свое Крафт.

— Да ради бога!

И Крафт перевернул всю комнату вверх дном, заглянул во все горшки и кастрюли, хлопал дверьми всех шкафов, гремел кочергой под всеми батареями.

Его поведение вдруг сблизило нас с Хельгой, внезапно подтолкнув к былой простоте и естественности отношений, которую иначе, наверное, долго пришлось бы налаживать.

Мы стояли бок о бок, оба недовольные этим вторжением в наше государство двоих.

— Что, такая ценная была трубка? — спросил я.

— Для меня — да!

— Купи другую.

— Но мне нужна именно эта! Я привык к ней. И хочу найти ее, — с этими словами Крафт полез в хлебницу.

— Не могли санитары прихватить ее?

— С какой бы стати?

— Может, думали, что это — трубка покойника, — предположил я. — И сунули ее ему в карман.

— Точно! — завопил Крафт, пулей вылетая из двери.

23: Глава шестьсот сорок третья…

Как я уже говорил, в чемодане у Хельги оказалась моя книга. В рукописи. Для печатания я ее никогда не предназначал. Считал ее непечатной. Ну разве что для любителей порнографии.

Называлась она "Записки Казановы-Однолюба". И повествовала о моих победах над бесчисленным множеством женщин, коими бывала моя жена, моя Хельга. Книга аналитичная и одержимая. Даже, говорят, безумная. Дневник, описывающий нашу эротическую жизнь день за днем на протяжении первых двух лет войны, оставляя за рамками все остальное. Абсолютно все. В книге нет ни единого слова, по которому можно определить век или регион ее происхождения.

Есть многогранный и многоликий мужчина. И многогранная и многоликая женщина. В начальных эпизодах набросками прорисовано место действия, но в дальнейшем нет и этого.

Хельга знала, что я веду такой необычный дневник. А для меня он служил одним из многих приемов, способствовавших неослабевающему чувству сексуального наслаждения друг другом.

Книга явилась не только дневником эксперимента, но и частью эксперимента, дневником которого служила: эксперимента, намеренно предпринятого мужчиной и женщиной с целью беспредельно волновать друг друга сексуально — с целью куда более глубокой.

С целью слиться друг с другом душою и телом, стать достаточной причиной для существования, даже если никакого другого удовлетворения жизнь не оставит.

По-моему, я метко подобрал эпиграф к своей книге.

Это четверостишие Уильяма Блейка, именуемое "Ответ на вопрос".

Чем женщина дарит мужчине счастье?

Лишь обещаньем удовлетворенной страсти.

Чем женщине дарит мужчина счастье?

Лишь обещаньем удовлетворенной страсти.

Здесь вполне уместно привести последнюю главу записок, главу шестьсот сорок третью, описывающую ночь, проведенную в нью-йоркской гостинице с Хельгой после столь долгой разлуки.

Оставляю на волю вкуса и утонченности редактора заменить отточиями места, способные показаться нескромными.

"Записки Казановы-Однолюба, глава 643".

Между нами лежали шестнадцать лет разлуки. Первый прилив желания этой ночью я ощутил в кончиках пальцев. Другие части тела… ублаженные позже, ублажались ритуально, глубоко до… клинически безупречно. Ни одна часть моего тела и, я уверен, тела моей жены не могла пожаловаться на недостаток внимания, недостаточную вовлеченность… или поверхностное отношение. Но наивысшее наслаждение в ту ночь познали кончики моих пальцев…

Это отнюдь не значит, что ощутил себя… стариком, вынужденным выкладываться в любовной прелюдии, поскольку удовлетворить женщину… уже не может. Напротив, я был… пылок, как семнадцатилетний юнец со своею… девушкой…

И преисполнен ощущения чуда.

Чудо явилось в кончики моих пальцев. Спокойные, вдумчивые, изобретательные, эти… разведчики, эти… стратеги, эти… первопроходцы, эти… застрельщики растекались по всей… территории.

И приносили славные вести.

Той ночью моя жена была… рабыней, легшей в постель с…императором. Казалось, ее поразила немота, казалось, она ни слова не знает на моем языке. Но как же, однако, была она красноречива! Как глаза ее и дыхание ее выражали то, что должны выражать, не могли не выражать…

И как проста, как благословенно знакома была повесть, рассказанная ее… телом!.. Словно дуновение ветра рассказывало о ветре, словно запах розы рассказывал о розе…

Вслед за моими тонкими, чуткими и нежными пальцами пришли другие члены, жадные и настойчивые инструменты наслаждения, не знающие ни памяти, ни манер, ни терпения. И моя рабыня приняла их также жадно… пока сама даже Мать-Природа, которая и предъявляет нам требования столь невероятные, не могла просить большего. Сама Мать-Природа… объявила конец игре…

Мы разжали объятия…

И в первый раз членораздельно заговорили друг с другом с той минуты, как легли в постель.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй, ответил я.

— Добро пожаловать домой, — сказала она.

Конец главы шестьсот сорок третьей.

Поутру небо над городом было ясным, ярким и твердым, словно зачарованный купол, который рассыпется вдребезги, если постучать по нему, или зазвенит, как огромный стеклянный колокол.

Мы с моей Хельгой бодро вышли из двери гостиницы на улицу. Я щедро одарял мою Хельгу предупредительностью и заботливым вниманием, а моя Хельга не менее изысканно изъявляла признательность и уважение. Мы провели великолепную ночь.

Сейчас я был не в списанном армейском, а в одежде, на которую сменил мундир Вольного Американского Корпуса, когда бежал из Берлина, и в которой меня задержали: костюм из синего сержа и пальто с меховым воротником, как у импресарио. А еще мне взбрело в голову обзавестись тростью, и чего я только с нею ни выделывал: то имитировал вычурные приемы строевой подготовки с оружием, то выкрутасы Чарли Чаплина, то метким ударом отправлял какой-нибудь огрызок в проем канализационной решетки.

Тем временем ладошка моей Хельги покоилась на моей свободной левой руке, и достаточно было прикосновения ее пальчиков, чтобы ямка меж моим локтем и основанием мышц отзывалась беспредельным эротическим возбуждением.

Мы шли покупать кровать — такую же, как была у нас в Берлине.

Но все магазины оказались закрыты. Хотя было отнюдь не воскресенье, и праздника никакого я припомнить не мог. Мы вышли на Пятую авеню. Кругом, насколько видел глаз, висели американские флаги.

— Господи ты боже мой, — вырвалось у меня ошеломленно.

— По какому это случаю? — спросила Хельга.

— Может, войну вчера кому объявили, — пожал я плечами.

Пальцы Хельги непроизвольно сжались у меня на локте.

— Ты ведь не всерьез, правда? — Она-то подобной возможности всерьез не исключала.

— Нет, я пошутил, видно, праздник какой-то.

— А какой?

Мне по-прежнему на ум ничего не приходило.

— Как твой гид по нашей чудесной стране, я должен бы объяснить тебе глубочайшее значение сего великого дня жизни нашего народа, да ничего на ум не приходит.

— Совсем ничего?

— Не более чем тебе. Бог его знает, что происходит. Может, принц из Камбоджи приехал.

Одетый в ливрею негр подметал тротуар перед входом в дом. Его голубая с золотом ливрея как две капли воды походила на мундир Вольного Американского Корпуса, вплоть до такой детали, как бледно-лиловый кант на брюках. Нашивка над клапаном нагрудного кармана возвещала название многоквартирного дома, в котором негр работал: "Лесной Дом", хотя единственным деревцем поблизости был перевязанный и взятый в железную клетку саженец.

Я спросил негра, что сегодня за день.

Оказалось — День Ветерана.

— А число сегодня какое? — поинтересовался я.

— Одиннадцатое ноября, сэр, — отвечал тот.

— Так ведь одиннадцатое ноября — День Перемирия, а вовсе не Ветерана.

— Где же это вы были? — отвечал тот. — Уже сколько лет, как все поменялось.

— День Ветерана, — объяснил я Хельге, когда мы пошли дальше. — Раньше был День Перемирия, теперь — Ветерана.

— Ты расстроен?

— А, такая типичная дешевка, — махнул я рукой. — Это же был день памяти павших в первую мировую войну. Но живым никак не сдержать свои загребущие ручонки, все хочется примазаться к славе мертвых. Это так типично! Каждый раз, стоит в нашей стране появиться хоть чему-то, по-настоящему достойному, как его обязательно разорвут в клочья и швырнут толпе.

— Ты что, ненавидишь Америку? — спросила Хельга.

— Ненавидеть ее было бы так же глупо, как и любить. Я вообще не способен воспринимать ее эмоционально, ибо недвижимость меня не возбуждает. Несомненно, здесь сказывается моя ущербность, но я не способен воспринимать мир, разделенный границами. Эти воображаемые линии так же нереальны для меня, как эльфы и феи. И не верится, будто они разделяют конец и начало чего-то такого, что действительно важно для человеческой души. Порок и добродетель, боль и радость гуляют через границы, как хотят.

— Ты так изменился, — вздохнула Хельга.

— Мировой войне должно менять людей, — ответил я. — А то на что же рна нужна иначе?

— Но вдруг ты изменился настолько, что уже и не любишь меня? А может, я настолько изменилась…

— Как тебе это в голову взбрело? После такой-то ночи?

— Мы ведь даже ни о чем не поговорили… — сказала она.

— А о чем говорить? Что бы ты ни сказала, я все равно не стану любить тебя ни больше, ни меньше. Наша любовь слишком глубока для слов. Это — любовь душ.

— Ах, как это прекрасно, — вздохнула она. — Если это правда, конечно. — И свела ладони вместе, но не касаясь ими друг друга. — Любовь наших душ.

— Любовь все вынесет, — заявил я.

— И сейчас твоя душа влюблена в мою?

— Естественно.

— И это чувство тебя не обманывает? Ты не можешь ошибиться?

— Никоим образом, — отрезал я.

— Любви не убудет, что бы я ни сказала?

— Абсолютно.

Что ж. Я должна сказать тебе кое-что, в чем до сих пор боялась признаться. Но теперь не боюсь больше.

— Валяй, говори! — весело ответил я.

— Я не Хельга, — сказала она. — Я — Рези. Ее младшая сестра.

24: Казанова-Многолюб…

Выслушав это, я завел Рези в первый попавшийся кафетерий, где можно было сесть. Там был высокий потолок, безжалостно слепящий свет и стоял адский грохот.

— Как ты могла поступить так со мной?

— Я люблю тебя.

— Как ты могла меня любить?

— Я всегда тебя любила — еще с самого детства.

— Как это все ужасно, — я сжал руками голову.

— А… а по-моему — прекрасно! — возразила она.

— Ну, и что теперь?

— Разве все не может остаться, как есть? — спросила она.

— О господи! У меня просто голова кругом!

— Выходит, я все же нашла слова, способные убить любовь — ту самую любовь, которую не убьешь ничем?

— Не знаю, — я покачал головой. — В чем же я так провинился?

— Это я провинилась. Просто, наверное, с ума сошла. Когда сбежала в Западный Берлин, когда мне дали заполнить анкету и начали расспрашивать, кто я, что я, да кого я знала…

— А история эта со всеми подробностями, которую ты мне рассказала, — все неправда?

— Про табачную фабрику в Дрездене правда. И про побег в Берлин — тоже правда. И, пожалуй, все. Про табачную фабрику — куда уж правдивее. Десять часов в день по шесть дней в неделю. И так десять лет.

— Прости.

— Это я должна просить прощения. Жизнь со мною обошлась так круто, что я себе и чувства вины не могу позволить. Угрызения совести такая же немыслимая роскошь для меня, как норковая шуба. Одно спасало меня, когда я стояла у машины на фабрике, — мечты, но и на них я не имела никакого права.

— Почему?

— Потому, что в мечтах я воображала себя не той, кем была.

Беды в этом нет, — ответил я.

— Нет? Да вот она налицо. Взгляни на себя. На меня. На нашу любовь. Я воображала себя своей сестрой Хельгой. Хельга — вот кто я была. Хельга, Хельга, Хельга. Красавица- актриса, замужем за красавцем-драматургом. А Рези, оператор сигаретной машины, просто испарилась.

— У тебя губа не дура.

— Вот кто я и есть на самом деле. — Она заметно осмелела. — Вот кто я есть. Я — Хельга. Хельга! И ты поверил в это. А лучшего доказательства и быть не может. Ведь я была для тебя Хельга?

— Ни черта себе вопрос для джентльмена!

— Разве я не имею права на ответ?

— Имеешь. Ответ — "да". Я должен ответить "да", но при этом должен и признать, что я далеко не в лучшей форме. Ни чувства мои, ни интуиция, ни рассудок явно не в лучшем виде.

— А может, и наоборот, — возразила она. — Может, ты ни в чем и не обманулся.

— Что тебе известно о Хельге? — спросил я.

— Она мертва.

— Ты точно знаешь?

— Разве не мертва?

— Не знаю.

— Я от нее не получила ни весточки. А ты?

— И я.

— От живых ведь получают, правда? Особенно если они любят так сильно, как Хельга любила тебя.

— Надо думать.

— Я люблю тебя так же сильно, как любила Хельга.

— Спасибо.

— И моя весточка до тебя дошла. Пришлось постараться для этого, но дошла ведь.

— И впрямь, — согласился я.

— Когда я добралась до Западного Берлина и мне дали заполнить анкеты — имя, профессия, ближайшие живые родственники, — я могла выбирать. Либо остаться Рези Нот, одинокой станочницей табачной фабрики. Либо стать Хельгой Нот, актрисой, женой красивого, восхитительного, блестящего драматурга, живущего в США. — И она наклонилась ко мне. — Так скажи мне, кем же я должна была стать?

Прости меня, боже! Но я снова воспринял Рези как мою Хельгу.

Однако, утвердившись в моей душе снова, она помаленьку начала показывать, что не настолько уж всецело слилась с обликом Хельги, как убеждала меня. Она сочла возможным начать шаг за шагом приучать меня к личности, которой была не Хельга, а она сама.

Этот постепенный выход из образа, это постепенное отлучение меня от воспоминаний о Хельге начались, как только мы ступили за порог кафетерия. Она тут же задала мне вопрос, раздражавший своей практичностью:

— Продолжать мне красить волосы или можно восстановить их нормальный цвет?

— А какие они у тебя?

— Каштановые.

— Чудесный цвет. Как у Хельги.

— У меня больше отдает в рыжину.

— Интересно будет посмотреть.

Мы шли по Пятой авеню. Немного погодя она спросила:

— Ты когда-нибудь напишешь для меня пьесу?

— Не знаю, смогу ли я снова писать.

— Но ведь Хельга тебя вдохновляла писать?

— Не писать. А писать так, как я писал.

— То есть, чтобы роль была для нее.

— Вот именно. Я писал роли для Хельги, позволяющие ей полностью самовыражаться на сцене.

— Я хочу, чтобы когда-нибудь ты сделал то же самое для меня.

— Может, и попробую.

— Для самовыражения Рези, — сказала она. — Рези Нот.

Мы наткнулись на парад в честь Дня Ветерана на Пятой авеню, и я впервые услышал, как смеется Рези. Совсем не так, как Хельга.

Смех Хельги журчал тихим шелестом, смех Рези звучал громко и мелодично. А рассмешили ее дурехи-барабанщицы, выбрасывающие ноги выше головы, вихляющие попками, играющие хромированными палочками.

— Никогда ничего подобного не видела, — объяснила она. — Похоже, для американцев война — дело сугубо сексуальное.

Она продолжала заливаться смехом и все выпячивала грудь, доказывая, что из нее тоже вышла бы барабанщица для парада хоть куда.

С каждой секундой она становилась все моложе и веселее, все более хрипло-непочтительной. Белоснежные волосы, лишь недавно наводившие меня на мысли о преждевременной старости, становились теперь на место, ассоциируясь с перекисью и девушками, удирающими в Голливуд.

Насмотревшись на парад, мы заглянули в витрину магазина, где была выставлена огромная позолоченная кровать, очень похожая на ту, что однажды стояла в нашей с Хельгой спальне.

Но не одна лишь вагнеровских пропорций кровать виднелась в витрине. В стекле витрины призрачно отражались и мы с Рези, и призрачный парад, продолжавшийся за нашими спинами. От такой композиции — реально ощутимая массивная кровать и бледные призраки — становилось не по себе. Этакая аллегория в викторианском вкусе, которая, надо сказать, хорошо смотрелась бы на стене в баре, — проплывающие мимо знамена, золотая кровать и призраки мужчины и женщины.

В чем именно аллегория заключается, не скажу. Но могу подсказать кое-что. Призрачный мужчина казался безбожно старым, изможденным и траченным молью. Призрачная женщина же годилась ему в дочки: юная, живая, лукавая чертовка.

25: Ответ коммунизму…

Мы с Рези лениво брели обратно к моему крысиному чердаку, заходя в мебельные магазины и останавливаясь пропустить рюмашку то здесь, то там.

В одном баре, когда Рези ушла в дамскую комнату, ко мне прицепился какой-то кабацкий заседатель.

— Знаете, в чем ответ коммунизму? — спросил он.

— Нет.

— В Моральном Перевооружении, — заявил тот.

— Это еще что за штука, черт побери?

— Движение такое.

— Куда?

— За Моральное Перевооружение. За абсолютную честность, абсолютную чистоту, абсолютное бескорыстие и абсолютную любовь.

— Желаю ему всяческой удачи, — ответил я.

Еще в одном баре мы с Рези наткнулись на человека, уверявшего, что он способен удовлетворить — глубоко удовлетворить — семь женщин за ночь, но только чтобы они были очень разные.

— Совсем-совсем разные, понимаете?

О господи, чем же только не живут люди!

О господи, и в каком же мире они пытаются этим жить!

26: В которой увековечивается память рядового Ирвинга Бакэнона и кое-кого еще…

Домой мы с Рези добрались лишь после ужина, когда уже стемнело. Вообще-то мы собирались провести где-нибудь в гостинице и следующую ночь, а домой зашли потому, что Рези очень хотелось проснуться с мыслью о том, как мы переоборудуем чердак, хотелось поиграть в хозяйку дома.

— Наконец-то у меня есть дом! — воскликнула она.

— Жилье надо долго обживать, чтобы оно стало домом, — ответил я. И увидел, что мой почтовый ящик снова набит битком. Но почту доставать не стал.

— Кто это сделал? — спросила Рези.

— Сделал что? — переспросил я.

— Вот это, — и Рези показала на табличку с моим именем на почтовом ящике. Кто-то подрисовал к моей фамилии свастику голубым чернильным карандашом.

— Такого раньше не было. — Я ощутил прилив беспокойства. — Может, не стоит подниматься наверх. Вдруг тот, кто это сделал, забрался туда.

— Ничего не понимаю, — сказала Рези.

— Неудачно ты выбрала время приехать ко мне, Рези. Такая у меня была уютная тихая нора, где мы могли бы прекрасно отсидеться…

— Нора? — переспросила Рези.

— Тайный такой уютный отнорочек. И надо же! — Меня охватило отчаяние. — Кто-то возьми и разори мою берлогу как назло именно сейчас — когда ты приехала! — Я объяснил Рези, как вдруг всплыла на свет божий моя печальная слава. — И теперь на запах свежевскрытой берлоги стекаются хищники.

— Надо перебираться в другую страну.

— В какую? Куда?

— В любую. У тебя хватит денег уехать, куда тебе угодно.

— Куда мне угодно, — повторил я.

И в этот момент в подъезд вошел лысый агрессивно настроенный толстяке хозяйственной сумкой в руке. И отпихнул нас с Рези от почтовых ящиков, хрипло извинившись, как извиняются задиры, напрашиваясь на драку, потому что в голосе его извинения и не прозвучало:

— Звиняюсь, — буркнул он. И стал читать имена на почтовых ящиках, водя по ним пальцем, словно первоклашка, и подолгу изучая каждое.

— Кэмпбелл, — прочитал он наконец с невыразимым удовлетворением и обернулся ко мне. — Знаете такого?

— Нет.

— Ах, не знаете! — прорычал он, весь наливаясь злобой. — Чего же вы тогда так на него похожи? — И достав из сумки номер "Дейли ньюс", он раскрыл его и сунул под нос Рези. — Ну-ка посмотрите, разве не похож он на господина, который с вами, а?

Позвольте полюбопытствовать, — попросил я и, взяв газету из вдруг ослабевших пальцев Рези, увидел на снимке себя и лейтенанта О'Хэа подле виселиц Ордруфа целую вечность тому назад.

Текст под снимком гласил, что правительство Израиля обнаружило меня после пятнадцатилетних поисков. И теперь требует от Соединенных Штатов моей выдачи для суда. По обвинению в чем? Соучастие в убийстве шести миллионов евреев.

Я не успел и рта раскрыть, как толстяк врезал мне прямо через газету.

Я рухнул как подкошенный, ударившись головой о мусорный бак.

Толстяк склонился надо мной.

— Я тобой сам займусь, пока евреи тебя не посадили в клетку в зоопарке или еще чего не надумали, — прорычал он.

Я помотал головой, пытаясь стряхнуть окутавший меня туман.

— Что, ощущаешь?

— Ага, — пробормотал я.

— Это тебе за рядового Ирвинга Бакэнона.

— Вы, значит, он и есть?

— Бакэнон погиб. Лучший был мой друг. Немцы отрезали ему яйца и повесили на телеграфном столбе в пяти милях от места высадки.

Отпихнув рукой Рези, он ударил меня ногой по ребрам.

— А это — за Энсела Брюера, которого задавил "Тигр" под Аахеном.

И снова пнул меня.

— А это за Эди Маккарти, которого пополам разрезало пулеметной очередью в Арденнах. Эди хотел стать врачом.

И он отвел свою ножищу, чтобы пнуть меня по голове.

— А это — за…

Больше я ничего не слышал. От удара еще за кого-то, павшего на войне, я потерял сознание.

Позже Рези рассказала мне, что на прощание сказал толстяк и что за подарок он принес мне в своей сумке.

— Я-то войны не забыл, — сказал он мне, хотя я не мог уже его слышать. — Все остальные, видать, забыли, но я — никогда. И вот что я тебе принес, чтоб тебе не заставлять никого руки пачкать.

И ушел.

Рези выбросила петлю в мусорный ящик, где ее следующим утром нашел наш мусорщик Ласло Шомбази. Он потом ею и удавился, но это уже совсем другая история.

Что же до моей собственной, то я очнулся на продавленной кушетке в сырой перенатопленной комнате, увешанной заплесневелыми нацистскими знаменами. Рядом стоял картонный камин — лучшее, что может предложить грошовая лавка для празднования счастливого Рождества. Вделанные в камин картонные березовые полешки освещал красный огонек электрической лампочки и лизали целлофановые языки вечного огня.

Над камином висел хромолитографический портрет Адольфа Гитлера, убранный черным шелком.

Я оказался раздет до своего солдатского белья и укрыт покрывалом под леопардовую шкуру. Застонав, я сел, отчего у меня в глазах все поплыло. Взглянув на свое леопардовое покрывало, я пробормотал что-то несуразное.

— Что ты сказал, милый? — спросила Рези. Она сидела подле меня, но я не заметил ее, пока она не заговорила.

— Неужто, — пробормотал я, плотнее завернувшись в шкуру, — неужто мы попали к готтентотам?

27: Хранители огня…

Мои здешние референты, расторопные и толковые молодые люди, подобрали мне фотокопии статьи из "Нью-Йорк таймс" о смерти ЛАСЛО ШОМБАЗИ, человека, удавившегося предназначенной мне веревкой.

Так что и это мне тоже не приснилось.

Отмочил он этот номер на следующий день после того, как меня избили.

По словам газеты, он эмигрировал в США после того, как в рядах борцов за свободу сражался в Венгрии с русскими, был братоубийцей, поскольку застрелил своего брата Миклоша, заместителя министра просвещения Венгрии.

Прежде чем заснуть вечным сном, Шомбази написал записку и пришпилил ее к брючине. Об убийстве им своего брата в записке не было ни слова.

Была жалоба на то, что ему, признанному в Венгрии ветеринару, не позволили практиковать в Америке. Он много чего горького нашел сказать об американской свободе. Ему она показалась иллюзорной.

В последнем своем фанданго паранойи и мазохизма Шомбази завершил посмертное письмо намеком, будто раскрыл секрет излечения рака. А врачи-американцы, мол, лишь смеялись над ним, когда он пытался передать им его.

Ладно, хватит о Шомбази.

Вернемся в комнату, где я очнулся после избиения: это и был тот самый подвал, что оборудовал для Железной Гвардии Белых Сынов Американской Конституции покойный Август Крапптауэр, подвал дома Лайонелла Дж. Д.Джоунза, доктора богословия и медицины. Где-то наверху работал печатный станок, выпуская тираж номера "Уайт Крисчен Минитмен".

Из какой-то другой подвальной комнаты, неполностью звукоизолированной, доносились идиотски монотонные звуки стрельбы в цель.

Первую помощь после избиения оказал мне молодой Авраам Эпштейн, живущий в нашем подъезде доктор, который констатировал смерть Крапптауэра. Из квартиры доктора Рези позвонила доктору Джоунзу за советом и помощью.

— Почему Джоунзу? — спросил я.

— Он казался мне единственным человеком в стране, которому можно доверять, — объяснила Рези. — Единственный, о ком я знала точно, что он — на твоей стороне.

— Без друзей — что за жизнь, — сказал я.

Сам я этого не помню, но, по словам Рези, я очнулся в квартире Эпштейна. Джоунз приехал за нами на своем лимузине и отвез меня в больницу, где мне сделали рентген и взяли три сломанных ребра в пластырь. После чего Джоунз доставил меня к себе в подвал и велел уложить в постель.

— Но почему сюда? — спросил я.

— Здесь ты в безопасности.

— От кого?

— От евреев, — объяснила Рези.

Вошел шофер Джоунза — Черный Фюрер Гарлема — с подносом, на котором принес яичницу, гренки и обжигающе горячий кофе. Поднос он поставил на столик рядом со мной.

— Голова болит? — спросил он.

— Болит.

— Примите аспирин.

— Спасибо за совет.

— В этом мире почти что ни от чего нет толку, — сказал он, — кроме аспирина.

— И… и Республика Израиль действительно требует моей выдачи, — не веря, переспросил я Рези, — чтобы судить меня за… за что, там в газете говорилось, меня хотят судить?

— Доктор Джоунз уверен, что американское правительство тебя не выдаст, — ответила Рези, — но евреи пошлют людей выкрасть тебя, как Эйхмана.

— На кой им ляд такая никчемная добыча, — пробормотал я.

— Ты учти, за тобой не просто пара-другая явреев гоняет, вставил Черный Фюрер.

— Что? — не понял я.

— Это я к тому, что они теперь целой страной обзавелись, смекаешь? И крейсера теперь свои яврейские заимели, и самолеты яврейские, и яврейские танки. Вот они всей ен-той яврейской своей кодлой за тобой и шлендрают, разве только что яврейскую водородную бонбу с собой не прихватили.

— Господи боже, да кто там за стенкой стрельбой развлекается? Может он перестать, пока у меня голова хоть немного не пройдет? — взмолился я.

— Друг твой, — объяснила Рези.

— Доктор Джоунз?

— Джордж Крафт.

— Крафт? Он-то откуда здесь взялся? — изумился я.

— Едет с нами, — ответила Рези.

— Куда?

— Все уже решено. Все единодушны, милый, — нам лучше всего покинуть страну. Доктор Джоунз уже обо всем позаботился.

— О чем позаботился?

— У его друга есть самолет. Как только ты полностью придешь в себя, милый, мы сядем в самолет, улетим в какое-нибудь чудесное местечко, где тебя никто не знает, и начнем новую жизнь.

28: Мишень…

Я пошел проведать Джорджа Крафта в тире, оборудованном Джоунзом у себя в подвале. И нашел его в начале длинного коридора, дальний конец которого был заложен мешками с песком. На мешках прикрепили мишень в форме человека.

Мишень являла собою карикатурное изображение курящего сигару еврея, попирающего ногами изломанные кресты и крохотных обнаженных женщин. В одной руке еврей держал мешок с деньгами, украшенный словами "международное банкирство". В другой — русский флаг. Карманы его были набиты взывающими о помощи детьми и их родителями, выдержанными в той же пропорции, что и крохотные женщины, которых еврей топтал ногами.

Конечно, с моего конца коридора всех этих подробностей было не различить, но мне-то подходить ближе, чтобы рассмотреть их, не требовалось.

Мишень нарисовал я. Году, кажется, в сорок первом.

В Германии ее размножали многомиллионными тиражами. Она так ублажила мое начальство, что меня премировали десятифунтовым окороком, тридцатью галлонами бензина и недельным оплаченным отпуском с женой в "Шрейбер-хаусе" в Ризенгебирте.

Должен признать, что с мишенью я перестарался — ведь я не нанимался к нацистам художником, — каковой факт и представляю для обоснования выдвигаемых против меня обвинений. Думаю, факт моего авторства является новостью даже для Института документации военных преступлений в Хайфе. Однако прошу принять во внимание, что нарисовал сие чудовище, стремясь всемерно упрочить свою репутацию ярого нациста.

Я намеренно сгустил краски, создавая мишень, и за пределами Германии или подвала Джоунза ее и всерьез-то никто бы не принял. Да и нарисовал я ее куда менее профессионально, чем мог бы.

Тем не менее она обрела успех.

Да такой, что просто ошеломил меня.

Гитлерюгенд и новобранцы СС никакими иными мишенями почти и не пользовались, а Генрих Гиммлер даже удостоил меня письменной похвалы. "Благодаря Вашей мишени, я стал стрелять во сто крат лучше, — написал он. — Ибо у чистокровного арийца она не может не вызывать порыва стрелять наповал".

Глядя, как Крафт выпускает по моей мишени пулю за пулей, я впервые понял причины ее успеха. Любительская нечеткость рисунка придавала ей сходство с изображениями, нацарапанными на стене в общественной уборной, вызывая в памяти вонь, тусклое освещение, гулкий резонанс сырого воздуха и гнусную уединенность кабинки — ну точно эхо душевного состояния человека на войне.

Рисунок удался лучше, чем мне бы того хотелось.

Не замечая меня, укутанного в леопардовую шкуру, Крафт выстрелил снова. Стрелял он из "люгера", огромного, как осадная гаубица, но с патронником и нарезкой, подогнанными под малокалиберные патроны. Поэтому выстрелы звучали разочаровывающе тихо. Крафт снова спустил курок, и из мешка в двух футах от головы мишени посыпалась струйка песка.

— Попробуй в следующий раз с открытыми глазами, — посоветовал я.

— О, — воскликнул Крафт, опустив "люгер". — Да ты уже на ногах!

— Как видишь.

— Ужас просто, что случилось!

— И не говори.

— Но, может, оно и к лучшему. Может, мы еще возблагодарим за это Господа.

Почему? — спросил я.

— Потому, что нас вышибло из наезженной колеи.

— Это уж точно.

— Уедешь из Америки со своей девушкой, обретешь новую среду, новое лицо — и начнешь писать снова, — сказал Крафт. — В десять раз лучше, чем когда-либо раньше. Подумай только, какую теперь привнесешь в свое творчество зрелость!

Сейчас у меня слишком болит голова… — начал я.

— Скоро пройдет, — перебил меня Крафт. — Голова у тебя цела и полнится захватывающе ясным пониманием себя и мира.

— Гм, — хмыкнул я.

— И моей живописи смена обстановки только пойдет на пользу, — продолжал Крафт. — Я ведь никогда раньше не видел тропиков, не видел этого животного буйства красок, не испытывал этой ощутимой глазом, слышимой ухом раскаленной жары…

— При чем тут тропики?

— Разве мы не в тропики направляемся? — удивился Крафт. — Но ведь и Рези тоже выбрала тропики.

— Так ты едешь с нами? — понял я.

— Если ты не против.

— Да, народ тут действовал вовсю, пока я спал, — сказал я.

— Разве мы поступили дурно? — спросил Крафт. — Сделали что-то во вред тебе?

— Зачем тебе связываться с нами, Джордж? Тебе-то зачем этот подвал с тараканами? У тебя-то ведь врагов нет. А свяжись с нами — и все мои враги станут и твоими тоже.

Обняв меня за плечи, Крафт поглядел мне прямо в глаза.

— Говард, — сказал он, — после смерти моей жены у меня не осталось никого на свете, к кому бы я был привязан. Ведь я тоже стал никчемным обломком былого государства двоих. Но потом я обрел нечто, чего не знал никогда ранее, — истинную дружбу. И рад связать свою судьбу с твоею, друг. Ничто иное ни в малейшей степени не привлекает меня. И если ты не против, моим краскам и мне самому нечего желать иного, как быть с тобою, куда бы тебя ни забросила Судьба.

— Да, это… это и есть настоящая дружба, — сказал я.

— Надеюсь, что так, — ответил Крафт.

29: Адольф Эйхман и я…

В этом странном подвале я и провел два дня, поправляясь и предаваясь размышлениям.

Поскольку во время избиения одежда моя изрядно пострадала, мне подобрали кое-что из гардероба доктора Джоунза и его домочадцев. От отца Кили мне достались лоснящиеся черные брюки, а от доктора Джоунза — серебряного цвета рубашка, оставшаяся от униформы ныне распавшегося движения американских фашистов, которое так без фокусов и называлось: "Серебряные рубашки". А Черный Фюрер пожертвовал мне крохотную оранжевую спортивную курточку, в которой я выглядел как обезьянка шарманщика.

Рези Нот и Джордж Крафт нежно пеклись обо мне на каждом шагу, и не только меня нянчили, но и строили за меня планы и мечты. Самой большой мечтой было как можно скорее унести из Америки ноги. Разговоры, в которых я почти не принимал участия, принимали характер рулетки, в которой разыгрывались теплые края, где нас должен был ждать Эдем: Акапулько… Мальорка… Родос… упоминались даже долина Кашмира, Занзибар и Андаманские острова.

Новости, поступавшие из внешнего мира, не способствовали мысли о желательности или даже возможности оставаться в Америке. Отец Кили ходил за газетами по нескольку раз на день, а источником дополнительной информации нам служила болтовня радио.

Республика Израиль еще более настоятельно требовала моей выдачи, тем более ободренная слухами о лишении меня американского гражданства и о том, что, по сути дела, я вообще никакого гражданства не имел. К тому же требования республики о моей выдаче были сформулированы с просветительским уклоном, то есть разъясняли, что пропагандист моего сорта в не меньшей степени является убийцей, чем Гейдрих, Эйхман, Гиммлер или любой другой из этого мрачного ряда.

Может, оно и так. Я-то надеялся, что мои радиопередачи будут восприниматься не более чем абсурдно смехотворными, но трудно быть смехотворным в мире, где столь многие туги на смех, неспособны к мысли и так предрасположены верить, рычать и ненавидеть. Столь многие хотели верить мне!

Говорите что хотите о благости чуда слепой веры, я же способность к ней считаю ужасающей и беспредельно гнусной.

Западная Германия вежливо запросила правительство США, не являюсь ли я ее гражданином. Никаких данных, опровергающих либо доказывающих это, не нашлось, поскольку все материалы на меня сгорели во время войны. Но если я их гражданин, сообщили немцы, то они не менее Израиля жаждали бы привлечь меня к суду.

Практически они хотели сказать, что если я — немец, то им стыдно за такого немца.

Советская Россия изложила свою позицию в нескольких словах, звучавших, будто на мокрый гравий уронили шарикоподшипники. Не надо никаких судов, сказали оттуда. Давить таких фашистов, как тараканов, и все дела.

Но самой реальной опасностью внезапной смерти пахнуло от моих разгневанных соотечественников. Наиболее кровожадные газеты публиковали без комментариев письма от тех, кто требовал возить меня от побережья к побережью в железной клетке; от героев, вызывавшихся участвовать в моем расстреле, будто страна испытывала дефицит людей, умевших владеть огнестрельным оружием; от тех, кто не собирались палец о палец ударить сами, но достаточно глубоко верили в американскую цивилизацию, чтобы знать: найдутся другие, помоложе и посильнее, которые разберутся, как тут быть.

Тут-то патриоты не ошиблись. Вряд ли когда-либо существовало общество, в котором не сыскалось бы сильных и молодых людей, жаждущих вкусить убийства, коль скоро ничем особо страшным за него не накажут.

По сообщениям газет и радио, ведомые праведным гневом граждане уже отомстили мне чем могли, вломившись в мою крысиную мансарду, перебив стекла и распатронив пожитки, унеся что можно с собой. После чего ненавистный народу чердак денно и нощно держался полицией под охраной.

Передовица в "Нью-Йорк пост" отметила, что полиция вряд ли сумеет обеспечить меня требуемой защитой, столь многочисленны и столь полны вполне понятной жаждой убийства были мои враги. Да тут батальон морской пехоты требуется, беспомощно вздыхала "Пост", чтобы держать меня под охраной до конца дней моих.

"Нью-Йорк дейли ньюс" высказала мнение, что самое гнусное свое военное преступление я совершил, не покончив с собой, как джентльмен.

Гитлер, выходит, был джентльмен.

"Ньюс", кстати сказать, опубликовала и письмо Бернарда О'Хэа, того самого, кто арестовал меня в Германии и недавно прислал письмо мне с копиями во все концы.

"Я с этим типом, хочу расправиться собственноручно, — писал О'Хэа. — Я заслужил, чтобы его отдали мне на единоличную расправу. Ведь это я поймал его в Германии. Знай я тогда, что он улизнет, тут же на месте шею б ему свернул. Если кто наткнется на Кэмпбелла раньше меня, пусть ему скажет, что Берни О'Хэа уже мчится из Бостона без пересадки".

Как отмечала "Нью-Йорк тайме", то, что приходится терпеть и даже защищать такую мразь, как я, является одним из необходимых условий функционирования истинно свободного общества — условий, приводящих в исступление, но неизбежных.

Рези узнала, что правительство США выдавать меня Республике Израиль не собирается ввиду отсутствия соответствующего юридического механизма.

Однако правительство США обещало открыто и досконально рассмотреть мое обескураживающее дело, точно определить статус моего гражданства и установить, почему я не был предан суду.

Правительство выразило также легкое недоумение касательно того, что я до сих пор находился в стране.

"Нью-Йорк таймс" опубликовала мой снимок в куда более молодые годы, мой официальный фотопортрет нацистского функционера и идола международного эфира. Не помню точно, какого он года, кажется — сорок первого.

Арндт Клопфер, фотограф, который меня снимал, вон из кожи лез, стараясь снять меня под Христа работы Максфилда Пэрриша[7], у которого тот всегда выходил, будто намазанный кольдкремом. Он даже сделал мне нимб над головой, мастерски осветив задний план туманным отблеском лампы. Но это он не просто ради меня старался, он всех снимал с нимбом, и Адольфа Эйхмана тоже.

Это я могу сказать об Эйхмане точно, даже не прося подтверждения у института в Хайфе, потому что Эйхман снимался у Клопфера прямо передо мной. Это была моя единственная встреча с Эйхманом — единственная в Германии. Второй раз я встретился с ним в Израиле, всего лишь две недели назад, когда меня некоторое время держали в тель-авивской тюрьме.

Об этой встрече: в тель-авивской тюрьме я провел сутки. Когда меня вели в камеру, конвой остановил меня у камеры Эйхмана — хотели послушать, что мы друг другу скажем, если нам найдется, что друг другу сказать.

Мы не узнали друг друга, и конвою пришлось представлять нас.

Эйхман писал повесть о своей жизни — как и я сейчас пишу о своей. Этот облезший старый стервятник без подбородка, которому предстояло объясняться в убийстве шести миллионов человек, встретил меня благообразной улыбочкой. Он проявлял любезное внимание к своей работе, ко мне, к тюремщикам, ко всему на свете.

Он еще раз одарил меня щедрой улыбкой и сказал:

— Я ни на кого не сержусь.

— Что же, только так и надо, — согласился я.

— И хочу вам дать совет.

— Буду рад, — ответил я.

— Сбросьте напряжение, — посоветовал он, весь сияя бесконечной улыбкой. — Просто расслабьтесь, и все.

— Вот так я сюда и попал, — ответил я.

— Вся жизнь делится на фазы, — объяснил Эйхман. — Одна на другую не похожа, а вы должны угадать, что в какой фазе от вас требуется. Вот и весь секрет жизненного успеха.

— Очень любезно с вашей стороны поделиться этим секретом со мной.

— Теперь я писатель, — сообщил Эйхман. — Никогда не думал, что стану писателем.

— Позволите личный вопрос? — осведомился я.

— Разумеется, — милостиво ответил Эйхман. — Я сейчас как раз в той фазе, когда наступает время для раздумий и ответов. Спрашивайте о чем угодно.

— Вы ощущаете себя виновным в убийстве шести миллионов евреев? — спросил я.

— Никоим образом, — отвечал создатель Освенцима, автор применения конвейеров в крематориях и крупнейший в мире потребитель газа, именуемого "Циклон-Б".

Толком не зная Эйхмана, я позволил себе подпустить в разговор немного скрытого сарказма — вернее, то, что я считал скрытым сарказмом.

— Вы ведь просто были солдатом, — сказал я, — и, как и любой солдат в любой стране, всего лишь выполняли приказы вышестоящего начальства?

Обернувшись к конвоиру, Эйхман с пулеметной быстротой негодующе выпалил несколько фраз на идише. Говори он медленней, я разобрал бы слова, но так для меня было слишком быстро.

— Что он сказал? — полюбопытствовал я у конвоира.

— Спрашивал, не показывали ли вам его заявление. Он взял с нас слово, что мы никому не покажем текст, пока он его окончательно не доработает.

— Нет, я его не видел, — объяснил я Эйхману.

— Так откуда же вам известна моя линия защиты? — вопросил Эйхман.

Он и вправду верил, что изобрел сей банальный прием, хотя до него подобным же образом защищался целый народ численностью более девяноста миллионов. К этому и сводилось все его понимание богоравного явления человеческого творчества.

Чем больше я размышляю об Эйхмане и о себе, тем чаще прихожу к выводу, что его место — в больнице, а я — и есть тот тип человека, для которого изобретают кару честные и справедливые люди.

Как сочувствующий суду, пред которым предстанет Эйхман, я высказываю мнение, что Эйхман не способен различать добро и зло, что не только добро и зло, но также правда и ложь, надежда и отчаяние, красота и уродство, доброта и жестокость без разбору смешались в голове Эйхмана, словно дробь в охотничьем рожке.

У меня же совсем иной случай. Я всегда отдаю себе отчет в собственной лжи и вполне способен представить все жестокие последствия того, что моей лжи кто-то может поверить; и знаю, что жестокость отвратительна. Для меня так же невозможно не заметить, что я солгал, как невозможно не заметить, что у меня вышел из почки камень.

Если после этой нам суждена еще одна жизнь, то в следующей жизни мне бы очень хотелось быть человеком, о котором воистину можно сказать: "Простите его, ибо он не ведает, что творит".

Чего сейчас обо мне сказать нельзя.

На мой взгляд, способность отличать добро от зла дает лишь одно преимущество: я хоть иногда способен смеяться, а Эйхману понимание смешного недоступно.

— Вы по-прежнему пишете? — спросил меня Эйхман там, в Тель-Авиве.

— Последнюю свою работу, — ответил я. — Образцовый труд для архивов.

— Ведь вы — профессиональный литератор? — уточнил Эйхман.

— Кое-кто считает так, — кивнул я.

— Тогда скажите, — попросил Эйхман, — вы выделяете для письма определенное время дня независимо от того, есть у вас настроение или нет либо ждете прилива вдохновения, будь то днем или ночью?

— Я работаю по графику, — ответил я, вспоминая далекие годы.

В известной мере это вернуло ему уважение ко мне.

— Да, да, — закивал он. — И я пришел к такому же выводу. График необходим. Иногда я лишь просто смотрю на чистый лист бумаги, но я все равно сижу за столом и не свожу глаз с чистого листа на протяжении всего времени, отведенного мною для работы. А алкоголь помогает?

— По-моему, только кажется, будто помогает, — сказал я, — да и то не более чем на полчаса. — И это мнение я вынес из лет моей юности.

Эйхман решил пошутить.

— А знаете, — начал он, — вот насчет тех шести миллионов…

— Да?

— Могу уделить вам парочку-другую из них для вашей книги, — хихикнул он. — Мне-то зачем так много.

Полагая, что на пленку наш разговор не записывался, преподношу сию шутку истории. Типичная такая запоминающаяся шуточка Чингисхана от бюрократии.

Возможно, Эйхман хотел заставить меня осознать, что и я убил массу людей длинным своим языком. Но вряд ли он был настолько тонок при всей его многоликости. Наверно, начни мы когда-нибудь выяснять это всерьез, из всех своих шести миллионов убийств он не уступил бы мне ни одного. Ведь начни он раздавать их направо и налево, образ Эйхмана, каким его видел сам Эйхман, поблек бы и исчез навсегда.

Конвой увел меня, и единственный наш следующий контакт с Человеком Века состоялся в форме записки, таинственным образом переправленной из его тель-авивской тюрьмы в мою иерусалимскую. Записку уронил у моих ног в прогулочном дворике неизвестный мне заключенный. Я подобрал ее и прочитал следующее: "Как, по-вашему, без литературного агента обойтись никак нельзя?". И подпись — "Эйхман". Я послал ответ: "Если хотите попасть в список клуба "Книга месяца" и делать по книге фильм — никак".

30: Дон Кихот…

Мы решили лететь в Мехико-Сити: Крафт, Рези и я. Таков был принят план. Доктор Джоунз же собирался обеспечить не только самолет, но и теплую встречу на месте.

Из Мехико-Сити мы отправимся на машине, обследуем окрестности, найдем подходящую деревушку и осядем там до конца дней своих.

Такой очаровательной фантазии мне давно уже в голову не приходило. И казалось не только возможным, но и безусловным, что я снова начну писать.

Я робко сказал об этом Рези.

Она заплакала от радости. Искренней ли? Кто знает. Я могу лишь засвидетельствовать слезы — мокрые и соленые.

— Неужели я хоть как-то причастна к этому невероятному, этому божественному чуду? — спросила она.

— Всецело, — ответил я, обнимая ее и привлекая к себе.

— Нет, совсем чуточку, — ответила Рези, — но хоть чуточку, благодарение Богу за это. Самое большое чудо — это талант, с которым ты родился.

— Самое большое чудо, — возразил я, — это твой талант воскрешать мертвых.

— Воскрешает любовь. И меня любовь воскресила тоже. Разве раньше я жила?

— Написать об этом? — спросил я. — Станет ли это моей первой темой в нашей мексиканской деревушке на краю Тихого океана?

— Да! Да, о, конечно да, мой милый. А я так буду заботиться о тебе, пока ты будешь писать. Но… но у тебя будет оставаться хоть сколько-то времени для меня?

— Полудни, вечера и ночи. Вот и все время, что я смогу тебе уделить.

— Ты уже придумал имя? — спросила Рези.

— Какое имя?

— Свое новое имя — имя нового писателя, чьи замечательные книги вдруг начнут таинственно появляться в Мексике. А я буду миссис…

— Ты будешь "сеньора".

— Сеньора кто? Сеньор и сеньора?..

— Окрести нас, — сказал я.

— Слишком ответственное дело, чтобы решать с ходу, — возразила Рези.

В этот момент вошел Крафт.

И Рези попросила его придумать мне псевдоним.

— А что, если — "Дон Кихот"? — предложил Крафт. — Тогда вы, — сказал он Рези, — становитесь Дульцинеей Тобосской, а я буду подписывать свои холсты — "Санчо Панса".

Вошли доктор Джоунз с отцом Кили.

— Самолет будет готов завтра утром, — сообщил доктор Джоунз. — Вы уверены, что будете достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы лететь?

— Я и сейчас достаточно хорошо себя чувствую.

— В Мехико-Сити вас встретит человек по имени Арндт Клопфер. Запомните имя?

— Фотограф? — спросил я.

— Вы его знаете?

— Он делал мой официальный фотопортрет в Берлине.

— Сейчас он владелец крупнейшего пивоваренного завода в Мексике, — сообщил Джоунз.

— Надо же, — удивился я. — Последнее, что я слышал о нем, — в его ателье угодила пятисотфунтовая бомба.

— Хорошего человека в землю не вобьешь, — заметил Джоунз, — а теперь отец Кили и я хотели бы обратиться к вам с особой просьбой.

— Да?

— Сегодня вечером — еженедельное собрание Железной Гвардии Белых Сынов Американской Конституции, — объяснил Джоунз. — Мы с Кили планируем мемориальную службу в память Августа Крапптауэра.

— Понятно, — кивнул я.

— Не сможем мы с отцом Кили сдержаться, говоря о нем поминальное слово, — объяснил доктор Джоунз. — Такое эмоциональное испытание нам не по силам. Но вы, знаменитый оратор, золотой язык, так сказать, не сочли бы вы за честь сказать несколько слов?

Деваться было некуда.

— Благодарю вас, господа, — ответил я. — Поминальное слово?

— Отец Кили предложил основную тему, может, построить выступление вокруг нее будет легче.

— О, разумеется, разумеется, зная тему, говорить легче, — согласился я. — Она, разумеется, весьма мне поможет.

Отец Кили откашлялся.

— Думаю, — произнес выживший из ума старый поп, — за основу выступления должен быть взят тезис: "Но дело его живет".

31: "Но дело его живет…"

Железная Гвардия Белых Сынов Американской Конституции расселась на рядах складных стульев в каминной подвала доктора Джоунза. Состояла она из двадцати гвардейцев в возрасте от семнадцати до двадцати лет.

Все были аккуратно одеты в костюмы и белые рубашки с галстуками. Единственным знаком принадлежности к Гвардии служили крохотные золотые ленточки, вдетые в петлицу правого лацкана.

Я бы и не заметил этих странных петлиц на правых лацканах, где обычно петлиц не делают, не обрати на них мое внимание доктор Джоунз.

— Это для того, чтобы они могли опознавать друг друга даже без ленточки, — объяснил он. — И продвижение по службе видно, хотя скрыто от посторонних глаз.

— Им всем приходится обращаться к портным, просить прорезать на правом лацкане петлицы? — спросил я.

— Матери делают, — ответил отец Кили.

Кили, Джоунз, Рези и я сидели на небольшом помосте лицом к гвардейцам, спинами к камину. Рези сидела с нами, поскольку согласилась сказать ребятам несколько слов о личном опыте знакомства с коммунизмом за Железным Занавесом.

— Портные почти все евреи, — заметил доктор Джоунз. — Мы не хотим выдавать себя.

— Да и матерям тоже полезно приобщиться, — добавил отец Кили.

К нам на помост поднялся шофер Джоунза, Черный Фюрер Гарлема, и укрепил за нашими спинами большое полотнище с лозунгами, привязав его веревками со вшитыми кренгельсами за трубы парового отопления.

Лозунги гласили:

— Набирайся знаний! Будь в своем классе первым во всем! Блюди чистоту и силу тела! Не распускай язык!

— Ребята местные? — спросил я Джоунза.

— Нет, нет, — ответил тот. — Только восемь из них вообще ньюйоркцы. Девять из Нью-Джерси, двое из Пикскилла — вот те близнецы, а один ездит аж из Филадельфии.

— Каждую неделю ездит из Филадельфии? — переспросил я.

— Где же еще ему найти то, что предлагал здесь Август Крапптауэр? — вздохнул Джоунз.

— Как их навербовали? — поинтересовался я.

— Через мою газету. Но, в общем-то, все они пришли сами. Сознательные обеспокоенные родители все время присылали письма в "Уайт Крисчет Минитмен", спрашивая, существует ли молодежное движение, борющееся за чистоту американской крови. Одно из самых душераздирающих писем за всю мою жизнь я получил от женщины из Бернардсвилля, штат Нью-Джерси. Она позволила своему мальчику вступить в БСА — "Бойскауты Америки", не подозревая, что по-настоящему БСА следовало бы расшифровывать "Большевики-семиты Америки". И что вы думаете? В скаутах мальчишка дорос до "орла", а потом ушел в армию, попал служить в Японию и вернулся домой с женой-японкой!

— Август Крапптауэр плакал, читая это письмо, — вставил отец Кили. — Вот тогда-то он и понял, что, несмотря на усталость, должен вернуться к работе с молодежью.

Объявив собрание открытым, отец Кили предложил всем помолиться. Молитву он прочитал заурядную, насчет мужества перед лицом вражеских орд.

Один штрих церемонии, правда, выглядел весьма незаурядным, такого я и в Германии не видел. У задней стены стоял с литаврой Черный Фюрер. Литавра была укутана, чтобы приглушить звук, — укутана той самой искусственной леопардовой шкурой, в которую вместо халата укутывался я. Каждую фразу молитвы Черный Фюрер заключал ударом в приглушенную литавру.

Выступление Рези об ужасах жизни за Железным Занавесом вышло коротким и скучным и столь неудовлетворительным с образовательной точки зрения, что Джоунзу пришлось задавать ей наводящие вопросы.

— Ведь правда, что преданные коммунисты в большинстве своем люди еврейской или азиатской крови? — спросил он.

— Что? — переспросила Рези.

— Конечно, правда, — сам себе ответил Джоунз, — это же само собой разумеется.

И довольно бесцеремонно закончил ее выступление.

Где в это время был Джордж Крафт? Сидел в последнем ряду, прямо перед приглушенной литаврой.

Затем Джоунз представил аудитории меня, представил, как человека, в представлениях не нуждавшегося. Но сразу же мне слова не дал, объяснив, что приготовил сюрприз для меня.

И какой!

Оставив свою литавру, Черный Фюрер шагнул к реостату у выключателя и начал постепенно приглушать освещение, пока Джоунз продолжал говорить.

А говорил Джоунз в сгущающейся тьме о моральном и интеллектуальном климате Америки во время второй мировой войны. О том, как преследовали за убеждения патриотичных и дальновидных белых людей, как наконец почти все американские патриоты были брошены в застенки федеральных тюрем.

— И нигде американец не мог более найти слова правды, — сказал он.

В зале стало темно, хоть глаз выколи.

— Почти нигде, — продолжал в темноте Джоунз. — Но если кому повезло иметь коротковолновый приемник, один источник правды еще оставался. Один-единственный.

И вдруг в темноте послышались звуки и трель коротковолнового эфира, обрывки французской речи, затем немецкой, такты Первой симфонии Брамса, звучавшие так, будто ее исполняли на детской дудке-сопелке, а затем четко и ясно:

"Говард Кэмпбелл-младший, один из немногих последних свободных американцев, говорит из свободного Берлина. Я хочу приветствовать моих соотечественников, то есть чистокровных белых американцев, солдат сто шестой дивизии, занимающих сегодня позиции у Сент-Вита. Родителям ребят, служащих в рядах этой необстрелянной дивизии, хочу сообщить, что в районе ее расположения сейчас боев нет. Четыреста сорок второй и четыреста сорок четвертый полки выдвинуты на передовую, четыреста двадцать третий полк находится в резерве.

Журнал "Ридерс дайджест" опубликовал замечательную статью под названием "В окопах не встретишь атеистов!". Развивая эту тему, замечу, что, хотя войну развязали евреи, и только евреи в ней и победят, в окопах евреев не встретишь тоже. Пехотинцы сто шестой дивизии вам это подтвердят. Евреи слишком заняты, пересчитывая товар в интендантской службе или деньги в финансовой службе или торгуя на черном рынке в Париже сигаретами и нейлоном, чтобы очутиться хотя бы в ста милях от линии фронта.

Земляки там, в Америке! Родные и близкие мальчиков на фронте! Припомните-ка всех известных вам евреев! Припомните хорошенько!

А теперь позвольте вас спросить. Они от этой войны обеднели или разбогатели? У вас сейчас вроде карточки. Но они сейчас едят лучше или хуже? Одеваются хуже или лучше вас? И бензина им достается меньше, чем вам, или больше?

Я-то ответы на все эти вопросы уже знаю, и вы будете знать их тоже, если только откроете наконец глаза и как следует задумаетесь.

А теперь позвольте вас спросить вот о чем:

Знаете ли вы хоть одну еврейскую семью, получившую телеграмму из Вашингтона — бывшей столицы свободного народа, — так вот, знаете ли вы хоть одну еврейскую семью, получившую из Вашингтона телеграмму, начинавшуюся следующим образом: "Министр обороны поручил мне выразить его глубочайшие соболезнования в связи с тем, что ваш сын…"?

И так далее.

Говард У.Кэмпбелл-младший, свободный американец, вещал в темном подвале еще с четверть часа. И я отнюдь не пытаюсь отмахнуться от своего позора небрежным "и так далее".

Институт документации военных преступлений в Хайфе располагает записями всех без исключения выступлений Говарда У.Кэмпбелла-младшего. Если кому угодно прослушать их и подобрать из них самые мерзкие мои высказывания, то я не возражаю, если подобной подборкой в качестве приложения сопроводят мое повествование.

Отрицать свои речи я никак не могу. Могу лишь сказать, что сам в них никогда не верил и прекрасно знал, что несу мракобесную, подстрекательскую, непристойно-издевательскую мерзость.

И сейчас, слушая здесь во тьме самого себя, я даже не испытал шока. Для защиты, может, и помогло бы, скажи я, что покрылся холодным потом, или еще какую чушь. Но ведь я всегда отдавал себе отчет в содеянном. И всегда был способен с этим жить. Как? С помощью простого и общедоступного дара человечеству — шизофрении.

Одна во тьме произошла занятная вещь, достойная упоминания. Кто-то сунул мне записку в карман, и сделал это умышленно неловко, чтобы я понял, что мне сунули записку.

Но кто сунул, я так и не сумел понять, когда свет зажегся снова.

Я произнес панегирик Августу Крапптауэру, высказав, кстати, вполне искреннее убеждение в том, что дело Крапптауэра будет, по всей вероятности, жить с человечеством вечно, пока не переведутся люди, слушающие голос сердца, а не разума.

Моя речь удостоилась дружеских аплодисментов аудитории и удара в литавру Черного Фюрера.

А я пошел в уборную прочитать записку.

Записка была напечатана на листочке, вырванном из маленького блокнота на спиральке. И гласила:

"Дверь у бака с углем отперта. Уходите немедленно. Жду в заброшенном складе прямо через дорогу. Торопитесь, Ваша жизнь в опасности. Записку съеште".

Подписана она была моей Голубой Феей-Крестной — полковником Фрэнком Уиртаненом.

32: Розенфельд…

Здешний мой иерусалимский адвокат г-н Элвин Добро-виц считает, что я наверняка выиграю дело в суде, сумей я представить хотя бы одного свидетеля, видевшего меня в обществе человека, известного мне как полковник Фрэнк Уиртанен.

Я встречался с Уиртаненом три раза: перед войной, сразу после войны и, наконец, в задней комнате пустующего складского помещения через дорогу от резиденции преподобного доктора Лайонелла Дж. Д.Джоунза, доктора богословия и медицины.

Видеть нас вместе можно было только во время первой встречи на скамейке в парке. Но те, кто мог нас видеть, вряд ли запомнили нас лучше, чем виденных в тот день птиц или белок.

Вторая наша встреча имела место в Германии, в Висбадене, в столовой бывшего военно-инженерного училища вермахта. На стене столовой огромная фреска изображала танк, ползущий по красиво извивающейся проселочной дороге. На фреске светило солнце и сияло ясное небо. Но этой буколической картинке не долго оставалось жить.

В зарослях кустарника на переднем плане фрески скрывалась удалая шайка робингудов в стальных касках, саперов, последней шуткой которых была засада: они заминировали проселок и для вящего удовольствия подготовили к грядущему развлечению противотанковую пушку и ручной пулемет.

Счастья полные штаны.

Как я попал в Висбаден?

Пятнадцатого апреля, три дня спустя после моего ареста лейтенантом Бернардом Б. О'Хэа, меня забрали из лагеря военнопленных Третьей армии близ Ордруфа.

В Висбаден меня привезли на "джипе" под конвоем старшего лейтенанта, чьего имени я так и не узнал. Мы почти не разговаривали, я его не интересовал. Всю дорогу его снедала тихая ярость по какому-то поводу, ко мне отношения не имевшему. Обидели его? Оскорбили? Обманули? Унизили? Превратно поняли? Не знаю.

Да и все равно он бы мне в свидетели не годился. Он выполнял приказ, явно ему докучавший. Спрашивал дорогу сначала к расположению части, затем к столовой. Проводил меня до двери, приказал войти в столовую и ждать. А потом укатил, оставив меня без конвоя.

Я вошел в столовую, хотя без труда мог дать деру.

И в этом грустном сарае в полном одиночестве сидела на столе под фреской моя Голубая Фея-Крестная.

Уиртанен был одет в форму американского солдата — куртка на молнии, защитного цвета брюки и рубашка с распахнутым воротом, сапоги. Оружия не носил, как и каких-либо знаков различия.

Он был коротконог. Когда я увидел его сидящим на столе, он болтал ногами, и ноги не доставали до пола. К тому времени ему было не меньше пятидесяти пяти, то есть на семь лет больше, чем во время нашей первой встречи. Он облысел и располнел.

Полковник Фрэнк Уиртанен смахивал на нахального розовощекого младенца — почему-то сочетание победы и американской полевой формы придавало подобный вид многим немолодым людям.

Весь расплывшись в улыбке, он тепло пожал мне руку и спросил:

— Итак, как вам понравилась эта война, Кэмпбелл?

— Лучше б я в нее не лез.

— Поздравляю, — сказал Уиртанен. — Как бы там ни было, вы дожили до ее конца. Многим этого не удалось, знаете ли.

— Знаю. Моей жене, например.

— Глубоко сожалею об этом, — сказал Уиртанен и добавил: — Я узнал о том, что она пропала без вести, в тот же день, что и вы.

— Каким образом?

— От вас, — объяснил Уиртанен. — Это было среди сообщений, переданных вами в этот день.

Известие о том, что передавал шифровку об исчезновении моей Хельги, передавал, сам того не зная, почему-то огорчило меня больше всего во всей этой истории. Мне до сих пор от этого горько. Почему — не знаю.

Наверное, потому, что здесь проявилась столь глубокая щель между моими разными "я", что думать о ней даже мне не под силу.

В тот переломный момент моей жизни, когда приходилось поверить в смерть Хельги, мне хотелось оплакивать ее всей своею измученной, но цельной душою. Так нет же, одному из моих "я" выпало вещать на весь мир о моей трагедии шифром. А остальные мои "я" и знать об этом не знали.

— Это тоже составляло жизненно важные военные сведения, которые необходимо было передать из Германии, рискуя моей головой? — спросил я Уиртанена.

— Естественно, — ответил тот. — Получив их, мы немедленно начали действовать.

— Действовать? — Я ничего не мог понять. — Как действовать?

— Подыскивать вам замену, — объяснил Уиртанен. — Думали, вы покончите с собой, не дотянув до рассвета.

— Так и надо было сделать.

— А я чертовски рад, что не сделали.

— А я чертовски жалею, что не сделал. Казалось бы, человеку, столько прожившему на театре, как я, следовало знать, когда пора умирать герою, если он, разумеется, герой. — Я мягко щелкнул пальцами. — Вот и не удалась моя пьеса "Государство двоих" о нас с Хельгой, потому что я упустил момент для отличной сцены самоубийства.

— Не люблю самоубийц, — сказал Уиртанен.

— А я люблю форму, — объяснил я. — Люблю вещи с началом, серединой и концом. И с моралью везде, где возможно.

— Думаю, еще есть надежда, что она жива, — предположил Уиртанен.

— Авторский недосмотр. Не имеет больше значения. Пьеса закончена.

— Вы говорили что-то о морали? — напомнил Уиртанен.

— Покончи я с собой, когда вы этого от меня ожидали, может, какая-нибудь мораль вас бы и осенила.

— Да, надо подумать…

— Думайте в свое удовольствие.

— Не привык я к вещам с формой, да еще и с моралью, — вздохнул полковник. — Умри вы тогда, я б, наверное, сказал что-нибудь вроде: "Ах, черт, как же нам теперь быть?" Мораль? Хоронить мертвых и так трудно, а если еще из каждой смерти пытаться извлекать мораль… Половину павших мы и по именам не знали. Я мог бы сказать, что вы были хорошим солдатом.

— А был я им? — спросил я.

— Из всей агентурной сети, бывшей, так сказать, моим детищем, вы единственный прошли войну без провала, единственный, кто и выжил, и не вызывает сомнений. Я тут вчера занимался весьма печальными подсчетами, Кэмпбелл. Вы, не провалившись и не погибнув, приходитесь один на сорок два.

А люди, передававшие мне информацию?

— Погибли все до единой. Все, кстати сказать, были женщины. Семь женщин. И каждая, пока ее не схватили, жила лишь одним — поставлять вам информацию. Подумайте об этом, Кэмпбелл — снова, снова и снова вы доставляли удовлетворение семерым женщинам сразу, пока наконец они не заплатили жизнью за то удовлетворение, какое вы могли им дать. И ни одна из них, провалившись, не выдала вас. Подумайте и об этом.

— Не сказал бы, что вы восполнили мне нехватку тем для размышления, вздохнул я. — Никоим образом не желая принизить вашу роль учителя и философа, замечу, что и до нашей счастливой встречи мне было над чем подумать. Итак, что ждет меня теперь?

Вы уже исчезли снова, — объяснил Уиртанен. — Вас изъяли из ведения Третьей армии, и никаких документов, свидетельствующих о вашем аресте, не сохранится. — Уиртанен развел руками. — Куда бы хотели уехать и кем хотели бы стать?

— Вряд ли меня где-либо встретят как героя, — сказал я.

— Вряд ли.

— Вы знаете что-либо о моих родителях?

— С прискорбием вынужден сообщить вам об их смерти четыре месяца назад.

— О смерти обоих?

— Сначала скончался ваш отец, а сутки спустя — мать.

Я утер слезы. И покачал головой.

— Они так и не узнали, кем я был на самом деле?

— Наш радиопередатчик в самом центре Берлина был куда важнее душевного покоя двух стариков.

— Ну, не знаю, не знаю…

— Сомневаться — ваше право, — пожал плечами Уиртанен.

— Кто знал о моей работе?

— Хорошей или плохой?

— Хорошей.

— Три человека, — ответил Уиртанен.

— Всего-то? — удивился я.

— И то много, — возразил Уиртанен. — Даже чересчур. Знал я, знал генерал Донован и еще один человек.

— Лишь три души в мире знали меня настоящего, — вздохнул я. — А все остальные… — я махнул рукой.

— Все остальные тоже знали вас настоящего, — отрубил Уиртанен.

— Но тот, кого они знали, ведь был не я, — резкий тон Уиртанена удивил меня.

— Вы или не вы, но другого такого гнусного сукина сына, как он, мир не видел.

Я был ошеломлен. В голосе Уиртанена звучала искренняя ненависть.

— И вы ставите мне в вину… даже при всем том, что знаете… Да как же иначе я мог выжить?

— Это была ваша проблема, — отвечал Уиртанен. — И мало кто еще сумел бы решить ее так основательно, как вы.

— Так, по-вашему, я был нацист?

— А то нет. Как еще сумел бы классифицировать вас любой серьезный историк? Вот позвольте-ка спросить…

— Спрашивайте что угодно.

— Победи в войне Германия, захвати она весь мир… Нахохлившись, Уиртанен запнулся на полуслове. — Я не поспеваю за вами. Вы уже сами догадались, что я хотел спросить.

— Как бы я жил? Что было бы у меня на душе? И что бы я сделал?

— Вот именно, — выдохнул Уиртанен. — Не может быть, чтобы вы никогда не задумывались об этом. С вашим-то воображением.

— Воображение у меня уже не то, что раньше, — ответил я. — Одним из первых открытий, сделанных мною после начала агентурной работы, было то, что воображение для меня — непозволительная роскошь.

— Значит, ответа на мой вопрос у вас нет?

— Не все ли равно, когда проверять, остался ли у меня хоть гран воображения или нет — сейчас или потом. Дайте мне пару минут…

— Сколько угодно, — ответил Уиртанен.

Оценив нарисованную Уиртаненом картину, остатки моего воображения дали убийственно циничный ответ.

— Все говорит за то, — признался я, — что я стал бы этаким нацистским Эдгаром Гестом[8], поставлявшим ежедневную колонку оптимистической чуши для газет всего мира. И потом, по мере впадения в сенильность — на закате жизни, как говорится, — поверил бы, наверное, даже собственным куплетам о том, что все, пожалуй, было к лучшему.

— Стрелял бы я в кого-нибудь? — я пожал плечами. — Сомневаюсь. Подложил бы бомбу? Это более вероятно, но я столько наслышался взрывов бомб в свое время, и они никогда не казались мне эффективным средством достижения результатов. Точно сказать могу одно: пьес мне больше не писать. Какой там у меня ни был талант, теперь и того нет.

Единственного реального акта насилия во имя истины, справедливости или чего еще в этом духе можно было бы от меня ожидать, — объяснил я своей Голубой Фее-Крестной, — сойди я с ума и попытайся покончить с собой. Такое могло случиться. В ситуации, обрисованной вами, я мог бы внезапно съехать с катушек, оказавшись на тихой улице в обычный тихий день со смертоносным оружием в руках. Но нужна просто невероятная слепая удача, чтобы убийства, совершенные подобным образом, принесли миру пользу.

Достаточно ли честно ответил я на ваш вопрос? — посмотрел я на Уиртанена.

— Да, благодарю вас, — ответил тот.

— Считайте меня нацистом, — вздохнул я устало. — Считайте кем угодно. Можете меня повесить, если находите, что моя казнь воспоспешествует общему подъему морали. Эта жизнь — не бог весть какой подарок. И никаких планов на после войны у меня нет.

— Я просто хотел, чтобы вы поняли, как мало мы можем сделать для вас, — сказал Уиртанен. — И вижу, что вы это понимаете.

— В чем ваше "мало" заключается? — спросил я.

— В том, чтобы обеспечить вас новыми документами, запутать ваши следы, доставить в любое место, где вы захотите начать новую жизнь, и снабдить деньгами. Не очень густо, но снабдить.

— Деньгами? — переспросил я. — И как же исчисляется стоимость моих услуг в наличных?

— Согласно традиции, — отвечал Уиртанен. — Традиции, восходящей по меньшей мере к Гражданской войне.

— Вот как?

— Жалованье рядового, — объяснил Уиртанен. — По моему ручательству вам полагается жалованье рядового с той минуты, как мы встретились в Тиргартене, и по настоящий день.

— Надо же, какая щедрость.

— В нашем деле на щедрости далеко не уедешь, — сказал Уиртанен. — Настоящий агент работает не за деньги. Вам же без разницы, предложи мы вам сейчас жалованье бригадного генерала за все эти годы?

— Абсолютно.

— Или не заплати мы вам вовсе?

— Без разницы.

— Нет, деньги редко служат мотивом, — продолжал Уиртанен. — Как, впрочем, и патриотизм.

— Что же тогда?

— На этот вопрос каждый должен ответить сам, — сказал Уиртанен. — В принципе, работа в разведке открывает каждому агенту неотразимую возможность сойти с ума по-своему.

— Интересно, — безразлично отозвался я.

Уиртанен хлопнул в ладоши, чтобы заставить меня встряхнуться.

— Ну, ладно, — воскликнул он. — Так куда вас отправить? Где бы вы хотели обосноваться?

— На Таити? — предположил я.

— Как скажете. Но я бы рекомендовал Нью-Йорк. Там можно без труда затеряться, да и работы всегда полно, если захотите работать.

— Нью-Йорк так Нью-Йорк, — согласился я.

— Пошли, снимем вас на паспорт. И через три часа уже будете в самолете.

Мы вместе пересекли пустынный плац, по которому ветер гонял султанчики пыли. Мне стукнуло в голову увидеть в этих султанчиках призраки курсантов, погибших на фронте и вернувшихся поодиночке плясать и кружиться у себя на плацу самым невоенным образом, как только им заблагорассудится.

— Я сказал, что о ваших шифровках знали только трое… — начал Уиртанен.

— Ну и что?

— Вы даже не спросили, кто был третий, — закончил он фразу.

— Кто-нибудь, о ком я хоть краем уха слышал?

— Да, — сказал Уиртанен, — только, увы, его уже нет в живых. Но вы регулярно поносили его в своих передачах.

— Вот как?

— Вы именовали его Франклин Делано Розенфельд, — сказал Уиртанен. — И он каждый вечер с восторгом слушал вас.

33: Коммунизм поднимает голову…

В третий и — судя по всему — последний раз я встретился с моей Голубой Феей-Крестной, как уже отмечал, в пустующем складском помещении напротив дома, где скрывался с Рези и Джорджем Крафтом.

Я не ринулся наобум в мрачный неосвещенный склад, не без оснований ожидая встретить там кого угодно: от засады Американского Легиона до израильских парашютистов, готовых схватить меня.

С собой я прихватил пистолет, один из "люгеров" железногвардейцев с патронником для мелкашки. И держал его не в кармане, а в руке, заряженный и снятый с предохранителя, готовый к бою. Сначала я из укрытия осмотрел переднюю дверь склада. Свет там не горел. Тогда короткими перебежками от одних мусорных баков к другим я подобрался к черному ходу.

Попробуй кто схватить меня, попробуй кто схватить Говарда Кэмпбелла-младшего — всего прошью дырочками, мелкими, как иглы швейной машины. Должен сказать, что все эти броски и перебежки от укрытия к укрытию вызвали у меня прилив любви к пехоте. Неважно, к чьей.

Человек — пехотное животное, подумал я.

Из задней двери склада пробивался свет. Заглянув в окошко, я увидел картину безмятежного покоя. Полковник Фрэнк Уиртанен — моя Голубая Фея-Крестная — опять сидел на столе, поджидая меня.

Он стал совсем глубоким стариком, безволосым и гладким, как Будда.

Я вошел в дверь.

— Я-то думал, вы давно в отставке, — сказал я ему.

— Уже восемь лет как, — ответил он. — Построил дом на берегу озера в Мэйне. Топором, теслом да собственными руками. Меня отозвали из отставки как специалиста.

— В чем? — спросил я.

— В вас, — ответил он.

— С чего вдруг интерес ко мне?

— Это мне и поручено выяснить.

— Зачем я нужен израильтянам — абсолютно ясно, — пожал я плечами.

— Верно. Но абсолютно неясно, с чего вами так заинтересовались русские.

— Русские? — переспросил я. — Какие русские?

— Эта женщина, Рези Нот, и старик-художник, именуемый Джордж Крафт, оба работают на коммунистов. Агента, именующего себя Крафтом, мы "пасем" еще с 1941 года. И не препятствовали женщине въехать в страну, потому что хотели выяснить ее планы.

34: Alles Kaput…

У меня подкосились ноги, и я рухнул на какой-то ящик.

— Вы убили меня всего лишь парой тщательно подобранных фраз, — простонал я. — Насколько я был богаче всего лишь секунду назад!

— Друг, мечта и любимая — Alles Kaput, — сказал я.

— Друга вы не потеряли, — возразил Уиртанен.

— То есть?

— Он — как вы, — объяснил Уиртанен. — Способен быть несколькими людьми сразу и каждым из них — абсолютно искренне. Это дар такой, — улыбнулся Уиртанен.

— Что он вокруг меня затеял?

— Хотел выпихнуть вас из Америки куда-нибудь за границу, где потом можно было бы вас похитить с меньшей опасностью международного скандала. Это он подбросил Джоунзу ваш адрес, он же и навел на вас О'Хэа и других патриотов, возбудив страсти. Все это часть плана побудить вас уехать.

— Мексика… Он заставил меня поверить в мечту о ней.

— Я знаю. В Мехико-Сити вас уже ждет самолет. Прилети вы туда, вам на земле и двух минут не провести. Тут же отправились бы в Москву новейшим реактивным самолетом с оплаченным билетом и туром.

— Доктор Джоунз с ним заодно?

— Нет. Доктор Джоунз искренне радеет о вас. Он — один из тех немногих, кому вы можете довериться.

— Я-то на кой ляд в Москве понадобился? На кой ляд русским старый заплесневелый ошметок списанного барахла второй мировой войны?

— Хотят предъявить вас миру как убедительное доказательство того, что в нашей стране скрывают фашистских военных преступников, — объяснил Уиртанен. — А также надеются, что вы сознаетесь во всевозможном сотрудничестве американцев с нацистами с самого становления нацистского режима.

— С чего они решили, что я признаюсь в чем-либо подобном? — удивился я. — Чем они собирались меня припугнуть?

— Это как раз яснее ясного, — пожал плечами Уиртанен. — На поверхности лежит.

— Пытки?

— Да нет. Смерть.

— Я смерти не боюсь.

— Да нет, не ваша смерть.

— Чья же тогда?

— Женщина, которую вы любите и которая любит вас, — ответил Уиртанен. — Ваша несговорчивость будет означать смертный приговор малышке Рези Нот.

35: Сорок рублей сверху…

— Ее заданием было добиться моей любви?

— Да.

— Что ж, она выполнила его блестяще, — горько вздохнул я. — Хотя особо стараться и не пришлось.

— Сожалею, что вынужден сообщать вам столь неприятные известия, — пробормотал Уиртанен.

— Теперь кое-что проясняется, — кивнул я, — хотя и не очень-то мне хотелось это прояснять… Вы знаете, что было у нее в чемодане?

— Собрание ваших работ?

— Вам и это известно? Подумать только — ведь пустились во все тяжкие, лишь бы обеспечить ей легенду. Но как они узнали, где искать рукописи?

— Рукописи были не в Берлине. Они лежали, аккуратно сложенные, в Москве, — сказал Уиртанен.

— Как они там оказались? — изумился я.

— Фигурировали в качестве основных вещественных доказательств на процессе Степана Бодоскова, — объяснил Уиртанен

— Кого-кого?

— Ефрейтор Степан Бодосков служил переводчиком в русских частях, первыми вошедших в Берлин, — продолжал Уиртанен. — Он нашел сундук с вашими рукописями на чердаке театра. И взял его в качестве трофея.

— Тот еще трофей, — хмыкнул я.

— Исключительно ценный, как выяснилось, — возразил Уиртанен. — Бодосков свободно владел немецким. Покопавшись в сундуке, он понял, что в нем лежит быстрая и блистательная карьера.

Начал он скромно — перевел несколько ваших стихов и послал в литерататурный журнал. Стихи были напечатаны и удостоились похвалы.

А затем Бодосков взялся за пьесу.

— Какую? — спросил я.

— "Чашу", — сказал Уиртанен. — Стоило Бодоскову перевести ее, как он тут же оказался владельцем дачи на Черном море, не успели еще с Кремля затемнение снять.

— Пьесу поставили? — спросил я.

— Поставили! До сих пор ставят по всему Союзу — и любители, и профессионалы. "Чаша" стала "Теткой Чарлея" современного русского театра. Вы, оказывается, вовсе не такой уж покойник, как полагали, Кэмпбелл.

— Но дело его живет, — буркнул я.

— Простите?

— Я уже и сюжета "Чаши" не помню, — сказал я.

Уиртанен пересказал мне сюжет:

— Ослепительная в чистоте своей дева хранит Чашу Святого Грааля. Отдаст она ее лишь рыцарю, столь же целомудренному, как она сама. И вот приходит рыцарь, достаточно целомудренный, чтобы получить Грааль.

Вместе с Граалем ему достается и любовь девы, которой он отвечает взаимностью. Нужно ли вам, автору, рассказывать дальше? — спросил Уиртанен.

— Прямо… Прямо, будто Бодосков действительно написал пьесу сам, — пожал я плечами, — будто я впервые слышу сюжет.

— Но тут герой и героиня, — продолжал Уиртанен, — начали вызывать друг у друга греховные мысли, что невольно делало их недостойными Грааля. И героиня призывает героя бежать с Граалем, пока он не стал совсем недостойным его. Герой же клянется бежать без Грааля, дабы не мешать героине оставаться достойной чести охранять Чашу.

Герой решает за обоих, поскольку оба погрязли в греховных мыслях. Святой Грааль исчезает. Ошеломленные столь неоспоримым доказательством совершенного греха, влюбленные завершают то, что искренне считают своим падением, нежной ночью любви.

И следующим утром, преисполненные уверенности в том, что их неминуемо ждет адский огонь, клянутся дать друг другу столько счастья в жизни, что все пламя ада покажется незначительной за него ценой. И тут к ним возвращается Святой Грааль, как знак того, что любовь, подобная их любви, отнюдь не противна Небу. Затем Грааль исчезает снова и навеки, оставив героев жить вместе и счастливо до конца их дней.

— Господи, да неужто это я написал? — вырвалось у меня.

— Сталин по этой пьесе с ума сходил, — вздохнул Уиртанен.

— А остальные пьесы?

— Все поставлены и прекрасно приняты, — сказал Уиртанен.

— Но самой большой сенсацией Бодоскова осталась "Чаша"?

— Нет, истинную сенсацию произвела книга.

— Бодосков написал книгу?

— Вы, а не Бодосков.

— Да не писал я никаких книг!

— А "Записки Казановы-Однолюба"?

— Но она же непечатная! — изумился я.

— Вот удивились бы, услышав это, в одном будапештском издательстве, — усмехнулся Уиртанен. — По-моему, они отпечатали чуть ли не полумиллионный тираж.

— И коммунисты позволили открыто издать нечто подобное?

— "Записки Казановы-Однолюба" явились занятным эпизодом в русской истории, — развел руками Уиртанен. — В России вряд ли возможно получить официальное разрешение на издание чего-либо подобного. И в то же время книга казалась столь привлекательной, столь странно сочетала мораль и порнографию, столь отвечала потребностям страны, страдающей нехваткой всего, кроме мужчин и женщин, что чей-то благосклонный кивок позволил запустить типографские машины в Будапеште, забыв почему-то потом остановить их. — Уиртанен подмигнул мне. — Провезти контрабандой экземплярчик "Записок Казановы-Однолюба" составляет одну из немногих лукавых, игривых, безобидных проделок, которые русский может себе позволить без особого риска. Да и для кого он старается, кому везет пикантный подарок? Своей старой верной подруге — жене.

Много лет, — продолжал Уиртанен, — выходило лишь русское издание. Но теперь есть и венгерский перевод, и румынский, и латышский, и эстонский, и — самый важный немецкий.

— И автором считается Бодосков?

— Общеизвестно, что написал ее Бодосков, хотя на титульном листе не значатся ни автор, ни издатель, ни художник — все делают вид, что авторство неизвестно.

Художник? Какой еще художник? — мысль об иллюстрациях, изображающих нас с Хельгой, выделывающих курбеты нагишом, привела меня в ужас.

— За издание с вкладкой из четырнадцати иллюстраций в натуральном цвете — сорок рублей сверху, — объяснил Уиртанен.

36: Все, кроме визга…

— Если б только не иллюстрации! — гневно сказал я Уиртанену.

— А какая разница?

— Это калечит книгу! Рисунки не могут не изуродовать слов! Эти слова не предназначались для иллюстрирования! С рисунками они уже совсем не те слова!

— Здесь, боюсь, мало что от вас зависит, пожал плечами Уиртанен. — Ну что вы можете сделать? Разве только войной на русских пойти?

Я до боли стиснул веки.

— Знаете, что говорят о разделке свиней на чикагских скотобойнях?

— Нет, — покачал головой Уиртанен.

— Они там хвастают, что пускают в дело все, кроме поросячьего визга.

— Ну и что? — посмотрел на меня Уиртанен.

— Я себя сейчас чувствую свиньей на бойне. Разделанной свиньей, на каждую часть которой сыщется мастер. Боже мой! Да ведь они мой визг — и тот сумели пустить в дело! Ту часть моего "я", что стремилась сказать правду, обратили в отпетого лжеца! Мою любовь обратили в порнографию! Мой дар художника обратили в грязь, какую свет не видел! Самую святую мою память пустили на пищу для кошек, клей и ливерную колбасу!

— Память о ком? — спросил Уиртанен.

— О Хельге! Моей Хельге! — воскликнул я и зарыдал. — Рези убила память о ней, служа Советскому Союзу. Рези заставила меня осквернить эту память, и ей не стать больше прежней.

Я открыл глаза.

— К… матери это все, — сказал я тихо. — Наверное, и свиньям, и мне надлежит, гордиться, что из нас сумели извлечь пользу. Одно меня радует…

— Что же? — спросил Уиртанен.

— То, что хоть кто-то сумел жить жизнью художника, благодаря созданному мною. Я рад за Бодоскова. Вы сказали, что его арестовали и судили?

— Приговорили к расстрелу.

— За плагиат?

— За оригинальность, — ответил Уиртанен, — Плагиат — это мелочь. Подумаешь, дело — еще раз написать, что уже было написано! Истинная оригинальность — вот тягчайшее преступление, нередко влекущее за собой жестокие и необычные наказания, прежде чем нанести прекращающий страдания удар.

— Не понимаю.

Ваш друг, Крафт-Потапов, понял, что истинным автором произведений, которые Бодосков выдавал за свои, являетесь вы, — объяснил Уиртанен. — И доложил об этом в Москву. На даче Бодоскова был совершен обыск. Волшебный сундук с вашими рукописями обнаружили на сеновале над конюшней.

— И что же?

— Все, что вы схоронили в сундук, было напечатано до единого слова.

— И что с того?

— То, что Бодосков начал наполнять сундук собственной магией, — сказал Уиртанен. — При обыске обнаружили сатирический роман о Красной Армии объемом в две тысячи страниц, написанный в ярко выраженном небодосковском стиле. Вот за эту небодосковщину Бодоскова и расстреляли.

Но хватит о прошлом! — сменил тему Уиртанен. — Послушайте лучше, что я хочу сказать относительно будущего. Через полчаса, — и он посмотрел на часы, — Джоунза будут брать. Дом уже окружен. Я хотел извлечь вас оттуда, потому что сложностей и так хватает.

— Куда же мне теперь?

— Домой не советую. Патриоты все разнесли вдребезги. И вас, чего доброго, разнесут, если застукают.

— Что будет с Рези?

— Ограничатся депортацией. Никаких преступлений она не совершила.

— А что ждет Крафта?

— Долгая отсидка в тюрьме. Ничего позорного здесь нет. Да я думаю, он и сам охотнее сядет в тюрьму, чем вернется домой.

А преподобный Лайонелл Дж. Д.Джоунз, доктор богословия и медицины, — добавил Уиртанен, — вернется за решетку за нелегальное хранение огнестрельного оружия и за любую другую откровенную уголовщину, которую мы только сумеем ему навесить. Отцу Кили мы ничего не готовим, так что, наверное, его снова ждут притоны. И Черный Фюрер останется без пристанища тоже.

— А Железная Гвардия?

— Железным Гвардейцам Белых Сынов Американской Конституции, — сказал Уиртанен, — сделают внушение о незаконности создания в нашей стране частных армий, убийств, мятежей, измены и насильственного свержения правительства. Затем их отправят по домам просвещать родителей, если это вообще хоть в какой-то степени возможно.

Уиртанен снова посмотрел на часы.

— Вам пора уходить — побыстрее покинуть окрестности.

— Можно спросить, кто ваш человек у Джоунза? Кто сунул мне в карман записку с инструкциями прийти сюда?

— Спросить можно, — улыбнулся Уиртанен, — но вы ведь и сами знаете, что я вам не скажу.

— Неужели вы мне настолько не доверяете?

— Как я могу доверять человеку, проявившему себя таким отменным агентом, — спросил Уиртанен. — А?

37: Старинное златое правило…

Я покинул Уиртанена.

Но, не пройдя и десяти шагов, понял, что меня как магнитом тянет обратно в подвал Джоунза, где остались любовница и лучший друг.

Хотя я и знал теперь их истинные лица, у меня все равно кроме них никого на целом свете не было.

Вернувшись тем же путем, каким ушел, я проскользнул в дверь черного хода.

Когда я вернулся, Рези, отец Кили и Черный Фюрер играли в карты. Моего отсутствия никто не заметил.

Железные Гвардейцы Белых Сынов Американской Кон-ституции проводили занятия по отданию почестей флагу. Занятиями руководил один из гвардейцев.

Джоунз поднялся наверх творить.

Крафт, русский обер-шпион, читал номер "Лайфа" с портретом Вернера фон Брауна на обложке, раскрыв его на развороте, изображавшем панораму болота в век рептилий.

Работал маленький приемничек. По нему объявили песню. Название песни отложилось у меня в памяти. Вовсе не потому, что у меня такая феноменальная память. Просто оно как нельзя лучше соответствовало ситуации. Впрочем, оно почти под любую ситуацию подойдет. Звучало оно так: "Старинное златое правило".

По моей просьбе референты Института документации военных преступлений в Хайфе разыскали для меня весь текст этой песенки:

Ты разбиваешь сердце мне,

Всегда со мной наедине

Любить меня ты обещаешь

И вдруг с другими исчезаешь.

А я убит,

И я разбит.

Меня совсем не веселит,

Что ты опять меня оставила.

А ты смеешься

И ты лжешь,

Меня до слез ты доведешь,

Пора б тебе запомнить…

Старинное златое правило.

— Во что играете? — спросил я картежников.

— В "Старую деву", — ответил отец Кили. Он очень серьезно относился к игре. Хотел выиграть. Заглянув ему в карты, я увидел, что "Старая дева" — дама пик — у него на руках.

Скажи я сейчас, что в ту минуту я весь извелся зудом и нервным тиком и чуть не грохнулся в обморок от охватившего меня ощущения нереальности, я произвел бы, вероятно, более человеческое впечатление, то бишь вызвал бы больше сочувствия.

Увы.

Этим и не пахло.

Должен сознаться в своей жуткой ущербности. Все, что я вижу, слышу, осязаю, обоняю и пробую на вкус, я воспринимаю как абсолютную реальность. Вот такая я доверчивая игрушка собственных чувств: ничто не кажется мне нереальным. И ничем мою непоколебимую доверчивость не проймешь: ни тем, что меня били по голове, ни тем, что я напивался пьян, ни даже тем, что однажды мне случилось при весьма необычных обстоятельствах, к сему повествованию отношения не имевших, оказаться под воздействием кокаина.

Сейчас, в подвале Джоунза, Крафт показал мне портрет Брауна на обложке "Лайфа" и спросил, знал ли я его.

— Фон Брауна? — переспросил я. — Томаса Джефферсона Космического Века? Конечно. Барон как-то танцевал с моей женой в Гамбурге на дне рождения генерала Вальтера Дорнбергера.

— И хорошо танцевал? — поинтересовался Крафт.

— Как Мики Маус. Так танцевали все нацистские шишки, если уж приходилось.

— Интересно, узнал бы он тебя сейчас?

— Обязательно. Я наткнулся на него на Пятьдесят второй улице примерно месяц назад, и он окликнул меня по имени. Просто ошеломлен был, увидев меня в столь жалком состоянии. Сказал, что у него полно контактов в сфере связей с общественностью, и предложил похлопотать насчет работы в этой области.

— У тебя бы это хорошо пошло, — согласился Крафт.

— Естественно у меня же нет никаких убеждений, способных мешать клиенту лепить в глазах публики угодный ему образ.

Картежники сложили карты, оставив отца Кили, этого жалкого старого девственника, с его дамой пик на руках.

— Что ж, — вздохнул Кили с таким видом, будто за спиной у него лежало богатое победами прошлое, а впереди еще ждало блестящее будущее, — не все же побеждать.

И пополз с Черным Фюрером наверх, останавливаясь через каждые две-три ступеньки сосчитать до двадцати.

А мы с Рези и Крафтом-Потаповым остались одни.

Рези подошла ко мне, обняла, прильнула щекой к моей груди.

— Только представь, милый…

— Гм-м, — пробурчал я.

— Завтра мы уже будем в Мексике.

— Гм, — хмыкнул я.

— Ты чем-то обеспокоен?

— Я? Обеспокоен?

— Что-то тебя гложет.

— Как по-твоему, гложет меня что-либо? — спросил я Крафта, снова углубившегося в иллюстрацию, изображающую болото.

— Да нет, не сказал бы.

— Все со мной, как обычно, — сказал я.

Кто б подумал, что такое способно летать? — ткнул Крафт пальцем в изображение проносящегося над болотом птеродактиля.

— Кто б подумал, что такой занюханный старый пердун, как я, покорит сердце такой красавицы да обретет такого одаренного и верного друга в придачу, — ответил я.

— Мне очень легко любить тебя, — вздохнула Рези. — Ведь я всегда тебя любила.

— Мне вот пришло в голову… — начал я.

— Поделись с нами, — попросила Рези.

— Может, Мексика — это не совсем то, что нам надо, — продолжал я.

Всегда можно перебраться куда-нибудь еще, — вставил Крафт.

— Может… может, прямо в аэропорту Мехико-Сити… может, там пересесть на другой самолет… — продолжал я.

— И куда полететь? — Крафт закрыл журнал.

— Ну, не знаю, право. Куда-нибудь, только чтобы очень быстро. — Сама мысль о движении возбуждает меня — слишком я на месте засиделся.

— А, — буркнул Крафт.

— Да хоть в Москву.

— Что? — не поверил своим ушам Крафт.

— В Москву, — говорил я. — Я бы очень не прочь взглянуть на Москву.

— Оригинальная мысль, — сказал Крафт.

— Тебе не нравится?

— Ну, подумать надо.

Рези подалась от меня в сторону, но я крепко держал ее.

— И ты подумай, — сказал я ей.

— Если ты так хочешь, — еле выговорила она.

— Ей-богу, эта мысль мне все больше и больше начинает нравиться, — и я встряхнул Рези, чтобы расшевелить ее. — Мне бы в Мехико-Сити хватило и пары минут, до пересадки на другой самолет.

— Ты шутишь? — Крафт поднялся на ноги, тщательно разминая пальцы рук.

— А как по-твоему? Такой старый друг сам должен понимать, когда я шучу, а когда — нет.

— Шутишь, конечно. Что ты там в Москве потерял?

— Старого дружка, — ответил я.

— Вот не знал, что у тебя есть друзья в Москве.

— Может, он и не в Москве, но где-то в России, это уж точно. Надо бы навести справки.

— Как его зовут? — спросил Крафт.

— Степан Бодосков. Он писатель.

— Вот как. — Крафт снова сел и раскрыл журнал.

— Слышал о таком? — спросил я.

— Нет.

— А о полковнике Ионе Потапове не слышал?

Вырвавшись от меня, Рези забилась в самый дальний угол.

— А ты знаешь Потапова? — посмотрел я на нее.

— Нет.

— И ты не знаешь? — переспросил я Крафта.

— Нет. Объясни, кто это.

— Агент коммунистов. Пытается выманить меня в Мексику, чтобы меня там похитили и увезли для суда в Москву.

— Нет! — вырвалось у Рези.

— Заткнись, — , бросил ей Крафт. Отшвырнув журнал, он вскочил и потянулся за пистолетиком, лежавшим у него в кармане, но я уже взял его на мушку своего "люгера".

И заставил бросить оружие на пол.

— Вы только посмотрите… — изумленно сказал он, будто был здесь вовсе ни при чем, — просто индейцы и ковбои какие-то.

— Говард… — начала Рези.

— Ни слова больше, — предостерег ее Крафт.

— Милый! — в голосе Рези звучали слезы. — Ведь я действительно верила в нашу мечту о Мексике. Мы же все собирались бежать! — Она всплеснула руками. — Завтра, — прошептала она.

— Завтра, — прошептала она снова.

И затем ринулась на Крафта, будто пытаясь запустить в него когти. Но в руках у нее не было силы. Они лишь бессильно вцепились в плечи Крафта.

— Мы же все собирались заново родиться, — убито сказала Рези. — И вы тоже. Вы тоже! Разве вы не мечтали об этом? Как же можно было так тепло говорить о нашей новой жизни и не хотеть ее?

Крафт не отвечал.

— Да, я — агент коммунистов, — обернулась ко мне Рези. — И он тоже. Он действительно полковник Иона Потапов. И у нас действительно было задание заманить тебя в Москву. Но я вовсе не собиралась выполнять задание, потому что я люблю тебя, потому что не знала в жизни иной любви, кроме той, что мне подарил ты, и не буду знать.

— Ведь я сказала вам, что задания выполнять не буду, сказала, да? — обратилась она к Крафту.

— Да, — подтвердил Крафт.

— И он согласился со мной, — продолжала Рези. — И придумал эту мечту о Мексике, где мы все сумеем вырваться из капкана и счастливо прожить до конца наших дней.

— Как ты узнал обо всем? — спросил меня Крафт.

— Американская контрразведка следила за каждым вашим шагом, — ответил я. — Дом окружен. Вы спеклись.

38: О, сладость тайны бытия…

Об операции…

О Рези Нот…

О том, как она умерла…

О том, как она умерла у меня на руках в подвале дома преподобного Лайонелла Дж. Д.Джоунза, доктора богословия и медицины.

Все произошло совершенно неожиданно.

Рези казалась такой предрасположенной к жизни, такой для жизни созданной, что мне и в голову не приходило, что она может предпочесть смерть.

Я оказался в достаточной степени искушенным человеком либо человеком, в достаточной степени лишенным воображения — это уж решайте сами, — чтобы решить: столь молодую, красивую и умную женщину все происходящее лишь позабавит, куда бы судьба и политика ни забросили ее потом. К тому же худшее, что ей грозило, была депортация, и я объяснил ей это.

— И больше ничего? — уточнила она.

— Больше ничего. Вряд ли даже за обратный билет платить придется.

— И тебе не жаль расставаться со мной?

— Жаль, конечно, — ответил я, — но что ж поделаешь. Сюда вот-вот ворвутся арестовать тебя. Не драться же мне с ними.

— Ты не будешь за меня драться?

— Разумеется, нет. Разве я с ними справлюсь?

— Это имеет значение? — посмотрела на меня Рези.

— В смысле — я должен умереть за любовь, подобно рыцарю в пьесе Говарда Кэмпбелла-младшего?

— Вот именно. Давай умрем вместе, прямо сейчас!

— Рези, милочка, — расхохотался я. — Да у тебя вся жизнь впереди.

— Вся моя жизнь была — несколько волшебных часов с тобой, — вздохнула Рези.

— Я мог бы сочинить такую реплику для пьесы, когда был молодым.

— Это и есть реплика из пьесы, которую ты написал молодым.

— Глупый я был юнец.

— Я обожаю этого глупого юнца.

— Когда ты влюбилась в него? В детстве?

— В детстве. А потом — уже став взрослой. Когда мне давали твои рукописи и велели изучить их — вот тогда.

— Извини, не могу тебя поздравить с хорошим литературным вкусом.

— Ты не веришь более, что жить стоит лишь ради любви?

— Нет, не верю, — ответил я.

— Так скажи мне, ради чего же тогда стоит жить, — взмолилась Рези. — Пусть не ради любви. Ради чего угодно! — Она обвела рукой убогую подвальную комнатенку, и в жесте ее выплеснулось мое собственное восприятие мира как барахолки: — Я готова жить ради этого стула, ради этой картины, этой трубы, этой кушетки, этой трещины в стене! Только скажи мне, что ради них стоит жить, и я буду ради них жить! — рыдала Рези.

Обессилевшие ее руки легли на мои плечи. Она плакала, закрыв глаза.

— Пусть не любовь, — прошептала Рези. — Пусть что угодно. Только скажи.

— Рези… — мягко позвал я.

— Скажи! — и руки ее, вдруг снова налившись силой, сжали мне пиджак.

— Я уже старик… — беспомощно выдавил я. Это была трусливая ложь. Никакой я не старик.

— Что ж, старик. Скажи мне, ради чего стоит жить, чтобы и я могла ради этого жить, здесь — или за десять тысяч километров отсюда. Скажи мне, ради чего собираешься дальше жить ты, чтобы и мне тоже захотелось жить дальше!

В этот момент в дом ворвались.

Стражи закона лезли во все двери, размахивая оружием, заливаясь свистками и ослепляя всех светом ярких фонарей, хотя и так было достаточно светло.

Их набралось целое полчище, и они зашумели при виде мелодраматично злобной символики, украшавшей подвал. Так шумят при виде рождественской елки дети.

Человек десять — все, как на подбор, молодые розовощекие и брызжущие добродетелью — окружили нас с Рези и Крафта-Потапова, отобрали у меня пистолет и обыскали всех в поисках иного оружия, пока мы стояли, обмякнув, словно тряпичные куклы.

Сверху по лестнице спускалась еще одна группа фэбээровцев, конвоируя преподобного Лайонелла Дж. Д. Джоунза, Черного Фюрера и отца Кили.

Посреди лестницы доктор Джоунз остановился и обернулся к своим гонителям.

— Я делал то, — величественно заявил он, — что должны были бы делать вы. Вот и вся моя вина.

— И что же мы должны были бы делать? — спросил сотрудник, явно руководивший операцией.

— Защищать Республику! — ответствовал доктор Джоунз. — Нас-то чего травить? Мы лишь стремились упрочить нашу страну! Объединяйтесь с нами, и мы вместе возьмемся за тех, кто пытается ослабить ее!

— И кто же это? — спросил сотрудник.

— Я еще должен вам объяснять? Неужели вы сами не знаете — на вашей-то работе? Евреи! Католики! Негры! Азиаты! Унитариане! Иммигранты, неспособные усвоить дух демократии, играющие на руку социалистам, коммунистам, анархистам, антихристам и евреям!

— К вашему сведению, — с видом холодного превосходства ответил сотрудник, — я — еврей.

— Это лишь доказывает мою правоту.

— Чем же?

— Тем, что евреи пролезли повсюду, — отвечал Джоунз с улыбкой логика, доказательств которого не опровергнуть никому.

— Вы — против негров и католиков, — продолжал сотрудник, — но самые близкие ваши друзья — негр и католик.

— Что ж здесь странного? — удивился Джоунз.

— Но разве вы не ненавидите их?

— Разумеется, нет. Ибо мы верим в одно и то же.

— Во что?

— В то, что славная в прошлом наша страна попала не в те руки, — заявил Джоунз, на что отец Кили и Черный Фюрер согласно кивнули. — И чтобы вернуть ее на путь истинный, — продолжал Джоунз, — надо снести немало голов.

Никогда мне не доводилось видеть более наглядной демонстрации тоталитарного образа мышления в действии. Образа мышления, который можно уподобить системе шестеренок со спиленными наобум зубьями. Такая разлаженная машина, приводимая в действие заурядным, а то и угасающим либидо, дергается рывками, шумно, гулко и бессмысленно, словно какие-то адовы часы с кукушкой.

Старший фэбээровец ошибочно заключил, что зубы шестеренок в мозгу Джоунза стерлись совсем.

— Вы напрочь выжили из ума, — сказал он.

Но Джоунз вовсе не выжил напрочь из ума. Весь ужас ума классического тоталитарного склада в том и заключается, что механизм его, хотя и деформированный, сохраняет по своей периферии целые кусты шестеренок с зубьями, мастерски выточенными и сохраняемыми в безупречной форме.

Вот и получаются адовы часы с кукушкой: безупречно отсчитывают восемь минут двадцать три секунды — а затем скакнут на четырнадцать минут вперед. Безупречно идут два часа одну секунду, а затем скакнут на целый год.

Зубчики же, которых в шестеренках не хватает, и есть те очевидные простые истины, которые по большей части доступны и понятны даже десятилетним детям.

Своевольно и своенравно спиленные зубцы шестеренок, своевольное и своенравное искажение определенных очевидных единиц информации и сводят под одной крышей в относительной гармонии людей столь разнообразных, как Джоунз, отец Кили, вице-бундесфюрер Крапптаузр и Черный Фюрер.

И объясняют, как в моем тесте сочетались и безразличие к рабыням, и любовь к голубой вазе.

И как мог Рудольф Гесс, комендант Освенцима, перемежать гениальную музыку командами трупоносам по лагерному радио…

И неспособность нацистской Германии различать существенную разницу между цивилизацией и гидрофобией.

И лучшего объяснения сути легионов, целых наций безумцев, виденных мною в жизни, мне на найти. В попытке же моей изложить это объяснение языком сугубо техническим сказывается, пожалуй, то, чьим сыном я был. Чей сын я есть. Ведь если вспомнить, хоть и вспоминаю я об этом не часто, то, в конце концов, я все-таки сын инженера.

Поскольку больше меня похвалить некому, я похвалю себя сам — за то, что никогда не выламывал зубьев произвольно из шестеренок моего мыслительного механизма, какой уж он там ни есть. Видит бог, у некоторых моих шестерней зубьев не хватает — одни так и не выросли с рождения, другие — стерлись на пробуксовках истории…

Но ни единого зубца своего мыслительного механизма я не спилил сознательно. Ни разу не говорил я себе: "Вот без этого факта я обойдусь".

Говард У.Кэмпбелл-младший воздает себе хвалу!

Бьется еще в старикашке жизнь!

А там, где есть жизнь…

Там — жизнь.

39: Рези Нот откланивается…

— Я жалею лишь об одном, — возвестил доктор Джоунз начальнику фэбээровцев с лестничных ступенек, — о том, что у меня нет еще одной жизни, чтобы отдать за свою страну и ее!

— Ничего, ничего, мы уж постараемся, чтобы вам нашлось еще о чем пожалеть, — заверил его фэбээровец.

Железные Гвардейцы Белых Сынов Американской Конституции сгрудились в каминной. Некоторых охватила истерика. Паранойя, годами прививаемая им родителями, внезапно обрела зримые черты — вот они, гонения!

Один юнец, вцепившись в древко американского флага, размахивал им вовсю, колотя орлом на наконечнике древка о трубы отопления.

— Это — флаг вашей страны! — вопил он.

— Сами знаем, — отвечал старший фэбээровец. — Отнимите! — скомандовал он своим.

— Этот день войдет в историю! — заявил Джоунз.

— Все дни входят в историю, — ответил старший и добавил: — Ладно. Где здесь человек, именующий себя "Джордж Крафт"?

Крафт поднял руку чуть ли не в бодром жесте.

— Тоже скажете, что*это — флаг вашей страны? — скривил губы старший.

— Надо бы взглянуть поближе, — ответил Крафт.

— Ну и каково сознавать, что приходит конец столь долгой и славной карьеры? — продолжал старший.

— Любой карьере рано или поздно приходит конец, — пожал плечами Крафт, — я-то это давно понял.

— О вашей жизни, чего доброго, еще фильм снимут, — заметил старший.

— Возможно, — улыбнулся Крафт, — но задешево я авторского права не уступлю.

— Хотя на вашу роль лишь только один-единственный актер и сгодится, — сказал старший, — но его вряд ли уломаешь.

— Это кто же? — поинтересовался Крафт.

— Чарли Чаплин. Кому же еще играть шпиона, непросыхавшего с 1941 по 1948 год? Кому ж еще по плечу сыграть русского резидента, создавшего агентурную сеть, почти целиком состоявшую из агентов американской контрразведки?

Светская учтивость разом слетела с Крафта, мигом превратившегося в бледного сморщенного старичка.

— Врете! — выдохнул он.

— Спросите свое начальство, если мне не верите, — пожал плечами фэбээровец.

— Они знают?

— Догадались наконец. Дома вас ждала пуля в затылок.

— Почему же вы спасли меня? — спросил Крафт.

— Можете считать — из сентиментальности.

Крафт призадумался. Тут-то самым замечательным образом и пришла ему на выручку шизофрения.

— Все это меня никоим образом не касается, — заметил Крафт, и светская учтивость вновь полностью овладела им.

— Почему? — удивился старший.

— Потому, что я — художник, — объяснил Крафт. — И это в моей жизни — главное.

— Не забудьте прихватить палитру в тюрьму, — посоветовал старший и переключился на Рези. — А вы, разумеется, Рези Нот.

— Да.

— Приятно погостили у нас в стране?

— Что я должна ответить? — спросила Рези.

Отвечайте что хотите, — сказал старший. — Если есть жалобы, я передам их соответствующим инстанциям. Мы, видите ли, стремимся расширить поток туристов из Европы.

— Вы очень остроумно шутите, — без тени улыбки сказала Рези. — Жаль, что не могу шутить в ответ. Мне сейчас не до шуток.

Очень жаль, — небрежно бросил старший.

Ничего вам не жаль. Одной только мне жаль. Жаль, что мне не для чего жить. Ничего у меня нет, кроме любви к одному-единственному человеку, но меня этот человек не любит. Он настолько выдохся, что вообще не способен любить. Все, что от него осталось, любопытство да глаза.

— Нет, я не могу отшутиться, добавила Рези. — Зато могу показать вам нечто занятное…

Казалось, Рези лишь прикоснулась пальцем к губе. На самом деле она бросила в рот капсулку цианистого калия.

— …Женщину, погибшую за любовь, — договорила она.

И в тот же миг хладным трупом рухнула в мои объятия.

40: Вновь свобода…

Меня арестовали вместе со всеми, кто находился в доме. Но через час отпустили благодаря, надо думать, вмешательству моей Голубой Феи-Крестной. А держали меня в неозначенном служебном помещении внутри "Эмпайр Стейт Бил-динг".

Фэбээровец проводил меня на лифте вниз и вывел на тротуар, вернув в поток жизни. Я прошел по тротуару шагов пятьдесят и застыл.

Как вкопанный.

И не потому, что испытывал чувство вины. Я приучился никогда не чувствовать себя виноватым.

И не из-за ощущения чудовищной потери. Я приучил себя ничего не ценить.

И не от ужаса смерти… Я приучил себя воспринимать смерть как друга.

И не из-за несправедливости, гневом разбивающей сердце. Я приучил себя к мысли, что в жизни справедливой награды и справедливого возмездия можно искать с таким же успехом, как алмазный венец в помойной яме.

И не от мысли, что я никем не любим. Я приучил себя обходиться без любви.

И не от мысли о жестокости Бога. Я приучил себя ожидать от Него чего угодно.

А оттого, что не было у меня ни малейшей причины идти хоть куда-нибудь. Ведь на протяжении столь долгих пустых и мертвых лет мною водило одно лишь любопытство.

А сейчас и оно иссякло.

Сколько я простоял так, как вкопанный, и сам не знаю. И если мне суждено было сойти с места, то побудительную к тому причину должен был дать некто другой.

Некто и дал.

Полицейский, некоторое время наблюдавший за мной, подошел ближе и спросил:

— Случилось что-нибудь?

— Нет, все в порядке, — ответил я.

— А то вы тут долго стоите.

— Знаю.

— Ждете кого?

— Нет.

— Так вы бы шли себе, а?

— Слушаюсь, — ответил я.

И пошел.

41: Химикалии…

Я побрел от "Эмпайр Стейт Билдинг" в сторону Гринич Вилидж. И прошел пешком весь путь до моего дома. До дома, который делил с Рези и Крафтом.

И всю дорогу курил, воображая себя при этом светлячком.

По пути попадалось множество других светлячков. Иногда веселой красной вспышкой первым сигналил им я, иногда первыми сигналили мне они. А прибойный гул и полярное сияние сердца города оставались все дальше и дальше за спиной.

Час был поздний. Я уже стал различать сигнальчики собратьев-светлячков, застрявших в верхних этажах домов.

Где-то провыла сирена, плакальщица налогоплательщика.

Когда я добрался наконец до моего дома, в нем погасли все окна, кроме одного на третьем этаже — в квартире молодого доктора Авраама Эпштейна.

Он тоже был светлячок.

Он помигал огоньком мне. Я помигал ему.

Где-то взревел мотоцикл, будто взорвалось несколько хлопушек подряд.

Между мною и дверью подъезда прошествовала черная кошка.

— Ральф? — промурлыкала она.

Темень стояла и в подъезде. Я щелкнул выключателем, но плафон на потолке не среагировал. Я зажег спичку. Все почтовые ящики оказались взломанными.

В дрожащем свете спички и в бесформенной окружающей тьме искореженные и погнутые дверцы почтовых ящиков смотрелись дверьми тюремных камер в некоем охваченном пожаром городе.

Зажженная мною спичка привлекла внимание патрульного полицейского, маявшегося одиночеством юнца.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Живу я здесь. Это мой дом.

— Личность удостоверить можете?

Я кое-как удостоверил собственную личность, объяснив, что живу на чердаке.

— Из-за вас, стало быть, весь сыр-бор, — сказал полицейский. Не в укор, просто ему стало интересно.

— Можете считать и так.

— Странно, что вы сюда вернулись.

— Я уйду, — кивнул я в ответ.

— Да нет, я вас не гоню, я и права не имею. Просто удивился, и все.

— Я могу подняться к себе? — спросил я.

— Это ваш дом, — напомнил полицейский. — Никто не вправе не пускать вас в ваш дом.

— Спасибо.

— Не надо меня благодарить. У нас — свободная страна, и все имеют равное право на защиту, — любезно ответил полицейский, желая наставить меня в основах гражданских прав.

— Так и должно управлять страной, — согласился я.

— Не пойму, издеваетесь вы, что ли, но факт остается фактом.

— И не думал издеваться, — запротестовал я. — Честное слово, и в мыслях не было.

Полицейскому хватило даже такой простенькой клятвы верности.

— Мой отец погиб на Иво Джиме[9], — сказал он.

— Весьма сожалею, — пробормотал я.

— Надо думать, хорошие люди гибли с обеих сторон, — продолжал полицейский.

— Да, наверное.

— Думаете, опять будет?

— Что будет?

— Война.

— Да.

— Ия. Вот черт!

— Это вы верно сказали.

— Что может один человек?

— Каждый что-нибудь делает понемножку, — сказал я, — и вот вам пожалуйста.

— Все сходится одно к одному, — тяжело вздохнул он. — Люди просто не понимают. — И покачал головой. — Как же им быть?

— Повиноваться законам, — сказал я.

— Да добрая половина и этого не хочет! Чего только не наслушаешься, чего только не насмотришься! Временами прямо руки опускаются.

— Временами это со всеми бывает, — сказал я.

— По-моему, тут отчасти дело в химии, — заметил полицейский.

— Где "тут"? — не понял я.

— В упадке духа, — объяснил он. — Вроде ученые докопались, что во многом хандру вызывают разные химические вещества.

— Ну, не знаю, — усомнился я.

— Нет, я читал, — стоял на своем полицейский. — Ученые сейчас над этим работают.

— Надо же, как интересно.

— Можно человеку ввести определенные химикалии, и он чокнется, — продолжал полицейский. — И над этим работают тоже. Кто его знает, может, в химикалиях-то и все дело.

— Не исключено.

— Может, в разных странах люди в разные времена оттого и ведут себя по-разному, что разные химикалии потребляют, — предположил он.

— Мне как-то в голову не приходило над этим задуматься, — сознался я.

— А то с чего бы людям изменяться так сильно? — спросил полицейский. — Вот брат мой бывал в Японии, говорит — симпатичней людей не видел, а ведь отца-то нашего японец убил! Подумать только.

— Н-да, — сказал я.

— Не иначе как в химикалиях дело, а то в чем же еще?

— Понимаю, о чем вы, — кивнул я.

— Вы поразмыслите об этом как следует.

— Поразмыслю, — пообещал я.

— Я всю дорогу о химикалиях думаю, — сказал полицейский. — Надо бы, пожалуй, вернуться к учебе и изучить все, что уже известно о химикалиях.

— Да, надо бы, пожалуй, — согласился я.

— Может, как разберутся с химикалиями, — продолжал он, — так обойдутся и без полицейских, и без войн, и без сумасшедших домов. И не станет ни разводов, ни алкашей, ни малолетних преступников, ни падших женщин и всего такого.

— Было б здорово, это уж точно, — согласился я.

— Все это возможно, — сказал полицейский.

— Я вам верю, — сказал я.

— Теперь так научились, что все могут сделать. Если только возьмутся — денег достанут, подберут самых толковых специалистов и навалятся как следует. Ускоренным темпом.

— Я — за, — вставил я.

— Вот взять женщин, у которых раз в месяц сдвиг по фазе, — сказал полицейский. — Это у них просто избыток каких-то химикалиев появляется, а вовсе не блажь какая нападает. Иногда, бывает, после родов какие-то химикалии взыграют, и роженица убивает дитя. Как на прошлой неделе в четырех домах отсюда.

Вот ужас-то, — сказал я. — А я и не знал…

Самое невероятное — чтоб женщина убила собственное дитя, да вот убила же. Это все определенные химикалии у нее в крови даже если она сама и не собиралась, и не хотела.

— Гм, — промычал я.

Иной раз задумаешься, что с этим миром что-то не так, — сказал он, — и вот вроде нащупывается здесь ключ к отгадке.

42: Ни голубя, ни завета…

Я поднялся на свой крысиный чердак, поднялся по извилистой, как завиток панциря улитки, лестнице из дубовых панелей и штукатурки.

Раньше воздух, застаивавшийся в лестничной клетке, был полон меланхоличной тяжести, угольного штыба, запахов стряпни и уборной. Сейчас же на лестнице было холодно и не пахло ничем. Окна у меня на чердаке были разбиты. Все теплые газы выносились по лестнице в мои окна, словно сквозь гулкую вытяжную трубу.

Воздух был чист.

Ощущение внезапно взломанного затхлого старого здания, свежей струи, ворвавшейся в застоявшийся воздух и очистившей его, было мне знакомо. Оно не единожды приходило ко мне в Берлине. Дважды бомбы попадали в дома, где жили мы с Хельгой. Оба раза оставалась лестничная клетка, по которой можно было подняться наверх.

В первый раз лестница привела нас в нашу квартиру, в которой выбило окна и сорвало крышу, чудом оставив в целости и сохранности все остальное. Во второй раз мы поднялись по лестнице вдохнуть чистого разреженного воздуха двумя этажами ниже нашей бывшей квартиры.

Оба эти мгновения на верхних площадках лестничных клеток разбомбленных домов оказались бесподобными.

Но не более чем мгновения, ибо мы, естественно, как и любая другая семья, любили свое гнездышко и нуждались в нем. И тем не менее на какую-то долю секунды мы с Хельгой ощущали себя Ноем и его женой на вершине горы Арарат.

Лучшего чувства я не ведаю.

А затем снова завыли сирены воздушной тревоги, и мы снова осознали себя простыми смертными, без голубя и без завета; снова вспомнили, что потоп не то что не кончился, но еще лишь только начинался.

Один раз, помню, мы с Хельгой спустились с расщепленной лестницы, уходившей в пустое небо, прямо в бомбоубежище, вырытое глубоко под землей, а землю вокруг охаживали тяжелые фугаски. И охаживали так, что, казалось, вообще никогда больше не уйдут.

Убежище же попалось длинное и узкое, словно вагон поезда, и битком набитое.

А на скамье напротив нас с Хельгой оказались мужчина с женщиной и тремя детьми. И женщина взмолилась, обращаясь к потолку, бомбам, самолетам, небу и Всевышнему Господу над всем этим.

Начала она тихо, но ведь не к присутствующим обращалась.

— Ну, хорошо, — говорила она. — Вот, мы здесь. Здесь, на месте. Мы слышим тебя там, наверху, слышим, как ты разгневан. — И вдруг голос ее неожиданно набрал силу. — Боже милостивый, до чего же ты гневен! — возопила она.

Муж ее, изможденного вида штатский с нашлепкой на глазу и значком Союза учителей-нацистов на лацкане, сказал ей что-то предостерегающе.

Жена не слышала его.

— Чего же ты хочешь от нас? — обращалась она к потолку и ко всему, что лежало над ним. — Скажи нам. Чего бы ты ни требовал — мы все выполним.

Бомба разорвалась совсем рядом, и струйка штукатурки, посыпавшейся с потолка, заставила женщину с воплем вскочить. Вместе с нею вскочил и ее муж.

— Сдаемся! Мы сдаемся! — вопила она, и улыбка неимоверного облегчения и счастья расплылась по ее лицу. — Все, можешь прекратить! — вопила она и заливалась смехом. — Все кончено, мы больше не воюем! — И она обернулась к детям сообщить им радостную весть.

Муж вырубил ее одним ударом.

Этот одноглазый учитель усадил жену на скамью, прислонил к стене. А затем подошел к старшему по чину среди присутствующих, которому случилось быть вице-адмиралом.

— Женщина ведь… У нее просто истерика… С женщинами бывает… Она ведь вовсе не то хотела сказать… Удостоена Золотого Ордена Материнства… — бормотал он вице-адмиралу.

Вице-адмирал и глазом не моргнул. И ничуть не ощутил себя в неподобающей роли. В манере, преисполненной достоинства, он отпустил бедняге грехи.

— Ничего, — сказал он. — Бывает. Не переживайте.

Система, способная прощать подобные проявления слабости, вызвала у учителя восхищение.

— Хайль Гитлер! — поклонился он, отступая назад.

— Хайль Гитлер! — ответил вице-адмирал.

Затем учитель начал приводить в чувство жену, стремясь сообщить ей радостную весть: она прощена, все проявили понимание.

А бомбы тем временем все охаживали землю, а трое детей учителя и бровью не повели.

И не поведут никогда, пришло мне на ум.

И я не поведу — пришло мне на ум.

Больше никогда.

43: Святой Георгий и Дракон…

Дверь на мой крысиный чердак сорвали с петель, и она канула куда-то без следа. Дворник завесил дверной проем моей плащ-палаткой, прибив ее крест-накрест досками. А на досках написал золотой краской для батарей, отсвечивающей в огне моей спички: "Внутри — никого и ничего нет".

Тем не менее кто-то отодрал нижний угол полотнища, образовав тем самым небольшой треугольный лаз на чердак, похожий на полог вигвама.

Я пролез в него.

Выключатель не сработал. Единственным источником света остались несколько невысаженных оконных стекол. Разбитые окна были заткнуты бумагой, тряпками, одеждой, постельным бельем. В щелях свистели ночные ветры. Свет, попадавший в мой чердак, казался синим.

Я подошел к заднему окну за печкой, выглянул посмотреть на чудо, очерченное границами частного скверика, маленький Эдем, образованный смыкающимися задворками. Сейчас там никто не играл.

Некому там было крикнуть то, что мне так бы хотелось услышать в ту минуту:

— Три-три, нет игры, ты свободен — выходи.

В сумраке чердака кто-то пошевелился, послышался шорох. Крыса, подумал я.

Я ошибся.

Это был Бернард О'Хэа, человек, вечность назад арестовавший меня. Это зашевелилась моя суженая Фурия, принявшая образ человека, видевшего лучшее в себе в стремлении ненавидеть и преследовать меня.

Я никоим образом не хочу возводить на него хулу, уподобляя звук его движении звуку движения крысы. Я отнюдь не воспринимаю О'Хэа крысой, хотя его поведение по отношению ко мне казалось мне столь же докучливым, но меня не касающимся, сколь копошение крыс за стенами моего чердака. То, что он арестовал меня в Германии, ровным счетом ничего не значило. И не делало его моей Немезидой. Моя песенка была спета задолго до того, как О'Хэа посадил меня под замок. И для меня он был не более чем один из тех, кто собирает по следам войны развеянный ветрами мусор.

Самому О'Хэа, однако, картина наших отношений рисовалась в куда более волнующем свете. Себя, особенно когда под банкой, он мнил Святым Георгием, а меня — Драконом.

Когда я разглядел его в сумерках моего чердака, он сидел на перевернутом оцинкованном ведре. Он был одет в форму Американского Легиона. И имел при себе кварту виски. Видно, давно меня поджидал, пил и курил. Он был пьян, но форма была в полном порядке, галстук как по ниточке и пилотка строго под положенным углом. Форма играла для него существенную роль и предназначалась играть такую же роль и для меня.

— Узнаешь? — спросил он.

— Узнаю.

— Годков мне прибавилось, — сказал он, — но не так уж я и изменился, а?

— Нет, — ответил я. Ранее я описал его похожим на поджарого молодого волка. Сейчас на чердаке он выглядел нездоровым — бледным, издерганным, с воспаленными глазами. Не так волк, как койот, подумал я. После войны он явно не процветал.

— Ждал меня? — спросил он.

— Ты предупредил, что можешь объявиться.

Мне приходилось держаться с ним осторожно и вежливо. Я предполагал, и предполагал верно, что он явился ко мне с недобрыми намерениями. А раз он такой наутюженный, то, наверное, вооружен. По всей вероятности — пистолетом.

О'Хэа поднялся на ноги, и по тому, как его шатало, я понял, насколько он пьян. Поднимаясь, он сшиб ведро.

И усмехнулся.

— Я тебе часто являюсь в кошмарах, а, Кэмпбелл?

Часто, — ответил я. Солгав, разумеется.

— Удивлен, что я никого с собой не привел?

— Удивлен.

— Многие со мной просились, — объяснил он. — Из Бостона целая компания хотела прилететь. И сегодня, как я до Нью-Йорка добрался, зашел в бар, разговорился там с незнакомыми людьми, так они тоже за мной увязались.

— Гм, — хмыкнул я.

— Но я им знае'шь что сказал?

— Не-а, — ответил я.

— Я им сказал: "Извините, значит, парни, но это — вечеринка только для нас с Кэмпбеллом. Так вот и будет — только мы с тобой вдвоем, лицом к лицу.

— Ага, — буркнул я.

— Тут дело давнее, я им говорю, годами копилось, — продолжал О'Хэа. — Это у нас судьба такая, чтоб с Кэмпбеллом встренуться посля стольких лет. Ты что, не согласен? — спросил он меня.

— С чем?

— С тем, что судьба. Вот так сойтись здесь, в этой комнате, и чтоб ни один из нас не увильнул, даже если б захотел.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Как только решишь уж, что в жизни — ну никакого смысла, — сказал он, — как — раз, и вдруг просек, что ты в аккурат для чего-то предназначен.

— Понимаю, о чем ты.

О'Хэа качнуло, но он удержался на ногах.

— Знаешь, чем я на прожитье зарабатываю?

— Нет.

— Диспетчер я. У меня грузовики мороженое возют.

— Что-что? — переспросил я.

— Грузовиков цельная армия. Ездиют по предприятиям, пляжам, стадионам — всюду, где толпится народ. — О'Хэа, казалось, напрочь забыл обо мне на секунду-другую, смутно вспоминая миссию руководимых им грузовиков. — Машины для мороженого прямо на грузовике, — пробормотал он. — И всего два сорта: ванильное и шоколадное. — Голос его звучал точно так же, как у бедняжки Рези, рассказывавшей мне о чудовищной бессмысленности ее работы за сигаретным автоматом в Дрездене.

— Как кончилась война, — сказал мне О'Хэа, — я думал, мне получше обломится через пятнадцать лет, чем должность диспетчера по отгрузке мороженого.

— Надо думать, всем нам случается разочаровываться, — сказал я.

На эту вялую попытку протянуть руку братства О'Хэа не среагировал. Его беспокоила лишь своя печаль.

— Врачом хотел стать, — бурчал он. — В юристы думал податься, в писатели, архитекторы, инженеры, газетчики. Чего б я только не достиг!

— Но тут женился, — продолжал он, — и жена пошла детей строгать, так мы с корешем завели дело по поставке пеленок, а кореш возьми и сделай ноги с башлями, а эта знай себе, все рожает. Ну, с пеленок я переключился на жалюзи, а как жалюзи накрылись, вышло мороженое. А жена все рожала, и машина все ломалась, мать ее так, и кредиторы заели, а весной и осенью термиты весь пол прогрызают.

— Сочувствую, — сказал я.

— Вот я и спросил себя, — продолжал О'Хэа, — какого рожна? Чего я не вписываюсь? В чем смысл-то?

— Хорошие вопросы, — мягко сказал я, передвигаясь поближе к тяжеленным каминным щипцам.

— И тут кто-то возьми и пришли мне газету со статьей, что ты еще жив. И я увидел воочию злобную радость, охватившую его в тот момент. — Тут-то до меня и дошло, в чем смысл. Зачем я живу и в чем мое предназначение.

Выпятив глаза, О'Хэа шагнул ко мне.

— Вот он я, Кэмпбелл, прямиком из прошлого! Здравствуйте, — поклонился я.

— Ты понимаешь, что для меня значишь, Кэмпбелл?

— Нет.

— Ты зло в чистом виде. Просто в чистом виде зло.

— Спасибо, — ответил я.

— Твоя правда — это вроде даже комплимент, — согласился О'Хэа. — Обычно и в плохом человеке есть что-то хорошее — почти столько же, сколько плохого. Но ты, — продолжал он, — ты — сплошное зло. Добра в тебе не больше, чем в Дьяволе.

— Может, я и есть Дьявол, — сказал я.

— Думаешь, мне такое на ум не приходило?

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросил я.

— Кишки из тебя выпущу, — ответил он, покачиваясь с носков на пятки, поводя плечами, расслабляя их. — Как услышал, что ты жив, сразу смекнул, в чем мой долг. Нет, по-другому не выйдет. Все именно так и должно было кончиться.

— Не понимаю почему, — сказал я.

— Ну так поймешь, ей-богу, поймешь, как миленький. Заставлю тебя понять. Ей-богу, я для того и на свет народился, чтобы кишки из тебя выпустить, прямо на месте.

О'Хэа обозвал меня трусом. Обозвал меня нацистом. А затем обозвал самым оскорбительным сложным словом в английском языке.

Тут я и перебил ему здоровую правую руку каминными щипцами.

Это был единственный акт насилия, совершенный мною на протяжении всей моей столь долгой жизни. Я сошелся с О'Хэа в единоборстве и одолел его. Одолеть его было нетрудно. О'Хэа был так опьянен спиртным и бредовыми видениями торжества добра над злом, что и не ожидал от меня никаких потуг к защите.

Осознав же, что пропустил удар, что Дракон намерен задать Святому Георгию серьезную взбучку, он пришел в изумление.

— Вот, значит, ты как решил играть, — пробормотал он.

И тут мучительная боль множественного перелома пронзила наконец нервную систему, и на глаза его навернулись слезы.

— Пошел вон, — приказал я. — Если не хочешь, чтобы я перебил тебе вторую руку и пробил голову. — Прижав кончики щипцов к его правому виску, я сказал: — Оружие — нож или пистолет, что там у тебя — я отберу.

О'Хэа лишь мотал головой, не в силах говорить от страшной боли.

— У тебя нет оружия?

Он снова помотал головой.

— Честно драться, — еле выговорил он. — Честно…

Я ощупал его карманы. Оружия не было. Святой Георгий собирался выпустить из Дракона кишки голыми руками!

— Несчастный ты полоумный кирной однорукий сукин сын, — сказал я ему. И, сорвав брезент с дверного проема, вышиб набитую на него крестовину. А затем пинком вышиб О'Хэа на лестницу. Тот повис на перилах, взгляд его приковала манящая бездонная спираль лестничного пролета, обещающая верную смерть внизу.

— Я ни твоя Судьба, ни Дьявол, — сказал я ему. — Ты только взгляни на себя! Приперся покарать Зло голыми руками, а теперь уходишь восвояси, стяжав славы не более, чем пешеход, попавший под автобус. И поделом. Человек, ополчившийся на Зло в чистом виде, иной славы и не заслуживает.

— Всегда хватает весомых причин сражаться, — продолжал я, — но нет ни одной, чтобы без удержу ненавидеть, вообразив, будто твою ненависть разделяет Всевышний. В чем зло? В той огромной доле каждой души, что жаждет беспредельно ненавидеть, ненавидеть, залучив на свою сторону Господа. Этой своей стороной человек и липнет ко всякой мерзости.

— Это та сторона личности безумца, — сказал я, — что карает, поносит и радостно затевает войны.

То ли слова мои на него так подействовали, то ли спиртное, то ли унижение, то ли боль от сломанных костей — не знаю, но О'Хэа стошнило. И как! С четвертого этажа блеванул прямо на пол вестибюля.

— Поди вытри, — приказал я.

О'Хэа повернулся ко мне, глаза его по-прежнему горели неукротимой ненавистью.

— Я тебя еще достану, братец, — прошипел он.

— Все может быть, — пожал я плечами. — Но твоего удела — банкротств, мороженого, оравы детей, термитов и безденежья — это все равно не изменит. Уж если тебе так неймется служить в Христовом Воинстве, попробуй Армию Спасения.

И О'Хэа ушел.

44: "Кам-Буу…"

Заключенным свойственно просыпаться и думать о том, что привело их в тюрьму. Для себя я на подобный случай вывел заключение, что меня в тюрьму привела неспособность пройти или перепрыгнуть через чужую блевотину. Я имею в виду блевотину Бернарда О'Хэа на полу подъезда у подножия лестницы.

Вскоре вслед за О'Хэа покинул чердак и я. Меня там ничто не удерживало. Совершенно случайно я прихватил с собой сувенир на память. Уже уходя, я случайно поддел ногой какую-то вещицу, и она вылетела за порог на лестницу. Я подобрал ее. Оказалось — пешка из комплекта шахмат, что я вырезал из ручки метлы.

Я положил пешку в карман. Она и по сей день при мне. И, когда я клал ее в карман, в нос мне ударил запах безобразия, учиненного О'Хэа в общественном месте.

Спускаясь по лестнице, я все сильнее ощущал эту вонь.

Вонь остановила меня на площадке у двери молодого доктора Авраама Эпштейна, человека, детство которого прошло в Освенциме.

Я и подумать не успел, как уже стучал у нему в дверь.

Доктор открыл в купальном халате, пижаме и босиком. И удивился, увидев меня.

— Да? — спросил он.

— Вы не позволите мне зайти? — попросил я.

— Вам нужна медицинская помощь? — дверь он держал на цепочке.

— Нет, — ответил я. — Дело характера сугубо лично-политического.

— Подождать с ним нельзя?

— Мне бы не хотелось.

— Объясните в двух словах, в чем суть.

— Я хочу предстать перед израильским судом.

— Чего-чего вы хотите? — переспросил доктор.

— Я хочу, чтобы меня судили за мои преступления против человечности, — объяснил я. — И готов ехать в Израиль.

— А при чем здесь я?

— Я думал, вы можете знать кого-то, кого это заинтересует.

— Я не представитель Израиля, — ответил доктор. — Я — американец. Завтра найдете сколько угодно израильтян.

— Я бы хотел сдаться человеку из Освенцима.

Мои слова привели доктора в ярость.

— Так найдите кого-нибудь, у кого Освенцим из ума нейдет! Их, таких, полно, кто больше ни о чем не думает. А я это все выкинул из головы. Напрочь!

И доктор захлопнул дверь.

Я снова застыл на месте как вкопанный, обескураженный неудачей в том единственном, что я сумел надумать для себя. Да, конечно, Эпштейн абсолютно прав насчет того, что израильтян можно найти завтра утром.

Но ведь еще оставалось пережить целую ночь, а я не мог сдвинуться с места.

За дверью Эпштейн разговаривал с матерью. По-немецки.

До меня доносились лишь обрывки фраз. Эпштейн объяснял матери, зачем выходил на лестницу.

На меня произвело впечатление, как они выговаривают мою фамилию.

"Кам-буу", — то и дело повторяли они. Так у них звучала фамилия "Кэмпбелл".

Это и было сидевшее во мне безраздельное зло, зло, оказавшее воздействие на миллионы, гнусная тварь, которую добрым людям хотелось убить и закопать.

"Кам-буу".

Мать Эпштейна так завелась из-за Кам-буу и его намерений, что подошла к двери. Вряд ли она ожидала увидеть перед ней самого Кам-буу. Просто хотела дать выход отвращению и удивиться, как Кам-буу земля носит.

Она открыла дверь. За спиной ее маячил сын, убеждавший ее не открывать. Она чуть не лишилась чувств, увидев самого Кам-буу. Кам-буу остолбеневшего.

Отодвинув ее, Эпштейн угрожающе ринулся ко мне.

— Что вы тут себе позволяете? Убирайтесь отсюда ко всем чертям!

Я не двинулся с места. Не отвечал. Глазом не моргнул. И, казалось, даже не дышал. И доктор начал понимать, что дело все-таки медицинское.

— О господи! — взвыл он жалобно.

Подобно послушному роботу, я дал завести себя в квартиру. Доктор провел меня на кухню, усадил на белый стол.

— Вы меня слышите? — спросил он.

— Да.

— Понимаете, кто я? Где вы находитесь?

— Да.

— Раньше с вами что-либо подобное случалось?

— Нет.

— Вам психиатр нужен. А я — не психиатр.

— Я сказал вам, что мне нужно, — возразил я. — Вызовите кого-нибудь. Не психиатра, а тех, кто хочет меня судить.

Эпштейн долго препирался со своей престарелой матерью насчет того, что со мной делать. Мать сразу распознала мою болезнь, сразу поняла, что не сам я болен, но болен мой мир.

— Тебе не впервой видеть такой взгляд, — по-немецки напомнила она сыну. — И не впервой вид человека, неспособного сделать шаг, пока ему не скажут, куда шагать; человека, жаждущего получить приказ, что делать дальше, готового любой приказ выполнить. Тысячи таких ты видел в Освенциме.

— Я не помню, — голос Эпштейна звучал натянуто.

— Ну и не помни, — ответила мать. — Тогда хоть мне не мешай помнить. Я-то все помню. Каждую минуту.

— Именно потому, что помню, — продолжала мать, — и говорю: пусть он получит то, что просит. Позвони кому-нибудь.

— Кому? — спросил Эпштейн. — Я не сионист. И даже не антисионист. Мне это все вообще без разницы. Я — врач. И никого из тех, кто по сей день ищет мщения, не знаю. И ничего к ним, кроме презрения, не чувствую. Уходите. Вы не по тому адресу обратились.

— Позвони кому-нибудь, — сказала мать.

— Ты все еще жаждешь мести?

— Да.

Доктор заглянул мне прямо в глаза, чуть не касаясь моего лица своим.

— А вы действительно жаждете наказания?

— Суда я хочу.

— Позерство все это, — сказал доктор, отчаявшись от нас обоих. — И ничего не доказывает.

— Позвони, — сказала мать.

— Ну хорошо, хорошо! — Воздел руки к небу Эпштейн. — Я позвоню Сэму. Скажу, что ему выпал шанс стать великим израильским героем. Ему х<е всегда хотелось быть великим израильским героем!

Фамилию Сэма мне узнать не довелось. Доктор Эпштейн звонил ему из гостиной, оставив меня на кухне с матерью.

Мать сидела за столом напротив меня, положив руки на столешницу, и изучала мое лицо с удовлетворением и меланхоличным любопытством.

— Все лампочки повывертывали, — сказала она по-немецки.

— Что?

— Эти люди, которые разгромили вашу квартиру, они повывертывали все лампочки с лестницы.

Я что-то хмыкнул в ответ.

— И в Германии тоже, — сказала она.

— Простите?

— Это уж обязательно, когда СС или гестапо кого-то уводили.

— Не понимаю.

— Тогда в дом врывались люди, желающие совершить что-нибудь патриотическое, — объяснила она. — И уж это будьте уверены — лампочки с лестницы всегда кто-нибудь вывинчивал. — Она покачала головой. — А ведь странно, что всегда делали именно это.

В кухню вернулся доктор Эпштейн, на ходу отряхивая руки.

— Ну, все, — сказал он, — сейчас примчатся три героя: портной, часовщик и педиатр. Все трое в полном восторге, что можно поиграть в израильских парашютистов.

— Благодарю вас, — сказал я.

Трое явились за мной минут через двадцать. У них не было ни оружия, ни полномочий представителей Израиля или представителей кого-нибудь вообще, кроме самих себя. Единственными полномочиями их наделила моя позорная слава и горячее желание сдаться кому угодно, чуть ли не кому угодно.

Арест мой свелся к тому, что остаток ночи я провел в койке на квартире портного — так уж вышло. А утром все трое, с моего позволения, передали меня официальным представителям Израиля.

Явившись за мной к доктору Эпштейну, троица громко забарабанила в дверь.

Услышав стук, я испытал прилив необычайного облегчения. И почувствовал себя счастливым.

— Вам теперь лучше? — спросил меня Эпштейн, прежде чем открыть им.

— Да, спасибо, доктор, — ответил я.

— Вы не передумали? — спросил он.

— Нет.

— Он не может передумать, — сказала мать Эпштейна. И, перегнувшись ко мне через кухонный стол, промурлыкала по-немецки несколько слов, будто строчку из песенки, запавшую в память со времен счастливого детства.

А промурлыкала она команду, по многу раз на день в течение многих лет звучавшую из громкоговорителей Освенцима.

— Leichentrаger zur Wache, — промурлыкала она.

Красивый язык, правда?

Перевести?

"Трупоносы — к караульному помещению".

Вот это мне старуха и промурлыкала.

45: Черепаха и Заяц…

И вот я здесь, в Израиле, по своей доброй воле, хотя камера моя заперта на замок и стерегут меня вооруженные охранники.

Рассказал я о себе все и вовремя — ибо завтра начинается суд надо мной. Заяц истории опять обогнал Черепаху искусства. Больше у меня не будет времени писать. Я должен снова пускаться в авантюры.

Против меня выступает множество свидетелей. За меня — ни одного.

Как мне сказали, обвинение планирует начать с прослушивания записей самых мерзких моих передач, чтобы самым безжалостным свидетелем выступил против себя я сам.

За свой собственный счет сюда прилетел Бернард О'Хэа и действует теперь на нервы обвинению своими не имеющими отношения к делу бреднями, кроме которых ничего сказать не может.

Всплыл и Хайнц Шилдкнехт, былой мой лучший друг и напарник по пинг-понгу, у которого я украл мотоцикл. По словам адвоката, Хайнц полон ко мне злобы и, как ни странно, его п "эказания будут иметь вес. С чего вдруг такое доверие к Хайнцу? Разве не работал он бок о бок со мной в министерстве пропаганды и народного просвещения?

Вот сюрприз-то: Хайнц — еврей. Во время войны — участник антинацистского подполья. После войны и по настоящее время — израильский агент.

Что и может доказать.

Молоток Хайнц!

Ни преподобный Лайонелл Дж. ДДжоунз, доктор богословия и медицины, ни Иона Потапов, он же Джордж Крафт, на процесс явиться не могут, поскольку отбывают срок в федеральной тюрьме. Однако оба прислали письменные показанья.

Толку от них, мягко говоря, немного.

Джоунз показал под присягой, что я — святой мученик священного нацистского дела. И добавил, что такие безу-прочно арийские зубы, как у меня, видел лишь на фотопортретах Гитлера.

Крафт-Потапов показал под присягой, что русской разведке не удалось обнаружить никаких доказательств того, что я был ярым нацистом, но меня в любом случае не следовало бы привлекать к ответственности, поскольку в политическом смысле я — полный идиот, художник, не способный отличить реальность от вымысла.

Троица, взявшая меня под стражу в квартире Эпштейна, — портной, часовщик и педиатр — тоже здесь, чтобы быть под рукой у суда в случае надобности, хотя они здесь еще больше ни при чем, чем Бернард О'Хэа.

Говард У.Кэмпбелл-младший, ваша жизнь висит на волоске!

Господин Элвин Добровиц, мой израильский защитник, попросил пересылать сюда всю мою нью-йоркскую почту в тщетной надежде обнаружить в ней хоть какое-нибудь доказательство моей невиновности.

Хай-хо!

Сегодня пришли три письма.

Сейчас я вскрою письма и изложу их содержание по порядку.

Надежда, говорят, неустанно бьется в груди человека. В груди Добровица — это уж точно, бьется, и еще как. Поэтому, видно, и берет так дорого.

По словам Добровица, мне достаточно лишь одного, чтобы выйти на свободу, — малейшего факта, доказывающего существование Фрэнка Уиртанена и мою им вербовку в американскую разведку.

Ну ладно, займемся сегодняшней почтой.

Первое письмо начинается вполне дружелюбно, обращаясь ко мне словами "Дорогой друг", несмотря на все приписываемые мне ужасы. Авторы письма считают меня учителем. Я, кажется, объяснял уже в предыдущих главах, как мое имя очутилось в списках предполагаемых просветителей и как я стал адресатом рекламы различных материалов, необходимых тем, кто трудится на ниве воспитания молодежи.

Это письмо я получил от корпорации "Криэйтив Плей-сингз, Инк":[10].

"Дорогой друг (пишет мне корпорация "Криэйтив Плей-сингз" сюда, в иерусалимскую тюрьму). Не хотели бы Вы способствовать созданию творческой обстановки в домах Ваших учеников? Ведь то, что происходит с ними после уроков, исключительно важно. В среднем ребенок проводит под Вашим попечительством 25 часов в неделю, но в течение 45 часов его наставляют родители. То, что делают родители на протяжении этих часов, может либо затруднить, либо облегчить проведение осуществляемой Вами программы.

Мы уверены, что предлагаемые нами игрушки действительно стимулируют — в домашних условиях — ту творческую атмосферу, какую Вы, наставник маленьких детей, стремитесь создать для них.

Как же игрушки фирмы "Криэйтив Плейсингз" осуществляют эту задачу в домашних условиях?

Эти игрушки способны отвечать физическим потребностям роста детей. Эти игрушки способны помочь ребенку открывать новое и экспериментировать в жизни, окружающей его дома и в общине. Эти игрушки развивают способности самовыражения личности, которых может не хватать в коллективной жизни школы.

Эти игрушки помогают снимать у детей агрессивность…"

На это письмо я ответил так:

"Дорогие друзья! Будучи человеком, обширно экспериментировавшим над жизнью как дома, так и в общине, с использованием живых людей в достоверных жизненных ситуациях, я сомневаюсь, что какие бы то ни было игрушки способны подготовить ребенка к миллионной доле того, что обрушится на его голову, не спрашивая, готов он к тому или нет.

Лично я считаю, что ребенку следует начинать экспериментировать с реальными людьми и реальными общинами по возможности с момента рождения. К игрушкам же следует прибегать, коль скоро подобных материалов не окажется под рукой.

Но отнюдь не к тем миленьким, славненьким, мягоньким, податливым игрушкам, что предлагаете вы, друзья!

В детских игрушках не должно быть ничего гармоничного, иначе дети вырастут, рассчитывая на мир и порядок, а их сожрут живьем.

Что же до снятия у детей агрессивности, то я против этого. Вся агрессия, на какую они только способны, еще как потребуется им для решающего выброса в мире взрослых. Назовите хоть одну великую историческую личность, кто не бурлил и не бесился в детстве, отпустив тормоза.

Позвольте вам заметить, что дети, вверенные мне на двадцать пять часов в неделю, никоим образом не отупеют за сорок пять часов общения с родителями. Поверьте мне, в это время они заняты отнюдь не тем, чтобы то грузить, то разгружать Ноев ковчег резными фигурками.

Не могу предсказать, в каких именно областях преуспеют эти мои детки, но всем им без исключения гарантирую успех в любом конце цивилизованного мира.

Ваш соратник в борьбе за дело реалистической педагогики, Говард У.Кэмпбелл-младший".

А второе письмо?

Оно тоже обращалось к Говарду У.Кэмпбеллу-младшему, как к "Дорогому другу", доказывая, что двое, по крайней мере, из трех сегодняшних корреспондентов никакого зла на Говарда У.Кэмпбелла-младшего не держали. Письмо было от биржевого маклера из Торонто, Канада, и апеллировало к капиталистической стороне моей натуры.

Мне предлагали купить акции вольфрамового рудника в Манитобе. Но сначала надо разузнать побольше о компании. Главное — выяснить, обладает ли она достаточно авторитетным и компетентным руководством.

Я же не вчера на свет народился.

А третье письмо? Третье пришло прямо сюда, на мой тюремный адрес.

Н-да, это письмецо занятное. Его следует здесь привести целиком:

"Дорогой Говард!

Устои дисциплины, в которой я прожил жизнь, рухнули, словно легендарные стены Иерихона. Кто здесь Иисус Навин и что пропели трубы? Бог весть. Музыка, так сокрушившая такие старые стены, звучала отнюдь не громко. Слабый такой, рассеянный, странный звук.

Может, это во мне заговорила совесть? Сомнительно — ведь я тебе ничего дурного не сделал.

Пожалуй, просто сказался зуд старого солдата к хоть и пустячной, но измене. Изменой мое письмо и является.

Настоящим я нарушаю непосредственный и недвусмысленный приказ, отданный мне в наилучших интересах Соединенных Штатов Америки. Сообщаю свое настоящее имя и удостоверяю, что и был человеком, известным тебе под именем "Фрэнка Уиртанена".

Мое настоящее имя — Гарольд Дж. Спэрроу.

Я вышел в отставку из Армии Соединенных Штатов в звании полковника.

Мой личный номер — 0-61134.

Я существую. Меня можно видеть, слышать и осязать чуть ли не ежедневно в единственном человеческом жилище или подле него на берегу Коггин'с Понд в шести милях от Хинкливилля, штат Мэн.

Я подтверждаю, и готов подтвердить под присягой, что завербовал тебя на службу в американскую разведку. И что ты, ценою беспредельного самопожертвования, стал одним из самых эффективных разведчиков периода второй мировой войны.

И если уж Говарду У.Кэмпбеллу выпало предстать перед судом ханжествующего национализма, еще посмотрим, черт побери, кто кого!

Искренне твой, "Фрэнк".

Итак, я снова окажусь свободен и волен отправляться куда угодно.

От такой перспективы меня тошнит.

Сдается мне, что сегодня ночью я повешу Говарда У.Кэмпбелла-младшего за преступления против самого себя.

Я знаю, что повешу его сегодня.

Говорят, когда человека вешают, ему слышится волшебная музыка. Жаль, что я в отца, а не в мою музыкальную маму — мне медведь на ухо наступил.

Но все равно надеюсь, что услышу что-нибудь иное, а не "Белое Рождество" Бинга Кросби.

Прощай, жестокий мир!

Auf Wiedersehen?

Перевод с английского Юрия Зараховича

Иржи Прохазка[11]

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЛИСЬЕЙ НОРЕ

(Последнее дело майора Земана)

История — это попытка придать смысл всем тем глупостям, которые мы натворили когда-то.

1

Письмо, которое получила дочь майора Земана, вызвало в семье переполох.

"Мамочка, — писал внук Земана, — сделайте что-нибудь, чтобы вытащить меня отсюда, не то я сойду с ума. Пусть дед поможет, иначе я не выдержу. Согласен на все: работать в шахте, чистить канализацию или драить офицерские клозеты где-нибудь в штабе. Лишь бы не находиться в этой психушке. Больше написать не могу, расскажу все при встрече. Только вмешайтесь, и поскорее, пока я совсем не дошел!

Ваш Иван".

У Лидушки тряслись руки, когда она протянула Земану это письмо. Своего сына, в особенности после того как ее бросил муж, она любила безгранично. Он стал смыслом ее жизни, солнышком на небосклоне горького, безрадостного существования. Ей никогда не приходило в голову вторично выйти замуж, хотя она по-прежнему оставалась молодой, стройной, привлекательной. Но она не могла себе представить, чтобы между нею и Иваном стал бы кто-то чужой.

Иван был тяжелым ребенком. Он родился с дефектом тазобедренного сустава, в младенчестве на это никто не обратил внимания, и болезнь дала о себе знать уже перед школой. Мальчика заковали в гипс, Лидушка дни и ночи просиживала рядом с сыном, чтобы приободрить его и хоть как-то компенсировать отсутствие детских игр. Читала, учила его, развлекала. Возможно, именно тогда ее супружеская жизнь и дала трещину. Материнский долг оказался сильнее любви к мужу, которая напоминала однолетние растения, расцветающие лишь раз в жизни. Выполнив свое предназначение, они становятся безликими.

Петр, ее муж, преуспевающий инженер, не мог и не хотел ничего понимать. Его раздражало, что жена интересовалась только сыном, что рассказывала каждую ночь в супружеской спальне, о чем думает Иван, какой он умный и сообразительный, как быстро догоняет сверстников в учебе, хоть и прикован к постели.

Однажды Петр просто не вернулся из служебной командировки в Западную Германию. Придя в себя после удара, Лидушка осознала, что уход мужа для нее — благо: теперь со спокойной совестью можно всю себя отдавать заботам о сыне. От прежней любви к мужу не осталось у нее и следа — достаточно было, чтобы он аккуратно слал деньги.

Гораздо труднее сложились дела у Земана. Сейчас он просто обязан был покинуть службу в органах госбезопасности — ведь в семье появился эмигрант. Что ж, Земан уже достиг пенсионного возраста, настало время уступить место молодым.

И все же уйти из криминальной полиции, оставить работу, которую так любил и которая была смыслом его существования, было тяжко. Мысль об этом наполняла душу Горечью. Земан не мог смириться с тем, что больше не придет на рабочее место, не пролистает последние сводки донесений, не выедет с оперативной группой на задание. Что теперь он вынужден будет, если захочется поболтать со старыми друзьями, как все прочие гражданские, заполнять заявку на пропуск. Когда после инфаркта умерла вторая его жена, Бланка, Земан переехал к дочери. Вместе они все силы сосредоточили на воспитании Ивана.

Однажды случилось чудо, судьба наградила их за долготерпение. Врач разрешил снять гипс, и мальчик встал на ноги. Поначалу его надо было поддерживать, но вскоре, хромая, он уже ходил сам. Угнаться за ровесниками и принять участие в их буйных играх ему еще было не под силу, но со временем хромота исчезла. И хоть был он не так ловок, как прочие ребята, интеллектом превосходил многих сверстников. А потом пришло время призыва в армию, и, на удивление всем и к ужасу матери, его тоже призвали.

Не было тогда человека счастливее Ивана. Другие ребята предпринимали все, чтобы избежать службы, а он сиял, неустанно повторяя:

— Мама, я солдат! Меня берут в армию!

Он гордился этим. И никому не признался, что обманул врачей из районной призывной комиссии, а справки просто утаил. На призывной пункт он шел в приподнятом настроении — его ждала новая жизнь, какие-то прекрасные армейские приключения.

И вот это непонятное, отчаянное письмо.

Земану хотелось как-то успокоить дочь.

— На первых порах все жалуются, — убеждал он. — И у меня так было. Знаешь, в его возрасте трудно привыкнуть к жестким рамкам воинской дисциплины, к муштре. Одно дело: "Иван, мальчик мой, вставай, тебе пора в школу", и совсем другое: "Рота, подъем!".

Но сам-то Земан не очень этому верил. Он знал, что Иван, много перенесший и выстрадавший за время болезни, парень выносливый и ни за что на свете не признался бы, что чего-то не умеет или что ему плохо. Когда-то Земан водил его на длительный прогулки пешком вдоль реки Сазавы — врачи рекомендовали это, чтобы окрепли ноги. И ни разу не сказал мальчик, что больше идти не может. Наоборот, в конце каждого маршрута предлагал:

— Ну что, побежим последние два километра? Сдюжишь?

Прихрамывая, он пускался бегом, полный решимости доказать, что он не слабее деда.

Когда дочь попросила его съездить к Ивану, Земан сразу согласился.

2

Он долго не мог уснуть, такое с ним теперь частенько происходило. Мысленно возвращался он к последней встрече со своим близким другом генерал-майором Житным. Его отозвали вдруг с поста замминистра и направили в качестве атташе в какую-то дружественную страну. Земана это не очень удивило. Жаль только, что на какое-то время он потерял Житного из виду и не мог больше в любое время прийти к нему за советом, как это бывало раньше.

И вот эта встреча со сломленным, выбитым из колеи человеком, худым, с пожелтевшим лицом и сухими горячечными глазами, — встреча в вестибюле гостиницы. Земан обнял старого друга.

— Ты не боишься со мной разговаривать, Гонза? — спросил тот. — Ну хоть ты!..

Земан не понимал.

— Меня исключили из партии, — продолжал Житный. — Лишили поста, звания, уволили с работы. Все в один день, по одной телеграмме. И знаешь, за что? За Скрыше. За то, что я там тоже трижды был, но умолчал об этом. Я не сдаюсь. Буду бороться до конца: недавно был у генерального прокурора, выяснял, имеют ли еще в этой стране какое-то значение закон и право.

Земан был потрясен. Он не мог поверить. Неужели это тот самый Житный? Коммунист по глубочайшему убеждению, в свое время слывший лучшим аналитическим мозгом Корпуса национальной безопасности, за чьим советом Земан обращался в самые решающие моменты.

— Это спрут, Гонза. Мафия.

Сказав это, Житный поспешил удалиться (может, потому, что не хотел компрометировать друга).

А через неделю он застрелился.

Сообщил об этом незнакомый человек — написал несколько строк на бланке погребальной конторы.

Придя на похороны, Земан увидел лишь нескольких ближайших родственников. Боже мой, неужто таким образом завершается эта большая, героическая жизнь? — подумал он.

Это было горько и грустно (как и прощание с отцом Калиной — забытого всеми, отверженного, его тихо проводили в последний путь в шестьдесят восьмом)…

Вернувшись к себе, Земан услышал телефонный звонок. Звонили из министерства.

— Совсем не обязательно, товарищ майор, было ходить на эти похороны. Только навредили себе.

— Почему? — удивился Земан. — Мы были друзьями. Рядом стояли, плечом к плечу, в феврале сорок восьмого…

— Не вздумайте больше этим хвастать, — строго произнес кто-то незнакомый и положил трубку.

В памяти снова и снова мучительно прокручивались два последних разговора. Связана ли трагическая судьба Житного с его собственной, с его последним делом?

Тоска, от которой Земан не мог избавиться, воплотилась для него в образ старой деревенской женщины в трауре — черной юбке, черной кофте, черном старомодном пальто и черных, грубой вязки, чулках. Появлявшаяся каждый понедельник утром у дверей кабинета Земана на Конквитской улице, она напоминала грустную облезлую ворону у кладбищенских ворот.

— Удалось что-нибудь выяснить, пан майор? Нет? Жаль… Ну, я потом снова приду.

Исчезала она так же тихо, как и появлялась.

Нет, она не была агрессивной или надоедливой. Она наверняка понимала, что расследование уголовного дела — сложная, кропотливая работа, требующая времени. Но за скромностью ее таились решительность и упорство. Женщина не хотела, чтобы дело об убийстве дочери было списано в архив с заключением: "Убийцу установить не удалось".

Ее единственную дочь, студентку, несколько лет назад нашли в лесном озере. Но прежде, чем она утонула в стоячей воде, кто-то выстрелил в девушку из охотничьего ружья. Было это преднамеренным убийством или убийством немотивированным? Охота в то время была запрещена. Оружия, подобного тому, которым совершено было убийство, ни у кого из скрестных жителей никогда не бывало. Проверку местного населения провели тщательную. Кроме того, стреляли под каким-то необычным углом: похоже, стрелок находился где-то высоко, может быть, прятался в кронах деревьев. А как тихая, скромная девушка оказалась в лесной чаще далеко от Праги, где она училась, и от своего дома вообще никто не мог объяснить, даже мать.

Земан долго ломал голову над тайной этого убийства. Сто раз хотел прекратить дело — и сто раз к нему возвращался. Черная ворона, страшная, как призрак, от которого невозможно избавиться, каждый понедельник заставляла его вновь и вновь погружаться в материалы загадочного преступления.

И вот наконец он докопался до истины. Как оказалось, к собственному своему несчастью.

3

Поезд, на котором Земан отправился к Ивану, был ему хорошо знаком. Давно, почти сорок лет назад, он ездил на нем в Прагу и обратно. Тогда решался вопрос о его переводе в столицу из местного отделения органов в местечке Катержинские горы. И вот он снова в этом поезде. Щемящее чувство ностальгии овладело им.

Земан улыбнулся, вспомнив выражение, которое вычитал где-то много лег назад: "История — это попытка придать смысл всем тем глупостям, которые мы натворили когда-то". Наверное, надо было мне остаться в Катержинских горах. И жизнь протекала бы спокойнее и ровнее. Был бы сельским полицейским. И не погибла бы от рук американского агента Лида, первая жена. И Бланка не умерла бы — разве не укоротили ее жизнь нервотрепка на ответственной работе, бесконечные ненужные, выматывающие душу собрания. И Лидушке достался бы в мужья обыкновенный деревенский паренек — агроном, тракторист или лесничий, ему и в голову бы не пришло бежать на Запад. Может, и у Ивана не возникло бы в армии никаких проблем…

— Хотите пива?

Сосед по купе, пожилой мужчина в пестром шейном платке, с внушительным пивным брюшком, по пояс высунувшись из окна, покупал у разносчика вокзальное выдохшееся пиво.

Земан, согласно кивнув, взял у него второй стакан.

— Куда направляетесь? — спросил сосед, принимая от Земана деньги.

— В Ворованы.

— Замечательно! Я туда же, — радостно объявил сосед. — Служили там в армии?

— Нет, — холодно ответил Земан.

Он был не из тех, кто легко сходится с незнакомыми людьми.

— Жаль, — огорчился сосед. — А я-то уж было подумал, что и вас одолела сумасшедшая идея, как и меня.

И он разговорился.

— Знаете, с того времени, как я ушел на пенсию, решил я позволить себе роскошь: езжу в гости к своим бывшим однокашникам и любовницам, посещаю старых друзей, старые квартиры и трактиры, места работы и те места, где хотя бы недолго жил или проводил отпуск. Вы даже представить себе не можете, какое это сказочное чувство — складывать снова свою жизнь, как мозаику, наблюдать, как все изменилось, что расцвело, а что пришло в упадок.

Между тем поезд тронулся и окунулся во мрак виноградского туннеля. Правда, тянул его не паровоз, как когда-то, а чистый, почти бесшумный электровоз. Это Земан отметил сразу. Ездил он в этом направлении множество раз, но всегда на автомобиле. Может быть, именно поэтому ему показалось, что он возвращается в свою молодость, как и этот разговорчивый старик.

— А что же вас связывает с Борованами? — спросил Земан, лишь бы не молчать.

— О, дорогой мой! В пятидесятые я служил там в армии. Два года. Ужасная дыра! Пограничье. Разбитые, разграбленные дома. Помню только туман, холод, дождь, грязные лужи на плацу и вонь в казарме — даром что мы ее каждый день драили. Отопление там было печное. А топили углем самого низкого качества: мало тепла, много золы. Толстым слоем оседала она на полу.

— Да, знаю я все это, — кивнул Земан. — Я жил какое-то время поблизости, в Катержинских горах.

— Туда мы ходили в трактир за пивом и на танцы, — продолжал старик. — Знаете, жила в то время в Борованах одна молодая цыганка. Вся наша рота пожирала ее глазами, встречая по дороге на плац. — Он рассмеялся. — А у одного новобранца обнаружили в госпитале триппер. Не знаю, какой инкубационный период у этой заразы, но у врачей просто глаза на лоб полезли: мы ведь готовились к присяге, никто и на секунду не мог отлучиться из части. Потом выяснилось, что новичок подцепил триппер от той цыганки. Перелез к ней через забор. Да и после присяги мы свободы не видели, редкостью были увольнения, об отпусках я уж и не говорю. Было это, мой дорогой, во времена шута в министерском кресле, ходил он в белой, чуть ли не в адмиральской, форме. Хотя никогда в армии не служил. В частях его для конспирации называли Мицик. Боялись его все. И офицеры, и высшее командование. Боже мой, скольких мы пережили таких шутов, утверждавших, что без них социализм не построишь…

А служба в армии тогда действительно суровой была, ходили все время простуженные. Помню, целых три месяца я не мог говорить, только сипел, и до сих пор у меня больной позвоночник — на зимних учениях уснул в окопе, примерз спиной к земле.

— Зачем же туда ехать, если у вас только скверные воспоминания?

— Почему скверные? Это была суровая, но самая мужская пора моей жизни. Тогда я был крепким, выносливым. До сих пор не могу понять, как удавалось выдерживать перегрузки. Сначала после утренних разминок — пробежки в один-два километра в холодном тумане — меня рвало от изнеможения. А потом во время учебных атак пробегал и двенадцать километров с тяжелым пулеметом на плечах. Каждые два дня атаковали Стругадло — заброшенную, расстрелянную деревушку… Хочу обойти пешком все эти места, чтобы убедиться — все это в самом деле было, я не вру, когда рассказываю дома о своей армейской молодости. Каждый холмик там хочется руками потрогать, каждый камень, который проклинал, роя очередной окоп. И ту несусветную грязь, и те крутые морозы теперь вспоминаю с радостью. Вот если бы в Праге в декабре я отправился вечером в парк и уснул там на скамейке, наверняка бы замерз или схватил воспаление легких и умер. А в Борованах все выдержал. Даже насморка не подхватил. Военная служба для настоящего мужчины — слава и гордость его жизни.

Земан молча слушал и думал о своем внуке.

Вот видишь, Иоан, думал он, так-то обстоят дела с армейской службой. Ты тоже должен преодолеть свою депрессию. Ты должен окрепнуть, чтобы не блевать по утрам от зарядки, как этот старик. Может, когда-нибудь ты будешь вспоминать о службе в пограничных борованских лесах с таким же волнением…

Земан даже решился рассказать своему попутчику о трудностях, возникших у внука на службе, и взять его с собой, чтобы он вспомнил и пережил свою армейскую молодость в Борованах. Но потом отказался от этой затеи. Встреча, которую он так ждал, касалась только их двоих — его и внука. Этому не должен был мешать никто третий.

4

Поезд петлял долиной реки Бероунки. С одной стороны нависали скалы, время от времени открывавшие вид на широкую долину с разбросанными по ней деревушками. С другой — подступали густые леса, взбирающиеся к самым вершинам брдских гор. На минуту Земан остался в купе один. Его попутчик отправился в коридор покурить. Земан обрадовался наступившей тишине. Теперь он мог молча смотреть, как мелькавшая за окном природа готовится ко сну, к зиме.

И вдруг Земана словно пронзило: это же случилось где-то здесь, в лесной чаще на брдском гребне. Ему показалось, что он узнал три лесных пригорка у озера, хотя и смотрел на них издали и под другим углом… Странно, что именно это, последнее его дело не выходило из головы, мог же ведь вспомнить десятки других, более значительных и интересных. Но мысли о несчастной девушке не отпускали. Она словно стояла у него перед глазами, худенькая, свернувшаяся калачиком, скорее похожая на брошенную куклу, чем на человека. И вновь и вновь возникал облик ее матери, живым укором возникавшей каждый понедельник с одним и тем же вопросом: "Удалось узнать что-нибудь новое, пан майор?".

Это было невыносимо.

Может быть, потому он так много времени отдавал этому делу. Проверил каждую деталь, заставил пропахать каждый сантиметр долины, чтобы найти хоть какой-нибудь след. Он и его коллеги допросили сотни людей, живущих поблизости. Безрезультатно. И вот, когда он совсем отчаялся и собрался сдать дело в архив, произошло чудо.

Случай, как говорится, великая вещь. Иногда он может изменить даже ход истории.

Однажды утром ему позвонил из "Кривани" Стейскал. По дороге домой Земан иногда заходил к нему в кафе выпить чашечку кофе или стаканчик вина. Сейчас Стейскал был офицером местного районного отделения полиции.

— Послушай, Гонза, ты еще не забросил это брдское дело?

— Пока нет, но сыт им по горло.

— У меня есть для тебя кое-что.

— Что? — спросил Земан без особого интереса. Ему много раз приходилось проверять разные любительские предположения, и, как правило, они ничего не давали.

— Знаешь, ночью у нас здесь была одна валютная потаскушка. Наши ее арестовали после того как она устроила в "Алькроне" скандал, побила посуду, все, что было на столе, и надавала пощечин иностранцу. Она была сильно пьяна, когда мы привели ее в участок, и все время ругалась: "Нас вы не боитесь трогать, сволочи! А добраться до шишек у вас руки коротки? Они себе могут все позволить — и убивать несчастных девчонок, и стрелять в косуль, и пьяными быть за рулем. Что, кишка тонка с ними справиться? На нас отыгрываетесь?" Я на нее прикрикнул: "Кто, каких девчонок?" "Ладно прикидываться, — отвечает, — будто ничего не знаете о Марушке Маровой, которую нашли мертвой в озере в Скры-ше! Замяли дело, да? Сделали так, чтобы все об этом забыли. Я не забыла…"

Она расплакалась и не сказала больше ни слова, а потом уснула у нас на диване.

— Еду в участок, — сказал Земан.

— Не спеши. Ее там уже нет. Утром мы ее выпустили.

— Как так?

— Приказ сверху. Высшие интересы. Ну, ты сам знаешь.

— Чей приказ?

— Поступил из секретариата Житного. Черт его знает, в чем эта потаскушка еще замешана.

— Ситуация! — Земан даже разозлился.

— Не волнуйся, Гонза. Адрес и все данные? Конечно, есть. Пиши…

— Знаете, почему я вам завидую? — прервал его воспоминания выходивший из купе попутчик. — Потому что вы не курите. Я с этим борюсь уже много лет. Каждое утро меня душит кашель и я вижу в зеркале свой язык, покрытый желто-белым налетом, как у утопленника. Всякий раз даю себе слово, что ни одной сигареты больше не выкурю, — и никак с собой не могу сладить. Чуть только немного разволнуюсь — сразу тянусь за сигаретой.

— Я вас чем-то разволновал? — спросил Земан.

— Да нет, не вы. Тот подонок Мицик. Вспомнилось, сколько всего нам пришлось из-за него проглотить. Например, в пятидесятые годы, когда я служил в Борованах, он выдумал, чтобы старые офицеры, ушедшие в отставку, освободили свои квартиры для молодого пополнения. Он как раз вербовал это пополнение с заводов и фабрик. А отставных офицеров предложил переселить в необжитые пограничные районы. Никто и не подумал о том, что старое дерево нельзя пересаживать. И эти усталые, часто больные, семидесятивосьмидесятилетние люди, которые хотели только одного — спокойно дожить свой век в обжитых местах, насильно были выселены. Куда? Например, в Ворованы, где мы, солдаты, должны были на скорую руку привести в порядок квартиры, оставшиеся от немцев… Некоторые тогда застрелились, другие своей смертью умерли, не вынеся тоски и одиночества. А эти процессы — помните, пан, как мы должны были требовать на собраниях смерти невиновных, которых тогда судили, и ''единодушно" голосовать за это? Весь народ сделали соучастником гнусных убийств. А что происходит сегодня? Вы ведь читаете газеты? Я недавно слушал по телевидению журналиста Грюна. Сейчас он агитирует за перестройку и гласность. Неужели думает, что никто не помнит, за что он агитировал вчера?

Многое в словах разговорчивого старика было Земану неприятно, даже противно. И все же кое с чем он вынужден был согласиться.

Он прав, подумал Земан, лисы снова меняют окраску. И вспомнил последние слова Житного: "Это спрут, Гонза. Мафия".

Он не поддержал беседу с попутчиком. Выйдя на пенсию, он стал мудрее и научился молчать. А разговоры о политике вообще не любил, особенно в пивнушке или поезде.

5

Ганка Словакова, вовсе не похожая на потаскушку, какой ее Земан представлял, была даже обладательницей диплома: "Инженер Словакова" — выведено было на табличке рядом со звонком, на который Земан нажал нерешительно. Недавно построенный дом выглядел весьма солидно и достойно. На визитных карточках жильцов, укрепленных у входа, значились фамилии образованных, интеллигентных людей — представителей социалистической культуры, науки и техники. А под окном пани Словаковой стоял дорогой французский автомобиль серебристого цвета. Сквозь стекла на заднем сиденье были видны стереомагнитофон и теннисные ракетки.

Открыла Земану красивая надменная дама. Нисколько не испугавшись его служебного удостоверения, пригласила войти.

— Чем могу быть полезна, пан майор? Могу предложить виски, коньяк, джин или кофе. Закуривайте, — она протянула пачку американских сигарет, а когда он отказался, закурила сама.

Он чувствовал себя неловко в этой роскошной квартире.

— Спасибо. Не буду вас задерживать. Хочу только кое-что у вас спросить.

— Пожалуйста, спрашивайте. — И Словакова пожала плечами.

— Недавно вы провели ночь в участке.

— Так вот о чем речь! — засмеялась она с явным облегчением. — Да, я немного выпила, признаюсь. А потом ничего не помню. Такое, верно, случалось и с вами, не так ли? А тот австриец был слишком наглым. Эти мерзавцы уверены, что за свои вшивые шиллинги могут позволять себе что угодно. Он не умел себя вести, вот я ему и вмазала. За все, что в "Алькроне" разбила, я уже заплатила. А за то, что проявила национальную гордость и показала тому надутому австрияку, как надо вести себя с чешскими женщинами, вы ведь меня упрекать не станете.

— Не об этом речь, пани, — перебил Земан.

— Так что же вас интересует?

— В участке вы говорили о Марушке Маровой. Вы знали ее?

Словакова испугалась, сразу же потеряв самоуверенность.

— Несчастная девушка, — сказала она нервно, отшвырнула погасший окурок и задымила новой сигаретой. — Мы когда-то учились вместе и жили в общежитии в одной комнате. Не нужно было ей ходить в этот замок. Не для нее все это.

— О каком замке вы говорите?

— В Скрыше… — И вдруг словно опомнилась: — Да что вы мне мозги пудрите? Вроде бы ничего не знаете о замке в Скрыше!

— Не знаю. Какая связь между замком и Марушкой Маровой?

— Не трепитесь! — завизжала она вдруг. — Знаете, кого я больше всего ненавижу? Шпиков и провокаторов. Убирайтесь вон и передайте, что бояться им нечего. Слышите? Убирайтесь!

Она широко распахнула дверь и смотрела на него с брезгливостью и дикой ненавистью.

Земан молча ушел.

6

Скрыше — деревушка в чаще брдских лесов. Когда в конце ноября Земан добрался до нее, она была завалена снегом, преждевременно выпавшим в этих краях, тоскливых, как завывание голодного пса. Снег был мокрый, тяжелый, ясно было, что он скоро растает. Словно чувствуя это, он лепился ко всему: к ветвям елей, к крышам домов, к ботинкам.

Земан с радостью переступил порог старого деревенского трактира, не слишком уютного, почерневшего от старости и пропахшего кислым запахом пива и дешевых сигарет. И все же здесь было лучше, чем на улице, топилась печь и пахло человеческим жильем.

Замок Земан уже видел. При въезде в деревню он неожиданно возник из тумана. Огромный, неприступный, таинственный и хмурый, похожий на утес. Замок окружал глубокий ров, наполненный водой. К тяжелым, наглухо запертым дубовым воротам переброшен был каменный мост. Земан давно научился смирять свое нетерпение и любопытство и поэтому перво-наперво зашел в трактир — проверенный источник местных легенд и новостей. За столами сидели всего несколько завсегдатаев — крестьяне или рабочие из лесничества, по засаленным комбинезонам и замызганным сапогам определить было трудно. Сидящие с неприязнью оглянулись на чужака. И больше не обращали на него внимания.

Трактирщица — молодая симпатичная женщина, одетая явно не по-деревенски: в джинсы и тонкий свитер, — без единого слова нацедив кружку пива, поставила перед Земаном.

— Еще чего-нибудь? — бросила она неприветливо, явно раздосадованная появлением нежданного гостя. — Есть ром, водка и охотничья настойка. Из еды могу предложить сардельки или высочанскую колбасу с горчицей.

Он посмотрел на трактирщицу с интересом, отметив про себя ее красивую фигуру, длинные ноги и вызывающую грудь под свитером. Какими судьбами она сюда попала, каким ветром заброшена? Несчастное замужество, растрата в городском ресторане или желание побыть одной после горьких разочарований?

— Спасибо, пока ничего, кроме ночлега, — ответил Земан.

— Здесь? — Она удивилась. — Вы хотите здесь остаться на ночь?

— Эта деревушка мне нравится. Хотел бы утром осмотреть ее еще раз. И замок.

Земан заметил, что трое любителей пива подняли головы и с любопытством уставились на него.

— Я даже не предполагал наткнуться в брдских лесах на столь замечательный памятник старины. Там проводят экскурсии?

— Поумерьте аппетит, — холодно отрезала трактирщица, возвращаясь за стойку.

— Почему?

— Это частный замок. Посторонним там делать нечего.

— Неужели у нас еще остались частные замки?

— Вы о многом, что у нас есть, еще не знаете, — усмехнулась трактирщица.

Посетители дружно рассмеялись.

— А кроме того, ничего особенного вы бы там не увидели, — продолжала женщина. — Старинную мебель хозяева вывезли в Прагу. В замке осталось лишь несколько старых картин и гобеленов.

— Вы там были?

Она помедлила с ответом.

— Я там горничной работала.

Так вот в чем дело! Вот почему она так не похожа на обычную трактирщицу. Она из замка. А здесь, в трактире, только потому, что мечтает вернуться в замок. Сама ушла или выгнали?..

— Кому же этот замок принадлежит?

— Не знаю.

— Как это? Ведь кто-то же платил вам деньги?

— Я только управляющего знаю, больше никого. А вам, собственно, какое дело? — В голосе ее слышалось раздражение.

— Простите, — извинился он и попросил: — Не могли бы вы включить телевизор?

— После того как в замке поставили антенны, чтобы принимать передачи из Западной Германии, ящик совсем забарахлил, — ответила она. — То звук плывет, то изображение пропадает. Желаете чего-нибудь? — переключилась она на другую тему.

— Нет. — Земан положил на стол монету в пять крон. — Мне нужно еще пройтись по деревне, узнать насчет ночлега. Замок обойду хотя бы снаружи.

— Слишком близко не подходите — не то подшибут! — Чем-то он, видимо, расположил ее. Может быть, тем, что просто поговорил с ней. Беседы с трактирщицей в этом заброшенном заведении вряд ли входили в планы посетителей. — Если не удастся устроиться с ночлегом, приходите. В крайнем случае переспите здесь, у меня есть одна свободная кушетка в кладовке. Но только на одну ночь, — добавила она строго, чтобы он не подумал ничего лишнего.

Замок точно магнитом притягивал Земана. В полумраке он нависал над деревней темной, таинственной, угрожающей громадиной, похожей на старинный корабль. Он казался безжизненным. Прошлепав по расползающейся снежной каше вдоль фасада, Земан направился по каменному мосту к воротам, и тут в спину его толкнули.

— Что тебе нужно?

— Разве сюда нельзя? — спросил он у стоящего за спиной человека.

— Разворачивайся и мотай отсюда! — приказал незнакомец.

— Почему?

— Заткнись и проваливай!

— Сначала спрячь эту штуку в кобуру, — спокойно ответил Земан. — У меня такая же.

— Так я и знал, — ответил незнакомец и разоружил Земана, не убирая пистолета.

— Могу обернуться?

— Пожалуйста. Можешь.

Караульным оказался молодой парень, самоуверенный и наглый.

— Будь добр, достань-ка у меня из левого нагрудного кармана документ, — попросил Земан.

Парень вынул из его кармана удостоверение, стал его разглядывать, потом спросил:

— Ну и что?

— Я из того же Корпуса, что и ты.

— И все равно делать тебе здесь нечего, даже если ты из госбезопасности.

— Я расследую убийство.

— Еще раз повторяю: исчезни!

Земан ощутил острое желание ударить караульного, но взял себя в руки; не годится драться между собой людям, выполняющим одну и ту же миссию.

— Не сходи с ума, — сказал он примирительно. — Спрячь-ка игрушку. Нам с тобой нечего бояться друг друга.

— У меня приказ, товарищ майор, — холодно ответил парень. — Будьте добры, уходите отсюда побыстрее.

В этот момент на них упал яркий свет автомобильных фар. От шоссе к мосту повернула черная "Татра-613" с задернутыми шторками на окнах, незаметная, точно привидение, высветила сцену, похожую, вероятно, на кадр из американского детективного фильма, и остановилась.

— Что происходит? — спросил кто-то с заднего сиденья. И вдруг тот же голос воскликнул изумленно: — Что ты тут делаешь, Гонза? Ничего себе сюрприз! Садись в машину. Будь моим гостем.

Парень из охраны ошеломленно смотрел, как Земан подошел к автомобилю и уселся рядом с человеком на заднем сиденье. Хлопнули дверцы, и машина скрылась во тьме.

Это был друг юности Земана, Лоиза Бартик, ныне заместитель председателя правительства.

7

Болтливый попутчик продолжал развивать свои взгляды на жизнь, время и общество. Земан молчал. То и дело хотелось возразить против некоторых выводов и заключений старика, но контраргументов не было.

— Господи боже, что с нами происходит, что с нами случилось? Прежде я бы этого старика классовым врагом посчитал со всеми вытекающими последствиями. А сегодня вынужден признать, что кое в чем он прав. Ведь о том же говорят и рабочие на заводах и фабриках и в газетах пишут. Где же правда?

Земан все чаще вспоминал свою первую стычку с Петром. Накануне позвонил Житный.

— Послушай, Гонза, твоего зятя мои люди видели с Павлом Данешем в кафе "Славия". Возможно, это случайность? Мы верим тебе, твоей семье. Но все-таки ты поговори с ним, объясни, что он должен быть разборчивее в своих связях. Я понимаю, зять Яна Земана вряд ли может быть диссидентом, однако…

После этого предупреждения Земан решился поговорить с Петром.

— Ты что, с ума сошел? — кричал он на зятя. — Забыл, кто такой Павел Данеш?!

Иванек, тогда еще совсем кроха, испугался и заплакал — он не привык к ссорам в доме. Лидушка, выхватив сына из кроватки, прижала его к себе.

— Да перестаньте вы, ради бога! Подумайте о ребенке. Но они, словно два разъяренных петуха, не слышали. Поэт Павел Данеш был давним противником Земана. Впервые они столкнулись в шестьдесят седьмом при расследовании обстоятельств вооруженного покушения на певицу в ресторане "Поэтический". А потом снова и снова — в шестьдесят восьмом, в семидесятые годы. Земану приходилось держать себя в руках, чтобы не выказать такую же ненависть, какую проявлял к нему Данеш.

— Ну и что? Что случилось? — раздраженно допытывался Петр. — Мы знакомы с юности. И что же, теперь я не могу подать ему руки при встрече? Это что, преступление — иметь собственное мнение, не гнуть спину, как вы все?

— Разве ты не понимаешь, что это враг? Не знаешь, какой у него характер? Забыл, как он украл когда-то твои стихи и пытался выдать их за свои?

Петр отмахнулся.

— Издержки молодости, все давно быльем поросло. Сегодня он совсем другой человек. И сегодня он прав.

Земан не предполагал, что, напомнив о стихах, совершит психологическую ошибку. Петр стеснялся увлечения поэзией и не хотел, чтобы об этом кто-нибудь вспоминал. Из сентиментального мальчишки он сделался типичным технарем и прагматиком. Поэтому и сейчас не отступил ни на шаг, упомянув о правоте Павла Данеша. Знал, что этим выведет тестя из равновесия.

— Что?! Что ты сказал? — заорал Земан.

Казалось, он ударит Петра.

— Разве вы не знаете, папаша, какой компании вы дали власть в руки? — бросил ему тот в лицо. — Это же горстка ничтожеств. Большинство ваших вышестоящих ничего общего не имеют с идеалами, за которые вы готовы были жизни отдать. Мещане, глупцы, предатели, воры, спесивцы, спутавшие социализм с феодализмом. Ну, например, наш заместитель. Секретарша у него в услужении, бегает за покупками, прислуживает и после работы, выполняя указания его мадам. Шофер — господский кучер, который обязан возить детишек нашего зама в школу, а его самого на дачу, на охоту, на пьянки. А сам — недоучка, невежда, бездельник, неспособный хоть в чем-нибудь разобраться, только болтает глупости и всем мешает. Зато о себе подобными начальничками связан накрепко — беда тому, кто отважился бы критиковать или, не дай бог, потеснить его…

— Ты, конечно, прав, — перебил Земан. — С мещанством нужно постоянно бороться, мы всегда именно так и поступали. Но все, что ты здесь говорил, не означает, что ты должен быть заодно с Данешем. Связаться с ними — значит быть…

— Быть против вас, — закончил Петр. — Да, против вас, жандармов, потому что именно вы эту верхушку защищаете, вопреки воле целого народа.

У Земана потемнело в глазах. Что этот сосунок себе позволяет? Что он пережил и что может знать, как может судить? Сколько прекрасных, честных людей жизни свои отдали, чтобы он жил так, как живет. Коммунисты, соратники Земана, которых пытали и убивала в гестаповских тюрьмах и концлагерях; сельские активисты, погибшие во время коллективизации, как Карел Мутл из Планице; Лида — первая жена Земана, которую застрелил американский агент; Калина, умерший в шестьдесят восьмом, затравленный, брошенный всеми. Да и сам он, Земан, что он видел, кроме тяжелого, изнуряющего труда? Всю жизнь стоял на страже закона и порядка, защищая покой таких, как Петр. И он позволил себе над этим издеваться, оплевывать все, что для Земана свято. В горле пересохло, от волнения он не мог вымолвить ни слова. Только через несколько минут процедил сквозь зубы:

— Мерзавец! Мне стыдно, что ты — член моей семьи. Ноги моей больше не будет в этом доме.

И ушел, хлопнув дверью.

Возможно, и эта стычка приблизила конец неудачной Лидушкиной семейной жизни. После ухода Земана она крепко поругалась с мужем, впервые в жизни возражала, даже кричала на Петра.

И вот теперь сосед по купе излагая практически то же самое, о чем говорил когда-то Петр. Земану совершенно не хотелось вступать в спор. И все же он возразил:

— Люди всюду разные, хорошие и плохие. Но, смею вас заверить, в органах плохих всегда было меньше, чем где бы то ни было. Нигде я не видел столько честных и самоотверженных людей, как в Корпусе национальной безопасности.

Попутчик пришел в замешательство:

— Вы что, полицейский?

— Криминалист. Бывший. Не пугайтесь, я уже на пенсии.

8

Полукруглое подворье замка, погруженное во тьму, казалось пустынным и безлюдным. Посередине желтел прошлогодний газон с тремя древними, могучими дубами. Их ветви, словно скрюченные ревматические пальцы, служили насестом для ночного отдыха воронам и галкам, которые днем предпочитали башни костела.

Оказалось, замок обитаем. На втором этаже светились несколько окон, бросая полоски света на островки пожелтевшей травы. На фасаде пронзительно алым и золотым сиянием выделялся вход, открывавшийся под каменной балюстрадой как кровожадная звериная пасть.

"Татра" объехала газон, словно совершив круг почета, и плавно затормозила. Навстречу выбежал мужчина в безупречно сидящем на нем коричневом костюме, белоснежной сорочке и со вкусом подобранном галстуке. Распахнув дверцу автомобиля, он почтительно поклонился.

— Приветствую вас, товарищ зампред.

Выйдя из автомобиля, Бартик кивнул Земану, приглашая следовать за ним.

— Сын приехал? — спросил он у мужчины, который, вероятнее всего, был управляющим замка.

— Все уже собрались, товарищ зампред. Ожидали только вас.

— А это мой гость. Друг молодости. Майор Земан, — представил Бартик своего спутника.

— Большая честь познакомиться с вами.

Управляющий слегка склонил голову, сохраняя профессионально вежливое выражение лица. Он почти бежал перед ними, словно собственным телом хотел оградить их от возможных неприятностей, распахивал двери, пропуская хозяина с гостем, а затем снова забегал вперед.

Теперь Земан понял, откуда исходило это ало-золотое сияние: от входа вверх поднималась беломраморная лестница, ослепительная в свете хрустальных люстр со множеством подвесок. Покрыта она была огненно-красным ковром и ограждена перилами с золоченой ковкой.

Поднимаясь с Бартиком по величественной лестнице, Земан сокрушенно думал о том, что нарушает идеальную ее чистоту грязными подошвами. Очень хотелось сойти на незастланный ковром мраморный краешек лестницы, ведь с него проще смыть грязь, но Бартик и управляющий, сопровождая его с двух сторон, вели себя настолько естественно и непринужденно, словно следы на дорогом ковре — обычное, не заслуживающее внимания дело.

Бартик прекрасно вписывается в этот величественный интерьер, отметил Земан. Чувствует себя свободно и уверенно, словно с давних пор является хозяином этого замка. Трудно было представить Бартика прежним — длинным, тощим, прыщавым мальчишкой-полицейским. В слишком большой для него грубой зеленой форме он выглядел очень смешно и вовсе не был похож на представителя органа народной власти. Теперь Земану казалось невероятным, что этот высокомерный политик спал когда-то рядом с ним на одних нарах, ночи напролет с увлечением собирал старую трофейную немецкую радиостанцию, которую они обнаружили в заброшенном доме. И уж совсем невозможно было представить его в роли начальника радиоцентра госбезопасности.

Теперь это был совершенно иной человек. Он не просто постарел, полысел и потолстел, хотя элегантным костюмом старался скрыть брюшко и по лестнице поднимался с наигранно юношеской легкостью. Он точно вырос, выделился из окружающей серой среды и стал Представителем.

Вот в этом-то все и дело, понял Земан. Это уже не тот Лойза Бартик, друг юности. При всей своей сердечности он постоянно помнит, что он — Представитель. Поэтому он все время как бы начеку, он как бы наблюдает за собой со стороны. И именно поэтому я не чувствую себя с ним легко и свободно, как когда-то.

Они добрались до конца лестницы, и управляющий широко распахнул высокие с инкрустацией двери, а сам почтительно отступил в сторону.

У Земана было такое чувство, будто он прошел сквозь невидимую стену в сверхъестественный мир четвертого измерения. Огромный салон, куда они вошли, белый с золотом, сиял от множества огромных хрустальных люстр. Они висели над большим круглым столом, уставленным изысканными блюдами: салатами, мясом, копченостями, дичью, сырами и пирожными. На сервировочных столиках приготовлены были бутылки с напитками и хрустальные рюмки. Обслуживали двое официантов в безукоризненных смокингах и повар в белоснежном крахмальном колпаке.

Но не это было удивительным.

Особенными были лица за столом. Всех их Земан хорошо знал, хотя до сих пор ни разу не видел так близко. Он помнил их позы и улыбки. Правда, он видел их подкрашенными ретушью в газетах или прилизанными гримерами на экранах кино и телевизоров. И вот совершенно неожиданно он оказался среди них. В этом хрустально-золотом сиянии белого салона ему показалось, будто он попал в какую-то телевизионную комедию. Все здесь были дородные, откормленные, с несколько одутловатыми, точно у хомячков, лицами, раскрасневшимися от вкусной еды и доброго питья. И Земану вспомнилось слово, которым метко называет народ таких функционеров: "пупы".

— Ну наконец-то ты пришел, Лойза, — сказал один из них. — А то нам уже начали наливать вино из литровых бутылок. Ты же знаешь, в таких случаях я всегда ухожу.

Это был розовощекий мужчина с седыми, почти белыми волнистыми волосами, с которыми резко контрастировало его круглое мальчишеское лицо. Это "серый кардинал", вспомнил Земан, организатор всех торжественных мероприятий, транслируемых по телевидению.

— "Мюллер-Тюргау" в бутылках по ноль семь у нас кончился, товарищ зампред, — обиженно оправдывался управляющий. — А я не хотел менять марку выбранного вами вина, поэтому распорядился наливать из литровок.

— А ты и в самом деле почувствовал разницу, Кая? — ухмыльнулся Бартик.

— Моментально. После первого же глотка. Эту бурду из литровок просто невозможно лить. Такую бутылку я мог бы купить и в магазине, но для этого вовсе не обязательно приезжать в замок.

Почему ему не нравится пить то, что пьют обычные люди? — удивленно подумал Земан. А потом вспомнил своего друга Иозефа Машталиржа, бывшего директора концерна "Бензин", а ныне члена ревизионной комиссии ЦК. Он когда-то сказал ему: "Самая большая опасность и несчастье для партии — обуржуазивание некоторых ее функционеров. Они давно забыли о своем пролетарском происхождении и о тех, кто выдвинул их наверх. Они стали просто мещанами Едят не те сосиски и не те рогалики, что простые люди, поэтому перестали понимать народ. Живут в роскошных виллах, как в замках, напрочь оторванные от жизни. У них осталось одноединственное желание — как можно дольше удержаться у кормушки. И народ будет вынужден снова пойти штурмом на их виллы и замки, как на Зимний дворец, чтобы не погубить революцию…"

Он даже не предполагал, как близки эти горькие размышления к тезисам средневекового философа Кастеллия, который когда-то писал, что революция, утратившая способность постоянно сомневаться, превратившая свою правоту в незыблемую догму, созрела для свержения, для замены ее новой волной молодого, более революционного мышления…

В этот момент из-под стола донесся дикий рев:

— Бедная Русалка бледная! Красою мира очарован-на-а-а-я-а-а…

— Боже мой, Калоус, — раздраженно проговорил Бартик, — опять ты напился. И когда успел? — Приподняв краешек скатерти, он приказал: — Не ори и вылезай! — А Земану объяснил: — Как выпьет, лезет под стол и начинает горланить арию из "Русалки".

Из-под стола вынырнул раскрасневшийся Калоус.

— Тебе не нравится, Лойза? Могу исполнить и еще кое-что. Вот, слушай-ка. — И завыл: — Неделю с тобой мы бок к боку, но сухо у тебя в паху…

— Фу, свинья. — Бартик поморщился. — Деградируешь. Потрясающе вульгарен.

Последнее показалось Калоусу слишком обидным. Он вдруг побледнел и спросил:

— Как это понимать?

Потом, усевшись, замолчал, обиженно надувшись.

Юру Калоуса Земан знал. Его называли Юродиусом. Когда-то он был заместителем генерального директора на телевидении, но творил там такие чудеса, что от него быстро постарались избавиться — вытолкнув, впрочем, наверх. На высокий правительственный пост, где его глупость была не так заметна.

И еще один гость был знаком Земану. Необычайно популярный актер Ян Буреш, прославившийся исполнением главной роли в многосерийном телевизионном детективе. Именно к нему вел теперь Бартик Земана, чтобы похвастать: дескать, и эта звезда — в моем близком окружении.

— Познакомьтесь, криминалисты, — радостно воскликнул он. — Это мой друг Гонза Земан, один из самых опытных начальников нашего уголовного розыска. А это тоже знаменитый детектив, но тебе его, Гонза, представлять, наверное, не нужно.

— И в самом деле, — улыбнулся Земан, — мы давно знакомы. А я смотрю, вы, маэстро, неравнодушны к Бартикам, — иронично заметил он Бурешу.

Заместитель председателя правительства тут же понял, на что Земан намекает. Несколько лет назад у Буреша были неприятности из-за связей с его однофамильцем, диссидентом Павлом Бартиком. По этому поводу Земан даже беседовал с ним. И зампреду было весьма неприятно, что Земан напомнил об этом Бурешу. Поэтому он достаточно резко заметил:

— За моим столом ты встретишь только достойных людей, Гонза. — И, чтобы как-то загладить неловкость, дружески обнял Буреша за плечи. — Так что же вы приготовили нам на сегодня, маэстро?

— Франца Кафку, — вызывающе ответил Буреш.

Было заметно, что он давно вращается в высших партийных кругах и перестал здесь бояться.

Помедлив, Бартик великодушно сказал:

— О боже мой, ведь мы же здесь — у себя, в своем обществе. И имеем полное право относиться терпимо к некоторым явлениям культуры! — рассмеялся он, словно извиняясь перед Земаном.

— Послушай, Лойза, это ужас как смешно! — воскликнулрозовощекий ценитель вина, которого все здесь называли Кая. — Пусть читает. Он кое-что нам уже зачитывал, мы чуть животы не надорвали. Этот Кафка был молодец, даже трудно поверить, что это он написал еще бог знает когда, в двадцатые годы. Ну, прочитай ему отрывок о партии.

— Говоря о партии, Кафка имел в виду не институт, а стремление человека быть услышанным…

— Все равно! — веселился Кая в предвкушение того, что по этому поводу скажет зампред. — Давай читай, не бойся.

Буреш раскрыл тоненькую книжечку, лежавшую перед ним на столе, и принялся читать:

— "Как бандит на большой дороге, партия требует от нас жертв, на которые мы никогда бы не были способны при других обстоятельствах. Сейчас, когда партия придает нам силы, подталкивает, вдохновляет, все происходит словно во сне. А как будет потом, когда все кончится, когда партия, пресытившаяся и ставшая ко всему безразличной, бросит нас на произвол судьбы и мы, беззащитные, окажемся лицом к лицу и один на один со своими прошлыми злоупотреблениями? Но мы можем постараться и скрыть истинное положение дел".

Он читал, а сидящие за столом умирали со смеху.

И Бартик, заместитель председателя правительства, смеялся тоже.

Господи, а над кем он-то смеется? — думал Земан.

9

Единственной надеждой в жизни Земана остался внук.

Иван — это будущее, говорил он себе. Он должен стать таким, как я. Он не будет похож на эту свору циников. Если те, кто придет после нас, не смогут восстановить чистоту и величие идеалов, за которые мы боролись — все потеряно.

Поэтому с таким упорным самопожертвованием занимался он воспитанием мальчика, стремясь передать ему не только свой опыт, знания и веру, горечь разочарований, но и свой оптимизм. Все же кое-чему мы научились, кое-что поняли, размышлял Земан. Иван будет начинать по-другому, не так, как мы — наивно и все с нуля. Перед ним будет не чистый лист, он возьмет старт от того, что мы написали своими жизнями. Он пойдет вперед быстрее и завершит то, чего не успели мы.

Он был уверен, что подготовил внука ко всему: возможной подлости, трудностям и обману, столкновениям со скрытыми врагами его, Земана, безграничной вере в партию и социализм. Первым таким врагом был отец Ивана. Услышав однажды, что дед рассказывает внуку о своей жизни, зять рассвирепел:

— То, что вы рассказываете, фальсификация истории, ложь. Не делайте из него дурака, папаша.

Тогда Земан не знал о связях Петра с Данешем и о том, что зять разделяет взгляды этого диссидента, поэтому еще дискутировал с зятем.

— Но разве наши руки не чисты?

— А процессы?

Это был удар ниже пояса, но Земан не сдался.

— Да, это правда, в пятидесятые годы мы допустили ряд ошибок, но честно в этом признались и сделали многое, чтобы их исправить.

— Не сомневаюсь, что лично вы, отец, честный человек. Но неужели вы и вправду считаете, что этого достаточно? Ведь то, что было совершено тогда, — политическое убийство. А убийство всегда остается убийством и должно быть наказано, иначе рухнет вся правовая система. Вы ведь криминалист, вы это знаете лучше кого бы то ни было. Ну представьте, если бы убийца сказал: "Извините, это не было преступлением, просто я ошибся". Так кто же виноват? Готвальд, подписавший смертные приговоры ближайшим своим соратникам? Сталин, принудивший его сделать это? Или кто-то, обманувший обоих, так мастерски сконструировал эту клевету, что Готвальд и Сталин в нее поверили? Пока вы не найдете виновного и не скажете народу всю правду, руки ваши не будут чистыми.

— Ты еще молод, Петр, и не знаешь, какая сложная штука жизнь. Желаю тебе прожить ее, не замарав рук, как не замарали их мы. Ты убедишься, что это очень нелегко. Если хочешь идти вперед, приходится быть жестоким.

— Да-да, я уже слышал: лес рубят — щепки летят. Но с этой философией лесоруба, отец, я никогда не смогу согласиться.

Тогда они расстались по-доброму. Но после этого разговора Земану ночью не спалось.

Нет, решил он после долгих раздумий, не могли мы и не имеем права сказать о том страшном времени больше, чем сказали. Это нанесло бы партии непоправимый вред.

А потом произошло неожиданное, невероятное: Петр остался за границей. Он не вернулся из командировки в Западную Германию, куда довольно часто ездил по линии своего министерства на переговоры, кратковременные стажировки и научно-технические симпозиумы. Как ни странно, свое письмо из ФРГ он адресовал не Лидушке, а тестю.

"Не обижайтесь на меня, отец. Но я не могу больше работать под руководством прохвостов и идиотов. Возможно, не все на руководящих постах такие, но в сфере, где работал я, все обстоит именно так. Я сошел бы с ума или покончил жизнь самоубийством, потому что не могу спокойно смотреть, как уничтожают и бессовестно разворовывают нашу республику. Я слишком честен для того, чтобы и дальше молча выносить все это. А если бы я подал голос, то убил бы этим но только себя, но и Вас, и Ивана, и всю свою семью. Поэтому я не вернусь. Но верьте, я никогда не нанесу вреда своей родине и не перестану быть социалистом.

Петр".

Читая это послание, Земан воспринял его лишь как набор громких фраз, с помощью которых негодяи обычно пытаются прикрыть трусость и предательство. Ведь, отбыв в эмиграцию, они все равно губят близких. Как Петр погубил нас, и прежде всего меня.

Но получилось все не так, как Земан предполагал. Его пригласил к себе заместитель министра генерал Житный.

— Это скандал, Гонза, — начал он.

— Я знаю. И готов ко всему.

— Да, для кого угодно это означало бы немедленное увольнение из органов госбезопасности. Но у тебя есть влиятельные друзья, которые уже замолвили словечко.

— Ты? Не надо. Я не хочу этого.

— Нет, не я. Заместитель председателя правительства Бартик.

— Что-о-о? Этот? — изумился Земан.

— Он позвонил министру. И в соответствующий отдел ЦК. "Иногда нужно делать и исключения, — сказал он. — Земан — прекрасный специалист, всей своей жизнью он доказал преданность делу партии, и потому мы не имеем права от него отрекаться. Не он несет вину за политические проступки членов своей семьи, ведь не может же он уследить за всем. Кто из нас поручится, что и наши дети не совершат подобных ошибок?"

— Значит, меня не уволят? — Земан не верил своим ушам.

— Нет. Но твоя дочь должна немедленно развестись и отречься от своего мужа. Ручаешься за нее?

— Да, конечно, конечно, — радостно закивал Земан.

Сегодня он узнал, как произошло это "чудо". Понял также, что скрывалось за фразой Бартика: "Кто из нас поручится, что и наши дети не совершат подобных ошибок?"

Тогда он вышел из министерства пошатываясь, словно в дурмане, счастливый от сознания того, что не должен оставлять любимую работу, что все закончилось хорошо — лучше, чем он мог предполагать. Петр исчез из его жизни и нё будет мешать ему воспитывать внука.

А уж он, Земан, сделает все, чтобы Иван стал продолжателем его дела, честным, открытым, убежденным коммунистом. Таким, как он сам, каким был и его отец — прадед Ивана…

С надеждой и волнением ехал он сейчас к своему внуку.

10

— Если бы вы только знали, что нам с Гонзой пришлось пережить в феврале сорок восьмого, — говорил заплетающимся языком Бартик после неизвестно какой по счету рюмки коньяка.

Любовно притянув Земана к себе, он крепко обнял его за плечи. С одной стороны, это расположение заместителя председателя правительства приковывало к нему внимание общества, собравшегося в салоне замка, но с другой — чувствовал, что сердечность Бартика неискренняя. Алкогольные пары плюс желание порисоваться, а вовсе никакая не дружба. Несколько раз Земан пытался высвободиться из объятий зампреда, отодвинуться от огромной его туши, потной, провонявшей табачным дымом. Но Бартик не отпускал, держал крепко и после каждой такой попытки все теснее притягивал Земана к себе.

— Разве можете вы знать, как тяжело нам было тогда, в Феврале? Вам-то в Праге легко было, в толпе, у вас были заводы, милиция. А мы в пограничье — двое испуганных мальчишек-полицейских, вооруженных старыми советскими автоматами. Сами должны были решать, что политически верно, а что нет, и выстоять против вооруженной до зубов шайки национал-социалистов. У тех и двустволки были — знаете, прекрасные эти изделия оружейных заводов Чадека. Из такой винтовки стреляет мой парень. Мы должны были защитить для Готвальда границу — и защитили. Помнишь, Гонза, как мы вдвоем захватили маленький сельский аэродром и в последнюю минуту отогнали стрельбой американский истребитель, присланный за нашими свергнутыми политиками?

Конечно, все было совсем не так, но у Земана не было сил остановить этот фонтан хвастливой болтовни. Мы — как ветераны Сольферино, думал он с горькой иронией, которым осталась лишь ностальгия по прошлому да хвастовство: "А вот в наше время…"

Деятель культуры Кая вздохнул:

— Да. Февраль. И куда все подевалось, что произошло?

Партия тогда была как партия, а сегодня что? Куда мы забрели? Мы уже в заднице…

Бартик оборвал его:

— Ну-ну, Карел! Не настолько же.

Актер Буреш пророчески добавил:

— Партия считает, что она до смерти устала и разочаровалась, потому она такая безразличная и бесцеремонная. Не туда зашла, куда хотела. А теперь сидит и думает, что она еще на что-то способна.

— Что-что? — моментально протрезвев, строго переспросил Бартик.

— Это опять цитата — может, перевод вольный, но это Кафка! — Буреш дерзко рассмеялся, протягивая ему тоненькую книжечку. — Извольте убедиться, товарищ зампред.

— Этот мужик был ясновидящим. — Бартик засмеялся, облегченно вздохнув. — В самом деле, как-то не верится, что все это написано в двадцатые годы.

Бартик выпустил наконец Земана из объятий, наобум открыл протянутый Бурешем томик и вдруг принялся хохотать.

— Нет, это просто поразительно! Слушайте. "Секретари позволяют обсуждать только те темы, которых можно не опасаться. Перед обсуждением изучают их досконально и, если полученные результаты вызывают хотя бы малейшее опасение, от темы отказываются даже в самую последнюю минуту. Свою значимость они подчеркивают тем, что зачастую десятки раз вызывают к себе, прежде чем соизволят выслушать. С большим удовольствием посылают вместо себя зама, который просто не уполномочен решать тот или иной вопрос. Короче говоря, господа секретари умеют держать людей на расстоянии. Они в одинаковой степени и толстокожи, и легкоранимы…"

Он настолько увлекся Кафкой, что не сразу заметил, что не все гости разделяют его восторг, не все вежливо похихикивают.

— Или это: "Мы, секретари, не ревнуем друг друга к работе. Каждый, не обращая внимания на мелочи, несет свое бремя. Но в отношениях с другими мы не потерпим вмешательства в наше, и только наше… Тайна заложена в инструкциях о наших полномочиях. Дело в том, что в огромной действующей организации просто не может быть такого положения, когда за какую-то определенную проблему отвечает только один секретарь. Обычно один бывает главным уполномоченным, а у других тоже есть полномочия, но поменьше… К другой стороне секретари бывают безжалостны, собственно, как и между собой. Эта безжалостность и есть честное исполнение своих обязанностей и одновременно высшая степень деликатности, какую только и могут пожелать другие стороны…" Нет, это просто фантастика! — хохотал Бартик. — Этот писака, наверное, работал в ЦК, так точно он все описывает. "Может показаться, что многое там устроено специально для отпугивания, и когда приходит новый человек, все препятствия кажутся ему непреодолимыми…"

— Есть что-нибудь выпить? — спросил вдруг деятель культуры Кая. — А то все тебя, Лойза, слушают и никто не наливает.

— Тебе неинтересно? — спросил заместитель председателя правительства.

— Нам это Буреш читал, — ответил Кая. — Во второй раз уже не так смешно.

Бартик отложил книжку, разочарованный и даже огорченный.

— Где сын? — спросил он недовольно.

— Ждет, когда вы его позовете, товарищ зампред, — услужливо склонился управляющий.

— С ним кто-нибудь еще?

— Как всегда, товарищ зампред.

— Отлично, — воодушевился Кая. — Пусть девушки идут сюда. А то мы уже заскучали.

Управляющий подождал кивка Бартика и только тогда открыл боковую дверь.

— Дамы, входите!

Из полутьмы соседнего зала, освещенного лишь экраном телевизора, в ослепительный свет хрустальных люстр вошел высокий плотный юноша в джинсах и кожаной куртке. Его костюм не соответствовал обстановке и одежде собравшихся, но он носил его с надменностью и вызовом, как и прическу "панк", и золотой кружок в ухе. Его сопровождали три сильно накрашенные девицы в безукоризненных вечерних туалетах.

— Это и есть мой парнишка, Гонза, — довольно сказал зампред. — Виктор, сейчас же сними серьгу и причешись нормально. Это он провоцирует, — оправдывался он перед Земаном и представил сыну своего гостя. — Виктор, это мой друг юности майор Земан.

— Знаю, — ответил парень небрежно. — Ребята из охраны доложили.

— Да, здесь ничего не утаишь, — вымученно засмеялся Бартик.

Ему было стыдно, что сын даже не подал Земану руки и вообще отнесся к нему как к пустому месту. Но Земана это не обидело — его занимало другое.

Одной из трех девиц оказалась пани Словакова. Она смотрела на Земана с презрением, и взгляд ее словно говорил: "Ну, легавый, я тебя раскусила. Я знала, что ты с ними заодно и чего тебе надо…"

— Гонза, да ты совсем не пьешь! — Бартик пододвинул ему рюмку с коньяком, пытаясь как-то сгладить поведение своего сына. — Давай чокнемся, — предложил он. — За Февраль, за нашу молодость! — и высоко поднял пузатую коньячную рюмку.

Но Земан не поддержал его.

— Извини, я не буду. — А в ответ на презрительную гримасу Словаковой сказал: — Я здесь, собственно, по службе. Расследую дело об убийстве.

Общество в бело-золотом салоне замерло, все одновременно уставились на Земана. Их взгляды словно плыли над великолепно сервированным богатым столом, как плывут любопытные рыбы к упавшему на дно аквариума непонятному предмету.

— Здесь? — спросил с угрозой в голосе сын зампреда. Даже в шутку не произносите подобного в этих стенах, товарищ. — Резко отвернувшись от Земана, он обратился к девицам: — Что пить будем, девочки? Куда им сесть, папа?

— Пусть садятся к Кае, он скучал без них. Дамы, сделайте с ним что-нибудь, чтобы он не портил компанию, — снова рассмеялся Бартик.

Казалось, он не слышал Земана.

Веселье возобновилось. Земан вдруг почувствовал, что не вписывается в эту компанию: он допустил промах, и его выплюнули, точно кусок, который невозможно разжевать.

— Мне пора идти, Лойза, — сказал он.

Заместитель председателя правительства по-прежнему не отвечал.

Земан молча направился к двери. На его уход никто не обратил внимания: гости хохотали, рассаживая девушек между собой.

11

На сей раз он не решился ступить на ало-золотую господскую лестницу и обрадовался, найдя другую, попроще, винтовую, надеясь, что она выведет его к людям. Ведь кто-то же здесь готовит, убирает, прислуживает. Ему нужен был кто-нибудь, кто помог бы найти выход.

— Что-то вы наверху не слишком задержались, товарищ майор, — послышался чей-то ироничный голос.

Это был парень из охраны, задержавший его перед замком.

— Захотелось побыть среди своих? Хорошо, идемте.

Он провел Земана в уютный зальчик под лестницей, предназначенный для обслуживающего персонала. Вокруг дубовых столиков за кофе и лимонадом отдыхали господские кучера — шоферы, каждую минуту готовые к неожиданным выездам. Перед охранниками, завершившими дежурство, стояли кружки пива или стаканы водки. Длинный стол посередине зала уставлен был блюдами с салатами, кусками мяса, сосисками и бутербродами — богатыми остатками с барского стола.

— Пиво, товарищ майор? — спросил официант, и Земан понял, что о нем здесь знают все — от господ до прислуги.

— Очень рекомендую, товарищ майор, — посоветовал парень из охраны. — Здесь подают самое лучшее пиво в Центральной Чехии.

Отметив, что после дежурства парень стал совсем иным — любезным, воспитанным, Земан кивнул. Через секунду перед ним уже стоял запотевший бокал двенадцатиградусного пива, в меру охлажденного.

— Составить компанию? — спросил парень и подсел к Земану. — Извините меня за инцидент у ворот. Но это строго охраняемый объект, здесь действуют специальные инструкции. А когда человек на службе, для него не существует ни свата, ни брата.

Земан прекрасно его понимал.

— Ну а в общем вы в рубашке родились. Вам проста повезло, что погода такая дрянная. Зампред обычно прилетает сюда на вертолете.

Сначала это Земана удивило: не так уж далеко замок от Праги. От своих коллег из "Зеленой волны" — авиационной службы обеспечения безопасности дорожного движения — он знал, что один вылет вертолета стоит тридцать тысяч крон. Но, вспомнив все увиденное наверху, перестал удивляться. Поэтому промолчал.

Пиво действительно было отличным. И вообще здесь, в людской, где сидели только шоферы, секретари, помощники да ребята из охраны, он чувствовал себя лучше. И все же спросил:

— Как мне отсюда выбраться?

— Куда?

— На волю, из замка.

— Как? Разве у вас еще нет комнаты? Не волнуйтесь, я все устрою.

— Спасибо, я хочу уйти.

— Почему? Обычно гости остаются на ночь. Замок большой, места всем хватает. Здесь прекрасные апартаменты. Тихо, спокойно, тепло, целебный лесной воздух. Нигде не спится так хорошо, как здесь. А утром вам принесут завтрак прямо в постель.

— Благодарю. И все же я хочу выбраться отсюда.

— Но товарищ зампред обидится, — уговаривал парень, памятуя, что Земан с Бартиком друзья.

— Думаете? — улыбнулся Земан.

Собеседник сдался — он давно привык не задумываться над странностями своих господ.

— Хорошо, идемте, — сказал он. — Я выведу вас. Вам повезло, что меня встретили. Иначе бы за ворота не выбрались. Зампред ввез вас в своей автомашине, в списках вы не значитесь. Если б я не пошел с вами, вас бы просто сняли.

С его помощью Земан благополучно покинул замок.

12

Вокруг стояла мертвая тишина. Было около одиннадцати, но казалось, что уже глубокая ночь. Под ногами хрустел тонкий ледок. Несколько часов назад ноги утопали в каше из снега и грязи, а теперь Земан скользил и спотыкался на буграх оледеневшей колеи.

Деревня казалась вымершей, не горел ни один уличный фонарь, не светилось ни одно окошко. Скорчившись в тени могучего замка, деревушка словно боялась огоньком привлечь к себе внимание темных сил, обитающих в его стенах.

С минуту Земан колебался, а потом повернул к трактиру, который уже спал.

Он постучал в дверь сначала тихо, затем требовательно, как путешественник, нуждающийся в ночлеге зимней ночью. За дверью послышались шаркающие шаги.

— Кто там?

— Это я, пани трактирщица, вы обещали пустить меня на ночь.

Она открыла дверь, пробурчала спросонья:

— А позже явиться не могли?

— Простите за столь позднее вторжение, — извинился Земан.

Она включила свет в зале, на ходу застегивая молнию джинсов. Надеть свитер не успела, и под тонкой кофточкой грудь ее казалась еще более роскошной и волнующей. Трактирщица, конечно, прекрасно об этом знала, но мужчин, как видно, не боялась: многолетний опыт общения с ними давал себя знать.

— Что ж вас в замке-то не оставили? — спросила она с издевкой.

— А откуда вы знаете, что я там был?

— Здесь, дорогой, все про всех знают. Деревушка — часть замка, и что бы здесь ни случилось, об этом тут же становится известно наверху. И наоборот. Деревенские кланяются замку, гнут перед ним спину и делают вид, что ничего не видят и не слышат, занятые только своими проблемами да работой. Но ведь они же не слепые.

— Как вас зовут? — поинтересовался Земан.

— Бедржишка. — Женщина вдруг рассмеялась — смех шел ей куда больше, чем сонная ворчливость. — Только сумасшедший этот артист стал называть меня Фридой, и имя ко мне привязалось…

— Где вы меня положите, Фрида?

— В каморке позади зала. Там, правда, окна нет, зато тепло и кушетка вполне сносная. Идемте со мной, дам вам одеяло, подушку и белье.

Он пошел за ней в спальню. Это была небольшая комнатушка, обставленная разностильной мебелью — и современной, и старинной сельской. На тахте лежали полосатые перины, здесь, видимо, Фрида спала. На кресле и стульях разбросана была ее одежда, из почерневшего от старости полуоткрытого шкафа торчали свитерочки, косынки, старые туфли. У стены штабелем стояли ящики с пустыми бутылками, которые, вероятно, просто негде было больше держать. От этого в комнате стоял запах прогорклого пива. То ли в трактире у нее было столько дел, что она не успевала наводить в своей комнате порядок, то ли беспорядок ей не мешал. Во всяком случае, обстановка комнаты никак не соответствовала облику очаровательной хозяйки.

Почему вы не уезжаете отсюда, Бедржишка? — спросил Земан, оглядываясь по сторонам.

— А зачем? — огрызнулась она, догадавшись, что гостю не понравился беспорядок.

— Ведь вы же совсем из другого мира.

— Я хочу в замок. И я вернусь туда. — Смахнув со стула свои вещи, она вытерла его краешком старого полотенца. — Садитесь. — Устроившись на разостланной тахте, она продолжала: Кто однажды вкусил жизни в замке, не сможет

уже без него обходиться. Это как наркотик. Тысячу раз давала себе слово вернуться в Прагу. У меня там много друзей. Я могла бы ходить с ними по ресторанам, в кино, на танцы, в бары. Только после замка такая жизнь кажется мне нудной, пустой и глупой… Там, в замке, каждый день происходит что-то большое, из ряда вон выходящее. И кажется тебе, будто и ты причастен к истории, которая создается сейчас, у тебя на глазах. Неважно, что ты делаешь — накрываешь на стол, убираешь или стелешь постели. Главное ты все слышишь… А завтра можешь услышать об этом по радио, прочесть в газетах или увидеть по телевидению. Каждый вечер — что-то новое, и никогда не скучно. Вот уж где не услышишь занудной болтовни, как в пражских кабаках Не-е-ет лично я в замок просто влюблена и должна гуда вернуться.

Слушая эти взволнованные признания, Земан начинал ее понимать.

— А за что вас выгнали? — спросил он.

— Да длинная история! — отмахнулась она, как бы поставив на этом точку.

— У нас ведь есть время. Мне не хочется спать, а вам станет легче, если выговоритесь.

— Ничего плохого я не сделала, — сказала хозяйка неожиданно резко, словно желая оправдаться. — Я никогда не обращала внимания на то, что делают господа, и никому об этом не рассказывала, как и обещала. Да девчонка эта подвела, прямо как на зло мне привела ее нечистая сила…

— Какая девчонка?

— Виктор, сын зампреда, симпатичный прохвост — теперь вы его знаете, — бездельник, лодырь, но забавный. Может такую штуку отмочить — обхохочешься. Но перед господами делаешь вид, будто ничего не замечаешь. Хозяин часто злился на сына. Однако, напроказничав, тот вел себя так мило, что зампред быстро отходил. Он, например, привозил в замок девчонок, студенток со своего факультета. Сначала зампреду это не нравилось, а после — вошел во вкус. Провести вечер с женщиной интереснее, чем все время говорить о политике, я так думаю. Но однажды Виктор привел какого-то цыпленка, девчушку, которая не понимала, зачем ее позвали. А когда поняла, убежала от них. Спряталась у меня на кухне, дрожала как осиновый лист, плакала и умоляла ради всего святого помочь ей выбраться. Мне ее жаль стало. Вы знаете, что ни в замок, ни из замка без специального разрешения никто пройти не может. Только мы, обслуживающий персонал, знали, что в дальнем углу парка, о высокой каменной стене с колючей проволокой есть дыра, не видная за кустами. За стеной — дремучие заросли, и добраться оттуда куда-либо просто немыслимо. Но все-таки это был выход. Я рассказала ей об этой дыре. Вывела черным ходом в парк и показала дорогу. Она поцеловала меня мокрыми от слез губами и убежала. Сострадание это дорого мне обошлось. Утром все выяснилось, и управляющий моментально меня выгнал.

Понемногу Земан начинал понимать.

— А вы знаете, что случилось с этой несчастной девушкой?

— Нет, больше я о ней не слышала. Бог знает, как она тогда добралась до Праги…

— Не добралась. Через несколько дней ее нашли мертвой в лесу. Ее звали Марушка Марова.

13

Попутчик снова вернулся в купе и сел напротив Земана. Было видно, что он о чем-то подумал, дымя в тамбуре сигаретой, поскольку сразу же заговорил извиняющимся тоном:

— Я, собственно, ничего не имею против полицейских. Тем более против криминалистов.

— Да оставьте. — Земан махнул рукой. — Никто ничего против полицейских не имеет, особенно когда нуждается в их помощи. Вы не представляете, как нас люди начинают горячо любить, когда ограбят их квартиру или дачу, когда убьют кого-то из близких. Закон, правовую систему, которые держат, вас в рамках, вы ненавидите и начинаете любить только тогда, когда нуждаетесь в защите.

Сообразив, что Земан не обиделся, попутчик с видимым облегчением улыбнулся.

— Простите, в каком вы были звании?

— Майор, — ответил Земан (то, что он так долго не получал очередного звания, было его больным местом).

— Прекрасно выглядите, товарищ майор! — сказал попутчик, изо всех сил стараясь загладить свою бестактность. — Даже трудно поверить, что вы пенсионер.

Земан лишь иронично улыбнулся. Он все прекрасно понимал. Нет, конечно, он еще сохранил стройность, был подтянут, но лицо его было изрыто морщинами, словно широкая дельта реки многочисленными рукавами, волосы поредели, поседели. Он больше не мог, как когда-то, поднимать тяжести и бегать.

Однажды случайно встреченный однокашник сказал ему:

— Слушай, Гонза, чем дальше, тем больше ты становишься похожим на отца. Я сперва даже испугался, увидев тебя: показалось, что папаша твой жив и сейчас станет мне выговаривать — мол, почему я до сих пор не подстигся, почему хожу с длинными, как у попа, волосами.

Это было смешно, поскольку бывший однокашник стал неимоверно толстым, едва дышал из-за лишних килограммов да к тому же совершенно облысел.

Но Земан пережил шок. Боже мой, ведь я старею, понял он. И до гробовой доски не так уж далеко. Собственно, мой отец, когда умер, был гораздо моложе, чем я теперь, а мать скончалась в моем возрасте. Мороз пробежал по коже от таких невеселых мыслей. Никогда раньше он не думал о конце.

Мы мудреем, идеализируя себя и прошедшую молодость, свой нынешний взгляд на вещи. И вовсе не задумываемся о том, что, может быть, уже завтра или послезавтра, через год или два все закончится, закончится безвозвратно. Земан вспомнил одного друга, который ему когда-то сказал: "Знаешь, с некоторых пор я стал ненавидеть весну.

Я боюсь, что любая из них может стать для меня последней".

Но жизнь Земана не могла закончиться.

Она продолжалась в Иване.

14

Два дня спустя после возвращения из Скрыше Земана неожиданно вызвали в министерство, к заместителю министра генерал-майору Житному.

Волноваться не было повода: на участке, которым Земан руководил, все было в порядке. Более того, уголовный розыск под его руководством в последнее время добился высокого процента раскрываемости преступлений. Поэтому и не задумался, зачем его вызывают, — уверен был, что будет просто доверительная беседа двух друзей.

— Прибыл по вашему приказанию, товарищ заместитель, — отрапортовал Земан почти шутливо, но у того сегодня не было желания шутить.

— Что это ты творишь, Гонза? — начал он раздраженно.

Земан удивился, но смолчал. Не понимая, о чем речь, ждал, когда Житный наконец-то объяснит, чем вызван официальный тон.

— На тебя жалуется сам заместитель председателя правительства.

Так вот в чем дело! У Земана отлегло от сердца.

— Кто? Неужели Лойза Бартик?

— Я сказал тебе: заместитель председателя правительства, — повысил голос Житный. — И попрошу оставить этот фамильярный тон.

— Ас товарищем зампредом я вовсе не фамильярничал, скорее он со мной. Я был при исполнении, — оборонялся Земан, уверенный в своей правоте. — Не знаю за собой никаких промахов при исполнении служебных обязанностей. Я действовал в полном соответствии с законом и инструкциями. Если речь идет именно об этом, то позвольте мне удалиться, товарищ заместитель.

После первой вспышки гнева Житный немного пришел в себя.

— Ну что ты, Гонза, совсем выжил из ума? — сказал он примирительно. — Разве не понимаешь, о чем идет речь?

— В том-то и дело, что прекрасно понимаю, — ответил Земан.

— Ну проходи, садись, — пригласил Житный вполне дружелюбно.

Снова это был старый приятель и соратник. Он подвел Земана к дивану рядом с журнальным столиком, приютившимся под сенью большой пальмы (уголок для доверительных бесед), потом, нажав на кнопку, попросил принести в кабинет два кофе и подсел к Земану.

— Зачем ты полез в этот замок, Гонза? — спросил он с ласковым упреком.

— Расследую убийство.

— Там?

— Если следы ведут в замок, то и там.

— Гонза, Гонза, ты все такой же упрямый ура-революционный барашек, как тогда, в Феврале, когда чуть на застрелил меня, приняв за классового врага. — И Житный рассмеялся.

— А ты? Ты уже не тот, каким был в Феврале?

— Спустись на землю, Гонза. Ведь существуют определенные границы, которые не имеем права переступать даже мы.

Земан вспомнил последнее дело, которое они вели совместно с Житным, и откровенно спросил:

— Тебя больше не трогают нераскрытые преступления? Перестали мешать "золотые нитки" на некоторых документах?

— Ты знаешь, Гонза, — сказал Житный нравоучительно, — на этой должности человек зачастую должен быть больше политиком, чем полицейским.

— Но я сижу не в твоем кресле. Поэтому убийство раскрою.

— Ну, бог с тобой, Гонза. Это твое дело, — сказал Житный, поднимаясь из-за столика. Выражение его лица снова стало официальным и холодным. — Не буду тебе мешать, но и помочь ничем не смогу. Помни, я тебя предупредил.

— На помощь я и не рассчитывал, — сказал Земан твердо и тоже встал.

Кофе выпьешь? — спросил Житный, когда в кабинет вошла секретарша с двумя чашками на подносе.

— Нет. Берегу сердце, — ответил Земан уже с порога.

15

В коридоре, у дверей кабинета Земана, снова сидела измученная деревенская женщина в трауре.

Увидев его, она встала со скамейки и тихо спросила:

— Известно что-нибудь, товарищ майор?

— Да нет, пока ничего определенного, — ответил он осторожно, — но мне кажется, что дело сдвинулось.

— Спасибо вам большое, — проронила она, и в ее запавших глазах блеснули слезы. — Вы знаете, Марушка была очень хорошей девушкой. Я приду снова.

Она исчезла так же тихо и незаметно, как и появилась.

В первый раз за все время появление ее не испортило Земану настроения.

Наоборот, с азартом охотника, напавшего на след хищника, он вынул пожелтевшую папку с потрепанным корешком — дело о насильственной смерти Марушки Маровой — и строчку за строчкой принялся внимательно его изучать. Он знал дело почти наизусть, но теперь, когда появилось кое-что новое, необходимо было снова взвесить каждый факт и сопоставить с тем, что удалось узнать в замке и его окрестностях. Внимательно вчитываясь в каждое слово, он вдруг наткнулся на фразу, которой раньше не придавал особого значения.

"Несмотря на все старания, гильза от ружья найдена не была. По всей вероятности, преступник подобрал ее и уничтожил. Лишь в кронах деревьев поблизости от места преступления была обнаружена застрявшая в ветках дробь. Но она, очевидно, не имеет никакого отношения к убийству Марии Маровой".

Бог мой, да ведь это же комбинированное ружье с двумя стволами! — осенило его. Один ствол стреляет дробью, другой пулями. Это ружье — предмет гордости его изобретателя, инженера Чадека. Земан знал это оружие еще с февраля сорок восьмого.

Земан заторопился.

— Мне нужна машина, — позвонил он. — И поскорее.

Не терпелось узнать, что же в тот вечер произошло в замке.

Одним из свидетелей наверняка была Ганка Словакова. Сейчас он был в этом уверен.

А через несколько минут он уже нетерпеливо жал на кнопку звонка у ее двери.

Женщина, открывшая ему, не была ни молодой, ни красивой. У нее было грубое одутловатое лицо, бесформенная фигура и толстые, отекшие ноги.

— Чего вам? — грубо спросила она.

— Мне нужна инженер Словакова.

— Нет ее, — отрезала старуха и попыталась захлопнуть дверь.

В последнюю секунду Земан помешал ей и показал свое удостоверение, после чего старуха смягчилась и перестала тянуть дверь на себя.

— Когда вернется Словакова?

— Не знаю. Я здесь просто убираю. Но, может, через две недели, а может, и через три. Она не говорила.

— Где она сейчас?

— В Западной Германии. Уехала в Альпы. На лыжах катается.

— Вот так вдруг?

— Да. На нее это похоже. Вчера вечером прилетела домой, говорит: "Утром еду в Гармиш, пани Михалкова. Вот вам ключи, приведите мою квартиру в порядок".

Земан сообразил, что кто-то действует быстрее, чем он. Таким образом, одного свидетеля убрали.

16

Он снова отправился в Скрыше. При дневном освещении, чистом снеге и прозрачном морозном воздухе деревушка выглядела гораздо более симпатичной и опрятной, чем запомнил ее Земан в тот промозглый ноябрьский вечер. Из труб валил дым, все вокруг дышало покоем, даже замок в лучах нещедрого зимнего солнышка не казался таинственным, неприступным, подавляющим все вокруг, а приобрел совсем домашний вид.

Земан понимал, что от трактирщицы Берджишки (или, как ее еще называли, Фриды) он больше ничего не узнаёт, и тем не менее постучал в дверь пока еще закрытого трактира. Желание узнать правду оказалось сильнее проверенной истины, гласящей, что из вычерпанного источника не напьешься.

Увидев его, Фрида усмехнулась:

— О, вы снова здесь?

— Соскучился по вас.

— Я нравлюсь полицейским? Так я могу и зазнаться, — рассмеялась она, впуская Земана.

Ого, в деревне уже знают, что я криминалист? И это требует расследования, подумал он.

— Что вам предложить, товарищ майор? — спросила Фрида, когда Земан сел.

— Ну, например, чаю, — ответил он.

Это был странный заказ, потому что всюду предлагают и подают только кофе, типичный чешский "турецкий". За свою жизнь Земан столько его выпил, что чувствовал к нему отвращение. Чаще всего это был грубо смолотый, жидкий кофе, который вызывал только боль в желудке. Правда, бледный трактирный чай в старых влажных бумажных пакетиках был не лучше, но его хоть можно пить без ущерба для здоровья.

— И еще, — сказал Земан, — хочу узнать у вас кое-что о замке.

— За этим и обращайтесь прямо в замок. — Фрида насторожилась, общительности ее как не бывало. — Это трактир, а не справочное бюро. Чай? Ну черт, вот это заказ! — усмехнулась она, ставя чайник на электрическую плиту. — Даже если бы все знала, я все равно бы вам ничего не сказала.

— К чаю можете подать ром. — сказал Земан. — Но ром вам придется выпить самой. Я за рулем.

— Ром не пью, — отказалась Фрида. Это дешевое пойло не для меня.

— Тогда водку или охотничью настойку. Выберите сами. — Земан вспомнил напилки, которые она предлагала ему осенью.

— Я пью вот что…

Она достала из-под стойки бутылку югославского конья ка "Цезарь". Налила себе, но к Земану не села, так и осталась за стойкой.

Ладно, приплюсуйте это к моему чаю.

Налив кипятку в стаканчик от горчицы, женщина поставила его на поднос рядом с пакетиком чая и двумя кусочками сахара и подала на стол.

— Как информатора вы меня очень низко оцениваете. Думаете, меня можно купить за рюмку коньяка?

— Кто вам сказал, что я вербую вас? — Земан даже оби делся. — Может, мне просто хорошо было с вами той ночью, Бедржишка? Вы показались мне какой-то очень доброй, человечной. И я хочу с вами просто посоветоваться. Признаюсь: мне очень хочется раскрыть тайну смерти той несчастной девушки. Знаете почему? Нe только потому, что я полицейский и терпеть не могу нераскрытых преступлений. Это гораздо глубже.

Земан рассказал ей о еженедельных посещениях деревенской женщины в трауре. Растроганная, Фрида подсела к нему со своей рюмкой коньяка. Несмотря на цинизм (а это скорее всего маска, подумал Земан), видно, неплохой она человек.

— У меня такое чувство, что если я не доведу дело до конца и не скажу матери, кто убил ее единственную дочь, значит, я прожил свою жизнь зря. Потому что мне не удалось добиться, чтобы в этой стране действовали социалистические законы и каждое их нарушение было наказано.

Говорил он настолько искренне, что Фрида поверила.

— Чем я вам еще могу помочь? — спросила она с несчастным видом. Наверху, в салоне, я никогда не была, не разрешали мне гам прислуживать. Мне позволяли там убирать после господ на следующий день до обеда, когда в салоне никого не было. Не знаю, что произошло в тот вечер и почему девушка убежала. А что с ней случилось за стенами замка, в лесу, мне и вовсе неизвестно. Ведь не знала я, что убитая девушка, о которой несколько лет назад писали газеты, это…

Оглушительный рев моторов и хлопанье огромных каких-то крыльев в воздухе заглушили ее слова. Стекла окон дребезжали, весь трактир сотрясался, скрипел и трещал по швам, будто вот-вот рассыплется. Земан в шоке выскочил из-за стола и подбежал к окну. Над деревней на малой высоте проплыло мощное брюхо машины. Она летела так низко, что казалось, еще немного — сядет на крышу какого-нибудь домишки и раздавит его.

Вертолет летел в сторону замка.

— Сволочи, — сказала Фрида, стоя у окна рядом с Земаном. — Они нам теперь каждый день такое устраивают.

— Куда это они летают?

— Охотятся. Стреляют с вертолета прямо как в Африке.

Земан секунду удивленно смотрел на нее, а потом воскликнул:

— Спасибо, мне этого достаточно! Вы даже не представляете, как помогли мне.

Заплатив, он поспешил уйти.

17

До самой ночи Земан сидел в кабинете со своим помощником, капитаном Гайдошем.

Надо было обсудить с человеком, которому он доверял, результаты последнего посещения Скрыше.

— Все это, конечно, хорошо и даже интересно, товарищ начальник, — осторожно сказал Гайдош. — Но у вас нет ни фактов, ни вещественных доказательств.

— Да-да, знаю, — согласился Земан. — Но я найду эти доказательства. Знаешь, что со мной приключилось в Скрыше? Перед отъездом я пошел посмотреть на замок, хотя бы издали, близко ведь охрана не подпускает. Меня интересовало, где там вертолетная площадка. И, к несчастью, наткнулся на Виктора, сына Бартика. Он возвращался в замок — скорее всего, с вертолетной площадки. Он вел себя дерзко. Знаешь, что он сказал? "Ты снова здесь, легавый? Не хочешь оставить нас в покое? Я тебя предупреждаю: поостерегись". Любого другого я бы тут же арестовал за оскорбление представителя власти при исполнении служебных обязанностей. Но в этой ситуации ничего поделать не мог. Ведь это сын заместителя председателя правительства, сын моего друга, сын товарища, который стоял рядом со мной в Феврале…

— Вы его ненавидите, товарищ начальник? — спросил Гайдош.

— Ну, скажем так: не люблю.

— Но ведь вы же сами повторяли лозунг Дзержинского: "У чекиста должно быть горячее сердце, чистые руки и холодная голова". И всегда подчеркивали: холодная голова. Перестанешь быть объективным, поддашься эмоциям и начнешь кого-нибудь ненавидеть или почувствуешь к кому-нибудь больше симпатии, чем нужно, уходи.

Конечно, его помощник прав. Но Земан ничего не мог с собой поделать.

— Старею, — признался он. — Но руки у меня по-прежнему чистые. И это дело я обязан довести до конца. Поможешь?

— Само собой, товарищ начальник. Ведь мы с вами давно в одной упряжке.

— В этом случае я не могу и не хочу приказывать. На сей раз это слишком рискованная игра. На карту поставлено все: и карьера, и жизнь. Житный меня предупредил. Так что я тебя не заставляю, ты решай-ка сам, добровольно. Ну как?

Гайдош ни секунды не колебался.

— Я согласен.

Земан именно такого ответа и ждал, он хорошо изучил своего помощника, и все же, услышав его решение, почувствовал прилив теплых чувств.

— Хорошо. Завтра пойдешь к Яну Бурешу, актеру. Он тебя знает еще по делу режиссера Сганела — ну, самоубийство, ты помнишь. С тобой Буреш разговорится. Постарайся осторожно выпытать, что ему известно об охотниках с вертолета. Играй, прикидывайся, будто мы ничего не знаем, кто на этом вертолете летает. Дескать, люди из деревни жаловались на шум и показали, что его, Буреша, там видели — все же популярный актер. Пусть это выглядит так, будто мы расследуем случай незаконной охоты и нарушения спокойствия граждан. Об убитой девушке — ни слова.

— Ясно, товарищ начальник.

— Ничто нас теперь не остановит. На нашей стороне правда и закон.

А на следующий день Земан узнал, что его зять остался за границей.

Все летело вверх тормашками.

Он знал, что должен оставить службу. Он не был ни в чем виноват, но последнюю свою игру проиграл.

Петр сослужил ему плохую службу.

Однако спустя несколько дней Земана пригласил к себе Житный и сообщил, что майор может оставаться на службе в Корпусе национальной безопасности, поскольку за него замолвил словечко сам хозяин замка, заместитель председателя правительства.

Почему? — мучился Земан.

Что это могло означать? Должен ли он прекратить расследование преступления? Или продолжить?

18

Поезд, который вез Земана к внуку, остановился в Пльзене. На горизонте дымили трубы заводов "Шкода", а ближе виден был упершийся в небо шпиль костела святого Бартоломея. Земан хорошо знал улицы и переулки Пльзеня. Из окна вагона ему были видны и новые районы города, за строенные в последние годы панельными домами. Высотные новостройки кольцом сжимали старинный центр столицы Западной Чехии. А жаль, подумал Земан, поддавшись ностальгии. Нет, он не был консерватором, он прекрасно понимал, что все в жизни должно обновляться, что люди хотят жить лучше, чем вчера, что им нужны новые квартиры. Но казалось, эта современная однообразная застройка лишает город собственного, неповторимого лица. И не только лица, но и души. Все новостройки становятся одинаково серыми, похожими друг на друга, словно близнецы. Не знаю, думал Земан, смог бы я теперь, спустя годы, найти в этом городе дорогу к областному управлению госбезопасности?

— Меня всегда охватывает ужас и грусть при виде фабричных труб над городом, — сказал попутчик. — А здесь этих труб слишком много. Несчастные люди.

— Почему?

— Знаете, что эти адские дымоходы выбрасывают в атмосферу? Кислоты и яды. А мы их вдыхаем. И едим вместе с пищей, потому что вся эта отрава выпадает на поля. И пьем, потому что она впитывается в землю, попадает в подземные воды, уничтожает леса, где берут свое начало ручьи и реки.

— Эти шкодовские трубы торчат здесь с незапамятных времен, — миролюбиво ответил Земан. — А леса в этих местах всегда были прекрасные.

— Но дело в том, что в последние годы к трубам "Шкоды" прибавились дымоходы теплоэлектроцентралей, тепловых электростанций, цементных и других заводов. А сельскохозяйственная авиация, распыляющая удобрения по полям? И что же теперь удивляться, что в цветущей когда-то Чехии появились нынче безжизненные "лунные" ландшафты.

— Это общая болезнь нашей цивилизации. Во всем мире.

— Только вот всюду в мире люди начали бороться за охрану окружающей среды, пытаются сохранить то, что еще возможно, и природу, и людей.

— А мы разве не делаем то же самое?

— Нет. Чтобы у людей был набит рот и они молчали, мы вываливаем на поля тонны ядохимикатов. А для того, чтобы залатать прорехи в экономике, появившиеся по вине правительства, чтобы помочь ему еще какое-то время удержаться на плаву, мы совершенно бессмысленно строим новые и новые заводы, электростанции и уничтожаем нашу прекрасную землю. Правительство же беспокоит только одно: лишь бы остаться у корыта, а после хоть потоп.

Опять он за свое! — подумал Земан. Этот человек просто-таки нашпигован ненавистью. Нe умеет ничего другого, кроме как обличать. Теперь мода такая, ибо теперь это разрешается. Раньше бы этого никто себе не позволил. Тогда и порядок был. Тогда мы знали, чего хотим, и умели заткнуть глотку обличителям из пивнушек. А теперь во имя демократии молчим, а они все наглеют и наглеют. Куда же мы придем, если забудем свои классовые позиции? К контрреволюции, к полной неразберихе, как в шестьдесят восьмом? Снова позволим крикунам в шелковых шейных платках выйти на улицы и угрожать нам? Тогда они обещали повесить нас на фонарных столбах. Земан вспомнил лозунг, который совсем недавно выкрикивали боевики в Польше: "На деревьях, словно листья, висеть будут коммунисты…".

Он взял себя в руки и спросил с улыбкой, рассчитывая таким образом осадить старика:

— А что бы вы делали на их месте? Сказали бы народу: перестаньте отапливать и освещать свои жилища, мы закрываем электростанции? Перестаем удобрять химией поля, поэтому затяните пояса потуже?

— Прежде всего на мосте правительства я бы жил и ел так, как другие люди, как рабочие, как наши семьи. А разум потом подсказал бы, как действовать дальше.

— Вы причисляете себя к рабочему классу?

— А к кому же еще? Я работал токарем на заводе ЧКД.

— Ну, это вас, наверное, послали на завод. А кем вы были до этого?

— Токарем на ЧКД. Всю жизнь. Как отец и дед. Правда, я немного и мир посмотрел посылали на монтаж оборудования.

Земан растерялся.

— Вы беспартийный? Бывший социал-демократ?

— Да нет же, сколько себя помню коммунист, засмеялся попутчик. А мой отец был в числе рабочих завода "Авто-Прага", которые в шестьдесят восьмом написали известное письмо в Советский Союз. К сожалению.

— Почему к сожалению?

— Потому что все, что потом произошло, катастрофа. Для народа и для меня лично.

— Не все, наверное?

Все. Мы выгнали из партии умных и честных людей, а к власти допустили дураков и карьеристов. С их помощью погубили экономику, природу, нравственность людей, растоптали их достоинство. Подорвали доверие между чехами и словаками, потеряли молодое поколение. Но главное не-проработанными, безответственными проектами, бездумным отношением к земле и природе мы подорвали здоровье народа.

Бог мой, да ведь он говорит так же, как Петр. Он не диссидент и не классовый враг, он рабочий и коммунист, поражался Земан. Впрочем, он вынужден был себе признаться, что почти обо всем, о чем сейчас говорил его попутчик, он и сам думал. Высказать свое мнение не решался. И не потому, что боялся. Просто за годы службы, воспитав внутреннюю дисциплину, он боролся с подобными мыслями, считая их предательством всего своего предыдущего жизненного пути.

— Вы знаете, почему я так много курю? — спросил попутчик и сразу же ответил: — Проехать по Праге, в центре которой мы вопреки всякой логике соорудили автомагистраль, все равно что выкурить сотню сигарет. Большинство пражских детей даже если их родители не курят, страдают от астмы. Я пью и курю, чтобы избавиться от депрессии, чтобы не думать ни о чем…

Расстроившись, он, наверное, забыл, что сидит в купе для некурящих, и закурил сигарету. Земан не протестовал.

— Несколько лет назад умерла моя жена. Сначала у нее появился какой-то нарост в горле. Вырезали. Но такой же нарост появился снова. На сей раз на спине. Ее снова прооперировали. А потом обнаружили, что такие наросты — везде, во всех ее внутренностях. Это был рак. Мне тогда хотелось умереть, но ведь я не один был. У меня есть дочка, хороший зять. Молодым не удалось получить квартиру, живем все вместе. Хорошо живем, дружно. Потом дочка забеременела. Не поверите — впервые после смерти жены я был снова счастлив. Я так ждал этого ребенка. Родилась девочка, симпатичная, с беленькими волосиками и большущими глазами. Но вот новая беда: половина тела у нее парализована, ножка и ручка не двигаются, не растут. Вот горе! Вы даже не знаете, что это такое.

Да нет же, знаю, подумал Земан и вспомнил Ивана, его детство в гипсе и вечную боязнь, что мальчик не сможет ходить.

— Почему это свалилось на нас, никто не знает. Дочь и зять — молоды и здоровы, я тоже всегда был здоров, ничего подобного у нас в семье не было. Короче, от счастья остались одни воспоминания. Молодые — нервные, часто ругаются. А мне всякий раз хочется плакать, когда я посмотрю на этого несчастного ребенка. Вот я и путешествую. Убегу из дому, таскаюсь по пивнушкам, пью да курю, чтобы забыться, не думать о своей вине.

— А вы-то здесь при чем? — удивился Земан.

Попутчик больше не казался ему нахалом. Теперь он понимал его горе, его наигранную бодрость и разговорчивость. У каждого из нас есть маска, которой мы прикрываем горечь и грусть.

— Нет, и я виноват. Тем, что молчал, а стало быть, соглашался. И что так долго оправдывал преступление, совершаемое над целым народом.

— Я понимаю, вам тяжело, но ваши слова излишне суровы.

— Излишне? Недавно я прочитал статью одного писателя, который впервые нашел в себе смелость сказать обо всем этом. Статья называлась "Воронья смерть". Он рассказал, как подохли три тысячи ворон, отравившись на полях поблизости Бржецлава. Но речь в статье не только об этом шла. Мы и наши дети пьем воду с ядовитыми нитратами, молоко, в котором содержится кадмий, а он разрушает печень и легкие, из-за него появляются на свет дети-уроды. Автор статьи сообщил, что американцы применяли во Вьетнаме страшный яд — диоксин. Они распыляли его с самолетов, уничтожили джунгли и все живое. Американские солдаты, подвергшиеся воздействию этого яда, до сих пор умирают от рака. А наше правительство этот яд одобрило. И над нашими полями уже распылили сорок девять килограммов диоксина. Так вот, мы и наши дети все эти сорок девять килограммов уже съели.

Факты потрясли Земана.

— Это ужасно, — сказал он тихо.

— Но гораздо ужаснее то, что правительство не потребляет эту медленную смерть, которую предписало своему народу. Оно жрет совсем другое. Существуют специальные поля и сады, где выращивают овощи и фрукты без ядохимикатов. Специальное мясо, специальные магазины. Молоко и сыр для них привозят из Голландии. Они пышут здоровьем, болтают о социализме, а у меня вот — умерла жена и внучка родилась уродом…

Теперь Земан понимал, откуда у его попутчика такая злость. Он не мог найти слов, чтобы успокоить и подбодрить старика. К сожалению, их разговор был прерван приходом двух новых пассажиров. Они шумно ввалились в купе с другого поезда, который только что остановился у перрона.

19

Попутчик Земана с радостью накинулся на новых пассажиров. Этот человек был словно апрельская погода — то смех, то слезы. Теперь казалось, будто он совершенно забыл об умершей жене и несчастной внучке. Он без умолку бала-гурия, развлекая купе своими историями. Один новичок, парень в потертых джинсах (вероятно, сельскохозяйственный рабочий, а судя по говору, — житель Восточной Чехии), достал из портфеля бутылку охотничьей настойки и пустил ее по кругу. Когда очередь дошла до Земана, он вежливо отказался. После монолога старика не было у него желания пить и разговаривать с кем бы то ни было.

Он размышлял не столько о том, что сказал попутчик, его поразило, как он об этом говорил. В его тоне были гнев и ненависть пролетария к господствующим развратникам и казнокрадам. Это напоминало гнев Яна Гуса, который тот когда-то обрушил на церковь и епископов.

Да-да, все повторяется, подумал Земан и вспомнил пана Коваржика, своего школьного учителя истории. Вначале была идея, чистая и прекрасная. И были замечательные люди, которые хотели возвысить человечество. А потом появились толкователи и прихлебатели. Они вцепились в идею и заставили себе служить. Идея каменеет, а они ее систематизируют и упорядочивают, вводят индульгенции и взятки, отнимают у идеи революционность и превращают ее в пустую фразу, которая звенит у них на устах, точно жестяная крыша под ногами. Она служит им и оборачивается против тех, для кого была рождена. Должна была освободить человека и устранить неравенство, а породила новое господство, худшее, чем то, которое было свергнуто. И людям приходится ждать. В безнадежном, отчаянном единоборстве с епископами и секретарями ждать новую революционную идею, нового спасителя.

Вспомнились строки Иржи Волькера — их вдохновенно декламировал учитель, а затем Земан читал Ивану:

Эту тяжесть, доктора, я знаю.

Глубже, до дна просветите мое тело.

Там вы увидите тяжкое бремя.

Я едва ношу его и уверен

Когда упадет оно, содрогнется земля.

А в самой глубине, бедняки, и я вижу ненависть…

Безусловно, то была классовая ненависть. Эта же ненависть, несмотря на отчаянное сопротивление, жила и в душе Земана. Это была та самая классовая ненависть, в которой признался ему и Житный во время последней встречи.

От горьких размышлений его отвлек бодрый голос попутчика. Он уже хорошенько приложился к бутылке, переходившей из рук в руки.

Знаете, как называется самый прекрасный остров в Красном море! Западный Берлин!

Купе сотрясалось от хохота.

20

Театр, в котором играл Ян Буреш, отмечен был шармом пражского модерна начала века. Это был известный театр со своими традициями, и попасть в его труппу считалось для актера великой удачей. Кроме престижа это давало еще и определенную уверенность, что будут роли, приносящие успех в кино, на радио и телевидении; будут выигрышные роли с вечерними овациями переполненного зала, куда так трудно достать билет. Буреш это знал и ценил, хоть и заигрывал, как, впрочем, и другие актеры труппы, со славой в средствах массовой информации, более легкой и лучше оплачиваемой. Иногда в этом театре трудно было поставить новую пьесу, поскольку у актеров были подписаны договоры с кино и телевидением и на театр у них просто не хватало времени. Создавалась абсурдная ситуация: в других театрах актеры стремились получить роль в новом спектакле, здесь же были рады, если режиссер не давал им новых ролей. Поскольку тогда появлялось время, чтобы заработать и денег и славы не на родных подмостках, а перед теле- или кинокамерами.

Ян Буреш принадлежал к избранным. Он знал, что роли в телеспектаклях и фильмах ему обеспечены, и снимал "сливки" в театре и на студиях. В свое время, дабы показать себя в глазах общественности человеком передовых взглядов, он якшался с диссидентами. Но драматическая развязка с участием органов безопасности напугала его, и он выбрал спокойную и надежную карьеру "официального" актера. И вот все его уважают, похлопывают по плечу, он получает премии и звания, его приглашают на охоту и на банкеты. Приглашают и в замок, а телефон его трезвонит без умолку — предложения новых ролей сыплются точно из рога изобилия. Он совершенно счастлив, коллеги посматривают на него с уважением и завистью. Политика его никогда не интересовала. Ян Буреш был обыкновенным шутом, который относится к своим словам и поступкам не философски, а инстинктивно, в зависимости от обстоятельств и сиюминутного настроения. Правда, для успеха он готов был сделать все, даже стать на голову.

Земан все-таки сам отправился к Бурешу. После того как его зять эмигрировал, он не хотел никого впутывать в рискованное расследование, даже верного помощника Гайдоша.

Странное чувство стесненности овладело им, когда он вошел в театр не через широкий парадный вход, а через служебный. Это была неприметная дверь в боковой стене здания, охраняла ее старая вахтерша, театральная "тетушка", которая наверняка помнила еще и Ярослава Квапила, и как он впервые в послевоенные годы, полуслепой, ставил здесь Шекспира. Земан показал ей свое удостоверение, она пропустила его. Миновав стенды с объявлениями и приказами, он прошел к темной лестнице, с одной стороны заставленной декорациями. Пахло здесь деревом, клеем, картоном и еще чем-то непонятным, скорее всего старым гримом. В общем тем, что имело прямое отношение к атмосфере театра.

Поднявшись по лестнице, он перелез через какие-то ка бели, рейки, канаты под неприветливыми пристальными взглядами рабочих сцены и наконец добрался до актерских уборных. Где-то здесь должен был находиться Ян Буреш. Шла репетиция пьесы Клауса Манна "Мефистофель", в этой роли он был очень хорош, возможно, потому, что она была созвучна его собственной судьбе. Буреш страшно гордился не только своей близкой дружбой с заместителем председателя правительства Бартиком, но и тем, что благодаря ей обласкан был министром Каей — всемогущим господином культуры, "бичом божьим" литературы и театра, которого все боялись и с которым он был на "ты". Хвастаясь, он часто выбалтывал любопытным коллегам в гримерной то, что услышал в замке от Каи, поэтому предстоящие кадровые перетасовки или новые постановления известны были здесь задолго до их принятия.

Земан прошел через буфет, где за стаканчиком вина или чашкой кофе сидели известные артисты и декораторы, осветители и рабочие сцены. Это было особое, демократическое, бескастовое общество, какое, как он подумал, может быть только среди работников искусства. Не было здесь деления на людей умственного и физического труда, все были спаяны одной целью, одним делом, и совсем не важно, знамениты они или нет, есть у них деньги на дорогие французские коньяки или едва хватает на пиво и сосиску с горчицей. Но Земан чувствовал себя неуютно. Он понимал, что это особенное и весьма замкнутое общество. В этой атмосфере притворства и масок, эффекта и иронии ощутил он себя инородным телом. Когда он вошел, все повернулись в его сторону. За свою долгую и богатую практику Земан попадал в разные ситуации, но под взглядами здешней публики почувствовал себя просто-таки пригвожденным к позорному стол-бу.

В буфете Буреша не было. Тот сидел перед зеркалом в своей гримерной и репетировал, меняя выражение лица, шевеля губами, неслышно повторяя какие-то реплики. С годами он стал скромнее, больше заботился о совершенствовании техники, опасался, что подведет память. Он чувствовал ответственность за то, что делает, ибо работа его с окончанием спектакля умирала каждый вечер, и Буреш отчаянно стремился к тому, чтобы после него остались не только фотографии и киноленты, но и слава профессионала высшего класса.

При появлении Земана Буреш занервничал. И Земан вдруг вспомнил их первую встречу в шестьдесят седьмом, самоуверенное поведение актера, нелепую и глупую браваду…

В следующий раз встретились в семидесятые годы, при расследовании самоубийства режиссера Сганела. Буреш, к своему ужасу, оказался тогда в группе диссидентов, которых допрашивали в связи с этим делом. Когда Земан занимался делом "Замок", они встретились в очередной раз.

Теперь перед ним был не тот Ян Буреш — молодой, дерзкий, самоуверенный. Это Земан понял сразу, увидев в зеркале постаревшее лицо актера и то, как он, не надеясь уже на свою память, старательно учит текст роли. Позерство его в замке было, конечно, маской. Неожиданное появление Земана здесь, в театре, заставило Буреша растеряться, но он быстро взял себя в руки.

— Так вы свое убийство расследуете и у нас в театре, майор? — спросил он презрительно, тоном человека, которому нечего бояться.

— Я занимаюсь расследованием там, где это необходимо, — ответил Земан, понимая, что блефовать с Бурешем не имеет смысла.

Хорошо, что я не послал сюда Гайдоша, подумал он, Буреш сразу бы все понял и играл бы с ним, как кошка с мышкой. А после хвастался бы всюду, что высмеял полицейского и обвел его вокруг пальца. Да, это умный, опытный противник, который ничего не боится — уж слишком могущественные защитники у него за спиной. Поэтому с ним надо играть в открытую.

— Вы не боитесь? Ну хоть чуть-чуть? — издевательски спросил Буреш.

— Чего?

— Что беретесь за то, что вам не по зубам.

— А вам не страшно каждый вечер выходить на сцену?

— Допустим, страшно. — Буреш кивнул. — В каждой новой роли и каждый вечер. Но после первой же фразы и первого шага по сцене о страхе забываешь.

— Я уже произнес свою первую фразу и сделал первый шаг.

Буреш вдруг рассмеялся.

— Тогда садитесь, товарищ майор, — и показал на стул у соседнего гримировального стола.

Минуты словесной игры сняли напряженность, даже как-то их сблизили.

— Так в чем дело?

— Вы уже пробовали охотиться с вертолета?

— Нет, это свинство, — отклонил Буреш возможное обвинение. — Я люблю охоту, но как спорт, как честный поединок зверя и человека. У человека есть преимущество — ружье. Но зверь прекрасно знает лес, здесь он дома, и у него отличная реакция. Я вообще с большим удовольствием гуляю по лесу, дышу свежим воздухом, наблюдаю и не убиваю. Такие прогулки просто необходимы при моей профессии — стрессы, сигареты, кофе, пыль на сцене, — чтобы не сыграть преждевременно в ящик. А гнать беспомощного зверя с вертолета, убивать, когда у него просто шансов нет на спасение? Нет, увольте.

Но вы, конечно же, знаете, что кое-кто так охотится.

Немного помолчав, Буреш признался;

Мне не нравится то, что творится в замке.

— Почему же вы там бываете?

Приглашают. А вы бы не пошли? Вы бы отказались?

— Возможно.

— Ну, не трепитесь. Вы там тоже были.

На это у Земана не было ответа. Он вдруг осознал, как неприятно сидеть у гримировального стола, видеть в зеркале свое лицо в ярком свете настольной лампы, рассматривать диковинную маску с чужой, неестественной гримасой… Он упорно пытался не смотреть в зеркала, вести себя естественно, но постоянно натыкался взглядом на свое лицо, казавшееся ему чужим, застывшим с каким-то идиотским выражением. Теперь он понял, почему Буреш именно так усадил его — хотел вывести из равновесия, получить преимущество, потому что сам-то давно привык к игре зеркал.

Так кто же охотится с вертолета?

— Зампред и все его гости, кроме меня. Я и парни из охраны ходим пешком. Идея с вертолетом пришла в голову Виктору и всем очень понравилась. Говорят, это захватывающе, как сафари, и удобно.

— А кто из них стреляет из комбинированного ружья?

Буреш взглянул удивленно.

— Вы даже знаете, какое в замке оружие? — Помедлив, он проговорил, не дождавшись ответа: — Зампред. Это его любимое ружье, оно у него давно, никто не смеет к нему прикасаться.

Земан знал, откуда у Бартика это ружье — с фабрики Ча-дека в Катержинских горах, с февраля сорок восьмого. Земан мог предполагать, что дело обернется именно так. И все же от того, что след вывел его непосредственно на заместителя председателя правительства, у него перехватило дыхание. Поэтому он переспросил:

— Никто больше из этого ружья не стрелял?

— Разве только Виктор. Ему отец позволяет практически все.

— Мне нужно это ружье.

— Зачем?

— Хотел бы на него посмотреть.

— И как вы собираетесь это осуществить?

— Вы не могли бы для меня его одолжить? На денек. Ну хотя бы на несколько часов.

Буреш, задохнувшись, вскочил со стула, как чертик из коробочки.

— Да вы с ума сошли! Соображаете, что говорите?

Соображаю. Надеюсь, вы поможете правде и закону.

— Нет! Вы хотите, чтобы я себя погубил? Чтобы до конца своих дней не появился ни на сцене, ни в кино, ни на радио, ни на телевизионном экране? Да чего ради? Из-за какого-то полицейского, который сошел с ума и ведет себя как камикадзе? К тому же полицейский этот не оставляет меня в покое с шестьдесят восьмого года. Ну нет! Мне даже и в голову не придет сделать что-нибудь подобное.

Он истерически стучал кулаком по столу перед Земаном, желая придать вес каждому своему слову.

Из репродуктора над дверью послышался шум, а затем голос:

— Конец антракта. Второй акт. Маэстро Буреш, на сцену…

Буреша трясло как в лихорадке.

— Выкатывайтесь! Вы что, не слышали? Выкатывайтесь быстро. У меня больше нет времени. — Он ударил себя кулаком по лбу. — Черт, как же это начинается? Господи ты боже мой, первая фраза — ну как же там? Из-за вас все позабыл. Валите отсюда, черт бы вас побрал!

Земан не обиделся. Он понимал причину его истерики. Он встал и даже с каким-то облегчением вышел, радуясь, что наконец-то избавился от этих зеркал, масок и всей этой комедии.

21

Над Скрыше снова повисли пухлые облака, но на сей раз не снежные, а скорее дождевые — дул теплый южный ветер. В это зимнее время он был неприятен. От такой погоды на людей нападала сонливость, они еле передвигали ноги. У наиболее чувствительных к переменам погоды начались нелады со здоровьем. По городу с воем сирен шныряли машины "скорой помощи", едва поспевая к тем, у кого сдало сердце. К счастью, Земан вырвался из городской сутолоки.

Эта деревушка и таинственный замок притягивали Земана словно магнит. Он возвращался сюда, хотя и говорил себе тысячу раз, что это неосторожно, глупо и не имеет никакого смысла. Но, как охотничья собака, потерявшая след, снова появлялся на том месте, где этот след взял.

Подобно лунатику бродил он вокруг замка, погруженный и раздумья Сейчас, в хмурую погоду, замок снова казался неприступным и нависал над деревней, словно бы пытаясь ее раздавить.

Как же все это произошло, что случилось, почему? Вопросы заставляли Земана отчаянно искать ответ. При этом он яростно сопротивлялся, чтобы не оказаться случайно в плену решения, которое лежало на поверхности. Из многолетнего опыта он знал, что такой путь обманчив.

Если бы можно было каким-то образом заполучить ружье. говорил он себе, тогда бы я разобрался, где прав, а где ошибаюсь.

— Вы снова здесь, товарищ майор? прервал его размышления веселый голос.

За рулем грузовика, выехавшего из ворот замка, сидел знакомый парень из охраны. Скрипнув тормозами, машина остановилась в метре от Земана.

— Зря стоите на дороге, так я мог и наехать, — продолжал он. — Чем нанес бы непоправимый ущерб истории нашего Корпуса.

Земан поспешил отойти к краю мостика.

— Простите, я как-то не подумал, что здесь кто-нибудь поедет, — сказал он.

— Могу подбросить до деревни, — предложил парень. — Кстати, со мной человек, который вас определенно заинтересует.

Только теперь Земан обратил внимание, что рядом с охранником в кабине сидит Фрида.

Вы снова в замке, Бедржишка? спросил он, усаживаясь к ним.

— Вчера управляющий послал за мной, — ответила Фри да (глаза ее при этом светились счастьем). — Меня снова приняли, пан майор Еду вот за вещами.

Земан понял, что свою игру он проиграл. Перехватили последнего свидетеля. И охранник специально пригласил его в машину, чтобы Земан это понял.

А кто же вместо вас будет хозяйничать в трактире?

— Мне-то какое дело? Наверное, кто-нибудь из сельхозкооператива.

Машина остановилась у трактира.

Только давай по-быстрому, Фрида! — сказал парень из охраны. — Времени в обрез. Я смотаюсь на станцию — вино получить — и сразу назад. У тебя примерно час. И не забывай, что говорил тебе управляющий.

— Не дрейфь! — бросила Фрида на бегу.

Земан пошел за ней.

Склонившись над двумя огромными деревянными чемоданами, Фрида заталкивала в них свои свитера, юбки, блузки, кружевные трусики и бюстгалтеры.

— Значит, вы снова в милости?

Она так спешила, что даже не взглянула на него.

— Товарищ майор, я теперь снова служу в замке, — сказала она с нажимом (судя по всему, хорошо усвоила инструктаж управляющего). — Я не знаю больше ничего, что могла бы вам сообщить. А кроме того, существует служебная тайна. Вы ведь меня понимаете?

После этой фразы она сразу стала для Земана чужой. Не женщина сейчас говорила, а заводная кукла или наркоманка, у которой наркотик отключил мозги. Этим наркотиком был замок.

— Я ведь ни о чем и не спрашиваю. Я никогда не хотел причинить вам неприятности, Бедржишка.

Дружеский тон словно разбудил ее, и она выпалила:

— Так что вам опять нужно?

— Вы видели когда-нибудь в замке необычное ружье с двумя стволами? Один ствол потолще, другой — потоньше?

— Какое еще ружье?

— Ружье, из которого стреляет зампред Бартик.

— А! Оно у него в апартаментах висит, на стене.

— Мне необходимо это оружие, Бедржишка.

— Вот чокнутый!

— Только на минуточку. На пару часов. На одну ночь.

— Да кто же вам его даст?

— Вы, Бедржишка.

— Я? Ни за что на свете. Прекрасно ведь знаете, что для меня значит служба в замке! Конец идиотской жизни в трактире. Никогда не услышу треп пьяных завсегдатаев, никогда больше — слышите? — никогда не увижу свою бывшую нору, провонявшую пивом и дешевыми сигаретами. Замок — это счастье, чистый воздух. Должна же я подумать о себе, пан майор, разве нет?

Она вспомнила его рассказ тогда, ноябрьской ночью, и вдруг испугалась.

— Вы меня уничтожите, что ли, пан майор?

— Нет-нет, Бедржишка, я не дам вас в обиду.

Ей вдруг показалось, что они связаны какими-то особенными узами, она не могла избавиться от этого чувства. И снова тихо проговорила:

— Ну чего вам от меня нужно?

— Ружье.

— Нет! Меня выгонят, если узнают…

— Никто ничего не узнает.

— Кто может за это поручиться?

— Я.

— Что я должна сделать?

Значит, Фрида сдалась, она в его власти и начинает думать о том, как ему помочь.

— Принесите мне ружье на одну ночь. На рассвете я вам его верну. Если господ не будет в замке, никто ничего не заметит.

Хорошо, сделаю, если вы так хотите, — сказала женщина, непонятно почему испытывая к Земану нечто большее, чем обыкновенную симпатию. — Но, если обманете меня, до самой смерти не сможете спать спокойно.

— Не бойтесь, Бедржишка.

Сегодня в одиннадцать ночи, — сказала она. — В парке у пролома. Ничего не обещаю. Но попытаюсь.

И снова принялась заталкивать в чемоданы свои тряпки.

22

Ночь опустилась на деревню неожиданно, огромным чер ным вороном накрыв ее, запустила когти в стены домишек. И из них, словно из ран, стал сочиться желтый свет электрических лампочек или голубой — телевизоров. Идти на свидание с Бедржишкой было еще рано, но в трактире Земану не сиделось. Скучно стало, как уехала Бедржишка. Впопыхах она передала ключ и запасы продуктов председателю национального комитета и хмурому крестьянину, который заменил ее у стойки в этот вечер. Он умел только качать пиво из бочки, а поменять бочки местами — нет, для него это было уже проблемой. Поэтому он сразу предупредил всех, чтобы пили не торопясь. Как пиво в старой бочке кончится, он закроет трактир. Без всякой охоты Земан потягивал местное бледное пиво, которое совсем не освежало и напоминало по вкусу мочегонный чай. Посетители не разговаривали и между собой. Курили дешевые сигареты "Марс", лениво бросая изредка ничего не значащие фразы.

— Дурацкий день сегодня, верно?

— Верно.

— Моя старуха что-то приболела.

— Да.

— А у меня кобыла охромела.

— Да.

Такое было впечатление, что с уходом Бедржишки трактир осиротел. Возможно, завтра сюда уже никто не придет. А послезавтра невеселое это заведение закроют, и зарастет оно паутиной, как дворец Спящей Красавицы. Потеряв хозяйку, трактир словно и душу свою утратил.

Расплатившись, Земан вышел и на свежем воздухе, в тишине засыпающей деревушки, с облегчением вздохнул:

— Ну, слава богу.

Но идти было некуда. Болтаться по деревне или сидеть в машине бессмысленно. Он здесь чужак, и нельзя привлекать к себе внимание. У замка — сотни глаз. За каждым темным и, казалось, мертвым окном мог стоять кто-то, получивший задание следить за ним. И еще: надо думать теперь, как бы не подвести Бедржишку.

И хотя было еще рано, он решил двигаться к месту встречи. Лес оказался приветливее деревни и надежно скрывал его от любопытных глаз. К пролому в ограде замка (Земан о нем только слышал, но не знал, где он находится) могла вести единственная дорожка. Она уходила направо от ворот. С одной стороны ее ограничивала стена, а с другой — старые тополя. Держась поближе к высокой стене, которая надежно скрывала от любопытных глаз, он прошел два или три километра и вышел к асфальтированному шоссе, неизвестно куда уводящему. Только теперь Земан смог представить, каким огромным был парк вокруг замка.

Дорожка убегала куда-то в лес, и Земан сошел с нее. Одной рукой нащупывая стену, другой он раздвигал ветки кустарника, радуясь, что пораньше отправился на ночную свою прогулку. Надо было спешить, чтобы к одиннадцати успеть в условленное место.

Заросли кустарника кончились, теперь можно было спокойно шагать между сосен. То и дело спотыкаясь о корневища и пни, Земан попадал ногой в какие-то норы, наступал на муравейники. Повторяя очертания холма, стена стала взбираться наверх, гладкая, монолитная. Не верилось, что здесь вообще может быть хоть какая-нибудь щель.

Может быть, Бедржишка отправила его в путешествие, чтобы просто избавиться от него?

Или это ловушка?

И вдруг он споткнулся о что-то более твердое, чем корни и пни. Он нагнулся, чтобы рассмотреть в темноте новое препятствие. Это была груда кирпича и куски обвалившейся стены. Земан попытался нащупать рукой ограду, но не нашел ее.

Он влез на кучу кирпича, чтобы сквозь провал заглянуть в парк, и услышал нервный шепот:

— Ну, слава богу. А я уж подумала, не придете.

Он понял, что одиннадцать часов уже давно минуло, и удивился, как долго сюда добирался.

— Вот, держите, — прошептала Бедржишка. Дрожащий ее голос выдавал страх. Она протянула ружье с таким нетерпением, будто оно жгло ей руки. — Поклянитесь, что в пять утра вы его вернете.

— Даю честное слово, Бедржишка.

— В замке нет никого. Ни зампреда, ни Виктора. Так что до утра никто ничего не заметит. Но если утром не придете…

— Можете на меня положиться.

— Я вам верю.

— Почему?

— Потому что вы единственный, кто отнесся ко мне по-Человечески, уважительно. Будто мы равные. И я вас за это люблю. Очень.

Земан опешил. Ведь он ей годился в отцы.

— Послушайте, Бедржишка…

Но, пока собирался с мыслями, чтобы произнести какую-нибудь глупость, о которой тут же, конечно, пожалел бы, она скрылась во тьме парка.

23

Пуля, которую майор Земан благоговейно, как святыню, вынул из пожелтевшего конверта, была слегка деформирована. Извлеченная из тела убитой Марушки Маровой, она была единственным вещественным доказательством в проклятом этом деле. Он ощупывал ее, задумчиво рассматривал в свете настольной лампы. Ружье зампреда, аккуратно завернутое в старое одеяло, которое он нашел в машине, стояло рядом.

— Ну вот, мы почти у цели, — сказал он своему помощнику Гайдошу. — Эта экспертиза покажет наконец, правы мы или идем по ложному следу.

Сказав это, Земан замолчал, словно вдруг испугался правды. Как он воспользуется этой правдой, к которой так стремился? То, что он делал, было безумием. Он понимал, что может получить приказ сверху закрыть дело. Но он уже решился.

— Звони в лабораторию.

— Сейчас, ночью?

— Там должен быть дежурный.

— Ругаться будет.

— Все равно. Пусть срочно вызывают специалиста по огнестрельному оружию. Я буду у них через полчаса. Мне нужна очень, очень точная экспертиза… К утру.

Эксперту из криминалистической лаборатории и в самом деле не понравилось неожиданное задание Земана.

— Неужто до утра нельзя было подождать? — возмущался он, отпивая из большой чашки кофе, который ему сварили, чтобы он пришел в себя.

— Нельзя.

— Вы, зануды из угрозыска, всегда так говорите, — продолжал эксперт (с Земаном они знали друг друга много лет, так что он мог себе это позволить). — Неужто из-за нескольких часов падет правительство? — Он не предполагал, насколько был близок к истине. — Одно я знаю, — продолжал он, — что, если речь идет не о жизни и смерти, торопиться ни к чему. А за то, что поднял меня с постели, пошлешь моей жене букет цветов.

— Непременно, — смеялся Земан.

Всей душой надеялся он сейчас на работу этого человека, которого знающие люди считали непревзойденным специалистом.

— Ну, давай сюда свое ружье.

Земан аккуратно развернул одеяло.

— Вот, гляди.

— Тебя интересуют оба ствола?

— Нет, только пулевой, — сказал Земан и достал из бумажника пулю, аккуратно завернутую в шелковистую бумагу.

Осмотрев ружье, эксперт на взгляд определил калибр и достал из сейфа соответствующий патрон.

— Замечательный экземпляр, — сказал он. — Качественная работа. Такую теперь редко встретишь.

Он надел наушники и подошел к оружейной камере. Это была четырехгранная труба со множеством отделов, набитая корпией.

— Ну, поехали, — сказал эксперт, вставил дуло в отверстие камеры и выстрелил.

За долгую свою практику Земан бесчисленное количество раз наблюдал подобные экспертизы. Для него это было привычным, будничным явлением. Но на сей раз сердце чуть не выскочило из груди — он почувствовал его удары где-то в горле, когда эксперт принялся вынимать пулю из камеры.

Он долго ковырялся в корпии, потом наконец достал пулю двумя пальцами.

— Ну, наступает час правды, — усмехнулся он и, положив обе пули под микроскоп, стал их рассматривать, переворачивая с боку на бок.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Земан.

Тот распрямился и отошел от микроскопа.

— Посмотри сам.

Земан с жадностью прильнул к окуляру.

Пули были как две капли воды.

— Обрати внимание, — сказал эксперт, — абсолютно одинаковый след от нарезки и одинаковая бороздка с правой стороны, которая свидетельствует о небольшом изъяне в стволе. И сплюснуты пули совершенно одинаково, с левой стороны.

— Думаешь, все это может означать…

— Не думаю. Знаю. Уверен. У тебя в руках орудие убийства.

Земан выдохнул так, будто из котла выпустили пар.

— Но я еще не знаю, кто стрелял из этого ружья.

— Ну, выяснишь, это для тебя большого труда не составит. — Он взял со стула пальто и начал одеваться.

— А ружье оставь, — сказал эксперт. — Завтра с утра я на всякий случай повторю эксперимент, подготовлю тебе проюкол и все документы.

— Нет, — ответил Земан и принялся заворачивать ружье в одеяло. — Мне надо его вернуть. Немедленно.

— Ты с ума сошел? Я же тебе сказал, что орудие убийства. Это вещественное доказательство. Прямая улика. И ты его вернешь?

— Я дал слово.

— С каких это пор полицейские держат слово, когда имеют возможность выиграть и закрыть дело?

Земан молчал. Он знал, что коллега прав, но не мог поступить иначе. Не мог он подвести Бедржишку.

— Так зачем ты меня разбудил среди ночи? — возмутился эксперт. Для чего я все это делал?

— Чтобы узнать правду, — ответил Земан и, прихватив ружье, вышел.

24

Попутчик Земана завоевал расположение всех своих слушателей. Возможно, громким смехом, которым купе взрывалось каждый раз после очередного анекдота, он хотел как-то заглушить свою боль.

— Учительница проверяет школьные сочинения на тему "Где работает мой папа?" и говорит Пепичеку: "Ты что это написал? Откуда ты взял, что твой папа работает в публичном доме?" — "А как же, пани учительница? Он каждое утро, когда уходит на работу, говорит маме: "Ну, снова я пошел в этот бордель". А мама каждый раз отвечает: "Если бы еще эти курвы лучше тебе платили!"

Не смеялся только Земан. Вся его жизнь прошла в драматических, опасных схватках. От него, от его товарищей зависело, быть или не быть республике. Ежедневно рисковал он своей жизнью и жизнями своих подчиненных, и невыносимо больно, когда кто-то надо всем этим смеется. Пусть даже по-доброму… И чем ближе подъезжал поезд к местам, где прошла молодость, тем сильнее Земана одолевала грусть.

25

Теперь Земану уже не нужно было идти пешком вдоль стены, окружающей замок. На карте он нашел асфальтированную дорогу, которая, пересекая лес, в одном месте близко подходила к пролому.

Он миновал спящую деревушку, обогнул замок, еще дремлющий в этот предрассветный час, и выехал на шоссе. Время в запасе еще было, Земан успевал к назначенному часу. Фары его служебной "Лады' вырывали из предутренней тьмы и тумана причудливые очертания кустов, одинокие сосны, кажущиеся неестественными в этом желтом свете. А брдский лес и в самом деле волшебный, подумал Земан. Он хорошо чувствовал себя в лесном одиночестве. За всю дорогу не встретилось ему ни живой души — ни косули, ни лисицы. Поэтому он был спокоен и уверен в том, что никто ничего не знает, а стало быть, и Бедржишке ничто не грозит.

Наконец добравшись до лесной дороги, пролегающей вдоль стены замка, он остановился на краю глубокого оврага и вышел из машины. С заднего сиденья взял обернутое в старое одеяло ружье и углубился в лес. Теперь его путь не был таким трудным, как в первый раз: он уже протоптал дорожку и знал, куда она его выведет.

Только теперь, снова добравшись до пролома, он обнаружил, что за деревьями поблескивает водная гладь. Это его удивило, поскольку Бедржишка ни о каком пруде ему не рассказывала. Время еще было, и Земан решил пройти вперед вдоль ограды. Перед ним открылся вид на огромное озеро, тянувшееся вдоль гребней брдских гор куда-то очень далеко. В парк замка серебристые его воды врезались тихим заливом. Так что лишь с этой стороны и был открыт замок для окружающего мира. Но без лодки туда нельзя было добраться, к тому же неизвестно, какая охрана выставлена на берегу. С левой стороны путь к пролому в ограде был закрыт. Нужно было обойти по берегу все озеро, на что потребовалась бы уйма времени. Так что ему повезло, что накануне вечером он пошел вдоль замка с правой стороны. Только эта дорога и могла привести его к заветной цели.

Он вернулся к пролому. Было пять часов утра, над заливом поднимался холодный туман. В парке стояла тишина. Все было окутано сонной дремотой и не вызывало у Земана ни малейшего беспокойства. Он предполагал, что Бедржишка еще до пяти будет ждать его, и потому заспешил. Пусть еще раз убедится, что бояться нечего, что он настоящий мужчина и держит свое слово. Прошло пятнадцать, двадцать, двадцать пять минут. Земан начал волноваться. Удивительно, как долго тянется время, когда ждешь, думал он. А когда спешишь, минуты сыплются одна за другой, как горошины. Может, что-нибудь случилось? Или просто задержалась, не рассчитав время? Да нет, нет: как и все женщины, в последнюю минуту решила навести красоту, женщины всегда из-за этого опаздывают. Конечно, она засиделась перед зеркалом, утешал он себя.

Наконец он перевел дух: Фрида, вынырнув из чащи, появилась в проломе так стремительно, что он даже испугался. Она была бледная и какая-то совсем чужая, но Земан осознал это только потом. Сейчас он просто радовался ее приходу.

— Видите, Бедржишка, я пришел, как и обещал, — сказал он. — Жду вас уже полчаса.

— Очень жаль, что вам пришлось ждать, — сказала она упавших голосом. И вдруг выпалила: — Но лучше бы вы вообще не приходили!

Земан ничего не понимал.

— Я принес ружье, — сказал он, вынимая оружие из одеяла и протягивая ей. — Надеюсь, никто ничего не заметил.

Женщина молчала. В глазах ее застыли страх и безнадежность, ружья она не взяла.

— Что с вами, Бедржишка? — спросил Земан в замешательстве.

Потом понял.

Из кустов появился парень из личной охраны зампреда.

— Значит, все же это твоя работа, стерва! — Надев Фриде наручники, он взял у Земана ружье. — Ты думал, что умнее нас? — спросил с усмешкой.

— Немедленно ее отпустите! — закричал Земан. — Она не сделала ничего плохого. Она помогла закону.

— Чем? — ухмыльнулся охранник. — Тем, что ружье украла?

— Ничего не украла, она одолжила мне эту штуку для следствия. Я ее возвращаю в полном порядке. Так что отпустите ее.

Он попытался вырвать Фриду из рук охранника.

— Заткнись и исчезни, — грубо отрезал парень, отталкивая Земана.

— Я старше вас по званию и знаю, что делаю. Снимите наручники и отпустите ее. Это приказ.

— Здесь ты можешь приказывать только дерьму, — презрительно уронил охранник и повернулся к Земану спиной.

У Земана потемнело в глазах.

Это противоречило его принципам, но он бросился к парню, дернул за плечо, развернул к себе и ударил. Удар был хорошо рассчитан, и тот, отпустив Фриду, упал на колени.

— Пойдемте, Бедржишка, только не бойтесь, идемте, — говорил Земан ласково. Увидев, что она все еще в наручниках, он приказал охраннику: — Давай ключ! Быстро!

— Хорошо, ты сам напросился, — прошипел тот, медленно поднимаясь с земли. — Зампред приказал нам быть с тобой повежливее, если не станешь сопротивляться. Ребята, сделайте из него отбивную, чтобы он навсегда запомнил, как совать нос в замок.

Словно из-под земли появились еще двое охранников, и Земан понял, насколько хорошо подготовлена была эта ловушка. Однако он не собирался сдаваться — жизнь натренировала его для встреч с такими ребятками. Правда, эти трое тоже были тренированы, к тому же молоды. И, тем не менее, Земан пошел на них, полный решимости одного за другим свалить приемами каратэ и дзюдо. Но они оказались сильнее. Со смехом перебрасывали они его один к другому. Первый охранник, придя в себя после удара Земана, с дубинкой в руке включился в эту игру. У них был перевес, и Земан почувствовал, как из разбитых его бровей, из носа и разорванных губ хлещет кровь. Он отбивался как мог, пытаясь удержаться на ногах. Боялся, что, если упадет, они просто забьют его пинками. Удары сыпались со всех сторон, но ведь он боролся не только за себя. Делом чести было спасти Бедржишку, она это заслужила.

Бедржишка плакала и кричала:

— Отстаньте от него, трусы! Ведь это пожилой человек!..

Они, не обращая внимания на ее крики, продолжали методично избивать Земана.

Потом земля у него под ногами закачалась, он упал и покатился с обрыва вниз, к серебряной глади озера. На окровавленное лицо налипали хвойные иголки и сухие листья.

26

Когда Земан очнулся, было уже утро. Совсем рядом ласково плескалось лесное озеро. Он окунул голову в его студеную воду и застонал: разбитые брови и губы адски болели. Ого, ведь я мог и утонуть, подумал он. Еще метр — и был бы я в озере. Потом бы мой труп выловили, зарыли, и никто никогда бы его не нашел. Потому что никто не знает, что я был здесь.

Прикосновение к ранам вызвало нестерпимую боль, когда мыл лицо Холодной водой.

С большим трудом, держась за ветки кустарника, Земан поднялся на ноги.

— Что ж, — сказал он вслух, — я снова стою на ногах, стало быть, я не животное, я человек.

Эта мысль заставила его принять решение, бессмысленное в его нынешнем положении. Зверь попытался бы спасти свою жизнь, убежать, скрыться. Человек должен был бороться — не за себя, за жизнь другого человека. Не обязательно всегда быть героем, говорил ему Калина, достаточно и любой ситуации вести себя как человек.

Поэтому Земан направился не к пролому в стене (это был путь к отступлению), а в парк, где в любое время на него могли снова напасть и добить, поскольку сопротивляться у него уже просто не было сил.

Ему необходимо было узнать, что стало с Бедржишкой.

Он обязан был хотя бы попытаться спасти ее.

С трудом брел он по дорожкам и тропинкам под могучими дубами и каштанами английской части парка. Эти два или три километра показались ему бесконечно длинными. Никого не встретил он на своем пути — наверное, они не представляли, что после избиения он вообще поднимется на ноги.

Его качало во все стороны, мутило, но он шел, собрав в кулак всю свою волю. Шел, ибо за его спиной были погибшие, чьи имена выбиты на мемориальной доске в Музее Корпуса национальной безопасности. Он шел, потому что не мог поступить иначе.

Через открытые ворота Земан вошел во французскую часть парка, площадь которой была несколько меньше. За каскадами, лестницами и скульптурами виднелся замок. Он высился в мутном утреннем мареве, как спящий, но грозный утес.

Широкие стеклянные двери в парк были распахнуты, он миновал их и выбрался во дворик, который уже знал: там был газон с тремя дубами. Парадный вход в замок казался мертвым. С мучительными усилиями поднялся Земан по ало-золотой лестнице, вскарабкался к высоким белым дверям салона.

Распахнул их и вошел.

В салоне сидела та же компания. Зампред и его сын Виктор, управляющий, деятель культуры Кая, член правительства Калоус и еще какие-то функционеры. Они завтракали. Без настроения, молча и, кажется, чуть ли не с отвращением. События нынешней ночи расстроили зампреда. В замок он приехал поздно, после очередного официального приема в Праге, где обязан был присутствовать. И хотя на приеме влил в себя много коньяка, он все же решил отправиться со всей честной компанией в замок. "Быстренько доберемся, поболтаем, — пообещал он, — обсудим положение, а утречком шикарно позавтракаем. Нигде не умеют так замечательно готовить чесночный суп, как в замке. Или еще лучше: закажем мексиканский суп — это животворный эликсир для уставших от алкоголя". Он просто мечтал об этом утреннем празднике гурманов.

Но в замке его ожидала неприятность. Он сразу обнаружил пропажу охотничьего ружья. Потом было ночное расследование и напряженное ожидание — кто вернет ружье. Поэтому за столом царило пасмурное молчание.

И тут в дверях, словно призрак, появился Земан.

— Приятного аппетита, Лойза, если у тебя такой крепкий желудок, — сказал он.

Первым пришел в себя сын зампреда.

— Что ты здесь делаешь, сволочь? Мало получил в парке?

Охрана! Гоните его!

Земан понял, что Виктор присутствовал там, у пролома в ограде, когда его избивали. Наверное, прятался в кустах и наблюдал. Зампред повелительным жестом отправил назад молодчиков, которые явились на крик Виктора.

— Что тебе еще нужно? — спросил зампред.

— Я хочу исполнить свой долг.

— Перед кем? — взбешенно выкрикнул Кая, раздраженный, очевидно, тем, что Земан бесцеремонно нарушил их завтрак.

— Ты идешь против партии? За это самоуправство мы тебя исключим, товарищ! Мы изгоним тебя из партии! Навсегда!

— Из какой партии? Мне кажется, теперь мы с вами в разных партиях, вы и я.

— Слышишь? Признает, что он против партии. Это классовый враг! — кричал всемогущий деятель культуры. — Я всегда тебе это говорил. С самой первой минуты я предупреждал тебя, Лойза, что это опасный человек.

— Ну, хватит, — прервал его зампред. — Уйдите все, — приказал он. — Оставьте нас вдвоем.

Они непонимающе смотрели на него и сидели не двигаясь.

— Я сказал: убирайтесь все! — заорал зампред.

После вчерашней пьянки у него раскалывалась голова и не было желания что-либо объяснять или держать себя в рамках.

Собутыльники поднялись и нехотя удалились из белого салона.

— Присаживайся, Гонза, — предложил Бартик, когда они остались вдвоем.

Земан сел за огромный круглый стол.

— Хочешь кофе? — примирительно спросил зампред и наклонился с кофейником к чашке, стоящей перед Земаном.

— От тебя не хочу.

Зампред обиделся, даже оскорбился. Поставив кофейник, он снова уселся.

— Почему? Ведь в Феврале мы были плечом к плечу, мы были вместе, рядом.

— Тогда, но не теперь. Сейчас мы по разные стороны баррикады.

— Ты с ума сошел, Гонза.

— Да нет, скорее поумнел. Слишком долго вы били меня по голове, и кое-что я поневоле понял. Раньше мы не отстаивали свои идеалы с помощью дубинок. Дубинкой можно вбить в голову лишь ненависть.

— Извини, я этого не хотел. Я прикажу строго наказать всех, кто принимал в этом участие.

— И своего сына? — Поскольку собеседник молчал, Земан настойчиво повторил вопрос: — Сына тоже накажешь?.. Так, ясно. А теперь скажи, что будет с Бедржишкой.

Эта проблема интересовала его больше всего — собственно, из-за нее-то он и пришел.

— Не твоя забота, — отчеканил зампред. — Она воровка и будет за это наказана.

— Она помогала закону!

Это еще как посмотреть. Почему ты принудил ее украсть ружье?

— Это орудие убийства. Из этого ружья был убит человек.

У зампреда перехватило дыхание, но он выпрямился, сохраняя достоинство, соответствующее высокому сану.

— Не собираешься ли ты обвинить меня в том, что я кого-то убил?

— Тебя — нет.

— А кого же тогда?

— Да кого угодно, кто имеет к оружию доступ. Например, твоего сына, — сказал Земан.

Как ни старался он удерживать себя в руках, ненависть в нем клокотала.

— Да ты и в самом деле сошел с ума, Гонза.

Зампред тяжело дышал. Ему было плохо после вчерашней пьянки, его раздражал разговор с этим человеком, который при его положении был для него просто пустым местом. Земан испортил ему завтрак, торчал теперь напротив с окровавленным своим лицом, как предостережение о том, что сладкая жизнь может однажды кончиться. Ему хотелось как можно скорее найти путь к примирению.

— Гонза, у каждого из нас, какими бы честными мы ни были, могут возникнуть разные проблемы с ближайшими родственниками. Ты это знаешь лучше других. У тебя ведь тоже были неприятности, верно? — Он намекал на Петра. — Сам подумай: наши дети родились совсем в другое время, у них сумбур в голове, подчас им трудно сжиться с пролетарской нашей правдой. Недостает им нашего классового опыта, не знают они, что такое классовая борьба, поскольку родились уже при социализме…

— Но это не дает им права безнаказанно убивать! — перебил Земан.

— Не думаешь ведь ты, — все больше раздражаясь, спросил зампред, — что мой Виктор мог умышленно кого-нибудь убить?

— Не думаю — до тех пор, пока у меня нет веских доказательств.

— Значит, доказательств нет?

— Это ружье — одно из доказательств. Остальные найду.

— Да перестань ты шпионить, Гонза! — в отчаянии проговорил зампред. — Брось ты это…

— Не могу. Это вопрос профессиональной чести.

— А партийной? Не можешь же ты использовать народные законы, которые мы сами приняли, чтобы защищать диктатуру пролетариата, против своих же людей. Опомнись, Гонза. Ты противопоставляешь себя партии. Хочешь погубить наше общее дело?

— Есть только один закон, для всех он — один и тот же. И для несчастной деревенской матери, у которой дочь убили, и для членов правительства, и для их детей.

— Ну, как знаешь! — Бартик вдруг резко изменил тон. — Я хотел по-хорошему помочь тебе избавиться от заблуждений, но ты твердолобый, как баран. Подумай о последствиях. Иди! Можешь спокойно выйти из замка. С тобой здесь ничего не случится.

— А с Бедржишкой?

— Она провинилась и будет наказана. Я тебе уже говорил: не твое это дело. Иди!

Уже во второй раз Земан вышел из ворот замка, прошел по мостику через ров. Он чувствовал себя побежденным и вконец несчастным. Ему казалось, все знают о его позоре и тысячи глаз смотрят на него из слепых окон замка.

27

Они распрощались на вокзальчике в Катержинских горах, где попутчик Земана хотел поселиться в единственной маленькой гостинице "У Конипаса". Земан попросил на всякий случай заказать комнату и для себя.

Он поборол в себе желание вновь пройтись по Катержинским горам, посетить места, где прошла его юность, и сразу отправился в Ворованы, находящиеся примерно в двух километрах. Желание увидеть внука и узнать причину его отчаянного письма было сильнее того, что связывало его с Катержинскими горами. А кроме того, на обратном пути у него еще будет время для воспоминаний, успокаивал он себя.

Он шел по асфальтированной дороге среди лесов и полей. Осеннее солнышко ласково освещало путь, золотило паутину на молодых соснах и кустах шиповника. Особенно осеннее очарование природы и необычайная тишина подняли настроение. Он полной грудью вдыхал смолистый лесной воздух, погружаясь в воспоминания об Иване и последнем деле, которое расследовал. "Да, в этих местах самая тяжелая военная служба покажется раем", — думал он.

И еще про себя отметил, что пограничье, которое он так хорошо знал со времен молодости, разительно изменилось. Стало культурнее, богаче. Пыльные проселочные дороги уступили место асфальтированному шоссе, вместо подслеповатых избушек-развалюшек выросли современные домики или семейные виллы, над их крышами поднялся частокол телевизионных антенн, в палисадниках разбиты аккуратные газоны и цветочные клумбы.

От всего этого веяло спокойствием и благополучием, и у Земана потеплело на душе.

Все, что мы делали, сделано не зря, говорил он себе.

От божьей благодати, окружавшей его, он настолько успокоился, что страхи за внука сами собой рассеялись. Возможно, Иван впервые угодил на губу, утешал он себя. Или из-за болезни, в которой не хочет признаться, не поспевает за остальными, и ребята над ним смеются. А может, кто-то попрекнул его отцом-эмигрантом. Но все можно исправить, объяснить. Надо поговорить с командиром.

Занятый этими мыслями, он незаметно прошел два километра от Катержинских гор до Ворован.

Воинская часть уже давно не размещалась в старом борованском замке. Для нее были построены современные казармы в окружении зелени на большой лесной поляне.

Земан шел по старинной тополиной аллее. Через каждые пятьдесят метров ему попадались безвкусные транспаранты со стандартными лозунгами:

ВАРШАВСКИЙ ДОГОВОР — ЩИТ СОЦИАЛИЗМА!

ЧЕХОСЛОВАЦКАЯ НАРОДНАЯ АРМИЯ — ОПЛОТ И СТРАЖ МИРА!

СОЦИАЛИЗМ И МИР ЗАЩИТИМ!

Оказывается, даже самое великое дело можно превратить в пустую серую фразу. Тысячу раз механически повторенная, она теряет свой первоначальный смысл и становится пародией на самою себя. Этой глупостью мы оскверняем все великое. Даже новые слова — перестройка, гласность, новое мышление, демократизация — мы успели опошлить. И теперь они выходят из аппаратных задниц смердящим поносом.

Зачем все это нужно? Ведь эти лозунги никого и ни за что не агитируют. Трудно себе представить, чтобы невыспавшиеся или усталые солдаты обращали на них внимание. Только испортили этой мазней прекрасную аллею.

У ворот части путь ему преградил красно-белый шлагбаум, рядом находилось караульное помещение.

Здесь царили тишина и спокойствие. Кроме караульных, не было видно никого. Наверное, все были на плацу, в поле или же спали в этих казармах мертвым сном, как в замке Спящей Красавицы.

Он обратился к караульному.

— Моя фамилия Земан, — представился он. — Приехал в гости к внуку.

Караульный крепко сжимал свой автомат и, казалось, вовсе не слышал Земана.

— Иван Томанек. Рядовой, — продолжал Земан. — Первый год службы. Третья рота. Могли бы вы его позвать?

Земану показалось, что имя это каким-то образом поколебало твердокаменного караульного. Он резко повернулся и удивленно уставился на гостя. Во взгляде зажглось любопытство. Наверняка знает Ивана, подумал Земан. Может, они служат в одном взводе или спят рядом в казарме. Он хотел было начать разговор об Иване, но неприступный воин лишь отчеканил:

— Я вызову начальника караула.

Он нажал на кнопку звонка, и из караульного помещения сразу же выскочил слегка помятый, невыспавшийся молоденький подпоручик.

— Что случилось, Коцварек? — буркнул он недовольно, подтягивая на ходу ремень с кобурой.

— Вот тут хотят поговорить с Томанеком. Товарищ говорит, что он его дедушка, — отрапортовал солдат.

Услышанное удивило подпоручика так же, как и часового минуту назад.

— Что? С Томанеком? — переспросил он недоверчиво.

— Да, с Иваном Томанеком. Рядовым. Третья рота. Будьте так добры, позовите его, — вежливо попросил Земан.

— Это невозможно, — сказал подпоручик.

— Почему?

— У нас боевая тревога. Никто из посторонних не имеет права посещать казармы, все увольнительные отменены.

— Но я приехал из Праги… — попытался объяснить Земан.

— Это вам не поможет. У нас приказ.

— Я не прошу об увольнительной. Мне достаточно перекинуться с внуком двумя-тремя словами прямо здесь, у ворот. Просто чтобы он знал, что я здесь.

— Нет, — стоял на своем подпоручик. — Приходите завтра.

Это упрямство и нежелание пойти навстречу окончательно расстроили Земана.

— Могу я поговорить с вашим командиром?

— Нет. Его здесь нет.

— А с его заместителем? Политруком?

— Тоже нет. Я же вам сказал: приходите завтра.

— Можно позвать кого-нибудь другого?

— Никого нет. Все уехали.

— Когда же вернутся?

— Не знаю, я не получал распоряжений. Я же сказал: приходите завтра.

После этих слов он развернулся и направился в караульное помещение.

Чертовы мозги цвета хаки, ругался про себя Земан. Бюрократы. Ни шага без приказа сверху. Мы в органах все-таки могли принимать решения самостоятельно. И он вспомнил свое последнее дело — как он против воли вышестоящего начальства расследовал его, опираясь на закон и право.

— Неужели вы не поможете мне? — обратился он к часовому, поскольку офицер уже скрылся.

Но тот не обращал на него внимания. С безучастным видом, сжимая в руках оружие, прохаживался он вдоль ворот.

28

Двадцать восьмого января майор Земан получил приказ немедленно прибыть в министерство к генерал-майору Житному, имея при себе документы, касающиеся не расследованной до Сих пор смерти Марии Маровой. Он знал, что его ждет, но не испытывал страха. Более того, он хотел этой встречи, считал ее своевременной, поскольку у него был козырь, о котором Житный наверняка еще ничего не знал.

Жестом прервав доклад Земана, тот велел:

— Положи дело на стол.

Земан выполнил приказание. Честно говоря, его рукам сразу стало как-то легко: несколько сот страниц протоколов, донесений, заключений и экспертиз весили не менее двух килограммов. Но на сердце не полегчало. Казалось, он отрывает от себя часть своей души. Дело, расследованием которого занимался он несколько лет, приросло к сердцу, точно собственный ребенок, стало частью его самого. Он мог избавиться от него лишь одним путем — завершив. И до этой цели оставался всего только шаг.

— Садись, — строго произнес Житный, указывая на кресло возле журнального столика.

Земан молча сел.

— Вчера на заседании правительства зампред Бартик выступил с резким протестом против незаконных методов, используемых органами безопасности.

Земан не очень удивился. Этого и следовало ожидать.

— Протест, как ты уже догадываешься, касается тебя, — продолжал Житный, нервно прохаживаясь по кабинету. — Министр бушевал, когда вернулся с заседания правительства. Приказал мне решительно покончить с этим дедом. Я предупреждал тебя, Гонза!..

— Я расследую тяжкое уголовное преступление, товарищ заместитель министра, — начал Земан. — И обязан для его раскрытия в соответствии с законом и служебными инструкциями сделать все возможное.

— И что, ты раскрыл это преступление? — сорвался на крик Житный.

— Почти.

— Что значит — почти?! В криминалистике не существует "почти". Да или нет? — орал Житный.

Земан подошел к письменному столу, взял материалы дела и перенес их на журнальный столик. Положив перед Житным, развязал тесемки картонной папки.

— Я нашел оружие, которым было совершено убийство. Обнаружил его там, в замке. Вот заключение экспертизы…

Житный даже не взглянул на этот листок.

— Ну а где же это оружие, где ключевое твое вещественное доказательство? Покажи его!

— Ружье в замке, я его вернул.

— И я должен тебе верить?

— Ты же знаешь меня.

— Но прокурор тебя не знает. Суд будет требовать доказательств от тебя, а правительство потребует отчета у суда. Нужны веские, неопровержимые доказательства, поскольку обвинения слишком серьезные. А у тебя нет даже этого ружья. Ты думаешь, что еще когда-нибудь его увидишь? — Он в бешенстве листал материалы дела, но взгляд его не останавливался ни на одной странице. — А чем ты располагаешь? Ничем, ничем, ничем! Сплошные химеры, фантазии, догадки.

— У меня есть письменные показания очевидца, заверенные его собственной подписью.

От этого заявления, сделанного спокойным и уверенным тоном, у генерал-майора Житного перехватило дыхание.

— Чьи показания?

— Инженера Ханы Словаковой.

Накануне вечером Хана вернулась в прекрасном настроении. Она хорошо отдохнула и загорела. Была одета в новый черный кожаный костюм, который ей очень шел. Вернулась она не одна. Рядом с "рено", который она поставила у подъезда, пристроился элегантный "мерседес" бежевого цвета с западногерманским номером.

— Пани Михалкова, я вернулась! — крикнула она высунувшейся из окна дворничихе. — Надеюсь, квартира в порядке и мне не придется краснеть перед гостем? Потом загляните, я вам кое-что привезла, — сказала она, вытаскивая чемоданы из багажника.

Когда пожилой лысый мужчина выскочил из "мерседеса" и с растерянным видом стал помогать ей, Хана, кивнув на него, сказала:

— Это Гельмут, мой приятель. Задержится тут на пару дней.

Она взяла легкую сумочку, а тяжелыми чемоданами разрешила заняться своему кавалеру.

— Бери вещи и пойдем.

— Ему придется на несколько минут остаться без вас, пани инженерша, — сказал Земан, выходя из своей машины.

О возвращении Ханы он знал с той минуты, как она пересекла чехословацкую границу.

— Что еще? — закричала она истерично. — Ведь мне пообещали, что вы оставите меня в покое!

— Как видите, им не удалось выполнить свое обещание, — спокойно улыбнулся Земан.

— Вы пришли меня арестовать? — расплакалась она.

— Нет. Только допросить. Через часок-другой вернетесь — если, конечно, не будете мне лгать. А ваш приятель подождет, верно я говорю? — обратился он к ничего не понимающему немцу. — Дайте ему ключ, не на улице же будет он ждать, — посоветовал он, прежде чем распахнул дверцу своей машины

У Словаковой сдали нервы, ее трясло как в лихорадке.

— Что со мной будет? Чего вы от меня, собственно, хотите?

— Правду, только правду, — ответил Земан.

Он знал, что эту правду от нее узнает.

"…Только к утру они обнаружили, что Марушка убежала. Это привело их в бешенство. Все были пьяны. Я тоже. Они приказали вертолетчику, который ждал зампреда на площадке французского парка, подняться в воздух. Летчик уже привык к ранним полетам на охоту и не удивился. Ружья, как обычно, были в кабине. Сели в вертолет Виктор и управляющий. И меня взяли с собой. Они знали, что Марушка не могла далеко уйти, думали даже, что она еще не выбралась из парка. Но мы обнаружили ее далеко за стеной, окружающей парк и замок, на склонах гор. Я ей кричала: "Не сходи с ума, вернись, это шутка, ничего с тобой не случится!" Но она или не слышала, или слишком была напугана. Она стала убегать от вертолета, как кролик. А они ржали — для них это было очередное развлечение, знали ведь, что скрыться ей не удастся. Травили ее как зверя — налетали на нее, снижались и шутки ради палили над ее головой из охотничьих ружей. Я испугалась, начала умолять их, чтобы прекратили стрельбу, не дай бог, попадут… И вдруг Марушка там, внизу под нами, споткнулась, упала. Мне стало плохо, началась рвота…"

— Кошмар, — потрясенно проговорил Житный, дочитав показания Ханы Словаковой. — Гнусь какая, а? Хуже, чем я предполагал.

— Теперь ты меня понимаешь? — спросил Земан с прежней товарищеской доверительностью.

— Понимаю. Ты и в самом деле не мог поступить по-другому, — тихо признался Житный и аккуратно вложил страницы с показаниями в папку. Закрыв ее, он крепко завязал тесемки.

Земан встал.

— Так могу я довести дело до конца?

— Нет, — ответил Житный и запер папку в свой сейф. — Это слишком страшная правда, Гонза, настолько страшная, что мы не можем сделать ее достоянием общественности. Это бы повредило партии, имело бы далеко идущие последствия во внутренней и внешней политике. С этой минуты дело становится совершенно секретным.

— А как же я?

— Тебе придется молчать.

— Не могу.

— Ты должен. Это твоя служебная обязанность. Ты присягал! Этой мой приказ!.. Иди, ты свободен.

29

В ресторане гостиницы "У Конипаса" в Катержинских горах было весело. Земан добрался сюда быстро — подвезли на тракторе рабочие лесничества, спешившие в ресторанчик на вечернюю кружку пива или стопочку фернета, который весьма метко называли "лак для гроба".

Попутчик Земана уже тут обжился, сблизился с местными любителями выпить и пропустил пару рюмочек. А если учесть выпитое в поезде, получалось, что настроение у него было на высоте. Он орал на весь ресторанчик:

— Это самый лучший отель в моей жизни, господа! Когда я работал монтажником за границей, приходилось жить в разных роскошных "Хилтонах", "Асториях" и прочих, однако "Конипасу" они в подметки не годятся. Ведь это гостиница моей молодости и моей любви, предел мечтаний всех борованских солдат. Когда к нам приезжали в гости жены или девушки, нам давали увольнительную на два часа. Полчаса — бегом из Ворован, полчаса на обратную дорогу, а час оставался для любви. Это был просто какой-то любовный конвейер, в воскресенье комнаты даже не успевали убирать. Несчастная девчонка, запыхавшись от бега со своим милым из Борован, едва успевала поздороваться с подругой, выходящей из гостиничного номера, и тут же, не успев отдышаться, ныряла в постель…

Земан осмотрелся. Все здесь было так же, как и в его молодые годы. Лишь стойку, за которой разливали пиво, сделали посовременнее да появились новые столы и стулья. Пластиковые стены стали почище, куда-то исчезли закопченные картины немецких романтиков, вместо них висели теперь репродукции чешских пейзажистов и рекламные плакаты с обнаженными красотками, оставленные здесь западными туристами, водителями автофургонов и коммивояжерами.

Собственно, что это был за отель? Обыкновенный старый немецкий трактир, на втором этаже которого имелось пять комнатушек для случайных гостей. Строить что-нибудь новое наверняка не имело смысла. Кому бы пришло в голову проводить отпуск в забытых богом Катержинских горах, где не было ни исторических памятников, ни хотя бы реки или озера?

А попутчик за соседним столом по-прежнему выступал, не в силах, видно, остановиться:

— Теперь ребятам в армии служится куда лучше, чем нам в свое время. И отпуска им дают, и два раза в неделю увольнительные, если, конечно, не было нарушений там или ЧП. А на учения возят в автомобилях. Рай земной, да и только! А нам доставалось. Приходилось топать на своих двоих с полной боевой выкладкой. Бывало, еще и с пулеметом на горбу. Просто с ног валились от усталости. Зато был у нас замечательный командир роты, поручик Довина, бывший фронтовик. В самую тяжелую минуту выскакивал из своего "джипа", бежал вперед и кричал: "Ребята, давай нашу! Раз, два, левой! Запевай!" И сам заводил:

Была одна молодушка,

Она ходила с нами

Развлечься за околицу…

Скажу по правде, была это блатная песня, но поднимала настроение и боевой дух, и мы выдерживали очередной марш-бросок и благополучно добирались до места. Да, командир прекрасно знал, какую песню выбрать для поднятия духа. Эта, что о молодушке, была лучше тогдашней строевой: "Ура, ура, ура! Пойдем мы на врага за матушку Родину и за Сталина-а-а!.." Мы, борованские, считались лучшим гвардейским подразделением. Ангелами, конечно, не были, проколы, залеты, ЧП, драки в трактире во время увольнений — все случалось, но зато на плацу, стрельбище или боевых учениях мы всегда отличались. Однажды во время учебной атаки мы так гнали перед собой "противника", что те солдаты орали от страха и падали от усталости… — Помолчав, рассказчик спросил вдруг: — А что это сегодня здесь нет никого из воинской части? Ни одного офицера. В трактире же всегда рябило от лампасов и звездочек.

Воцарилась тишина, поскольку местные колебались, имеют ли они право болтать чужаку о том, что считалось как бы семейным делом — делом исключительно тех людей, кто служит и живет на границе. Но потом все же один местный, решив, что этому рубахе-парню, который щедро угощает всех, вполне можно доверять, сказал:

— В части какое-то ЧП. Так что все на казарменном положении.

— Ах, черт, — понимающе присвистнул попутчик. — А что все ж таки случилось?

— Бог его знает. Никто ничего не говорит, военная тайна. Но дело наверняка серьезное, если командир части с замполитом объезжали сегодня все близлежащие сельхозкооперативы, лесничество и хутора. И госбезопасность попросили о помощи — говорят, даже командованию погранвойск звонили.

Земан встревожился.

И хоть уговаривал себя, что не должен паниковать, поскольку события эти не имеют отношения к внуку, им вдруг начал овладевать страх.

Может, произошло несчастье. Например, перевернулся грузовик с солдатами по дороге на стрельбище. Или беда на стрельбищах — кто-нибудь из гражданских, несмотря на запрещающие знаки, появился на поле. Или (об этом даже подумать было страшно) кто-то покончил жизнь самоубийством… Глупости, одернул себя Земан. Это все фантазии.

И все же он поспешно расплатился и, обеспокоенный, заторопился в местное отделение Корпуса безопасности — как можно скорее узнать правду.

30

Когда-то местное отделение Корпуса располагалось в бывшем жандармском участке, который хорошо был знаком Земану по первым годам службы. Теперь оно разместилось в современном панельном здании Национального комитета. Все здесь было совершенно по-другому, но, вдохнув этот особенный, специфический запах деревенского полицейского участка, запах бессонных ночей и нервно выкуренных сигарет, пота и усталости, Земан растрогался. Именно здесь начинали они с Лойзой Бартиком. Здесь он впервые в жизни стал свидетелем сурового допроса. Странно, кошмарная эта сцена ожила в памяти, как на киноэкране, едва Земан переступил порог современного полицейского участка.

В первой комнате, разделенной перегородкой, никого не было. Служебное время закончилось, и, верно, никто не предполагал, что кто-то отважится просто так сюда войти.

Земан открыл дверь, ступил за перегородку и постучал в дверь с табличкой "Начальник". Не ожидая приглашения, вошел.

Кабинет обставлен был скромно. Письменный стол, к которому примыкал длинный стол для заседаний, шкаф и книжные полки со сборниками законов, инструкций, предписаний, с произведениями классиков марксизма-ленинизма и книгами по истории КНБ. В кабинете были трое: поручик КНБ, наверняка начальник отделения, вахмистр, который, по всей видимости, должен был дежурить в соседнем кабинете, и какой-то гражданский, тоже, наверное, сотрудник госбезопасности. Они склонились над картой, разложенной на столе.

Поручик раздраженно закричал на Земана:

— В чем дело? Кто вас сюда пустил?

Это был глупый вопрос, поскольку Земана никто не впускал, но и войти никто не помешал.

— Меня зовут Ян Земан, — представился он. — Я был майором госбезопасности, теперь, к сожалению, на пенсии. — И протянул поручику свой паспорт.

Тот заметно смягчился.

— Какие проблемы, товарищ майор?

— Я когда-то служил здесь. Правда, очень давно… Здесь начинался мой путь в Корпусе.

— Что ж, приехали прошлое вспомнить?

Поручик старался быть вежливым, но было видно, что нежданный гость задерживает его и раздражает. Наверняка про себя он клял посетителя: "Черт возьми, у нас такие важные дела, а какой-то пенсионер будет отрывать нас своими сентиментальными воспоминаниями".

— Нет. Я приехал к своему внуку, — уточнил Земан.

— Он живет здесь? Что-то я ни одного Земана не припоминаю. Да и вас я никогда здесь раньше не видел…

— Нет, он здесь в армии служит, в воинской части в Бо-рованах.

— А фамилия, фамилия? Такая же, как у вас? — спросил нетерпеливо дежурный офицер.

— Иван Томанек.

Наступила тишина, и стало вдруг слышно жужжание мухи над разложенной картой — оно показалось Земану ревом мощного мотора. От нервного напряжения у Земана вспотели ладони, им снова овладел страх за Ивана. Я так и знал, говорил он себе, с парнем что-то случилось.

— Скажите, что произошло?

— Ну, мы, собственно, свои дела уже закончили, — сказал начальник. — Не хотите с нами поехать в часть? Там к вам наверняка вопросы будут.

— Почему? С Иваном что-нибудь случилось?

— Нет. Просто сегодня ночью ваш внук и еще один рядовой ушли из части, прихватив оружие. Дезертировали.

Мир в глазах Земана перевернулся.

31

Спустя неделю после того как Земан побывал в ЦК партии, его снова вызвал заместитель министра генерал-майор Житный.

— Много себе позволяете, товарищ майор! — накинулся он на Земана, едва тот переступил порог его кабинета. — Госбезопасность — это что, богадельня, где совершенно не обязательно выполнять служебные инструкции? Где каждый может делать что вздумается? Кто позволил вам самовольничать? Вынужден наложить на вас дисциплинарное взыскание за невыполнение приказа.

Земан понял: о его разговоре в ревизионной комиссии ЦК уже стало известно. Нарушение присяги могло стоить ему места. Земан знал, знал это, но не мог поступить иначе. Побледнев, он молчал в ожидании самого худшего.

Но Житный вдруг подошел к нему, положил руку на плечо и с дружеской улыбкой притянул к себе.

— Лично я тебя поздравляю, Гонза, — проговорил он тихо. — Ты старый упрямый сумасшедший, но ты был прав… Нынче утром зампред подал в отставку.

Сообщение было настолько неожиданным, что Земан даже присвистнул. Он был готов ко всему, только не к этому. Напрасно пытался он сохранить официальное выражение лица, это не удавалось. Он покраснел и часто задышал от волнения.

Житный подвел его к креслу возле журнального столика, усадил, достал из стола бутылку французского коньяка и налил две рюмки.

— Давай выпьем за это. Ты — единственный полицейский, который решился на подобный шаг и победил. Прости, что я не помог тебе, но пойми, я по рукам и ногам связан служебным положением… Теперь другая ситуация. Сегодня за твоей спиной стоит ЦК, и у меня руки развязаны. Дело, которое я у тебя забрал, утром передал прокурору… горжусь тобой, Гонза. — Житный поднял рюмку. — За твою победу. За всех честных служащих нашего Корпуса.

Земан, однако, поставил свою рюмку. Может, не мог справиться со своими чувствами и забыть о тяготах, которые пёрежил, расследуя это дело?

— Что теперь с ним будет?

— С кем?

— С Лоизой Бартиком. Ведь все-таки он был неплохим человеком. И тогда, в Феврале, был вместе с нами. Помнишь?

— Не беспокойся. — Житный улыбнулся. — Такие, как он, низко не падают. Получит какой-нибудь пост помельче. Посла, например. И наверняка в Швейцарии.

— А его сын? — Забыв о своей ненависти к избалованному этому барчуку, он помнил сейчас одно: как нежно Бартик относился к своему сыну. — Его арестовали?

— Зачем? Он уже неделю работает в нашем торговом представительстве в Югославии.

— Как это?..

— Ты не все знаешь, Гонза. Использовав все силы и средства, которыми ты просто не мог располагать, мы провели срочное дорасследование твоего дела. И выяснили ряд деталей, до которых ты не имел возможности докопаться. Главный виновник всего — управляющий замка. Он стрелял из того ружья, он устраивал пьянки и всякие беззакония в замке. Это он соблазнял некоторых наших наивных представителей власти, устраивая все эти гадости в своих корыстных целях — ну, чтобы иметь какие-то выгоды для своего района. Он арестован, во всем признался. Он будет строго, очень строго наказан. В этом и кроется тайна твоего дела "Замок". Сын зампреда — негодяй и хулиган, но он невиновен.

— Но это же ложь!

— Ты обязан этому верить. Не имеешь права сомневаться в истинности нашего расследования. Как, впрочем, и мы не сомневались в твоей честности. Оставь подозрения. И помни: не имеем мы права допустить беспорядки, развал всего, за что боролись.

— А за что же мы, собственно, боролись? — спросил Земан и встал.

— Погоди! — задержал его Житный и, взяв со стола какую-то бумагу, подал Земану. — Когда будет время, заполни и отправь по инстанциям. Можешь не торопиться. Пока.

— Что это?

— Рапорт о выходе в отставку, формуляр о пенсии в связи с выслугой лет. Я хотел бы сам это подписать и попросить для тебя самую высокую пенсию, какая только может быть. Пусть даже в порядке исключения. Ты заслужил. А что будет со мной, еще не знаю. Центральный Комитет дал указание строго разобраться со всеми, кто бывал в замке. Два-три раза я там тоже был. Но с вертолета никогда не стрелял. Поверь мне.

— Пенсия? — ошеломленно спросил Земан. — Почему?

— Так ведь годы…

— Но и опыт! Я здоров, у меня еще достаточно сил и желания работать…

— Твой близкий родственник остался за границей. У тебя в семье эмигрант. Ты ведь знаешь инструкции.

— Но до сих пор это не мешало.

— Ты сам ликвидировал высокого государственного деятеля, единственного, кто за тебя поручился и оберегал тебя… Вот так-то.

32

Иван — дезертир? Нет, нет, невозможно! Это какое-то трагическое недоразумение, ошибка, скоро все разъяснится, горячо убеждал он офицеров госбезопасности, с которыми ехал в их служебном автомобиле.

Те вежливо и сочувственно кивали, но по лицам было видно, что не верят.

Земан вдруг подумал, а сколько раз он вот так же выслушивал уверения людей, заступавшихся за нарушителей закона. Ведь он тоже не придавал значения их словам, ибо решающими для него были факты. И вина, которую он хотел и обязан был доказать. Никогда не позволил он себе впасть в сентиментальность. А вот теперь своей сентиментальностью пытался воздействовать на других. Понимая это, он, тем не менее, не мог остановиться: внук был слишком дорог ему.

В кабинете командира части они встретились еще с одним офицером, капитаном, по всей вероятности, из военной контрразведки, ему и поручили беседу с Земаном.

— А раньше вы знали, что ваш внук ненавидит социалистический строй? — спросил капитан.

Он был болезненно худ, форма на нем висела, словно с чужого плеча. Пылающие глаза, строгий и пронзительный, как у иезуита, взгляд показался Земану неприятным, а вопрос привел его в шоковое состояние.

— Иван? Ненавидит? Вот уж глупости!

— И все же причина для этого у него была.

— Какая? И я, и его мать — патриоты. Преданность республике я доказал всей своей жизнью. Иван не слышал от нас ни одного плохого слова о нашей стране и ее государственном устройстве. Да и проблем у него никаких не было — он имел все, что нужно. И хорошие перспективы. Он всегда верил нам на слово.

— Но ведь на него оказывали влияние не только вы.

— А кто еще? Школа? Друзья? Что-то не припомню, чтобы…

— Его отец! — перебил капитан.

Земан знал, что без напоминания об этом не обойдется, и все же аргумент неожиданно больно ударил его. Сухарь, подумал он, бесчувственный солдафон, для которого существуют лишь факты и служебные характеристики… Чем-то похож и на меня, когда я так же вот бескомпромиссно стоял против Бартика.

— Со своим отцом Иван контактов нe поддерживал, да и не помнит его. Он ушел от нас…

— Эмигрировал на Запад, — холодно поправил контрразведчик.

— Он ушел, когда Иван был еще совсем ребенком. При Иване мы никогда о нем не говорили, да и мальчик не хотел о нем слышать.

— Вы в этом уверены?

— А у вас есть основания думать иначе? — раздраженно спросил Земан. Впервые в жизни не он допрашивал, а его, и это было непривычно. — Кто дал вам право иронизировать над моими показаниями? Я жизни не щадил в борьбе за республику, когда вас еще и на свете не было. Так что же вы себе позволяете? Я — его дед, я его растил. Думаете, вы знаете его лучше, чем я?

— Нет, но смотрю на него непредвзято, — бесстрастно проговорил капитан.

— Бог знает, почему и кто заставил его это сделать. Может, парень, сбежавший вместе с ним?

— Это был образцовый рядовой, член союза молодежи! — вступился за солдата командир части. — Служил уже второй год, мы хорошо его знали и доверяли ему. Отличник боевой и политической подготовки. К несчастью, подружился с вашим внуком, который был интеллектуально сильнее и подбил его на побег.

— Именно ваш внук — инициатор, — подтвердил капитан.

— Вам все заранее ясно! — взорвался Земан. — Если бы я таким же образом вел расследования, на совести у меня было бы немало несправедливо обвиненных и осужденных.

— Успокойтесь, товарищ майор. Пока что идет расследование. И, честное слово, мы докопаемся до правды. Но и вы не имеете права обвинять нас в предвзятости. Вот вы утверждаете, что ваш внук никогда не поддерживал контакта со своим отцом…

— Никогда!

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А что скажете об этом? — И капитан положил на стол какую-то бумагу. — После всего, что произошло, мы обязаны были осмотреть его личные вещи. Надеюсь, как криминалист вы нас понимаете.

— Что это?

— Прочтите.

Майор Земан взял листок и принялся читать:

"Милый Иванек!

Ты не представляешь, как обрадовало меня твое письмо. Я никогда не забывал о тебе и не переставал тебя любить. По-прежнему верю, что когда-нибудь мы увидимся. Сейчас мы находимся недалеко друг от друга. Нюрнберг всего в нескольких километрах от этих твоих Ворован. Если хочешь, приходи, я позабочусь о тебе.

Любящий тебя отец".

— Откуда это? Как он его получил? — закричал Земан.

— Конечно, не по почте, — сказал капитан контрразведки. — Иначе бы мы его перехватили. Может быть, его привез какой-нибудь западный турист или водитель авторефрижератора, проезжавший из ФРГ через Ворованы. Могли просто бросить это письмо с нашей маркой в любом почтовом отделении на чехословацкой территории.

За долгую свою жизнь Земан побывал в разных переделках. Но сейчас ему впервые хотелось заплакать.

— Вот видите, не все наши выводы были необоснованными, — сказал контрразведчик. — И, тем не менее, мы продолжим расследование. Обещаю, оно будет объективным.

— Об этом поколении мы знаем больше вас, — сказал примирительным тоном начальник части. — Наши командиры не на много старше солдат и хорошо их понимают. У них хорошие отношения с парнями, которые приходят к нам ежегодно. Конечно, один призыв не похож на другой, но здесь с ними работают днем и ночью, и зачастую мы знаем их лучше, чем родители…

— Что вы собираетесь делать? — спросил Земан.

— По договоренности с пограничниками закрыта западная граница, через нее теперь и мышь не проберется. Госбезопасность перекрыла все дороги и магистрали, ведущие в глубь страны. Объявлен розыск, соответствующим органам и службам переданы описания этих двоих, повсюду — усиленные наряды патрулей, контролирующие вокзалы, автомашины. О возможных передвижениях или местонахождении дезертиров нам будут сообщать лесники, люди из окрестных сельхозкооперативов и с хуторов. А завтра утром с помощью воинских частей мы прочешем близлежащие леса.

— И я пойду с вами, — сказал Земан решительно. — Я хорошо знаю эти места и обещаю, что мой внук добровольно вернется в часть. Мне нужно только с ним поговорить. А уж потом вы накажете его без всяких скидок — по закону и воинскому уставу.

— Нет, — отрезал командир. — Не получится. Не обижайтесь, но для нас вы всего-навсего гражданское лицо, к тому же состоите в родственных отношениях с одним из дезертиров. Кроме того, акция эта небезопасная. Они ведь дезертировали из караула. Оба вооружены, у них есть запасные магазины с патронами. Наверняка будет перестрелка…

33

Когда Яна Земана привезли из части в гостиницу "У Конипаса", веселье в трактире было в полном разгаре. Попутчик Земана без устали заказывал всем фернет. Местные кутилы давно приняли его в свою компанию, воодушевленные неожиданно свалившимся среди этого будничного однообразия бесплатным развлечением. Какой-то тракторист притащил свою "пиликалку" (так именовал он гармонику) и по заказу этого веселого пражанина играл одну песню за другой. Пьяные гости дружно подхватывали:

Как у нашей у казармы

Караулы день и ночь,

И никак, моя родная,

Не уйдешь отсюда прочь.

Что могли знать эти люди о его несчастье? Буйным своим весельем они словно раздирали открытую рану… Земан не знал, куда деваться от боли, и веселый этот шабаш казался ему театром абсурда.

— Пр-и-и-в-е-ет, приятель! Садись! У нас здесь веселье в полном разгаре. Налейте и ему "лака для гробов"! Двойную порцию!

Сначала Земан отказался, но потом все же взял стограммовый стаканчик. Хотелось забыть обо всем, забыться. По желудку разлилось приятное тепло, но сверлящая головная боль не утихала, он никак не мог избавиться от преследовавших его мыслей.

Земан присел на скамейку у окна, подальше от развеселого общества. За окном была ночь. В стекла бились тяжелые капли. Пошел холодный дождь. Обычная борованская погода. А пиликалка тракториста выводила:

Не вернется сказка

Молодости нашей,

Потому что молодость

И милей, и краше.

Нет! Нет! Только не эту! Не надо петь эту песню! — хотелось закричать Земану. Но он промолчал, чувствуя, как по щекам текут слезы. К этой сентиментальной песенке времен буржуазной республики у него было особое отношение. Для него это была песня смерти. Он был мальчишкой, когда после травмы на заводе скончался его восемнадцатилетний брат. И именно эту, любимую песню его брата играли, когда везли на кладбище. Для детской душ и Земана это было настолько глубоким потрясением, что с тех пор при первых же аккордах этой песни ему становилось плохо.

О боже, неужели его и в самом деле убьют?

Нет, нет! Этого не может быть!

Но Земан знал, что дело плохо. Он вспомнил, как сам когда-то вел цепь по ржаному полю, которое прочесывали в поисках диверсантов, а по завершении акции индентифицировали их тела. На всю жизнь запомнил он трагедию, предшествовавшую этому, — злодейское убийство четырех активистов в Планице…

Сколько убитых перевидел Земан за свою жизнь! Он научился спокойно смотреть на насильственную смерть как на непременный атрибут трудного своего ремесла. Но теперь автоматы будут стрелять в его внука, которого он любил. И он никак не мог этому помешать, потому что сумасшедший мальчишка неизвестно почему поставил себя вне закона, стал отверженным и тем самым приговорил себя к смерти.

А пьяная компания самозабвенно выводила:

Отшумела молодость —

Экая беда!

Не любить мне девушек

Больше никогда…

Вдруг он не выдержал и заорал — может быть, под воздействием выпитого натощак алкоголя:

— Да пошли вы все к чертовой матери!

И выбежал на улицу под холодный дождь.

34

Капитан Маржик (так звали офицера контрразведки) не спал. Это был добросовестный служака, который педантично заботился о том, чтобы никого не обидеть и никому не навредить.

Собственно, он не годился для этой профессии, ведь любого рода слабость для контрразведчика — кратчайший путь к ошибкам и проигрышу. Но ничего поделать с собой он не мог, таким уж уродился. И поэтому по сто раз проверял каждый факт, прежде чем решался сделать какой-то вывод.

Сейчас он снова и снова перечитывал свои заметки, осматривал личные вещи дезертиров, взвешивал каждое слово, услышанное во время допросов солдат.

Весь день накануне он беседовал с солдатами, пытаясь докопаться до истины и узнать, почему же сбежали рядовой Томанек и ефрейтор Рамбоусек. Может, кто-то из солдат на плацу или в казарме что-нибудь слышал? Может, обидел их кто?

Выяснить ничего не удалось.

Солдаты отвечали смущённо и уклончиво, а из новичков он вообще не смог вытянуть ни слова. Чувствовалось, что случившееся повергло войсковую часть в уныние.

И все же Маржик хотел еще до утра, когда начнется облава, которая может закончиться трагически, уяснить для себя меру вины каждого из них. Считал это своей обязанностью, в особенности после разговора с майором Земаном. Он понимал, каково сейчас этому пожилому человеку, жалел его, но не мог повлиять на развитие событий, которые раскрутили эти молодые любители приключений, а возможно и враги. Военные законы и инструкции были неумолимы: против оружия — оружие; смерть — за смерть; за предательство — самое суровое наказание. Он хотел еще раз убедиться, что действительно совершено преступление. Взвесив все факты, он сообщил об этом майору Земану.

Ничего нового в своих заметках он не нашел, но вдруг вспомнил показания одного из первогодков. Этот парень долго испуганно молчал, прежде чем выпалил:

— Ничего не знаю. Только думаю, Иван не виноват. Вот и все.

Но почему он думает, что Томанек ни в чем не виноват? Почему он не сказал то же самое о втором дезертире, ефрейторе Рамбоусеке?

Маржик знал, что нарушает инструкции, но, тем не менее, позвал из коридора дневального и приказал:

— Разбудите рядового Словачека из третьей роты, приведите ко мне.

Через минуту дневальный ввел сонного перепуганного парня. В его глазах был только испуг, поскольку кабинет офицера контрразведки может вызывать только страх, не важно, виноват ты или нет.

Контрразведчик собирался приступить к допросу, когда что-то заметил:

— Что это у вас, Словачек?

Солдат съежился. Капитан Маржик встал, распахнул пижаму на его груди и остолбенел.

Весь живот у парня покрыт был огромными синяками.

— О боже! — воскликнул капитан. — Кто это вам сделал?

35

А Земан в это время карабкался по холмам, и ему становилось все хуже. Только теперь он понял, что переоценил свои силы. То, что в двадцать лет было для него легкой прогулкой, сейчас доставалось с большим трудом. В этих краях он прожил свою молодость. Здесь плечом к плечу с Лойзой Бартиком боролись они, еще неопытные, но сильные своей слепой верой в идею, которую отстаивали, — верой в коммунизм.

Почему же они разошлись и оказались по разные стороны баррикад?

Вернуться, говорил он себе, с трудом шагая по ночному лесу, вернуться к чистоте идеалов нашей молодости, к чистоте Февраля, и начать снова…

И он вспомнил ту февральскую ночь, когда они с Лойзой Бартиком отправились из Катержинских гор по этому же маршруту. Это был путь к Лисьей норе — охотничьему домику, в котором в сорок восьмом году они с Бартиком обнаружили вражеский передатчик. Эту историю Земан много раз рассказывал внуку. Поэтому он и выбрал этот путь.

Он промок до нитки. От холода сводило мышцы, болели суставы. Дождь превратил лесную тропинку в скользкий глиняный каток. С трудом он вытаскивал ноги из грязи, после каждого шага приходилось останавливаться. Он тяжело дышал, кололо в груди.

Да, я уже старик, пора это признать, говорил он себе. Вот где-нибудь здесь упаду и отдам концы.

Но страх за внука был сильнее усталости. И он шел.

Еще там, в ресторанчике, он подумал, где они могут прятаться. Он помнил, с каким вниманием выслушивал внук истории о Катержинских горах. И теперь был уверен, что Иван направился в то местечко, о котором множество раз слышал из уст деда, — к Лисьей норе.

Земан знал, что с этой догадкой ему следовало бы отправиться в войсковую часть. Он должен был сообщить командованию и просить помощи, чтобы взять дезертиров. Но теперь он понял Бартика. Испугался, что Ивана скорее убьют, чем поймают, потому-то и решил сам отправиться на поиски внука.

Я сам его арестую и отдам в руки закона, думал он. Тогда все же будет надежда вернуть его к жизни и воспитать, после того как он отбудет наказание. Зато он будет жить. ЖИТЬ!

Он все еще надеялся. В отличие от Бартика Земан был слишком честным, чтоб хотя бы в мыслях позволить себе нарушить закон ради спасения своего ребенка.

Наконец он нашел Лисью нору.

Когда-то это был роскошный охотничий домик, принадлежавший какому-то немецкому чину, а после войны — заводчику Чадеку.

Сейчас это была просто развалюха с вывороченными окнами, выломанными дверями, грудами разбитых бутылок и засохшего дерьма, которое здесь оставили туристы.

Земан был опытным криминалистом, поэтому сразу же обнаружил следы присутствия беглецов.

Он вошел в загаженную комнату, служившую когда-то залом, и произнес в темноту:

— Ребята, вылезайте. Я знаю, что вы здесь.

Наверху кто-то тихо всхлипнул:

— Дедушка!

36

Капитан Маржик разбудил командира полка майора Гержмана в его кабинете в три часа утра. Командир уснул на диване всего на часок, измотавшись за день из-за этого ЧП: проверял склады и боеприпасы, объезжал сельхозкооперативы, лесные хозяйства и хутора, чтобы информировать о дезертирах и договориться о сотрудничестве в их поимке.

— Ты не обижайся, что разбудил тебя, — обратился контрразведчик к командиру части. — Мне удалось выяснить кое-что серьезное.

— Что же ты выяснил?

— Все обстоит вовсе не так, как мы предполагали.

— И что же не так?

Командир был злой и сонный, ему вовсе не хотелось вступать в дискуссию. Позади был тяжелый день, еще более трудный только начинался.

Чрезвычайное происшествие, которое стряслось во вверенной ему части, не сулило ничего хорошего.

Оно бросило тень на его часть, на всю его безупречную службу. И кому было надо то, что он отправился служить в эту забытую богом дыру? Пограничье чуть не стоило ему семейного благополучия. А сейчас под угрозой оказалась и военная карьера, ведь ЧП такого рода просто так не прощают. Он и не знал — радоваться по этому поводу или огорчаться. Он был из поколения молодых командиров, которых в шутку называли "майорская хунта". Они пришли в войсковые части после окончания военных училищ и полные идеалов и желания командовать и воспитывать солдат по-новому, на уровне двадцать первого века. А столкнулись с закостенелой армейской практикой и вдруг обнаружили, что у них ничего не выходит. Они оказались скованными таким количеством бюрократических инструкций, положений, предписаний и рекомендаций, что могли вести лишь бумажную войну, а не командовать подразделениями. У многих разочарование было настолько велико, что они сознательно совершали какие-нибудь проступки, лишь бы уволиться из армии. Это была бурлящая, мятежная, неспокойная "майорская хунта". Никому не хотелось тратиться на звездочки, на погоны или деньги. Только новый министр дал им какую-то надежду, новые перспективы. И все же в минуты депрессий, которая иногда накатывала, он подумывал, не подыскать ли на гражданке работу поинтереснее, хоть мысли эти и противоречили его мальчишеской мечте — стать военным, защищать родину…

— В одной из наших рот, а именно в третьей, — сказал ему контрразведчик, — всю власть захватили "деды", как они себя называют. Настоящие гангстеры. Как только вечером офицеры уходят домой, вся власть в казарме переходит в их руки. Они издеваются над новичками, мордуют их. И если бы кто-то из молодых ребят, новобранцев, попытался хоть пикнуть, его забили бы до смерти. Командир третьей роты Когоут знает об этом, но поддерживает и покрывает.

В глазах командира застыли удивление, недоверие, ужас. Контрразведчик прекрасно его понимал. Ведь и самому ему в первую минуту, когда услышал об этом от рядового Слова-чека, все показалось дурным сном. Они знали о дедовщине в армии и делали все для того, чтобы искоренить зло. До сегодняшнего дня они твердо были уверены, что им удалось справиться с этой проблемой. Третья рота всегда считалась образцово-показательной — по дисциплине, результатам стрельб и боевых учений. Но какой ценой? Какой ценой?

— Господи, да что же это за молодежь такая пошла? И откуда в них такая жестокость? — возмущенно причитал командир. — Откуда что берется? Ведь они приходят к нам уже такими из школ, а мы их должны здесь перевоспитывать. Но почему же они такие? Почему? Это же наши дети!..

— Главных виновников я уже приказал отвести на гауптвахту без твоего ведома, извини, но уверен, ты со мной согласишься. Утром отправим их в Пльзень в камеру предварительного заключения и передадим военному прокурору. Но, к сожалению, глава этой дедовской мафии отсутствует. Это ефрейтор Рамбоусек. Оказывается, он давно уже готовился сбежать за кордон и поэтому так образцово выполнял свои обязанности и даже был функционером Социалистического союза молодежи. А когда узнал, что у Томанека отец в Западной Германии, принудил его написать отцу письмо. И вот сегодня дезертировал, а Томанека взял заложником.

Командир уже пришел в себя. Услышанное настолько потрясло его, что сон как рукой сняло. Этот Маржик, наверное, с ума сошел, пыталря он себя успокоить. Ведь все это неправда. Это не похоже на часть, которой я командую, не похоже на солдат, которых я хорошо знаю. Я и этому Рамбоусеку верил, а Томанека я не любил, потому что он был какой-то странный, рафинированный, совсем не похожий на остальных, у него все время возникали какие-то вопросы и замечания по разным поводам — в общем, он был интеллектуал. А вот с Рамбоусеком все было просто и понятно, на все приказания он отвечал: "Есть, товарищ майор!"

Капитан Маржик положил перед ним свои записи, сделанные во время опроса солдат.

— На, читай! Это показания рядового Словачека.

Все сомнения исчезли. Командир части вскочил, начал одеваться.

— Дневальный! — крикнул он. — Немедленно позовите командира третьей роты Когоута!

Когоут явился через несколько минут. Поскольку была объявлена тревога и часть перешла на казарменное положение, он, как и другие офицеры, ночевал в казарме.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ майор! — бойко отрапортовал он с порога.

Это был высокий красивый деревенский парень откуда-то из Южной Чехии. Военная форма ему шла, хорошо на нем сидела, и он прекрасно это понимал. Он был самолюбив и тщеславен, майор Гержман не раз отмечал это для себя, но, поскольку третья рота всегда считалась лучшей, к этим качествам ее командира он относился с юмором. "Хочешь во что бы то ни стало отличаться? — посмеивался он. — Все красуешься? И что, опять первое место на стрельбах отхватил?"

Но сейчас он так напустился на Когоута, что даже охрип:

— Это что же творится в вашей роте, товарищ надпоручик?

Когоут сразу смекнул, в чем дело, по выражению лица этого худющего капитана из контрразведки, которого всегда побаивался. Капитан смотрел на него осуждающе холодными своими рыбьими глазами.

— Я все делал, чтобы воспитать закаленных, надежных солдат, — ответил он самоуверенно. — И, как сами знаете, мне это удавалось.

— Но какими методами ты этого добивался? — кричал командир. В порыве гнева он даже не заметил, что перешел на "ты". — Тем, что превращал солдат в послушных животных? Тем, что унижал человеческое достоинство? Что держал их в страхе? Все эти дутые успехи построены были на страхе и побоях. Ты знаешь, что я с тобой за это сделаю? Разжалую и передам военному прокурору, пойдешь под трибунал, пусть тебя посадят, чтобы на собственной шкуре, ты испытал то, что пережили эти несчастные мальчишки, над которыми издевались с твоего ведома!

Надпоручик, поняв, что все потеряно, тоже начал дерзко тыкать командиру:

— А как бы ты по-другому хотел воспитать солдат из того сброда, что мы получаем ежегодно? Из преступников, наркоманов и хулиганов, гомосексуалистов, панков и гнилых интеллигентиков? Все они ненавидят военную службу! Без дедов и кулаков в армии не будет дисциплины, ты это запомни, а все остальное — красивая болтовня для докладов наверх и для печати. Ты это прекрасно знаешь! Зачем же ломать комедию? А если решишься отдать меня под трибунал, то отправишься туда вместе со мной, поскольку ты одобрял мой стиль командования и много раз меня хвалил.

Командир, с трудом взяв себя в руки, произнес холодно:

— Хватит! Сдайте оружие, товарищ надпоручик. С этой минуты я отстраняю вас от командования третьей ротой. Немедленно отправляйтесь на квартиру и до решения военной прокуратуры не покидайте ее. Вы — под домашним арестом. Исполняйте.

Надпоручик усмехнулся и гаркнул, щелкнув каблуками:

— Есть.

Он снял ремень, на котором висела кобура с пистолетом, и положил на стол.

— А что касается меня, то я сам попрошу командира полка сурово меня наказать. Но сейчас нам надо спасать Тома-нека. Ждать до рассвета нельзя. Объявляю боевую тревогу! Немедленно!

37

Ян Земан стоял под дулами двух автоматов, нацеленных ему в грудь. Нет, он не боялся, годы службы в органах безопасности научили его не терять в таких ситуациях самообладания и спокойствия, решительности и уверенности, и тогда смерть отступает. Скорее всего, он испытал удивление и жалость, поскольку один из этих автоматов держал в руках его внук. Он посмотрел ему в глаза, надеясь, что Иван поколеблется. Но парень выдержал его взгляд и только сказал:

— Не подходи, дед. Стой. Не двигайся.

Неизвестно почему, именно сейчас Земан вспомнил о своей последней встрече с Фридой. Произошла она у грязного ресторанчика для автомобилистов на шоссе, ведущем от Праги на запад. Он остановился здесь выпить чашечку кофе и проглотить сосиску с рогаликом — устал и проголодался. На стоянке скопилось множество машин с греческими, венгерскими и турецкими номерами, а их водители, потные, сонные и усталые, приходили в себя за чашкой кофе в ресторане. Потом Земан увидел, как один из водителей потащил за собой в кабину пьяную девушку. Он знал этих потаскушек, промышлявших на. дорогах. За пару долларов или марок они были готовы на все — это были проститутки самого низкого пошиба. Когда парочку осветил луч фонаря, Земан узнал Фриду.

— О боже, Бедржишка, что с вами?

Она посмотрела пьяными глазами так, будто видела его впервые.

— Сгинь!

И полезла в кабину грузовика вслед за своим приятелем.

Земан был потрясен. Что же произошло? Позже он понял, что это он своей бескомпромиссной борьбой за правду уничтожил ее, лишил смысла жизни. Ведь замок был ее мечтой. И теперь он не имеет права осуждать ее. Не сделал ли он то же самое с Иваном? Не навредил ли ему тем, что прививал ему свои принципы, свое отношение к жизни?

— Я пришел не для того, чтобы как-то вам повредить, — сказал Земан. — У меня нет с собой оружия. Хочу только поговорить с вами. С обоими.

Второй солдат молчал, возложив ведение переговоров на Ивана. Было такое впечатление, что он держит Ивана на прицеле на случай, если приход Земана окажется ловушкой.

— Нам говорить не о чем, — сказал Иван чужим голосом. — Ты лгал мне, дед. Все совсем не так, как ты говорил!

— Что? Армейская служба?

— Жизнь! Ты пришел слишком поздно, дедушка.

Земан не мог представить, что довелось Ивану пережить. Он попал в армию, в общество своих сверстников, исполненный веры в жизненные идеалы деда. Ребята умирали со смеху, когда он в казарме делился своими взглядами на жизнь. А потом возненавидели его, поскольку он старался жить в соответствии со своими идеалами и выполнять воинские обязанности. Он был чужой, он был белой вороной. Они избивали его и мучали. Иван долго сопротивлялся, но, когда увидел, что к нему с пренебрежением относится и командир, а политрук не доверяет, поскольку отец в эмиграции, сдался. С радостью принял покровительство ефрейтора Рамбоусека и верно, как пес, служил ему за то, что тот спас его от дальнейших мучений. Рамбоусек стал для него вождем, которому он слепо поверил. Только так мог он выжить, и никак иначе.

Но ведь Земан ничего этого не знал.

— Никогда не бывает поздно. Есть еще время вернуться, — убеждал он.

— Нет! — заорал вдруг второй солдат, явно испугавшись, что Иван поколеблется. — У нас есть только два пути — вырваться отсюда или сдохнуть!

— В таком случае только один, — сказал Земан убитым голосом.

— Почему? Ведь нас еще не схватили, — возразил Иван.

— Границу уже закрыли. Всюду пограничные патрули с собаками. Только эта полоска приграничного леса вам и осталась. Но и здесь вас легко окружат и схватят. Ребята, будьте благоразумны.

— В любой ловушке всегда найдется какая-нибудь щель, — отрезал второй солдат. — А если нет, мы сделаем ее вот этим, — и он похлопал рукой по автомату. — Патронов у нас хватит. Они в штаны наложат, когда мы начнем их поливать. Будут удирать, как зайцы. А нас в этой клетке уже никто не удержит!

Земан вдруг почувствовал страшную усталость. Бесконечное путешествие по ночному лесу, страх и напряжение, мысли о внуке, эта странная встреча здесь, в местах, где прошла его молодость, грусть и разочарование — от всего этого сердце сдавило как клещами. "Быстрее, быстрее! — подгонял он себя, — давай заканчивай побыстрее, не то умрешь".

— В какой клетке? — спросил Земан.

— В этом вашем социализме.

— Это не клетка, парень. Это дом. Мы строили его для вас. Жертвовали всем, защищая этот дом, чтобы вам в нем легко жилось. Лучше, чем нам…

— Да нам плевать на этот ваш дом! — заорал солдат взбешенно.

Земан знал, что у него нет больше времени ждать. Он пошел им навстречу.

— Да имейте же разум, ребята. Все это глупости…

— Стой! Не двигайся! — закричал солдат.

— Ради бога, дед, не подходи к нам, — взмолился Иван.

Но Земан уже не мог остановиться. Если я потеряю этого парня, говорил он себе, значит, жизнь моя прошла зря. Если потеряем это поколение — потеряем все.

Он обязан был остановить их, вернуть.

— Не сходите с ума. Отдайте оружие, ребята, и все снова будет в порядке…

В эту минуту тишину Лисьей норы разорвали выстрелы. Один бог знает, кто из них первым нажал на курок.

Земану показалось, что у него в голове взорвалось солнце.

Они меня убили, изумленно подумал он, а потом только падал, падал…

38

Часть, цепью прочесывавшая лес, после выстрелов в охотничьем домике по приказу командира залегла.

— Прикрывайте нас, — приказал майор Гержман. — Остальное — наше дело.

Он был хорошим командиром и мужественным воином. Он готов был погибнуть сам, лишь бы не рисковать молодыми жизнями солдат. Выхватив из кобуры пистолет, Гержман сказал капитану Маржику:

— Пойдем за ними!

Но необходимость в этом уже отпала.

Из Лисьей норы вышел ефрейтор с поднятыми руками, за ним — с автоматом наперевес — солдат, внук Земана.

— Помогите, — со слезами на глазах обратился он к командиру. — Там мой дед умирает. Помогите ему, прошу вас. Быстрее!

И отдал оружие.

А майор Земан умер.

Это была легкая смерть. Смерть ради жизни.

Прага, 1989

Перевод с чешского Валерия Енина

Михаил Любимов

СОЛЬФЕРИНО

Комедия в 2-х частях

Действующие лица:

ПЕТУШКОВ Александр Николаевич, стажер

СВИРСКИЙ Виктор Сергеевич, Временный Поверенный в делах СССР

СТРОГИН Петр Васильевич, пресс-атташе

ВАЛЯ, его жена,

РОГАЧЕНКО Леонид Иванович,

первый секретарь

ЛИДИЯ, его жена

ДЕРГУЛИН Евгений Николаевич, офицер безопасности

РЫЖИКОВ Игнат Петрович, завхоз

ИННА, его жена

Гостиная в старинном особняке советского посольства в одной из западноевропейских стран.

С потолка тяжело свисает хрустальная люстра, вдоль отделанных красным деревом стен тянутся серванты, уставленные тарелками, вазами и канделябрами.

В центре комнаты — кофейные столики в окружении низких кресел, бронзовая статуя женщины с пепельницей в руках.

На стенах среди однотипных пейзажей в массивных рамах горит красным цветом натюрморт: кровавые куски мяса, бордовые луковицы, оранжевая морковь, ярко-красные помидоры.

К гостиной примыкает кабинет посла: кожаная мебель, письменный стол, бар в углу, портрет Ленина на стене. ИННА в цветастом фартуке и резиновых перчатках готовит гостиную к приему — здесь будет подан кофе.

У нее модная стрижка, стройная спортивная фигура.

Временами она смотрит на экран включенного телевизора.

Входит РОГАЧЕНКО. На нем полосатый английский костюм, из верхнего кармана выглядывает краешек белого платка. Бледен, изящен, в дымчатых очках, с пачкой газет под мышкой. Увидев ИННУ, подходит сзади на цыпочках и кашляет. ИННА вздрагивает.

Рогаченко. Выставка тюльпанов открылась.

Инна (вновь повернувшись к телевизору). Приглашаете?

Рогаченко. Информирую.

Инна. Спасибо.

Рогаченко. Ах, мадам, неужели не сбудется мечта?

Инна. Плохо стараетесь.

Рогаченко. Заботы давят. Слышали, что вчера Петушков отмочил? На выступлении перед местной буржуазной молодежью?

Инна (с интересом). Что? Что?

Рогаченко (игриво). Впрочем, это секрет…

Инна. Леонид Иванович, пожалуйста…

Рогаченко. Его спрашивают, не хочет ли он попросить здесь политического убежища? А он: "Очень хочу, если мне найдут работу!"

Инна (испуганно). Так и сказал? Вот сумасшедший! Что же теперь будет?

Рогаченко. Все грохнули от хохота.

Инна. Ничего не понимаю. Что же тут смешного?

Рогаченко. В стране два миллиона безработных, мой ангел. Какая тут работа! Зря политикой не интересуетесь!

Инна. Да ну ее, политику! И вообще не понимаю, чем вы занимаетесь? Беседуете с иностранцами, выступаете… Зачем все это, зачем?

Рогаченко. Еще Кальер, французский посол, в конце восемнадцатого века писал…

Инна. Опять, Леонид Иванович?

Рогаченко. Вот он и писал, что первейшая задача дипломатии — собирать информацию о положении в стране…

Инна. Шпионить, значит, да?

Рогаченко. Инна, Инна, чему вас учили?! Или вы насмотрелись западных фильмов? Собирать информацию для своего правительства, а также разъяснять его политику в частных Беседах, на публичных форумах, на пресс-конференциях, за чашкой кофе, за бутылкой, пардон, за порцией виски, на приемах, ленчах, коктейлях, а ля карт и а ля фуршет…

Инна (горячо). Ах, бросьте! И что? Что с этого? Собираете, разъясняете… и что? От этого будет мир?

Рогаченко (смеясь). Не бейте меня, миледи, пощадите… А как все же насчет тюльпанов, а? (Подходит ближе.)

Инна. А по-моему, мир или война — это от нас не зависит! Крутит человеком судьба или Бог, не знаю, ничего от нас не зависит, ничего!

Рогаченко. Вы, Инночка, философ-агностик, прелестный философ!

Входит ЛИДИЯ, энергичная полнеющая женщина.

Одета дорого и ярко. В руках у нее несколько иностранных паспортов. РОГАЧЕНКО отодвигается от ИННЫ и озабоченно смотрит на часы.

Ты уже на прием, Лида?

Лидия (Инне). Приветик! (Салютует рукой, проходит к кабинету, заглядывает внутрь.) А где мудрейший? Визы подписать…

ИННА продолжает работать, затем уходит.

Рогаченко. Скоро будет. Насчет Петушкова слышала?

Лидия. Чудик он, вот кто! Приехал… кота привез! Я понимаю, порода, вся грудь в орденах, чемпион или гегемон, а то ведь простой подзаборный Васька! Хоть бы назвал его Альфредом или Базилем, а то — Васька! Мясом кормит! Я такое мясо на гостей жалею.

Рогаченко. Да ему родители мясо шлют.

Вячеслав. А транжир какой! Недавно в музей звал — один билет — пол-джинсов — там, говорит, Брейгель или какой-то там еще крендель…

Рогаченко. Ты лучше к приему подготовься, подумай, о чем говорить, а то "мы за мир, мы за дружбу, русские гостеприимны…" все одно и то же на своем нижегородском…

Лидия. Нижегородский, а все секут! Я на днях французской послице о Большом рассказывала… (смеется) такое наговорила: меццо-сопрано, пианиссимо, а оркестр, говорю, все крещендо, крещендо и рукой машу, как будто бы в экстазе, а она: "Откуда у вас такая гранд эрудиция в опере? Вы, наверное, сами поете? Не скрывайте, говорит, не скрывайте, скоро муж устраивает любительский концерт, будет весь… бельмонд или бомонд? так приходите, стойте а ля рюс"… а я ей прямо в ухо (поет): "Камин потух… какая-то там зо-о-ла…"

Входит СТРОГИН, скромного вида человек в твидовом пиджаке.

Рогаченко. Ну, что ты думаешь?

Строгим. О чем?

Рогаченко. Сэр, разве вы не в курсе? Насчет "ляпа" Петушкова?

Строгим. Ничего не понимаю. Какого "ляпа"?

Рогаченко. Политическое убежище!

Строгим (от души хохочет). Здорово! Молодец! И сразу всех поставил на место!

Рогаченко. Ну, Пьер, с таким либеральным подходом… ничего себе шуточки!

Лидия. Ты лучше посмотри, какой у него галстук! (Рассматривает галстук у Строгина.) У-у, Петруша, в лавке миллионеров покупаешь! Даешь!

Вбегает ПЕТУШКОВ, причесываясь на ходу.

Петушков (как на параде). Здравствуйте, братья и сестры! Поздравляю вас с хорошей погодой! (Строгину.) Петр Васильевич, я опять не успел справку об экономике написать! Каюсь!

Строгим (укоризненно). Опять?

Петушков. Что я могу поделать, если глуп и сер? Путаю дефицит торгового баланса с дефицитом совести… учетную ставку… со Ставкой Верховного командования. Сегодня рано утром самолет наш встречал… родитель депешу прислал… вместе с севрюгой.

Рогаченко. А папа случайно не пишет, как там наш посол отдыхает? Задерживается Иван Григорьевич.

Петушков (с иронией). Папа на служебные темы не пишет. Сейчас у нас перестройка и кровные связи в служебных целях использовать запрещено.

Появляется ДЕРГУЛИН, крепко сбитый, упругий человек с розовыми щеками.

Дергулин (добродушно). Опять треплется! Пороть тебя некому! Ну что ты вчера наговорил? И вообще надо понаступательнее. Надо было этому америкашке прямо в нос и проблему негров сунуть, и бездомных, и индейцев, наконец…

Петушков. Я хотел в ухо ему врезать.

Строгин. Ты все по-старому, Евгений, никак не привыкнешь к тому, что мы с США теперь партнеры.

Дергулин. Прокакали всю Европу… скоро превратимся в очередной американский штат.

Петушков. Как раньше легко было жить! Жить и обличать: Чарли Чаплина выслали, Мэрилин Монро прикончили, Саманту Смит в самолете взорвали, за супом бесплатным — очереди, ночью грабят и всюду ЦРУ — спидом весь мир заразили, кололардским жуком…

Дергулин. Хватит трепаться! Легковесно ты выступал.

Строгин. Ну что ты к нему пристал? Хорошо он выступал, по делу! Ты сам выступи, а мы послушаем.

Дергулин. А время где? Сплошные делегации! Больше, чем до перестройки. Вчера целый день на ферме торчали, коров смотрели… И так ездим, много лет ездим, по нескольку раз в год… Зачем эта делегация?

Рогаченко. Валюта горит, конец года…

Дергулин. Нюхают они коров и на часы посматривают… рвутся в магазины. А я: "Товарищи, тут еще два современных коровника, очень интересно!" "Спасибо, огромное спасибо, — говорит старший. — А как тут в городе торговля молоком организована?" Я говорю: "Магазины уже закрыты. Все ушли на фронт!" (Смеется.)

Появляется СВИРСКИЙ, мужчина лет шестидесяти, в темном, плохо отглаженном костюме. Стремителен, говорит быстро. Его сопровождает завхоз РЫЖИКОВ в синем блейзере с ярко-красным платком в верхнем кармане и таким же галстуком.

Свирский. Все готовы к бою? (Смотрит на часы.) Готовы ли к бою, гвардейцы? (Проходит в кабинет, на ходу подписав визы в паспортах у Лидии, все следуют за ним, рассаживаются в креслах.) Вечно, когда еду в МИД, ломается машина! Просто рок какой-то! Слава Богу, ноту вручил… как с приемом? Все готово?

Рыжиков. Нормально. (Мнется.)

Свирский. Ну что? Что у вас? Быстрее! Как это все у нас… посмотрите у них как: эффективно, жестко, но эффективно… ну?

Рыжиков (указывая на мебель). С гарнитуром нужно решать. Посол перед отпуском велел поменять.

Свирский. И меняйте! Ну, что еще? Что? Что?

Рыжиков. Но куда его девать? Куда поставить?

Петушков. Сжечь!

Свирский. Хозяин вы тут или нет? Поставьте в клуб?

Рыжиков. В клуб? Там же дети его изрежут, каблуками истычут…

Петушков. А их — под пулемет!

Рыжиков. Что же это такое? У себя дома вещи не трогают… А на стенах казенных… неудобно говорить… Чем это объяснить, Виктор Сергеевич? Генами? Пережитками? Нашими недоработками? Чем? А когда инвентаризацию проведем?

СВИРСКИЙ рассеянно машет рукой. РЫЖИКОВ, тяжело вздохнув, уходит.

Свирский. Замотался… газеты не успел просмотреть… что там в парламенте? Как реагируют на наши предложения?

Петушков. Трудящиеся разгромили склад с оружием, захвачены банк, почтамт и телеграф…

Свирский. Вы лучше причешитесь, Александр Николаевич, и не перебивайте! Так как?

Строгин. Реакция в целом позитивная! Хвалят!

Петушков. Если враг хвалит, подумайте, товарищи, тысячу раз! И не хвалите тех, кто вас хвалит! И вообще, вы случайно не сочувствуете партии кадетов, Петр Васильевич? Не заслоняли ли вы грудью от пули лидера кадетов Павла Милюкова?

Дергулин (хмыкнув). У нас был Милюков, кадрами заведовал. Очень умный, между прочим, был начальник. Умер, правда.

Свирский. Милюков — это хорошо, а свой раздел к годовому отчету вы написали? Написали или нет?

Дергулин. Так точно, Виктор Сергеевич.

Свирский. Вы мне по существу и поэластичнее… а что там позавчера о нас в газете "Труд" было?

Рогаченко. Что… что… Что там может быть? Раздолбал корреспондент местное правительство, сделал бифштекс! Сказал, что мыслит оно старыми догмами НАТО…

Свирский. Кошмар какой-то! И это называется перестройка! Наша пресса просто словно с цепи сорвалась. Мы тут годами фундамент дружбы можно сказать закладываем, здание возводим, а они… одним махом… тьфу! (Машет горько рукой,)

Дергулин. Это все тот рыжий из "Труда", помните, приезжал? Все мудрил… придумывал, как лягнуть! А ему-то что? Плевал он на фундамент, сидит сейчас, небось, в домжуре… гонорар прокучивает, собака!

Строгим. Что, вы на него напустились? Их журналисты нас грязью марать не боятся, а мы чуть что и сразу хвост поджимаем!

Свирский. Бандит пера, а я его еще кофе вот здесь поил… сукиного сына!

Петушков (невинно). Он еще карате владеет. Мы с ним как-то вечером здесь по улице идем, а он говорит: "Хочешь, я вон ту толстую бабу одним ударом уложу? Отберем деньги и купим три ящика пива!"

Свирский (срываясь). Вот что, Александр Николаевич, если будете так себя вести, все в характеристике отразим! Пользуетесь моей добротой… да посол бы вас за эти замечания… Так вот: никакого приема, нечего вам на этом приеме делать! И вообще — вы стажер! Понимаете, стажер? Черт знает что ляпаете! А вы, Петр Васильевич, тоже эдакое нейтральное лицо не делайте, он у вас в подчинении, с вас тоже спрос! Нет, товарищи, так невозможно работать, это просто черт знает что… это… (задыхается от гнева).

Входит РЫЖИКОВ.

Рыжиков. Виктор Сергеевич, лангусты под каким соусом подавать?

Свирский…И на приеме, чтобы всем разъяснять наше последнее заявление по разоружению… и не в общем, а в деталях… что вам?

Рыжиков. Под каким соусом лангусты подавать?

Свирский. Как при после подавали — так и подавайте!

Рыжиков (невозмутимо и размеренно). Иван Григорьевич разные давал указания. Иногда приказывал просто смешать горчицу с майонезом, как его научил король, иногда посложнее соусы: "бешемель", "сольферино"…

Свирский. Разве вы не видите, что у нас совещание?

Строгин. И вообще зачем лангусты? Разве нельзя дешевле?

Петушков. Щи, например. (Зажимает себе рот.)

Рыжиков (ошеломленно). Какие щи? Вот посол вернется, он покажет вам щи! Извиняюсь, если помешал! (Обиженно уходит.)

Рогаченко. Александр Николаевич, вы из вчерашнего не сделали выводы?

Свирский. Совсем забыл, как же это так, что же это такое?! Как же это так, Саша?!

Строгин. Да хорошо все было. Все хохотали. Хорошо он выступил, с чувством юмора.

Свирский. Только юмора нам и не хватает! А если в газеты попало бы, представляете?! И в Москве потом… вот будет юмор! Он же официальное лицо…

Строгин. Да все ему аплодировали!

Свирский. Потому и аплодировали! Что вы защищаете?! (Петушкову.) Или вы уже Бернард Шоу? Хазанов? Так пляшите, откройте свой "Сатирикон" или что!

Петушков. В следующий раз буду кричать: "Провокация!"

Свирский. Думать надо, всем надо думать. Если ты на линии огня, на передовой, то думай… думай! Да в прежние времена вас за это… Надо поэластичней! И с новым мышлением!

Дергулин. Вот так, Сольферино, поэластичней!

Петушков. Пустите меня на прием, Виктор Сергеевич! Я больше не буду. Серьезно!

Свирский., Никаких приемов! А теперь все отсюда, все! (Машет рукой.) Пока еще время есть… где это заявление? Где? О разоружении? Господи, сколько в жизни о разоружении читал, сам писал… где газета? (Ищет.)

Петушков. Я дверцы машины буду открывать, брошусь в грязь, чтобы по мне шли, на вешалке стану! Пустите на прием!

Свирский. Все прочь отсюда, все! (Машет рукой.)

СТРОГИН, ПЕТУШКОВ, ДЕРГУЛИН выходят из кабинета. РОГАЧЕНКО остается со СВИРСКИМ.

Петушков. За что? Где свобода, дарованная конституцией?

Строгин. Вы справку мне составите или нет?

Петушков. Кому нужна эта справка, Петр Васильевич? Кто ее будет читать? В Москве все завалены бумагами, не продохнуть! Давайте лучше устроим красивый вечер, Петр Васильевич! Сходим в оперу во фраках, отужинаем при свечах, потом будем любить продажных женщин, говорят, они очень чистоплотные… вам не приходилось?

Строгим. Да бросьте вы, Саша!

Петушков. Неужели не хотите?

Строгим. Большой вы жизнелюб. Наверное, потому и в дипломатию подались?

Петушков. Исключительно по семейной традиции, корнями уходящей в деда-пролетария.

Строгим. А я думал — в Петра Великого.

Петушков. Хороший, между прочим, был дед! Ворвался в семнадцатом в царский МИД, прокричал: "Которые тут временные? Слазь!" и вместо них сел. Потом, в тридцатых, просто сел на двадцать лет… Оптимист великий. Все говорил мне: "Ты язык учи, вот-вот грянет мировая революция!" Умер совсем недавно… (Пауза.) Думаете, что я в эту дыру сам хотел? Вытолкнули меня! Женился без спросу на женщине с ребенком. Родитель мой — на дыбы, скандал в династии! Тут же были пущены в ход тайные пружины — и она меня бросает!

Строгим. Неужели так бывает?

Петушков. Выходит замуж за молодого полковника… А меня ссылают сюда! Железная хватка, а?

Строгим. Да уж… действительно, династия!

Петушков. Петр Васильевич, почему вы меня так ненавидите? Будто я мафиози, швейцарский гном, лионский палач! В чем я виноват? Что же мне делать? Уходить в монархисты и искупать свою вину перед Россией и расстрелянным царем?

Строгим. Вы лучше справку напишите!

Петушков. Как вы попали в МИД, Петр Васильевич? Зачем вы вообще бросили журналистику? Зачем вам нужна эта дипломатия?

Строгим. Разные обстоятельства… Предложили.

Петушков. Перестройка, конечно… Вот вы против бюрократов, против династий… Эх, Петр Васильевич, а знаете, чем кончится эта перестройка? Урвете свой кусок пирога — и все!

Строгим. Почему вы так думаете?

Петушков. Рабы — не мы, мы — не рабы — вот в чем дело!

Строгим. В конце концов, перераспределить пирог — тоже прогресс!

Петушков. Урвать кусок — мечта завистника. Разве великие идеи рождаются из зависти?

Строгим. А откуда, интересно?

Петушков. Из жертв.

Строгим (с иронией). Уж не вы ли жертвовать собираетесь? Папиной дачей!

Петушков. Почему бы и нет? Подожгу. Вы довольны? Строгин. Вы со всеми так откровенно говорите? Петушков. А что? Есть список — с кем можно? Строгин. Как вам сказать…

Петушков. А с вами можно говорить откровенно?

Строгин. Думаю, что да.

Петушков. Знаете, где я был в этот уикэнд? В Париже!

Строгин (оторопев). Где?

Петушков (весело)). В Париже. "О, Париж! Как ты много даришь…"

Строгин. То есть как?

Петушков. А так. Показал водительские права на границе, спокойно прошел вместе со всеми, проголосовал и через несколько часов уже пил кофе на Сен Жермен де Пре. Между прочим, невкусный.

Строгин. Но вы же понимаете, что это грубое нарушение — никого не поставить в известность.

Петушков. Понимаю.

Строгин. Нужно разрешение. Хотя бы мудрейшего.

Петушков. Я все понимаю.

Строгин. Но так нельзя… Франция — член НАТО…

Петушков. А та, где мы сейчас, — не член?

Строгин. Есть порядок.

Петушков. Почему у нас все так сложно, Петр Васильевич? Я же на свои деньги.

Строгин. Если об этом кто узнает…

Петушков. Знаете, что? Давайте туда вдвоем махнем, я дешевую гостиницу нашел.

Строгин. Обещайте, что это не повторится.

Петушков. Вы пробовали когда-нибудь жареные лягушачьи лапки?

Строгин. Для вашей карьеры…

Петушков. Не надо, Петр Васильевич, умоляю. Карьера — это все. Я ведь мечтаю шагать по Белому дому. А сзади шепоты: "Это советский посол Петушков, который спас мир от ядерной войны!"

Появляется ИННА с подносом.

Инна. Саша, переставьте столик, пожалуйста. (Строгину.) А где супруга? Или сегодня прием без супруг?

Петушков. С супругами, с супругами! Мужчины, женщины, супруги! А что же такое жена?

Инна. Это когда в домашнем халатике на кухне, это мы — техсостав, работники метлы. А дипломатические супруги — правда, Петр Васильевич? — самые фешенебельные: "Ти о кофе, мадам, сит даун, лейдиз и джентльмен!"

Строгин. Что вы сегодня такая агрессивная?

Инна (с улыбкой). Энергию некуда девать. Я вам последний "Новый мир" отложила, оторвала от сердца.

Строгин. Спасибо.

Инна. Стихов сейчас хороших мало. (Кричит.) Игнат, принеси серебряные ложечки! (Строгину.) Валю на работу устроили?

Строгин. Куда её устроишь?

Инна. Ну, не сюда со шваброй, конечно! Она же пианистка, руки испортит!.. Да и вообще: жена пресс-атташе и вдруг поломойка!

Строгин. Никто не заставляет работать…

Инна. А я, серьезно, уволюсь, стану вольной птицей, буду свои перышки чистить… Зачем мне эти бабки?

Входйт РЫЖИКОВ с ложками.

Рыжиков. Просто кавардак сплошной, сумасшедший дом, разве при после такое происходило? Конечно, он бывал суров, но… как отец. Александр Николаевич, Петр Васильевич, ждем вас в гости вместе с Валентиной Николаевной. На баранью ногу.

Строгин. Спасибо, никак не соберемся.

Рыжиков. Нет ничего лучше баранины: и легко для желудка, и аппетитно… Инночка, ты тарталетки поставила?

Петушков. Я их уже съел.

Рыжиков. То есть как?! (После паузы.) Все шутите, Александр Николаевич… А между прочим, по моим наблюдениям, наши дипломаты больше иностранцев на приемах едят. А еще об экономике заботимся. Жрите поменьше — вот и вся экономика…

Из кабинета выходит РОГАЧЕНКО, отводит в сторону СТРОГИНА.

Рогаченко. Ну что ты, Пьер, за него заступаешься? Карьеру сделать хочешь? Не то время, друг мой, теперь родственные связи не в моде.

Строгин. Заступаюсь потому, что он прав. Что он такого сказал?

Рогаченко. Прав… неправ. Мудрейший ведь его для проформы ругал, а на самом деле… Сам понимаешь: он рассчитывает на место посла, а тут папа… понял?

Строгин. Папа на Верховный Совет не повлияет.

Рогаченко. Ха-ха и еще три ха-ха.

Строгим. Послушай, а тебе не хочется съездить в Париж? Рогаченко. Зачем?

Строгим. Как зачем? Посмотреть… походить по Елисейским полям.

Рогаченко. Что-то ты очень таинствен… А что, очень хочется в Париж?

Строгим. А как бы ты отнесся, если бы я вдруг без всякого разрешения взял бы и поехал на уикэнд?

Рогаченко. А почему ты об этом спрашиваешь?

Строгим. Просто так.

Рогаченко (пожав плечами). Странно… (Рыжикову.) Игнатий Петрович, а где сигары?

Рыжиков. Какие сигары?

Рогаченко. Голландские или кубинские.

Рыжиков. Посол велел их зря не транжирить.

Рогаченко. Посол сейчас в Москве.

Рыжиков. Если Виктор Сергеевич даст указание, то поставлю.

Рогаченко. Вам письменное указание или устное?

Рыжиков. Вы хотя бы о людях подумали! Убирать невозможно — пепел даже под коврами! И запах в стены впитывается…

Рогаченко. Я сигары не курю. Гости курят.

Инна (с улыбкой). Вам сигара очень к лицу, Леонид Иванович. Кстати, когда мы едем на выставку тюльпанов?

Рыжиков (озабоченно). На какую выставку?

Рогаченко. Да… была идея по линии месткома…

Входит ВАЛЯ в новом красивом платье.

Валя. Салют! Я не опоздала? Ну, как?

Рогаченко. Просто фея!

Валя. Сидела в парикмахерской, чуть не заснула под феном. Чисто, светло, уют божественный! Все будет хорошо, сегодня из Москвы позвонят, Костик выправит двойки, я перечитываю всех классиков, буду делать зарядку, играть по три часа… Что ты на меня так смотришь, Строгин?

Петушков. Валентина Николаевна, выходите за меня замуж!

Появляется ЛИДИЯ, за ней — ДЕРГУЛИН.

Лидия (Вале). Ну, мать, ты и даешь! (Щупает платье, смотрит на ярлык.) Опять в миллионерской лавке! Посмотри, Ленчик, как твой друг жену любит! Послица, когда вернется, тебя убьет. Я похожее однажды купила, а она: "Я, когда была комсомолкой, то таких стиляжек, как голубей гоняла!"

Валя. В бассейн со мной будешь ходить?

Лидия. Зашиваюсь я с этими визами, Валька! Шлепаю и шлепаю! Кто еще будет крепить культурный обмен?

Петушков. Давайте я, тетя Лида!

Лидия. Какая я тебе тетя? Уж ты одному финику шлепнул, только заполнить забыл…

Петушков. Зачем вообще визы нужны? Несчастный человек, не жизнь у него, а бег с препятствиями! А для чего создан человек? Для счастья!

Дергулин. Этому финну, между прочим, обратно пришлось вернуться! Вот содрать бы с тебя ползарплаты в его пользу… бег с препятствиями! Кнутом бы по одному месту, Россия к кнуту только и привыкла!

Петушков. А вы кого-нибудь кнутом били?

Дергулин. Я в отличие от тебя в деревне вырос, скотину гонял!

Петушков. Бедные, как им больно было! Зря вы ушли из деревни, товарищ Дергулин! Стали бы уже председателем колхоза, трижды героем!

Дергулин. Мне и здесь неплохо.

Петушков. А если уволят, пойдете в колхоз?

Дергулин. Разве КГБ сокращают?

Петушков. Уже распустили. Всех офицеров безопасности бросают на картошку.

Рогаченко. Ну и шуточки у вас, Александр Николаевич!

Лидия. Дитя, просто дитя, что с него возьмешь! (Смеется.)

Из кабинета деловито выходит СВИРСКИЙ.

Свирский. Почему не готовитесь к приему, что за смех? (Строгину.) Опять вы в твидовом пиджаке — тут не редакция! И в кучки не собираться, а развлекать иностранцев… тонкой шуткой, беседой… И побольше рассказывать о нашем последнем заявлении, о ходе перестройки, корректно, в эластичной форме, но в то же время с должной твердостью, чтобы это не было истолковано, как признак слабости…

Дергулин (от души). И вообще их почаще нужно мордой об стол. Тогда они нашу политику лучше понимают!

Петушков. И под водой очень важно, под водой!

Дергулин. Что под водой?!

Петушков. Под водой продолжать морду чистить, они же под воду уйдут, в мировой океан…

Свирский. Медленно перестраиваетесь, Евгений Николаевич! Сейчас нужно с акцентом на глобальные, экологические проблемы, активнее, активнее, не боясь разных там провокационных вопросов и вообще вопросов, наступательней, в духе последних решений, нового мышления…

Часы бьют два раза.

Встречать гостей! За мной, гвардейцы, полный вперед!

Все, кроме ИННЫ и ПЕТУШКОВА, выходят.

Инна. А ты что не идешь?

Петушков. Запретили… Инна, Инна, где правда? Такие мозги, такой безупречный язык, почти без акцента — и все это оскорблено, никому я не нужен, никому!

Инна. А мозги у тебя действительно светлые и не потому что МГИМО. Мы, библиотекари, вам, конечно, в свое время завидовали, на вечера рвались. Но все-таки эрудицию вам дали!

Петушков (махнув рукой). Мура!

Инна. Ну, это ты хватил! Вот и ты, хоть и со своими завихрениями, но в общем, как говорится, культурный человек!

Петушков. Думаете, я по той программе учился? Один человек умный нашелся, посоветовал, что читать. Так и читал: самиздат тамиздат…

Инна (вздохнув). Хорошо тебе, свободный ты человек!

Петушков. Любой человек свободен, Инна Ивановна. Хочешь — в президенты, хочешь — в Шлиссельбург!

Инна. Ты, кажется, Блока любишь?

Петушков (напыщенно, страстно). Я люблю вас. О, я молю вас, молчите, ради Бога, молчите, я страдаю, сердце мое исходит кровью, о, будьте моей, Инна, Инна, Инна… (Пытается ее обнять.)

Инна. Ты что, с ума сошел? Тут же люди вокруг!

Петушков. Что люди?! Что жалкий человеческий род?!

Целует ее.

Инна. Да отстань ты! (Вырывается.) Давай лучше поговорим. Вот мне Блок даже снится… вернее, его стихи. Будто сижу я в ресторане, в переполненном зале, где-то поют смычки о любви, а на мне белое платье и некто в черной огромной шляпе, с ярко-красным бантом посылает мне в бокале черную розу… Как они жили! Какой насыщенной духовной жизнью!

Голоса вдали на русском и иностранных языках.

— Рада вас видеть, господин Свирский!

— Счастлив познакомиться.

— Великолепно. Какое у вас красивое здание!

— Мы не слишком рано?

— Пожалуйста, пожалуйста, милости просим…

— Очень приятно.

— Сначала аперитивы, есть коньяк, виски, джин, анизет де рикар… вы будете с тоником?

— Прошу перейти всех к столу! За мной, дамы и господа, за мной — в столовую! Прошу!

Шум стихает.

Инна. Ничего… вернешься сюда важной шишкой, всех их разгонишь или запретишь на приемы ходить. Хорошо быть дипломатом, правда?

Петушков. О, да!

Инна. Престижно… и деньги!

Петушков. Лучше я в автосервис пойду.

Инна. Так тебе родители и разрешат.

Петушков (со злостью). Жаль, нет такой профессии — морды бить! Сломать к черту всю эту клетку, перегрызть прутья, порвать все…

Инна. Думаешь, так просто все порвать?! Я вот много раз пыталась, уходила от него с ребенком… а он уговаривал, поехали, говорит в загранку, там укрепим семью… (Вздыхает.) Укрепили… Вернулись, я опять ушла, переехала к маме. А тут ему посол по второму разу предложил. Если бы кто у меня был, с серьезными чувствами, как вот у Блока…

Петушков. Дайте я вас поцелую, я осторожно, только в щеку…

Гул голосов, смех, стук ножей и вилок. Затемнение.

Часы бьют пять раз. Свет зажигается. То же помещение, но уже после кофепития. ИННА собирает посуду.

Хозяева и гости прощаются в фойе, за сценой.

Шелестят голоса, прерываемые смехом.

— Огромное спасибо, господин Свирский!

— Как вы говорэти по-русски? Спа-си-бо, да?

— Тэкие ланхусти я ел дэсят лет назад у коруля.

— Лангусты, лангусты манифик, это просто грейт, а не лангусты.

— Это есть лангуст из ваш колхоз, лангус социалист?

ГОЛОС СВИРСКОГО: Вот накормим вас в следующий раз кашей — тогда будете шутить!

— Ха-ха-ха!

— Что есть каша? Каша не ест посошок? (Смех.)

ГОЛОС ЛИДИИ: Счастлива была познакомиться. Аншанте!

— До свиданья, до свиданья…

— На посошок? (Смех.)

ИННА берет блюдце и с силой разбивает его об пол.

Входит ПЕТУШКОВ.

Инна. Блюдце уронила… Куда ты исчез?

Петушков. Справку кропал. А теперь жажду любви.

Инна. А я тебе нравлюсь?

Петушков. Чудо!

Инна. Да брось, Саша! А если серьезно?

Петушков. Нет!

Инна. А почему?

Петушков. Мне никто не нравится. Вообще никто!

Инна. Почему? Почему?

Петушков. Скучные вы все!

Инна. Ох, господи!

Петушков (наигранно). Поехали в Париж!

Инна. Париж… Париж… Мы были проездом. Я все музеи облазила, ноги чуть не отнялись. Даже тетрадка есть, где все картины записала — какие понравились, конечно. А ты там был?

Петушков. Совсем недавно. С тайной миссией.

Инна (горячо). Слушай, Саша, скажи, а? Что за миссия? Честное слово, никому ни слова! Клянусь! А то все голову морочат: "мы собираем информацию, информируем правительство…"

Петушков. Не скажете? (Полушепотом.) Председателя сената поручили устранить. Я проник во дворец, заложил бомбу прямо в кресло, где он должен был сидеть… ясно?

Инна. И… устранил?

Петушков. Ни слова больше! Этого разговора не было!

ГОЛОСА: "До свиданья…" "До свиданья…"

Инна. Я — никому… никому!

Петушков. Один поцелуй… молю! (Уходят.)

Входит ВАЛЯ, закуривает сигарету. Входит СТРОГИН.

Строгин. Ты что?

Валя. Устала… Ничего не делала, жевала только, а устала… (Смотрит на телефон.) Звонить скоро будут. Как они там? Костик, наверное, уже выздоровел… (Смотрит на часы.)

Строгин. Позвонят, что ты нервничаешь?

Валя. Конечно, конечно, зря! (Пауза.) Противно мне от этих рож… И говорить не о чем… Почему они все со мной о музыке заговаривают? Все лезут, лезут… Ах, сейчас бы в Москву, зажечь все лампы, назвать гостей… пирог чтобы мама испекла…

Строгин. Заняться тебе чем-то нужно.

Валя. Хватит с меня самодеятельности. Не хочу. Не хочу трудиться. Ни уборщицей, ни клерком в "Интуристе". Почему обязательно нужно работать?

Строгин (с улыбкой). Чтобы быть сытым.

Валя. Слушай, Строгин, попросись обратно, не могу я тут, ничего мне не нужно…

Строгин. Валя, а на что там будем жить?

Валя. Не в деньгах счастье… Подумай о Костике… как он без нас? Сейчас этот рок, наркоманы! Давай уедем! Только попросим разрешения, в Париж съездим — и все!

Строгин. Петушков на днях в Париже самовольно был.

Валя. Какая прелесть! Слушай, давай и мы…

Строгин. Нельзя.

Валя. Почему все у нас нельзя?

Строгин. Пока правового государства нет — нельзя!

Входят СВИРСКИЙ, РОГАЧЕНКО, ДЕРГУЛИН, ЛИДИЯ. Все несколько разгорячены после приема.

Свирский. Что ж, вроде ленч прошел хорошо, отлично! Заявление по разоружению разъяснили, об обмене журналистов договорились… хорошо! По чашечке кофе?

Лидия. А что скажет княгиня Нина Павловна, супруга ваша?

Свирский. Княгиня в Москву собирается, экипировку для внуков ищет, соски! Опять один останусь… А я привык. Человек я неприхотливый, яичницей легко обхожусь, стираю прилично. (Вздохнув, садится.) Редко мы встречаемся. Работаем в одном посольстве по нескольку лет, а далеки друг от друга и знать друг друга не хотим! Странное дело: много было у меня друзей в посольстве, а приедешь в Москву, все распадается, ничего не остается, телефонный звонок к празднику — и все!

Дергулин (задумчиво). Когда вернемся, надо всем вместе в дом отдыха поехать. Эх, какие дома отдыха сейчас стали строить! Номера удобные, а в фойе клетки с попугаями стоят. Буфет без наценки!

Свирский. Да разве в этом дело? Нет, совсем не так мы жили после войны… были, как говорится, полны сил и надежд. Больших надежд… А жизнь ломала нас, ломала… и прошла! (Вздыхает.)

Дергулин. Проще на все нужно смотреть и вообще жить проще. Вот у меня жена дома всю квартиру деревом отделала, гарнитуры там разные, аквариум… а я не люблю все это! (Смеется.) Не люблю — и все тут! Приятель придет, сядем на кухоньке, селедочка с картошкой в мундире, салатик, колбаса любительская, дрянь, скажете, а я люблю, с детства привык… С детства!

Входят ИННА и РЫЖИКОВ с подносами.

Свирский. Хорошо прием прошел, спасибо… Садитесь, Игнатий Петрович, как говорится, расслабимся.

Рыжиков (хмуро). У меня там дел гора… (Ставит поднос.)

Свирский. Да садитесь, садитесь! Что с вами? Устали?

Рыжиков. Да так… (Стоит.)

Свирский. Ну что вы стоите? Чем-то недовольны? Говорите, тут все свои, у нас один коллектив.

Рыжиков (возбужденно). А что говорить, Виктор Сергеевич, что говорить-то? Разве это дело? Я начинаю разливать, а Петр Васильевич отбирает бутылку — и сам! Что же это такое? И с кофе та же история! Есть же порядок!

Строгин. Да ладно, Игнат Петрович, у нас же не Таврический дворец! Зачем формальности?

Рыжиков. Выходит, извиняюсь, мы и не нужны в вашем высоком обществе? Вроде бы и не при деле… Извиняюсь, что я так прямо говорю, я, конечно, маленький человек, но мы же с вами в одной партии!

Строгин. Уж я и соседу рюмку налить не могу?

Рыжиков. Не можете! Не положено! Свою работу делайте, а за это мы отвечаем! И не надо оригинальничать! Вот вы от представительских ботинок отказались — просто старый большевик, — а ведь существует порядок! Порядок!

Рогаченко. Но мин херц, вы, когда разливаете, иногда руками прямо у носа крутите…

Рыжиков. Ах, вот в чем дело! Руки наши не нравятся! Ни-

чего не поделаешь, терпите наши трудовые руки! А если честно все говорить… я, конечно, дипломатов уважаю, даже очень… понимаю, что это… на линии огня, но о скатерть же руки вытирать нельзя! Я по именам называть не буду, хотя список имею!

Строгин. Я о волосы руки вытираю, Игнат Петрович!

Рыжиков. Шутки я понимаю, сам люблю шутить, но посол никогда бы этого не допустил! Разливать самому, да еще в присутствии иностранцев. Что они теперь о нас подумают! (Садится.)

СТРОГИН отходит покурить к окну. ИННА подходит к СТРОГИНУ.

Инна. Можно сигарету?

Строгин. Вы же не курите.

Инна. Вы не обиделись на Игната? Как ваш велосипед?

Строгин. Гоняю.

Инна. Если хотите, по утрам вместе можем ездить.

Строгин. Да Валю утром не поднимешь.

Инна. А у меня Игнат наоборот — уже в шесть утра на рынке, продукты закупает… Это только кажется, что прием — это просто, тут столько работы… А цветы вы любите? Поедете с нами на выставку тюльпанов? Я с вами поговорить хотела.

Строгин. О чем?

Инна. Об очень важном. Скажите, вам кого-нибудь было жалко?

Строгин. Не понял.

Инна. Ну, раздавленных жучков… выловленных рыб, когда они ртом воздух ловят? "И мир опять предстанет странным, закутанным в ночной туман…"

Строгин. Что это вы вдруг?

Инна. Да так… Вот жизнь тянется, тянется… и вдруг: "И мир опять предстанет странным, закутанным в ночной туман!" (Включает магнитофон.) Леонид Иванович, я вас приглашаю!

Танцует с РОГАЧЕНКО.

Лидия (присоединяясь). Можно к вам? (Танцует.) Не помешаю?

Инна. Ты что? Ревнуешь? (Смеется.)

Лидия. Его-то? Хочешь, подарю это сокровище?

Инна. Подари!

Лидия. Кому он нужен? (Отходит к Вале.) Пошли?

Валя. Что же они не звонят?

Лидия (танцуя с ней). Эх, рвешься в Москву… а зачем? Вот живем мы здесь, мечтаем о будущем… Разве это жизнь? А вернешься — и что? Приходишь с работы, как зачумелая, с кошелками, — и плюх на диван! Щелк — включила ящик. Щелк — выключила, и с любимым в койку! А с утра все сна-чала! Зачем тогда эти шмотки? Валька, давай соберемся и махнем на Кавказ с хахалями! (Поет басом.) "Как же это было, как же это было…"

Появляется ПЕТУШКОВ с гитарой.

Петушков. Можно войти нижнему чину? (Поет.)

И где-нибудь в далеком Рейкьявике Сидит питомец МГИМО, всех умней. И песни напевает, и матом обучает Ругаться белых медведей!

Ах, что за чудо! Ругаться белых медведей!

Дергулин. Эх, Сольферино, все играешь, жизни совсем не знаешь, а по земле ножками нужно ходить, ножками!

Петушков. Родитель любит на сей счет выступать: "О чем ты думаешь? Гайдар в шестнадцать полком командовал!" Выступит — и слиняет на своем катафалке.

Свирский. Пусть играет! И вообще вам жениться надо. Женитесь и приедете сюда к нам…

Петушков. Найдите мне жену из хорошей семьи, Виктор Сергеевич! Будем вдвоем людей пугать! (Делает страшное лицо.) У-у-у! Дайте жену Александру Петушкову, бакалавру международных лженаук!

Валя. Не женитесь, Сашенька! Главное — за здоровьем смотрите, а то вы даже в холод без пальто ходите!

Рогаченко. Милорд, сыграйте мою любимую!

Петушков. Слушаюсь, ваша честь! (поет.) "Не падайте духом, поручик Голицын, корнет Оболенский, налейте вина!" А знаете, почему она вам так нравится?

Рогаченко. Почему же, милорд?

Петушков. Потому что… (поет.) "Мы все проиграли и все потеряли"… Кончилась ваша эпоха, господа!

Рогаченко. Моя? (Смеется). Только начинается.

Петушков. Как бы вам в Париже не оказаться таксистом. Свирский. Ну, хватит! Садитесь! У всех налито?

Все присаживаются к столу.

Я не буду оригинальничать, давайте поднимем бокалы за нашу страну, за всех наших родных и друзей, которые там.

Рогаченко. За родину в самом высоком смысле этого слова.

Инна. А можно мне? Я говорить, конечно, не умею, вы меня простите. Я маму вспомнила… (Волнуется.) Умирала она долго… и уже почти… говорит; мне: "Ты, дочка, не плачь, мать у тебя останется. Это твоя родина". Вот так…

Свирский. Как хорошо, какие все же у нас люди… (Расчувствовавшись, целует Инну в щеку.)

Все пьют, кроме ПЕТУШКОВА.

Дергулин. Ты что не пьешь-то? Не любишь что ли родину?

Петушков. Нет.

Дергулин. Послушайте, что он говорит! Родину не любит! Дай я тебе закуски положу, а ты выпей!

Рогаченко. И все-таки мне не ясно ваше кредо, Александр Николаевич.

Петушков. Кредо? Нет креда! Это ваш удел — любить! Особенно, когда приедете в отпуск… прошвырнуться на своем "фордике" по родной Новгородчине. Только ветчинки особой отсюда захватите, а то от кильки в томате живот прошибет… Впрочем, и кильки уже нет! Вы многих посадили, когда в КГБ работали?

Рогаченко. Я в "ящике" работал. А родину нужно любить! Гордиться ею.

Петушков, (яростно). Неужели вы ничего не понимаете? Неужели вам не стыдно?

Пауза.

Рыжиков. А я с ним согласен. Много, слишком много говорят у нас о родине. А делают мало.

Рогаченко (дав волю раздражению). Какое тонкое замечание, мин херц!

Рыжиков. Вы меня "мин херцем" не называйте, у меня имя есть… Простые люди, между прочим, о родине много не говорят.

Рогаченко. Это вы себя к простым людям относите, мин херц?

Рыжиков. А кто же я еще? Я ведь не дипломат, техникум закончил, потом заочно доучивался. Я в деревне родился и землю люблю.

Рогаченко. Землю, значит, любите? А кем вы раньше работали? До счастливой встречи с послом?

Рыжиков. Заместителем начальника цеха. А что?

Рогаченко (зло). Зачем же вы за границу подались, борец за идеалы? Родина-мать позвала? Поднимали бы свое производство, выдавали бы на-гора!

Рыжиков (вспыхнув). Вы на меня не кричите!

Рогаченко (потеряв контроль). Вас просто зависть гложет! Держитесь вы за это место, зубами в него вцепились… и всех вокруг ненавидите! А тут есть люди поумнее вас, и много языков знают, и опыт, и патриоты, между прочим, не меньше вас…

Свирский (твердо). Прекратите, Леонид Иванович!

Рогаченко (захлебываясь от ярости). А что это за подковырки? Сам годами бегает в роли ключника, жену-библиотекаря заставляет копаться… черт знает в чем…

ПЕТУШКОВ встает, берет РОГАЧЕНКО за лацканы пиджака и с силой поднимает с дивана. Напряженная пауза. Телефонный звонок. ВАЛЯ хватает трубку.

Валя (в трубку). Алло, алло! Йес, Москоу! Москва? Москва? Да, да, мамочка, это я! Ты здорова? Как нога? Ты ходила на процедуры? (Слушает.) Хорошо, очень хорошо, все прекрасно, просто изумительно! Я говорю: пре-красно! Погода дивная. Хожу в бассейн, делаю зарядку… Алло! Алло! Почему прервали?!

Петушков (отпустив Рогаченко). Извините, Леонид Иванович! (Весело) Товарищи, поехали все на один вечер в Париж! (Поет.)

В Париже танки, в Париже танки,

И вот уж в Сене тонут янки.

Кругом растут грибы-поганки

И в атмосферу валит дым!"

Занавес

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Там же через месяц. Некоторые изменения в интерьере: бронзовая женщина с пепельницей покинула гостиную, два пейзажа перекочевали из гостиной в кабинет и из кабинета исчез бар. Перед посольством проходит митинг: гул голосов, выкрики, скандирование лозунгов. ПЕТУШКОВ, задрав ноги, сидит на диване. ИННА орудует тряпкой.

Инна (кивая на окно). И когда это все кончится? Чего им надо? В магазин не выйдешь…

Петушков. Кто-то еще у нас в тюрьме сидит. Они кричат, что зря. Почти всех выпустили, а этот все сидит? Почему он сидит, Инна?

Инна. Что я тебе отвечу? Наверное, потому что не народ это решает.

Петушков. А почему не народ?

Инна. Почему, почему… Почему тебя сюда прислали? Почему не в армию? Кто так решил?

Петушков (встает с дивана). А может, я верующий? Может, я не могу убивать? (Целует ее.)

Инна. Никогда ты серьезно не говоришь… Ах, как жаль, что я старше тебя…

Петушков. Слушай, давай задушим Игната, зароем тело в саду…

Инна (смеясь). Ты еще совсем дурачок. А ты знаешь, ты мне действительно нравишься… чуть-чуть, капельку. Даже мужа один раз Сашей назвала…

Петушков. Что вы делаете, донна Ин-на? Донна Ин-на, сладко ль спать в могиле, сладко ль видеть неземные сны?

Инна. А я тебе совсем не нравлюсь?

Петушков. Какой негодяй это сказал? Кто посмел? Вы — божество, вы — вдохновенье, и смех… и слезы!

Инна. Неужели свою бывшую жену любишь? Она тебя предала, а ты…

Петушков. Что можно требовать от слабой женщины? Интриги, мой друг, интриги…

Инна. Чудак ты, Саша! Завтра поедем опять на выставку?

Петушков. Обязательно.

Инна. Не боишься?

Петушков. Знаешь, как обманывали мужей в "Декамероне"? На каждом углу. На то и мужья, чтобы их обманывали.

Инна. Авантюристы мы, да? Ты даже не подозреваешь, какая я хитрая! (Показывает.) Ах, какой вы умный, Леонид Иванович, вы самый умный дипломат! А вы, Петр Васильевич, мне очень нравитесь. Вы самый красивый мужчина! Саша, скажи, почему все мужчины такие дураки? Игнат иногда ворчит: мол, я кокетничаю. А я ему: я всех люблю, дорогой Игнат, и больше всего посла. Жаль, что он не вернется, сукин сын… А вообще скучно все. (Вздыхает.) Неужели вот так у меня и вся жизнь пройдет?

Петушков. Если не нравится — бросай, сожги все, разбей, начни новую жизнь!

Инна. Я и собираюсь. Не веришь?

Петушков. Я вот после всей истории ушел из дома, у друга поселился.

Инна. Да брось ты! Куда ты от родителей денешься?

Петушков. Не выношу их. Мать пристает, крыльями машет, как курица, все накормить хочет или укутать… А отец… Противно все…

Инна. Какой ты маленький! (Обнимает его.)

Входит РЫЖИКОВ.

Петушков. Здравствуйте, Игнат Петрович!

Инна. Где ты ходишь, Игнат? Мы же, кажется, в город собирались? Я тебя ищу, ищу…

Рыжиков. Куда сейчас выйдешь? Подожди, пока закончат.

Инна. Я пойду собираться. Сашенька, ты в гости к нам приходи. Вот Игнат Петрович давно гостей собрать хочет… Ариведерчи! (Уходит.)

Рыжиков. Любит она пошутить… Не в смысле гостей, а вообще. Я все с вами поговорить хотел.

Петушков. Все со мной хотят поговорить. Говорите, Игнат Петрович!

Рыжиков. Да я даже не поговорить, а объяснить хотел… Тогда помните, Рогаченко на меня накинулся… мол, я за длинным рублем сюда подался и чуть ли не на принципы наплевал…

Петушков. А почему бы и не наплевать, Игнат Петрович? Если принципы мешают зарабатывать…

Рыжиков. Вы все шутите, а ведь такое было… сражение целое. Ведь у меня изобретения были, а директор — против, за горло взял и ни в какую! Я хочу внедрять, а он меня по рукам, настроил всю парторганизацию. Что мне оставалось делать? Я и ушел с завода, случай подвернулся и ушел! А Рогаченко оскорбляет меня и вообще… ситуация! Хотел с вами посоветоваться в этой связи.

Петушков. А я с вами хотел посоветоваться.

Рыжиков. Со мной? О чем?

Петушков. Жена ваша больно красива, Игнатий Петрович.

Рыжиков. У вас вот будет жена, тоже будет красивая.

Петушков. Трудно, наверное, жить с красивой женой?

Рыжиков. Вы все комплименты, а у нее — ребенок, семья! Это она все пыжится, а на самом деле нервы у нее плохие, иногда целый день читает, не разговаривает даже. Я вот ей ожерелье подарил, клубнику каждый день покупаю — а не помогает. Нервы! Вы вот насчет Москвы, а у меня серьезный разговор… Раньше посол был, он меня понимал, а теперь, сами знаете… вряд ли продлят мне командировку… Свирский не хочет.

Петушков. Конечно, не продлят. С мясом надо поаккуратнее.

Рыжиков. С каким мясом? О чем вы?

Петушков. Мяса много на приемы накупаете. Говорят, что вы на этом мясе и живете. А свои нужно тратить, свои!

Рыжиков. Это что? Официально? Да чепуха это!

Петушков. Все об этом говорят, Игнат Петрович! И все потому, что не делитесь! Вот мне хотя бы за все это время вы шмот мяса дали?

Рыжиков. Что-то я не пойму, Александр Николаевич! Как посол говорил, так я и делал. Он сам всегда меню утверждал. Но я не об этом, подумаешь, мясо, если вы серьезно, я вам могу каждый день жарить… тут поважней дело… командировку нужно продлить…

Петушков. Да зачем продлевать, если изобретения ждут?

Рыжиков. Александр Николаевич, это очень серьезно… мне же дачу надо достроить… сыну от первого брака кооператив, отец у меня при смерти, войдите в положение. Когда я еще поеду? Это, извиняюсь, лебединая песня.

Петушков. Что я могу, Игнат Петрович? Я бы вас вообще оставил тут навечно, сделал бы министром подвязки у короля. Стерегли бы подвязку королевы!

Рыжиков. А вы отцу своему не можете написать?

Петушков. А вы серьезный человек, Игнат Петрович! Сколько?

Рыжиков. В каком смысле?

Петушков. В самом прямом.

Рыжиков. Я уж не знаю, что вам нужно, Александр Николаевич. Вы же, так сказать, оттуда (показывает вверх). У меня брат в Госснабе работает, я могу стройматериалы… если нужен подарок, я часы видел английские, из бронзы, в общем я в долгу не останусь, не такой я человек. Если вы не шутите.

Петушков. Подарите мне Инну, Игнат Петрович! Всю жизнь буду вам благодарен. И папе напишу, чтобы назначил вас послом.

Рыжиков (с волнением, даже с надрывом). Я ведь серьезно, я прошу вас, Александр Николаевич, я очень прошу вас, у меня другого выхода нет. Я ведь понимаю, что унижаюсь, но надо… обстоятельства! Помогите, ради Бога, помогите! Все, что угодно для вас сделаю, помогите! Хотите, на колени встану?

Входят СВИРСКИЙ и СТРОГИН. За окном слышен хор голосов.

Свирский. Посольство — в осаде, а вы здесь прохлаждаетесь? (Рыжикову.) Найдите мне Дергулина. (Петушкову.) А вы здесь подождите!

РЫЖИКОВ уходит. СТРОГИН и СВИРСКИЙ проходят в кабинет.

Как будто мы его посадили! А ведь тут и рабочие, и студенты! Вот что делает буржуазная пропаганда!

Строгин. Почему нам не сообщают, кто сидит?

Свирский. Вы уж совсем в розовых очках… перестройки. Но хватит об этом. Надо написать характеристику на Петушкова. Подготовите?

Строгин. Что-нибудь напишу.

Свирский. Что-нибудь не надо. Напишите… соответственно, на листочек, не больше.

Пауза.

Вы не согласны?

Строгин. Работает он плохо, Виктор Сергеевич.

Свирский. Но парень-то хороший!

Строгин. Хороший.

Свирский. А нам хорошие люди нужны, остальное приложится.

Строгин. Характер у него трудный.

Свирский. Да уж!.. Нина Павловна как-то к нему обратилась, еще перед отъездом. "Сашенька, — говорит, — помогите мне соски для внука подобрать, у вас уже опыт есть…" А он: "Занят я, Нина Павловна, вы, говорит, мужа возьмите вместо толмача, только смотрите, чтобы вам вместо соски коляску не всучили — понимают его плохо!" Я, конечно, язык после войны учил, сами знаете… Напишете?

Строгин. Не лежит душа.

Свирский. Не лежит душа… А сами, небось, думаете: сына дружка тянет Свирский!

Строгин. Не обязательно дружка.

Свирский. Но ведь его отец у нас не работает! Он же там! (Указывает наверх.) Я его и не знаю лично.

Строгин. Что же вы так стараетесь?

Свирский. Но ведь его не случайно сюда к нам на стажировку прислали! Не все же так просто! Как же мы его рекомендовать не будем? (Возбужденно.) Петр Васильевич, да вы оглянитесь вокруг! Да если покопаться, мы обложены зятьями, внуками, сыновьями от первого брака! Ведь наш Петушков по сравнению с ними Сократ! Он мне недавно главы из Соловьева пересказывал — театр!

Строгин. Да он мне самому нравится…

Свирский. Разве мы думали, когда в коммуналках, полуголодные жили, во что все это вырастет? Мы за идеи боролись, за новое общество и вдруг навалилось: номенклатуры, сауны! Вот у меня два костюма — и больше мне не надо! Зачем нам неприятности, Петр Васильевич? Особенно сейчас, когда решается вопрос о новом после… Я — за перестройку, за честность, за принципиальность, но все надо проводить умно! Эластично! А вдруг все лопнет?

Строгин. Этого не может быть!

Свирский. Только мертвые не возвращаются. Скажут: назад! И побежим назад, еще "ура-ура" будем кричать! Думаете, я не хочу своей стране счастья? За что же я воевал? Просто огромен весь аппарат и шутки с ним плохи!

Пауза. Гул за окном нарастает.

Строгин (кивнув за окно). Может, поговорить с ними?

Свирский. И так все ясно… Да они и слушать не захотят, запустят помидором — и весь разговор! Думаете, боюсь? Посмотрели бы вы, как лейтенант Свирский солдат в атаку поднимал! Разные это вещи — тут помидор по лицу течет, фотографы… и начальство в Москве развернет газеты…

Входит ДЕРГУЛИН.

(твердо.) Вы что-нибудь насчет демонстрации сделайте! Что мы, зря угощаем водкой полицию?

Дергулин. Они говорят, что не могут, у них закон… (Достает счет.) Пожалуйста, подпишите счет за зубы, Виктор Сергеевич.

Свирский (рассматривает счет). Что это вы так много на лечение истратили?

Дергулин. Болят! Я же не специально дыры в них делаю!

Свирский (подписывая счет). Надо в отпуске зубы лечить, а не валюту здесь тратить! И так почти полсметы на зубы уходит. Хитрый пошел народ, пользуется бесплатной советской медициной.

Входит ПЕТУШКОВ.

Дергулин. У меня все законно, я же новые не вставлял, только лечил.

Свирский (Петушкову). Кто вас звал? Я сказал: подождите!

Петушков. Я явился с прошением об отставке.

Свирский. Какой отставки? Это еще что такое? Почему?

Петушков. По болезни ума и души.

Свирский. Да вы что? Что с вами происходит?

Петушков. Хочу срочно возвратиться в родные пенаты.

Свирский. Очень интересно — пенаты! Вот тебе и молодой кадр. Работал, работал, и вдруг… пенаты! Вот сейчас все газеты стали писать: отечество, отечество… Значит, не хотите служить родному отечеству?

Петушков. "Отечество почти я ненавидел, но я вчера Голицыну увидел и примирен с отечеством своим…"

Свирский. Это что еще за ерунда?

Петушков. Пушкин. Александр Сергеевич.

Свирский. Что с вами, Александр Николаевич? Может, вам взять несколько деньков? Отдохнуть?

Петушков. Я в Париж хочу…

Свирский. В Париж… За это такое вставят!

Петушков. Главное, мозги вставить, (Смотрит на Дергу-лина.) Или новые зубы.

Дергулин. Какие зубы? Что ты болтаешь? Да не вставлял я ничего, только лечил! (Показывает зубы.) Смотрите!

Свирский. Хватит со своими зубами! Вы о демонстрации думайте!

Петушков. Вот-вот, я то же самое говорю! Где слезоточивый газ, пластиковые пули, водометы?

Дергулин. Ну и болтун ты! Разрешили критику — и сразу болтуны! Критика ведь должна быть с умом! О государстве нужно думать! А иначе это кому выгодно? Им! Врагам, значит.

Петушков. Выколоть им глаза… четвертовать!

Строгин. Александр Николаевич, вы в кабинете Временного Поверенного.

Петушков. Вы любите крыс, Евгений Николаевич?

Дергулин. Отстань от меня!

Петушков. А кого вы любите?

Дергулин. Кого, кого… детей своих люблю!

Петушков. Счастливые ребята, завидую им! Такой папа… любит, защищает… нападает… просто не папа, а живой щит и меч!

Дергулин. Ты поменьше выражайся… во всяком случае в институт они поступили без папы… не то, что некоторые. Паровозы будут делать!

Петушков. Удар в сердце! А женщин не любите?

Дергулин. Дурак ты, что ли?

Петушков. Знаете ли вы, что такое шум и ярость, кипящие котлы ада, измена, клевета, холодные стволы пистолетов?

Дергулин. Ты закончил?

Петушков (распахивает окно, кричит). Лонг лив фридом! Да здравствует свобода!

Врывается гул улицы.

Строгин. Да вы что, Саша?!

Дергулин (поспешно закрывая окно). Дураков много развелось, дураков и крикунов! С крикунами особенно сложно, потому что они ничего не понимают!

Петушков. Хорошо, что вам все ясно. Скажите, а что с душой будете делать?

Дергулин. Ну просто, как банный лист… Какой душой?

Петушков. Я ведь тоже хочу увидеть небо в алмазах… Я бы вас повесил, Евгений Николаевич!

Дергулин. Что?!

Петушков. Повесил бы на Доску почета. Почему на заводах есть доски, а у нас нет?

Дергулин. Ты хоть на заводе раз был? Я там пять лет ухлопал.

Петушков. Паровозы делали, да? Твердокаменные, морально-устойчивые, идейно-выдержанные…

Дергулин (выйдя из себя). Трудиться тебя надо заставить. Трудиться! Труд украшает человека, труд даже обезьяну в человека превратил…

В гостиную входят ВАЛЯ и ЛИДИЯ, заглядывают в кабинет.

Свирский (кричит). Прекратить! И вы, Дергулин, тоже! Нашли время! Немедленно звоните в полицию… скажите, что мы протестуем! Протестуем! (Возбужденно.) Что вы без спросу заходите? Тут не проходной двор! Закрыть дверь! Все отсюда! Все! Мне работать надо.

ПЕТУШКОВ уходит. ДЕРГУЛИН следует за ним. СТРОГИН выходит из кабинета в гостиную. Его перехватывает ВАЛЯ.

Валя. Куда, куда ты? (Волнуясь.) Помнишь, когда ты за Костиком в детский сад не успевал, в редакции задерживался? И я верила тогда каждому твоему слову… я не могла представить…

Лидия. Я пойду.

Валя (удерживая Лидию). Обожди. Я, дура, все бросила… все-таки выступала, цветы были, аплодисменты. Все бросила и умчалась! Зачем? Скажи, Строгин, зачем? Чтобы ты, наконец, нашел себя! Дура! Так мне и надо! Не уходи, Лида!

Лидия. Вы уж сами выясняйте…

Строгин. В чем дело? Валя, в чем дело?

Валя. Ты сама святая простота, Строгин! Еще в позу стань, обидься! Что ты глаза отводишь?

Строгин. Я ничего не понимаю.

Валя. Скажи ему, Лида, скажи, а то мне он не поверит. Разжалобит, уговорит… (Всхлипывает.) Все моей добротой пользуются…

Лидия. Говорят, в общем, роман жуткий…

Строгин. С кем?

Валя. Откуда ему знать? Он же весь — в высоких материях…

Лидия. Да она сама об этом на каждом углу трезвонит. Мол, роман… и все очень серьезно…

Строгин. Кто трезвонит?

Валя. А та, с которой ты на велосипеде катаешься!

Лидия. Вас видели вдвоем, субчиков!

Валя. Я велосипед сегодня осмотрела — прямо на руле ее волосы!

Строгин. Это ты, Лида, на хвосте принесла?

Лидия. Аккуратней на поворотах! Ты меньше катайся, шины изотрешь!

Валя. Велосипеды купил… Валечка… будем кататься, это очень помогает, будем укреплять здоровье! Укрепили! Что ты в ней нашел хорошего? Блока читает! Один стих выучила — и читает!

Строгин. Все это — ложь!

Лидия. Она сама говорит, что катаетесь…

Валя. Думаешь, он сознается?

Строгин. Ложь все это! Сплетни!

Входит ИННА, за ней — РЫЖИКОВ.

Инна. Салют!

Лидия. Приветик, красавица! Куда собралась?

Инна. А что вы не здороваетесь, Петр Васильевич? Вы всегда такой вежливый…

Строгин. Мы же виделись. Здравствуйте.

Инна. Вы сегодня прекрасно выглядите. А я вам "Новый мир" отложила. Очередной номер. Я уже устала читать, пишут все и пишут. Только волнуют.

Строгин. Спасибо за журнал.

Инна. Как, Валюша, на новой работе? Привыкаешь?

Валя. Работа как работа.

Инна. Не горюй! (Про себя.) "И мир опять предстанет странным, закутанным в ночной туман…"

Лидия. Да, тумана много…

Инна. Ты о чем?

Лидия. О том.

Инна. Намеки, упреки, подозренья… А ведь нужно жить дружно, как учит кот Леопольд. Разве не так?

Пауза.

Зачем, Игнат, ты эту даму с пепельницей убрал?

Рыжиков. Да Свирский сказал… Кич, говорит, кич! Послу — не кич, а ему, видите, ли, кич!

Инна. Валюша, Петр Васильевич, приходите к нам в гости. Вот Игнат баранью ногу запек… Потанцуем… Так придете?

Строгин. Спасибо.

Инна. Да или нет?

Рыжиков. Приходите, давайте жить дружно, по-человечески жить. На выставку тюльпанов поедем, я сам автобус поведу… возьмем детей, еды всякой, мяч с сеткой, удочки…

Валя. Петя, у тебя нет анальгина?

СТРОГИН достает из кармана таблетки, наливает воды.

ВАЛЯ пьет. Все с интересом смотрят.

Рыжиков. Послушайте, приходите все к нам. Такая нога вышла… с чесноком, даже послу такую не запекал! Корочка хрустящая, золотистая, а пахнет… Приходите, а? Ведь все мы люди, все мы человеки… давайте жить счастливо! Как у поэта: "Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, друзья!" Так придете? (Приглашающе смотрит на всех.) Красным вином поливал французским… как оно? Нюи Сент Жорж, ночи святого Георга… любимое посла! Так возьмемся за руки?

Инна (закуривает). Как возьмемся мы все за руки, как возьмемся за баранью ногу… (Грубо.) А вообще, пожалуйста, идите отсюда, мне убираться надо! Что, у вас дел других нет? Ну-ка, давайте, давайте! И ты, Игнат, катись к себе на кухню!

ВАЛЯ гордо выходит, ЛИДИЯ — за ней. СТРОГИН — в кабинет СВИРСКОГО. РЫЖИКОВ — в другую дверь.

ИННА отходит к окну. Появляется РОГАЧЕНКО.

Рогаченко. Так как же насчет тюльпанов, миледи?

Инна. Ах, это вы… С вами хоть на край света.

Рогаченко. А потом под монастырь подведете?

Инна. Что же вы тогда предлагаете?

Рогаченко. Как говорится, зондирую. (Многозначительно.) Я понимаю, что вы очень заняты.

Инна. Ради вас я готова бросить все. (С улыбкой.) Даже швабру.

Рогаченко. Ого! А вы колючая! Но будьте осторожны: когда слухи стареют, они становятся мифами. И портят жизнь. Я — о велосипедах.

Инна. Чего мне бояться? Меня Игнат всегда защитит.

Рогаченко (многозначительно), Игнат?

Инна. Или вы.

Рогаченко. Как это понимать?

Инна. Помните, когда мы вместе тюльпаны рвали, вы обещали?

Рогаченко (удивленно). Какие тюльпаны?!

Инна. Что вы нервничаете?

Рогаченко. Но мы там не были! Мы не могли рвать!

Инна. Вы так думаете? А я думаю иначе…

Рогаченко. Шери, меня так просто на пушку не возьмешь…

Инна (с улыбкой). Я вас обожаю. Никому ни слова! До встречи в полночь! (Уходит.)

Пожав плечами, РОГАЧЕНКО открывает дверь кабинета, видит там СТРОГИНА, закрывает дверь.

СВИРСКИЙ замечает его, выходит.

Свирский. Вы что, Леонид Иванович? Как будто в чужой дом вошли.

Рогаченко. Вы же заняты, работаете.

Свирский. Что за церемонии? Раньше этого не было.

Рогаченко. Что вы, что вы! Я просто не хотел мешать.

Свирский. Может, вы на меня за что-то обиделись? Вроде я ничего вам особенного не говорил. Критиковал, конечно, как и всех… надо больше вам работать с иностранцами.

Рогаченко. Я как раз из парламента.

СВИРСКИЙ увлекает РОГАЧЕНКО в кабинет.

Наши идеи по разоружению возможно, поддержат.

Свирский. Неужели поддержат? Не затянут ли в капкан под соусом перестройки? Строили-строили социализм, а теперь, оказывается, все перестраивать надо. Ради чего же мы жизни свои отдали? Чему служили?

Строгин. Маркс не предвидел ядерного оружия…

Свирский (передавая бумагу Рогаченко). Завизируйте наш коллективный труд с Петром Васильевичем… Но все равно основной закон капитализма жив, его никто не отменял, правда?

Рогаченко (прочитав). Я не буду визировать.

Свирский. Это же Петушков! Почему? Все законно! Отец его у нас не работает.

Рогаченко. Я против отца ничего не имею. А его поведение?

Свирский. Не будем из мухи делать слона. Я вот во время войны в Праге на памятник залез, стихи оттуда читал, по тем временам — криминал.

В гости иную входит ЛИДИЯ, идет по залу.

Лидия (громко). Демонстрация окончилась, по домам!

Заглядывает в кабинет, на нее не обращают внимания.

Рогаченко. Мне кажется, что он нам не подходит. Ему в рок-группе на барабане стучать.

Свирский. Он же еще совсем юный… Не ожидал от вас… вы вроде всегда навстречу мне шли.

Рогаченко. Существуют и принципы, Виктор Сергеевич.

Свирский. Что-то вы карты не раскрываете… Что случилось? Это ведь не так просто. Что есть она, ваша козырная карта? Узнали, кто назначен сюда послом?

Рогаченко. Я уверен, что утвердят вас. Дело в принципиальности, как учит нас партия. Точнее, правительство.

Лидия. За что ты на него озлился?

Рогаченко (заметив Лидию). А ты зачем тут? Тебе здесь нечего делать!

Лидия. Какой принципиальный выискался! И еще кричит!

Рогаченко. Я не кричу. Иди домой!

Лидия. Выгоняешь? Что я, служанка твоя? Или крепостная? Ты что людей грязью мажешь? Что он тебе сделал?

Рогаченко (кричит). Замолчи! Или я уйду (идет к выходу).

Лидия (свирепея). Ты не уходи, ты в глаза посмотри, сними очки свои темные! Что? Испугался? Расскажи, как ты всех ненавидишь… ты и меня ненавидишь, убил бы если мог! Может, на выставку тюльпанов поедем?

Рогаченко. Но, товарищи, успокойте ее! Как тебе не стыдно! Какие там еще тюльпаны?

Лидия. Думаешь, купил меня и теперь издеваться можно? Принципиальный! Подвалил ко мне на почтамте в Ялте: "Хотите за границу поехать? Оформим брак!" Думаешь, купил? Как ежа на базаре?! А я красивая была, не какая-нибудь чувырла, я девушкой была!

Рогаченко. Девушка… да ты…

Лидия. Что мне от твоих заграниц? От твоих шмоток? Разве я живу? (Срывает с себя драгоценности, бросает в лицо Рогаченко.) Вот, вот, вот! Подавись! Раньше я танцевать любила, петь… я ребенка хотела… (Кидается на Рогаченко в истерике.)

Рогаченко (удерживая ее). Лида, Лида, ты хоть жизнь нашу пощади… что ты говоришь? Ведь любили друг друга, верили… интересно нам было… а если ребенка нет… ведь нет счастливых семей, мы разберемся, успокойся, Лида!

ЛИДИЯ вырывается и выбегает из кабинета, чуть не столкнувшись с ДЕРГУЛИНЫМ. РОГАЧЕНКО поднимает с пола драгоценности, прячет в карман.

Дергулин (взволнованно). Виктор Сергеевич, он руку пожал!

Свирский. Какую руку? Кому?

Дергулин. Лидерам демонстрации. Подошел и пожал. И они ушли. (Смеется.)

Пауза.

Петицию сунули! В прошлом году они, собаки, тоже во двор петицию подбросили. Посол и говорит дворнику: "Давай, Вася, не подкачай!" А Вася — он раньше штангистом был — метлой раз-два, раз-два — и вымел за ворота… прямо в лужу! (Смеется.) Красиво!

Появляется ПЕТУШКОВ, с петицией в руках.

Петушков. Блокада снята, народ празднует победу, узники могут выйти на волю! Вот петиция!

Свирский (резко). Что вы наделали?

Петушков. Как что? Принял петицию, изысканно поблагодарил, обещал довести до сведения, пожелал здоровья, счастья, успехов в работе!

Свирский. И вы считаете это нормальным? Может, это уголовник сидит? Убийца! Власовец! Кто вам дал разрешение?! (Пьет воду.)

Рогаченко. Дело тут не только в разрешении, но и в принципе. С кем вы братаетесь? Это же антисоветчики!

Петушков (вспыхнув). Ах, вот как… Значит, выходит й я… А вы?

Рогаченко. Что, я?

Петушков. Вы-то кем себя считаете?

Рогаченко. Я говорю с вами, как обыкновенный советский человек. Они тут шабаш устроили, а вы…

Петушков. Простой советский резидент? А я думал, что вы всего лишь из породы рептилий!

Дергулин. Реп-тилий? Это попугаи, что ли?

Рогаченко. Виктор Сергеевич, почему вы молчите? Вас это устраивает? Он разглашает государственную тайну.

Петушков. Да об этом каждая собака знает.

Строгин. Александр Николаевич, немедленно извинитесь!

Петушков. И вы тоже с ними… А я наркотиков наглотался, тоннами жрал гашиш и — не мог иначе! Хотел оглохнуть, ослепнуть… (Резко поворачивается, уходит.)

Свирский. Ничего не понимаю… как же мы живем? Что это такое? Разве мы все не вместе? Не за одно дело?! Что же это такое? Почему это у нас происходит? (Кричит.) Почему это у нас происходит?!

Затемнение.

Утро следующего дня. СВИРСКИЙ и СТРОГИН в кабинете.

Строгин (по телефону). Опросите всю колонию, поезжайте по квартирам…

Свирский. Аэропорты, вокзал…

Строгин. Проверить аэропорты, вокзал. Полицию мы задействовали. (Кладет трубку.) Надо еще к морю съездить.

Свирский. Не купался же он ночью!

Строгин. Вдруг сидит на берегу, смотрит… кто его знает…

Свирский. Что же молчит полиция? Если они за десять минут краденый автомобиль находят, то уж человека… А я не верю, не верю, что он погиб, не может этого быть! Скорее всего напился! Напился и заснул где-нибудь в баре.

Входят ВАЛЯ и ЛИДИЯ.

Лидия. Нет его в парке! И на стадионе тоже нет!

Валя. Господи, представляю, что с его матерью будет, когда узнает… Это все-таки ужасно — иметь одного ребенка!

Лидия. Он вчера такой взвинченный был… ко всем приставал… Уговаривал меня купить собаку. Я ему: "Зачем мне собака?" А он: "Чтобы выть вдвоем!" Действительно, зачем мне собака?

Строгин. Нельзя исключать и политическую акцию. Взяли как заложника. Террористов в мире хватает. Взяли, чтобы высказать свое отношение к союзу с Западом.

Пауза.

Свирский. Не думаю. Всякое, конечно, бывает. Помню, лет десять назад исчез у нас один. Хороший веселый парень, тоже на гитаре играл. И вдруг исчез. Правда, нашли его почти сразу, в туалете повесился, на трубе. И нужно было за границу ехать, чтобы повеситься?! Дурак какой-то.

Валя. Он очень нервный был… ранимый! Все притворялся, петушился — ведь Петушков, — а душа у него хрупкая, нежная…

Лидия. Да уж, хрупкая… за словом в карман не полезет!

Свирский. Помнится, мы с одним коллегой перевозили из Лондона прах Огарева. Какая церемония! Ночь глубокая, факелы горят, могильщики в черных цилиндрах — такой у них закон. Вынули прах, привезли в Москву, сдали, а на следующий день коллега из окна бросился. Так и не установили почему…

Появляется РОГАЧЕНКО с атташе-кейсом в руках. Он радостен и возбужден.

Рогаченко. Товарищи, ура! Идеи нашего правительства… представляете… одобрили! Большинством голосов! Что в парламенте творилось… уму непостижимо! Что вы на меня так смотрите?

Строгин. Петушков исчез.

Рогаченко. Когда?

Строгин. Видимо, вчера. Только сегодня хватились.

Рогаченко. Надо искать… найдется! Сообщим в Москву о резолюции парламента? (Берет бумагу.)

Свирский. Обязательно. В конце напишите и о нашей работе… разъяснительных беседах, только скромно, не выпячивая…

Строгин. Зачем, Виктор Сергеевич? Ну, провели мы несколько бесед, выступали… зачем об этом писать? Чтобы засчитали по валу?

Рогаченко (пишет). Надо предложить государственный визит — это всегда хорошо. Большая делегация приедет, влиятельные люди…

Лидия. Хорошо бы из Моссовета кто-нибудь… по квартирам.

Валя (радостно). Кот! А кот здесь? Ведь он не мог оставить кота!

Свирский. Действительно, где кот? Кота кто-нибудь видел? Найти кота!

Появляется ДЕРГУЛИН. Он озабочен.

Ну что? Что сообщает полиция?

Дергулин. Очень странно отвечают, Виктор Сергеевич, говорят как-то неопределенно, ни то, ни се… Ищем, мол, трупа не обнаружили, о результатах сообщим…

Свирский. Но они ищут или нет?

Дергулин. Говорят, у них есть информация, которую нужно перепроверить, уточнить… У меня впечатление, что они тянут… может быть, даже выигрывают время.

Свирский. Зачем это им нужно?

Дергулин. Мало ли что, у них же тоже есть своя машина, бюрократия, так сказать… согласовать надо.

Свирский. Не понимаю, ничего не понимаю!

Рогаченко. Что же тут непонятного, Виктор Сергеевич? Полиция затягивает время, разрабатывает версию, согласовывает…

Свирский. С кем? С кем?

Рогаченко. Как, с кем? С контрразведкой.

Пауза.

Не будем наивны. Он попросил политического убежища.

Валя вскрикивает.

Лидия. Ты что? Сбрендил?

Свирский. Может, сначала разберемся? Какие у вас основания? Как вообще вы можете это утверждать?! Возможно, произошел несчастный случай… или выкрали!

Дергулин. Да предатель он! Сольферино!

Рогаченко. Давайте разберемся. С родословной у него в порядке, правда, Виктор Сергеевич? А его взгляды? Нигилист! Он, например, религией интересовался, западный образ жизни хвалил, а наш ставил под сомнение!

Свирский. Так мы далеко зайдем. Маркс тоже сомневался.

Рогаченко. Как можно сравнивать?

Строгин (волнуясь). Товарищи… я хочу заявить… хочу, чтоб все было честно… Дело в том, что он без разрешения ездил в Париж.

Рогаченко. Так вот почему ты меня расспрашивал о Париже!.. Ну и дела!

Строгин. Да… я виноват… Я бы его, конечно, не пустил… он рассказал мне об этом по возвращении.

Свирский. Почему вы мне не доложили? Почему?!

Строгин. Не придал значения… Сейчас же другое время.

Рогаченко. Как же так, Петр Васильевич? Где же ваша бдительность?

Строгин. Да вот так… виноват…

Свирский. Подвели вы меня… подвели… очень подвели.

Дергулин. После Парижа и нужно было его… (Жест рукой.) Вот откроем завтра газеты и прочитаем его мемуары. Всю жизнь теперь будем перед кадрами отмываться. Все у него, гада, было, полный достаток. Чего еще надо? Птичьего молока?

Рогаченко. А вы не думали, зачем в Париж поехал?.. Мадонной с младенцем полюбоваться? (Смеется.) Сидел на явке у резидента ЦРУ, может, еще документы отсюда с собой прихватил! А потом ему бабу подсунули, чтобы окончательно затянуть! А вы туг его прикрывали… Да, начиналось с мелочей, а выросло в преступление! Все это не случайно, а результат общей обстановки.

Свирский. Что-то я вас не понимаю, Леонид Иванович!

Рогаченко. Могу разъяснить. После отъезда посла у нас тут многое изменилось. Процветает безответственность, так называемая свобода мнений, ослаблена дисциплина. Либерализм!

Свирский. Никак вы базу подводите?! Думаете, если вы из КГБ…

Рогаченко. Хватит об этом! Началось все с шуточки о политическом убежище, а кончилось…

Строгин. Леонид Иванович, что ты говоришь? Это же неправда!

Рогаченко. А где правда? У тебя? У Виктора Сергеевича? У кого монополия на правду? У нас плюрализм…

Свирский (мягко). Эх, ребята, ребята, на что мы время тратим? Грызем друг друга, а жизнь проходит! И что мы в ней сделали? Я вот думаю иногда: вдруг снова начнется война. И потом будущие люди — если они останутся — спросят: почему она началась? Кто виноват? Дипломаты? Военные?

Правительства? Что мы ответим? (Усмехается.) Что прогудит наш прах? На начальство снова все свалим? На систему? И будут потомки презирать нас за трусость, подлость, болтовню — думаю и страшно становится! (Закрывает глаза руками.)

В гостиную входит РЫЖИКОВ с тетрадью в руках. Он проводит инвентаризацию. За ним — ИННА. Она останавливается у двери кабинета, вслушивается в разговор, задумчиво наблюдая за тем, как РЫЖИКОВ ищет инвентарные номера на мебели.

Рогаченко (с иронией). Очень мудрую вы сказали речь. Действительно, зачем нам ругаться? Все в порядке, все прекрасно! (Резко.) А произошло преступление! И вы со Строгиным этому содействовали!

Дергулин. Всегда так, когда раскачивают лодку: кто-нибудь выпадет. И будут чреватые последствия!

Свирский (кричит). Хватит! Не допущу! Хватит дело шить! Думаешь, я не навидался этого всего?! Думаешь, по "смершам" меня после плена не таскали?! Пусть либерал… плевал я на все, не буду больше… уйду на пенсию… и не верю я в это… и хватит мне тут шить… идите вы… знаете куда? (Глотает таблетки.)

Рогаченко. Юпитер, ты сердишься…

Дергулин (мечтательно). Эх… дали бы мне сейчас пистолет, не дрогнула бы рука, честное слово, не дрогнула… всадил бы этому Сольферино прямо в лоб!

РЫЖИКОВ деловито, по-хозяйски, входит в кабинет, осматривает мебель. ИННА входит за ним, прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Все с недоумением смотрят на РЫЖИКОВА.

Рыжиков. Извиняюсь, инвентаризацию надо закончить. Конечно, запоздал я, но кто знал?

Рогаченко. Именно сегодня? Другого дня не нашлось?

Рыжиков. А когда еще? Он же послезавтра прилетает.

Свирский. Кто прилетает? Делегация?

Рыжиков. Какая делегация? Посол! Он сейчас из Москвы позвонил, велел виллу в порядок привести.

Пауза.

Рогаченко. Позвонил? (Улыбается.) Вот и козырная карта, Виктор Сергеевич! Напрасно вы мебель переставили. А где стоит сейчас изящная дама с пепельницей?

РЫЖИКОВ подходит к СТРОГИНУ, кладет руку на спинку стула.

Рыжиков. Извиняюсь. (Почти вырывает стул из-под Строгина, смотрит на инвентарный номер, пышет плохо скрываемой злобой.)

Свирский (строго). Навести порядок на рабочих местах, он первым делом по кабинетам пойдет. Каждому подготовиться, чтобы рассказать толково и кратко о проделанной работе. Что там с его "мерседесом"? Почему дверца поцарапана?

Рыжиков. Да все эти дети… бегают во дворе, бегают!

Свирский. Запретить им играть во дворе, пусть ходят в парк! (Встречается взглядом со Строганым, ему стыдно.) Активность ни в коем случае не снижать. Организуем прием для прессы.

Рогаченко. Посол будет против. У него наверняка на вилле встречи запланированы. Он денег не даст. Валюту экономить надо, сами знаете. Экономить, а не лангустов есть.

Свирский. Прием организуем на сосисках. Петр Васильевич, составьте сегодня же списки и разошлите приглашения! Есть вопросы, товарищи?

Инна. Виктор Сергеевич, совсем запамятовала… вот тут для вас один конвертик Саша оставил, просил передать. (Протягивает конверт.)

Дергулин. Что же вы молчали?!

Инна. А что? Случилось что-нибудь?

Лидия (с плачем). Повесился!

СВИРСКИЙ разрывает конверт, вынимает письмо. Руки у него дрожат.

Свирский (читает). "Дорогие братья и сестры! Когда вы прочитаете это письмо, меня уже не будет с вами, я буду далеко-далеко… (Нервно снимает очки, протирает.) на улице Горького, ныне Тверской. Вместе с котом Василием. Любите друг друга. Лью гигантские слезы по поводу ваших страданий на чужбине и надеюсь вас больше никогда не увидеть. Лучше тут подохну с голодухи. Сольферино. ПэЭс. Извините, Петр Васильевич, но брал без спросу ваш велосипед. Для государственных дел". (Пауза.) Какая-то чушь! (Мягко, даже с грустью.) Мальчишка! И с Парижем, значит, наврал… (Улыбается).

Рыжиков (поглощенный своим делом). Ковер шерстяной персидский — один, люстра хрустальная с подвесками — одна, картина-портрет в раме красного дерева — одна, картина-пейзаж с ручьями в позолоченной раме — две, колокольчик бронзовый с изображением Наполеона, — один, спортивный кубок серебряный — один, прибор письменный из малахита: две чернильницы, подставка с календарем, две ручки, пресс-папье…

Занавес.

ЭКСПЕРТИЗА

Евгений Додолев [12]

НЕТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ

Блокнот-1

Об этом убийстве писать не советовали. Если хочешь рассказать о киднэппинге, то лучше подбери историю с благополучным финалом, говорили мне. И еще говорили: зачем людей пугать, ведь это страшно. То, что сделали с близнецами из приграничного О., — действительно страшно. Я узнал об этой истории по горячим следам. Но лишь через два года сумел выбраться в командировку. Весь сентябрь провел на улицах, которые помнили и шаги красивых мальчиков из благополучной семьи Г., и пронзительно желтый "Запорожец" убийц. Затем отправился в Саратов, где на Высших курсах МВД преподавал В.А.Климов, написавший — мне рассказали об этом его коллеги — секретную диссертацию о похищениях. Беседа случилась сдержанная: Владимир Алексеевич пообещал сам написать аналитический обзор "нетипичного при социализме явления", однако так, видимо, и не решился.

Потом я опубликовал два очерка: в "Неделе" (1988 г.) и "Труде" (1989 г.). В последней публикации рассказал о трагедии в О. довольно подробно: с географией, фамилиями, цитатами. Раскаиваюсь до сих пор. Ко мне приехали невеселые гости из южной республики. И разговор был тихим, как колыбельная песня, и тяжелым, словно те красноватые надгробия, которые мрачновато украсили могилу удушенных близнецов. Но об этом позже.

…Приговор на двадцати двух страницах. С одной стороны — солидно; мне попадались эти акты правосудия, занимавшие всего один хлипкий листок папиросной бумаги. Но с другой — не так уж и внушительно, поскольку данный судебный процесс тогда, в 85-м, не говоря уже о его напряженной предыстории, на протяжении почти года являл собою самую болезненную, противоречивую, волнующую и скандальную тему обывательских пересудов по всей республике, еще далекой от грядущих межнациональных погромов.

Все что-нибудь да слышали, словоохотливо и по-восточному темпераментно делились со мной сведениями и догадками. Но, как только узнавали, что готовится публикация, негостеприимно замыкались. На всех уровнях тому я слышал одно объяснение: нетипичный, мол, случай, не тема для печати. Вот в соседней республике, говорили мне, спецподразделение при МВД создано для борьбы с этим, а у нас…

Если уж на то пошло, до сегодняшнего дня, по-моему, принято считать, что киднэппинг — преступление нетипичное для нашей страны в целом. Словарь-справочник "Новые слова и значения", расшифровывая это англозвучное словечко как "похищение людей (чаще детей) с целью шантажа, получения выкупа", предваряет лаконичное толкование плакатно-категоричным "в кап. странах".

Конечно, с Западом сравнительный анализ выгоден, но это навряд ли облегчит горе родителей, потерявших единственного ребенка, а относительно благополучная статистика не будет врачевать бессонницу тех, к кому беда придет завтра.

Дело-1

Эти трое объединились в мини-мафию. Профиль работы — похищение детей. Первой жертвой выбрали директора обувного объединения "Масис", вернее — его дочь. Распределили роли, тщательно разработали маршруты доставки денег. Сакраментальная сцена в дворницкой, когда Остап Бендер и Киса Воробьянинов прикидывали стоимость стульных драгоценностей, накалом страстей ощутимо уступала их оперативным совещаниям. Однако все карты спутало известие, что директор разведен, а дочь осталась с матерью. Рассудили: много не даст.

В конце следующего года один из них, назову его Родственник, случайно узнает, что его дальняя родня — Борис и Фердинанд Г. — миллионеры (у одного, по слухам, даже счет в швейцарском банке). Замысел прост: украсть семилетних сыновей-двойняшек Бориса, получить выкуп, а там видно будет.

Блокнот-2

Только на первый взгляд киднэппинг — дело несложное, в действительности же масса тонких мест. Трудности, с которыми сталкиваются похитители, куда значительнее и не так забавны, как приключения литературных горе-бизнесменов и хулиганистого "вождя краснокожих": неприятности персонажей ОТенри соответствуют реалиям киднэппинга с точностью, как говорят математики, до наоборот. Рассказ, конечно, смешон, а в фильме "Деловые люди" Вицин — так просто неподражаем. Забавно… Но!

Но чаще всего с похищенными обращаются с жестокостью, никак не вписывающейся в рамки отношений между взрослыми и детьми. В начале восьмидесятых директор подмосковного плодоовощного предприятия, с трудом набрав 57 тысяч вместо запрошенных шестидесяти, получил-таки сына обратно: голова мальчика была укутана окровавленными бинтами, а аккуратная записочка вежливо уточняла, что уши у четырехлетнего ребенка отрезаны "в счет невыплаченных долгов".

Беспощадность садистов от киднэппинга в полной мере проявляется компенсаторно, когда они понимают, что прокололись. Мне рассказали, что в Грузии парнишку, которого до этого несколько дней подряд держали в багажнике машины, зверски замучили, облили кислотой (чтобы затруднить опознание) и лишь потом застрелили. Все потому, что, как выяснилось, на семью, по всем приметам более чем зажиточную, "навели" неверно. Мать так и не смогла раздобыть требуемое, а отец был в отъезде (впрочем, и он, как говорят, вряд ли смог бы набрать нужную сумму).

Мотивы жестокосердия: месть за провал и, что чаще, насилие во имя сокрытия улик. Кроме того, это добротная "работа на будущее": в следующий раз можно лихо козырнуть кровавым эпизодом из своей рэкетирской "биографии" при торгах с напуганными родителями. Без свирепого психологического прессинга дело, объясняли мне, не всегда выгорает.

Дело-2

Наконец все детали троицей продуманы. Тщательно изучено уличное движение в О., небольшом райцентре недалеко от государственной границы, где живет семья Г. В юго-западном районе республиканской столицы подготовлена "к приему дорогих гостей" квартирка (ее хозяина я так и буду величать — Хозяин). Приняты меры, чтобы, не дай бог, туда не нагрянули случайно родные или знакомые Хозяина. У коллег из театра оперы и балета одолжены усы и парик ("хочу сделать шуточное фото"). А у близкого приятеля взят напрокат яичного цвета "Запорожец", якобы для того, чтобы свозить на пикник приехавших из Киева знакомых дам…

…Теплым мартовским полднем после уроков братья домой не торопились. По-весеннему броский "Запорожец" медленно выкатил из переулка. Приветливо поздоровавшись, улыбчивый белозубый водитель сказал, что-де путь держит как раз к дому ребят, и, само собой, попросил показать дорогу, сославшись на то, что в городке — первый раз. (Умыкают детей, как я вычислил, чаще обманом, а не силой…) На следующий день похитители дали знать взведенной семье: пусть тихонько ждут звонка у своей родственницы в столице.

Ремарка-1

Одна из промашек следствия: начав "прорабатывать" все желтые "Запорожцы", не довели дело до конца, хотя — в числе прочих — вышли и на тот злополучный автомобиль. Дожать версию не дожали, а преступников спугнули. Впрочем, не буду забегать вперед…

Дело-3

Козырная фигура троицы, несомненно, Родственник; он находится в гуще событий и информирован лучше прочих. Третий, Сердечник — назову его так, — временами вообще выбывал из игры — нервные встряски для его больного сердца даром не проходили, и он всерьез подумывал, не залечь ли ему на дно, то бишь в больницу. В квартиру-тайник Хозяина Валерик (Родственник) приходит после десяти вечера, когда дети спят (они, как он опасается, могут опознать его даже по голосу). На кухне, при плотно закрытых дверях, проходят нервные совещания.

Их накал достиг кульминации, когда ежедневные телефонные переговоры с семейством-мишенью зашли в тупик упрямой несговорчивости. На объявленные полмиллиона брат отца, Фердинанд, ответил дерзким, по мнению троицы, контрпредложением — вдесятеро меньше. После непродолжительного тайм-аута ("пусть родители дозреют", решил Валерик) связь возобновляется. Долгие телефонные пререкания вылились наконец в приличный компромисс — 135 000 рублей. Что называется, ни вашим, ни нашим.

Теперь предстояло самое, бесспорно, ответственное — заполучить эти тысячи. Тот из троих, кто обучался в русской школе, пишет письмо-инструкцию. (Потому что образцов его почерка на местном языке нет нигде…) Среди второстепенных деталей типа купить там-то спортивную сумку синего цвета за восемь восемьдесят (для денег) оговаривается, как бы между прочим, что Г. должны указать энное количество доверенных лиц, проживающих в столице республики. Предполагалось, что в списке, скорее всего, окажется и Родственник. (Пусть и седьмая вода на киселе, но как-никак по здешним понятиям дядя близнецов.) И тогда он — вроде наугад — будет выбран преступной стороной на роль посредника.

Блокнот-3

Передача оговоренной квоты — самый уязвимый узел подобных дел. Во время встречи гонца могут задержать и, предприняв решительные действия, раскрутить его, как это произошло, например, на Саратовском вокзале, где опергруппа МВД накрыла кавказских "гастролеров", выбравших объектом киднэппинга местного торгового работника, с которым, между прочим, раньше приходилось обделывать кое-какие левые делишки. (На роль жертв, равно как и в родственном киднэппингу рэкете, часто выбираются люди, так или иначе "замазанные" с преступниками.)

А задержание хотя бы одного похитителя (в одиночку, насколько я понял, киднэппинг провернуть практически невозможно) наверняка означает скорую смерть ребенка, и дальнейший блеф с целью получить-таки деньги выбивает почву из-под ног тех, кто даже уже решился на радикальные меры устранения свидетелей, поскольку у идущих по пятам есть вполне определенные зацепки. А за просто так на мокрое дело (убийство) мало кто отважится.

Дело-4

Вышла промашка: в список не включили Валерика: у родителей в городе оказалось предостаточно родных и без него. Потребовалось разыграть психологически точно рассчитанный спектакль, дабы переиграть условия. И вот наконец даже не он сам, а отец Родственника попал в перечень лиц, подходящих, по мнению Бориса Г., для щекотливой миссии. Троица воодушевлена — дальше все пойдет как по маслу. Борис обнадежен…

Ремарка-2

В материалах дела я не нашел ответа на вопросы, которые, наверное, кому-нибудь покажутся риторическими. Но все же хочется знать: что чувствовал Хозяин, прислушиваясь ночами к по-детски ровному дыханию ничего не понимающих мальчиков? Менялось ли давление у Сердечника после конспиративных телефонных бесед с издерганным неизвестностью Борисом, души не чаявшим в первенцах? Сочувствовал ли вдохновитель операции Валерик женщине, приходившейся ему родней?

Дело-5

Доверительный, по логике вещей — исключительно на обнаженных чувствах, разговор Бориса с Родственником состоялся дома у последнего. Согласившись передать анонимным вымогателям заветную синюю сумку, похититель мог считать, что дело в шляпе. Однако энергично вмешался его отец, заявивший, что не желает, чтобы сын рисковал. Последовало неспокойное выяснение отношений, в котором и отец жертв, и похититель выступали парадоксальными союзниками. Старика уже было уломали, когда Борис привел самый, как ему казалось, убедительный аргумент: молодого человека подстрахуют, поскольку органы внутренних дел в курсе. Борис, нарушив данное милиции обещание, бросил эту фразу словно козырного туза. Ведь он не догадывался, что с ним играют крапленой колодой. И необратимо изменил ставку. Две жизни вместо 135 тысяч рублей. Выигравших — не будет. Пытки, погони, расстрел… Но этого не знал ни Борис, ни его родич, затеявший недобрую игру в киднэппинг. Руководитель синдиката по краже детей почувствовал, как отхлынула кровь от лица. Он резко, одеревенев языком, взял сторону отца и, глядя сквозь гостя, категорично заявил, что из уважения к старшему не посмеет нарушить его волю, после чего живо скомкал ставшую бесполезной для него беседу.

Будучи инициатором похищения, он же первый — на очередной "планерке" — вслух произнес то, о чем хором давно уже думали его подельники, — детей надо "убрать". Валерик (Родственник) убежден — они его узнали. И, кроме того, сказал он, мальчики умны и наблюдательны (их учительница до сих пор числит братьев одними из самых талантливых учеников, когда-либо у нее обучавшихся); поэтому квартира на Юго-Западе — засвечена. Так что отпускать их — себе на голову. Майор, участвовавший в расследовании, рассказывал мне, что отец с дрожью в голосе признавал: выплатить даже полмиллиона можно было (здесь развита клановая взаимопомощь), просто он чувствовал — выкуп сыновей не спасет. То, что началось фарсом телефонных переговоров, обернулось жаром свирепой драмы.

Блокнот-4

Решение судьбы ребенка — кульминационное звено. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: живой свидетель опасен. Альтернатива крови — полюбовное разрешение становится в глазах шантажистов нереальной после осознания допущенных ими ошибок. Независимо от того, получены деньги или нет, часто принимается жесткое, словно приклад, решение не оставлять теплый след к себе, избежать всякой возможности прямого опознания.

Цифры, с которыми я ознакомился, беспощадны. Если бы взрослые ведали о бесстрастном приговоре статистики… Они не стали бы изнурять себя бесполезными надеждами. Убивают каждого третьего похищенного. И порой изуверски. Спасти ребенка возможно, лишь сразу обратившись за помощью в органы. Я уверяю: это не прямолинейная милицейская агитка. Тому доказательством все та же статистика.

Вот уж действительно — хотя и звучит шпаргально — промедление смерти подобно. Но на этот шаг так трудно решиться, вновь и вновь перечитывая крохотную записку со зловещим предостережением: "Обратишься к ментам — девке твоей голову отвернем" (а я видел и такие). Самое грустное: возвращение малыша не гарантирует, что трагедия не повторится. В Узбекистане из одной и той же семьи поочередно выкрадывали троих детей. И последний не вернулся…

Шансы на спасение уменьшаются буквально с каждым часом, отмеряющим течение дела в семейной, так сказать, плоскости. Чем раньше подключатся специалисты из правоохранительных инстанций, тем больше вероятность предотвращения несчастья. Похитители рассчитывают как раз на парализующий страх за тепло маленького сердца, на боязнь переложить ответственность на чужих. Пусть профессионалов, но не кровно заинтересованных. Алма-атинское дело, допустим, было раскрыто за двое с половиной суток именно потому, что отец третьеклассника Тимура рассудил: вдвоем с женой им не сдюжить. Супруги Сарсеновы позвонили в милицию через четверть часа после разговора с одним из вымогателей. Вечером 24 февраля 1987 года в розыск включились сотрудники уголовного розыска. Штаб по проведению операции возглавил начальник УУР МВД Казахстана В.Артеменко. Пока отец сломя голову бросился по знакомым набирать запрошенные пятнадцать тысяч, работники милиции сделали все от них зависящее. Следующей ночью задержали одного из похитителей — техника спорткомплекса "Медео" Виктора Снопкова. Несколькими часами позже давала показания жена его брата Анатолия, организовавшего похищение. В 02.40 следующего числа в камышах под городом нашли связанного мальчика, который лежал в ледяной воде, укрытый листами толя. Спустя некоторое время ребенок был уже в больнице. Вскоре задержали и А.Снопкова.

Блокнот-5

Познакомившись с десятками дел, я составил для себя обобщенный портрет дельца от киднэппинга. Мужчина в расцвете сил. Из среды, которую почему-то принято называть интеллигентской. По мнению многочисленных респектабельных знакомых, ничего в жизни предосудительного не совершивший, не считая разве безбилетного проезда в трамвае. Добрый семьянин. Спортивен (теннис, бассейн, туда-сюда). Ухожен, одет модно. Образование — высшее, хотя работа не обязательно по специальности. Машину хорошо водит. Женщинам нравится… Ну и так далее.

Мне кажется, неспроста подъем киднэппинга пришелся на пик застоя. Начало восьмидесятых. Атмосфера тотального лицемерия, возведенного в ранг внутренней политики. Общеобразовательная система, превратившаяся в школу ханжества. Усреднение нравственных полунорм. "Одни слова для кухонь, другие — для улиц". Духовная девальвация. Неприкрытое социальное неравенство. Скопление стотысячных состояний за счет повальных хищений и всесоюзной коррупции. Все это — условия для возникновения "нетипичного явления", порожденного тем, что тяжеловесно звалось раньше нетрудовыми доходами. Этим я объясняю (для себя, во всяком случае) неоднозначность локального общественного мнения по отношению к пострадавшим.

В О. мне доводилось слышать циничное: пожалел, мол, цеховик денег — детей потерял, а теперь на кладбище памятник воздвиг, который, дескать, стоит не меньше, чем просили за две жизни. Я видел эти могилы: гранитный дворик, фонарные столбы для вечерней подсветки, стела красного камня, впечатанные переводной фотографией в серый глянец плиты мягкие черты двух красивых мальчиков — рука Карена на плече брата… Или — наоборот, мальчики очень похожи. Но не это важно, а то, что экономический, с позволения сказать, аспект для кого-то оказывается важнее нравственного. Кто-то считает возможным отказывать в сочувствии родителям лишь на основании их банковских счетов.

Кстати, о памятнике. Возможно, мне не следовало упоминать об этом. Возможно, не стоило вообще браться за это дело. Возможно, полезнее писать светлые очерки о героях соцтруда. Возможно…

Я уже обмолвился о тягостном для меня визите. После публикации в "Труде", где я довольно подробно называл имена пострадавших, мне позвонили близкие друзья семьи Г. Мы встретились в одной из московских редакций. Не было ни угроз, ни упреков. Внятный рассказ о том, что случилось после того, как газеты попали в О. И вопрос.

Во-первых. Как только гибель мальчиков была растиражирована многомиллионным тиражом, умер дедушка погибших. Хочу верить: это лишь хронологическое совпадение. Надеюсь, газетное напоминание о давнишней трагедии не могло вызвать то, что раскаянием, тем не менее, будет давить не на мою журналистскую совесть, а на безымянное ощущение непоправимости напечатанного. Пожалуй, невзирая на всегдашний упрек читателей за анонимность в острых материалах, фамилии и преступников, и потерпевших указывать не надо. Чтобы не заставлять переживать все заново. Тем более в данной истории. И это во-вторых. Специфика таких дел и в том, что рассказ о многотысячных выкупах и колоссальных состояниях мишеней вымогательства может, увы, оказаться наводкой для очередной банды похитителей. Сумрачные визитеры напомнили мне, что в семье Г. есть теперь другие дети. (Я знал, что упомянутая в очерке супруга Бориса была беременна во время похорон близнецов.)

Теперь о нериторическом вопросе моих нежданных гостей. Почему, хмуро поинтересовались они, я во время командировки в О. не посетил дом Г. Тому было две причины. Об одной я им сказал. Меня предупредили: если кто-нибудь из окружения Г. узнает, что ты тут копаешь, живым из республики не уедешь. Собеседники мои — не знаю, насколько искренно — изумились сказанному, всячески меня убеждали в обратном и настойчиво интересовались, кто именно посоветовал мне остерегаться (и тем самым как бы оговорил уважаемое в городе семейство). Теперь о причине, которую я не помянул в том разговоре. Она очевидна. Мне не хотелось расспросами и журналистским дознанием ранить людей, и без того к пожизненному горю приговоренных. Самый отважный из тележурналистов Александр Невзоров, упомянув о присказке "в доме повешенного не говорят о веревке", как-то определил: репортер — это тот, кто говорит. И о веревке в доме повешенного, и о желтом "Запорожце" в виноградных двориках спокойного городка О. Не был я уверен, что буду об этом писать, и даром трепать нервы людей не хотелось. (Полагаю, что делать это — трепать нервы, нам все же придется…)

Блокнот-6

Кстати, о подоплеке моей неуверенности. Когда, приехав в столицу республики, я направился на поиски материалов, то столкнулся со своеобразным саботажем.

Официальные лица никак не желали подпустить меня к общедоступным, казалось бы, документам. Юноша-чиновник из архива республиканского Верховного суда, не на шутку растревоженный моими расспросами по поводу этого дела, познакомил меня с зампредом суда (председатель, как мне сказали, был в командировке; позднее я узнал, что меня обманули). Этот расплылся в любезностях и как бы продемонстрировал кавалерийскую готовность оказать мне любую помощь, кроме той, которая требовалась.

— Понимаете, — говорил мне он с улыбкой, сладкой, как местный виноград. — Никаких бумаг не осталось.

— Ну да, только приговор.

Но, настаивал я, мне большего и не надо, ведь в приговоре все детализировано, вполне достаточно для ознакомления, а ревизию мне и в голову не приходило затевать.

— Да-а, — тянул большой человек здешнего судопроизводства и, как будто ему попалась пара кислых виноградин, повел сочными губами. — Только вот беда, приговор-то есть, но он не на русском языке.

— Не беда, возражал я, сейчас позвоню знакомым в ЦК ЛКСМ, и мне выделят пару переводчиц (работал я тогда в комсомольском издании). С пререканиями, которые мой собеседник все пытался перевести во взаимно приятный обед, я получил те самые 22 страницы машинописи. И просторный кабинет, обшитый неместным деревом, где смог эти страницы проштудировать. Позднее мне довелось ознакомиться с материалами других дел о киднэппинге. Почти всегда похитители выбирали тех, кого считали людьми богатыми. И чаще прочего разбогатевшими незаконно, повторюсь. Впрочем, тандем мрачноватых визитеров из О. уверял меня: семья Г. выгребала все сусеки, залезала в долги, собирая затребованную тройкой Валерика мзду. Однако из того же приговора следовало: сами похитители ничуть не сомневались — выплатить полмиллиона родителям близнецов труда особого не составит. Более того, предполагали, что из-за столь "незначительной" суммы Борис (они предположили — не знаю, как уж там на самом деле, — что отец мальчиков владеет подпольной строительной фирмой) не станет впрягать в свои проблемы милицию, тем более — из Центра (местная, считали они, не справится).

Ремарка-3

Это называется "виктимологический аспект" (victim — жертва): у кого-то есть столь же весомые, как кошелек, основания предполагать — если однажды ребенок не вернулся домой из школы, то вечером раздастся ультимативный зво-нок. (Очевидцы вспоминают, что на похоронах мальчиков супруга в сердцах бросила Борису: "Ты знал, что это случится!") Невозможно понять, отчего киднэппингу присущ системно-эпизодический характер (чуть ли не девяносто процентов случаев выпадает на весну и июнь), но нет никакой загадки, почему рассчитанные звонки-удары метят в работников торговли, службы быта, начальников стройтрестов, сановных взяточников, оптовиков, перевозящих цветы и цитрусовые.

Блокнот-7

Случается, правда, всякое. У ректора одного из сибирских ВУЗов похитили малолетнюю внучку с целью пропихнуть в институт десяток абитуриентов. Естественно, не за племянников таким образом хлопотали, просто за каждого из предложенного ректору списка похитители собирались получить вознаграждение от кавказских родичей будущих студентов. Семнадцатилетнего сына видного партийного работника вывезли из Ленинграда (под действием одурманивающего наркотика) в Орджоникидзе и оттуда уже диктовали требования: смещение ряда должностных лиц, ордера на квартиры, опять же зачисление без экзаменов в вузы и, наконец, солидный денежный выкуп — двести тысяч. Делом этим занимался КГБ.

Но это все экзотические случаи. Как правило, расчет делается на то, что деньги будут получены в одночасье и без лишней возни. Самая соблазнительная мишень — подпольный миллионер (коих, по подсчетам экспертов, в стране десятки тысяч и будет больше). Раз подпольный, значит, от обращения в органы есть какая-никакая страховка. Ну а поскольку миллионер, стало быть, не будет проблем — вот она, "тарелочка с голубой каемочкой".

Мне рассказывали, что в абхазском городе местный мясо-молочный король исправно выплатил за сына 250 000 рублей и отдал бы еще четверть миллиона — согласно условиям — после его возвращения, если бы история не получила огласку среди соседей и не была пресечена милицией.

Из-за обычая улаживать дела по-семейному киднэппинг распространился на Кавказе и в Средней Азии. Дело доходит до печальных курьезов: пропажу восьмимесячной девочки пытаются документально зафиксировать как "побег из дома" (Узбекистан). А в Уголовном кодексе наиболее неблагополучной в отношении киднэппинга республики попросту упразднили соответствующую статью — хотя возможно, что Грузия уже потеряла печальное это первенство.

На мой взгляд, почва для похищения детей подготовлена смежными преступлениями: вымогательством, разбоем с проникновением в жилище, похищениями с целью мести ("Кутаисское дело", когда похититель изнасиловал и убил дочку любовника жены…), кражами автомобилей на Предмет последующего выкупа (за полцены) хозяевами, незаконно заработавшими на них деньги, и т. д. Сказываются и национальные традиции — похищения невест, вендетта (кровная вражда)… Спекулируют похитители и на особенностях национальных характеров: в этих краях развит культ ребенка, там действительно, по-моему, "дети — единственный привилегированный класс" (то же самое относится и к культу старших, поэтому здесь же развиты похищения с целью выкупа престарелых, беспомощных людей; в Грузии разоблачили группу, промышлявшую даже выкрадыванием покойников накануне похорон — знали, что гордые люди в лепешку расшибутся, но выкуп наскребут, лишь бы избежать позора!).

К киднэппингу шли постепенно, но, увы, неуклонно. Схема налицо (достаточно посмотреть пару видеофильмов), а уж остальное — дело техники. Техники и финального шага через нравственный барьер, духовный Рубикон, отделяющий человека с нормальными человеческими качествами от насильника-профессионала. Именно профессионала, я не оговорился. Киднэппингом чаще всего промышляют опытные преступники, вычисляющие каждый свой шаг, тонкие психологи с университетскими дипломами, циничные вымогатели и помогающие им беспощадные убийцы из уголовной гвардии беспредельщиков.

Сейчас, когда набирает обороты кооперация, можно прогнозировать появление целой прослойки состоятельных людей, чья состоятельность не будет тайной. И тысячи легальных богачей могут вписаться в сетку сложившейся организованной преступности именно по линии киднэппа. Чего стоит вошедший в моду рэкет — "вымогательство и шантаж, осуществленные путем насилия". Из служебной записки министра внутренних дел Узбекистана: "Районы республики поделены ими (преступными кланами. — Е.Д.) на зоны влияния… Местные организованные группировки перенимают опыт преступной деятельности мафии".

Ремарка-4

В республиках страны давно уже готовятся новые редакции уголовных и уголовно-процессуальных кодексов. Судя по всему, статья, предусматривающая наказание за похищение детей, останется в неизменном виде. Мне кажется, целесообразно разделить данную статью на несколько частей, ведь субъекты преступления весьма различны! Цели тоже бывают разные: корыстные, личные. Помню, в "Известиях" была опубликована заметка о молодой женщине, похитившей грудного младенца, с тем чтобы оказать давление на желанного мужчину. Дело закончилось благополучно, чадо вернули родителям… Но ведь тоже — похищение! Одно дело, когда ребенок "представляет в глазах преступника социальную и биологическую ценность" (нередки так называемые половые виды похищений), и совершенно другое, когда ребенок служит инструментом покушения на материальные блага, своего рода лопатой, которой пытаются выгрести подчистую сберкнижки родителей. В УК РСФСР статья 1 25 — похищение или подмен ребенка — предусматривает наказание сроком "до одного года или исправительные работы". В случае же если похищение "совершено с корыстной целью или из иных низменных побуждений" — рэкетиры киднэппа могут получить до 7 лет несвободы.

Блокнот-8

Порой дело обстоит и совсем непросто: потерявший от лиха голову инкассатор ради спасения ребенка может пожертвовать собой и пойти на преступление. На Северном Кавказе схожим образом ограбили госбанк. Нагрянув к директору домой, рэкетиры увезли жену с ребенком, пожилую мать как заложницу оставили в квартире под присмотром и с помощью поставленного в безвыходную ситуацию человека (обычного, напомню, человека, а не киношного супермена со стальными нервами и бицепсами) провернули ограбление в два счета. Помогающие преступникам под давлением не считаются согласно закону соучастниками. Этим-то и пользуются люди, выбравшие киднэппинг своим ремеслом. Законодательные нюансы ухмылисто разъяснятся, допустим, кассирше сберкассы, и, спасая годовалую дочь, она отдает всю имеющуюся наличность.

Однако еще и еще раз повторю, чаще все же мастера киднэппинга предпочитают иметь дело с людьми состоятельными, и, более того, нажившими состояние нелегально. Кроме того, выгодно не толкать объект шантажа к добыче средств, а получить уже имеющееся в загашнике, поскольку время — тоже повторяюсь — работает против похитителей.

Но я никому не советую самоуспокаиваться. Мы, дескать, не цеховики, нам за своих бояться нечего. На волне нахраписто рвущей вверх преступности появляются последнее время юные дилетанты-вымогатели, объявляющие довольно-таки крупные суммы, которые любой, загнанный в угол шантажа родитель соберет едва-едва. Та же алма-атинская история — иллюстрация к этому тревожному тезису.

Дело-6

Уже решившись на убийство, Родственник, Хозяин и Сердечник продолжали вести — для отвода глаз — телефонные игры. Но… прошло три недели с момента похищения, и пора было ставить холодную точку над "i". Отступать было некуда.

Раздобыли мышьяк. Потом отказались от удобной бескровной идеи отравления, поскольку вскоре выяснилось, что, даже будучи насыпан на халву, яд сохраняет неаппетитную горечь.

Купили сколько-то там "кв. метров ткани и веревку". Посовещавшись, кровавую миссию возложили на Хозяина. Поздно вечером он вынес спящего ребенка из комнаты, накинул гладкий шнур на тоненькую шею и, пытаясь унять истерическую тряску рук, потянул скользкие концы — левый вправо, правый влево. Мальчик, еще не проснувшись, задергался, страшно захрипел. Убийце стало не по себе. Он отнес плачущего ребенка обратно в спальню, быстро перерезав веревку. Поутру сказал приятелям, что "по-честному" пытался осуществить намеченное, но веревка, мол, не выдержала и оборвалась. Сообщники поверили ему, лишь увидев на шее одного из мальчиков борозду от удавки.

Вновь посоветовавшись — я так и не смог вообразить, как эти "фили" выглядели, ведь протоколы не фиксируют эмоции, — пришли к мысли умертвить близнецов электротоком. Чувствительный Сердечник, сославшись на хроническое нездоровье, категорически отказался принимать "непосредственное участие" в такой операции, дав, впрочем, на нее вялое "добро"… Один провод закрепили на левом предплечье, другой — на левом бедре спящего. После включения в сеть мальчик пронзительно закричал. Испугавшись, что шум разбудит соседей, горе-убийцы выключили ток лихорадочным рывком.

Ремарка-5

Без страха впасть в учительски банальное морализаторство я замечу, что история эта подтверждает выверенную кровью истину: ступить на преступную стезю куда легче, чем соскочить. Одно преступление вызывает, как джинна из бутылки, возмездие нескончаемости греха. Словно платки из шляпы фокусника, преступления тянут одно, другое. Чем дальше, тем страшнее. Не хочу пугать начинающих упражняться в рэкете юношей, если они выбор свой сделали, но тем, кому в государстве, созданном преступниками, трудно оставаться порядочными, напомню: за все, буквально за все приходится платить. А деньги в этой стране давно уже мокнут от детской крови.

Дело-7

На следующий день, оглушив себя водкой, Родственник отправился на Юго-Запад с несгибаемым решением подвести финишную черту под еженощными кошмарами. Душили братьев поочередно — чтобы поровну распределить вину — на предусмотрительно постеленном поролоновом матрасе, одолженном у соседей по подъезду. Один сжимал грудь, другой перетягивал веревкой детское дыхание. Сложив безвольные тела валетом, их зашили вместе с булыжником в наспех сооруженный мешок, который отправили на дно протекающей по городу речки.

Может, иных убийц и тянет на место преступления. Эти трое, не откладывая в долгий ящик, уехали от мутного узкого канала как можно дальше. Один лег на операцию в вильнюсскую клинику, другой улетел в Ашхабад. Третий ничего лучше не придумал, как отправиться в Литву вслед за первым — "выхаживать бедолагу-друга" (видимо, нестерпимо Родственнику было участвовать в поминках).

На последней, двадцать второй странице приговора отпечатано сухое резюме: за похищение и шантаж всем троим по 5–7 лет, за убийство при отягчающих обстоятельствах — расстрел.

Блокнот-9

Можно было и не писать об этом. Но по ТВ показывают веселый венгерский фильм о киднэппинге "Происшествие на улице Паланк", а в "Советской культуре" публикуется внушительный и эффектно иллюстрированный очерк с красноречивым названием "Детство на распродажу": "В странах Запада похищенные дети попадают не на заводы, а в порноиндустрию".

"Не на заводы…" А у нас между тем известные деятели искусства — это случай из моей журналистской практики — отказываются в интервью рассказывать о своих дочерях из-за боязни (вполне понятной) кровавого шантажа.

"В странах Запада…" А все — я это знаю — московские кооперативные кафе платят ту или иную дань рэкетирам, для которых дети — удобный рычаг безусловного воздействия на нуворишей от кооперации.

Можно было и не писать об этом. "Жить с закрытыми глазами легче", — прав Джон Леннон. А после, нас — хоть Чернобыль. "Легче". Но не честнее. Хотя бы по отношению к тем, кому жить после нас. Нашим детям.

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Дмитрий Лиханов

ПОХОРОНЫ ЛУНЫ

Жан-Луи Кальдерону, всем журналистам, выжившим и погибшим той зимой в городе Красной Луны, посвящается эта повесть.

Иногда вместо того, чтобы убить животное, строитель подманивает к краеугольному камню человека, тайком снимает мерку с его тела, какой-нибудь части тела или с его тени и зарывает ее под камнем; или он кладет краеугольный камень на тень человека. Считается, что такой человек на протяжении года умрет. Румыны, жители Трансильвании, полагают, что тот, чью тень замуровали подобным образом, умрет в течение сорока дней. Так что люди, проходящие мимо строящегося здания, могут услышать предостерегающий окрик: "Берегись, чтобы они не взяли твоей тени".

Существовали даже торговцы тенями, чье ремесло заключалось в поставке архитекторам теней, необходимых для придания прочности стенам.

Джеймс Джордж Фрэзер, "Золотая ветвь".

Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна.

А.С.Пушкин, "Бесы".

I

Под железобетонным небом, усеянным сорокаваттными электрическими звездочками и громкоговорителями, испускающими послания местных архангелов; под стерильным ветром кондиционеров, замораживающих в своем трубчатом чреве запахи высохших трав и бензинового перегара; среди стеклянных колонн, зеленых военных мундиров и модернизированных аппаратов Вильгельма Рентгена, беспрерывно атакующих парными ионами скелеты и мясо беременных чемоданов; среди человечьего пота и слез, посреди тысяча девятьсот девяностой зимы лежали мы на мраморной земле международного крематория имени Покойного Графа и ждали, покуда реактивный гроб унесет нас туда, в самую топку рассвета.

Но Солнца все не было. Вместо него оплывала, таяла в облаках старой парафиновой свечкой Луна.

— Значит, он сказал, что небо закрыто? — спросила Клэр, перемалывая своими беленькими зубками лимонную жевательную резинку. — И как же нам быть?

Она так трогательно делала грамматические ошибки, так вызывающе свежо пахли недозрелым лимоном ее упрямые губы, что Спецкор неожиданно затянулся лиловым сигаретным дымом глубже привычного, поперхнулся им до едкой горечи и закашлялся.

— Он сказал, что все мы — придурки, — проговорил Спецкор, вытирая ладонью выступившие от кашля и лилового дыма слезы, — он сказал… что только сумасшедшие могут лететь туда, где идет гражданская война. А в его экипаже все пока что в своем уме. Еще он сказал, что сегодня ночью оттуда прилетел последний самолет. Связь с аэропортом прервана. Такие дела.

— Что ж, так и будем здесь валяться, — сказал Майкл, — у меня уже вся задница затекла.

— Так и будем, — сказал Спецкор. — Все равно сейчас туда никто не полетит. А если и полетит, то ты можешь со своей задницей заранее попрощаться. Нас подстрелят на первом же заслоне пэвэо.

— Прощай, мое милое, черное седалище, — сказал Майкл. — Ты верно служило мне все эти годы. Извини, что иногда приходилось запихивать тебя на унитаз, но зато я ни разу тебя не подставил. Вуе-bуе[13], и храни тебя бог Чанго.

Он поднялся и, перешагивая через алюминиевые ящики с аппаратурой, видеокассетами и прочим операторским барахлом, вразвалочку побрел в сектор В.

— Ты куда? — окликнула Клэр.

— Прощание будет недолгим…

Клэр перевернулась на живот и теперь смотрела куда-то вдаль, за стеклянную стену, за автомобильную парковку, за лес и розовеющий клубничным соком горизонт.

— Скажи мне, тебе и вправду не страшно? — спросил Спецкор.

— Это моя работа. — Ее губки сжались еще упрямее. Или съежились. Не понять.

— Да ладно тебе. Я не об этом. Знаешь, когда я вчера собирал чемодан, мне все говорили: дурак, куда ты едешь! На фига тебе подставляться под пули! Тебе всего тридцать лет! Я им тоже что-то говорил про работу. А теперь думаю: действительно — на фига? Чего я забыл в этой дурацкой стране с ее дурацкой революцией? Здесь мне, что ли, счастья не хватает? Или это страх говорит во мне?

— Не знаю, — сказала Клэр, — быть может, когда Контора отправляет нас на войну, мы все чувствуем себя немножечко героями. И это чувство сильнее, чем страх. Ведь ты же все-таки поехал.

— Еще нет. До дома полчаса на такси.

— Не говори глупостей. Если ты собрал чемодан, значит, все уже решил. Собранный чемодан — это уже поступок.

— Я не верю, что ты не боишься.

— Еще как боюсь, — улыбнулась Клэр, и губы ее снова ожили и слегка подтаяли едва заметным блеском. — Но знаешь, от этого дела есть отличное средство. Надо сосчитать про себя двести овечек и уснуть. Тогда все забываешь. И время летит быстрей.

Спецкор насчитал всего девяносто семь овечек. Девяносто восьмая зовуще взглянула на него глазами Клэр и пошла себе прочь по топкому, чистому снегу, то и дело проваливаясь и жалобно блея. Не оглядываясь. К клубничному горизонту. Так добрели до опустевшей, воняющей горелым углем железнодорожной станции, где в голубом дыхании умирающих паровозов и теплом тумане зарождающихся болот произрастали в ржавых консервных банках кастрированные японцами деревья бонсай — карликовые сосны, вишни и баобабы. Карликовые вампиры, сложив свои черные крылья, дремали вниз головой на их столетних ветвях, и карликовые колибри высасывали пьянящий нектар из раскрывающихся навстречу утру бутонов. А напитавшись, пели безумные песни. Влажный ветер с Малахитовых скал доносил сюда запах свежих сталактитовых побегов и печальные вздохи слепых лягушек из подземных озер. Он срывал с прокопченных стен лоскутье предвыборных плакатов, призывающих голосовать за партию Независимого Гольфстрима, объявления об отключении горячей воды и месте выдачи талонов на сахар. Он поигрывал языком медного станционного колокола — дон-дон, — и ему тихонечко — динь-динь — вторил золоченый колокольчик на шее недосчитанной овечки, срывающей мягкими своими губами хрусткую листву с деревьев бонсай. Эта прожорливая овца обглодала уже с добрый десяток баобабов и столько же вишен вместе с их карликовыми вампирами и колибри, которые не переставали порхать и петь песни даже в ее желудке. И, может быть, поэтому овечка все раздувалась и раздувалась прямо на глазах, подобно шерстяному воздушному шарику, покуда вдруг не оторвалась от земли и, подхваченная влажным ветром с Малахитовых скал, полетела в дымчатое небо, в синюю тишину.

Тут как раз и паровоз подошел. И не было в нем пассажиров, а на перроне — провожающих. Только худющий бродячий стиракозавр со сточившимся рогом и обломанными злыми детьми шипами, хрюкая и пуская изо рта немощные стариковские слюни, ворошил помойку станционного ресторана. Завидев паровоз, он, виляя хвостом, подбежал к последнему вагону, надеясь получить заплесневелый бифштекс или хотя бы увядший букет хризантем, но в это время машина поддала пару, глухо лязгнули сцепы и поезд двинулся в путь, обдавая голодное животное испарениями воды, мазута и копотью…

В жарко натопленном купе, задрапированном китайским шелком времен правления династии Тан с причудливыми меандрами, золотыми драконами и фантастическими птицами фэн-хуан, тихо играла музыка из финальной сцены американского кинофильма "Love Story", мерно горели свечи в фарфоровых канделябрах, отбрасывая таинственные тени в виде кабалистических знаков на окна, стены и цинковый гроб, расположившийся в проходе между спальными полками. На гробу была приклеена багажная квитанция. Наклейка с серпом и молотом. И еще одна — с черным тюльпаном. "Это ваш гроб, товарищ?" — послышался рядом знакомый голос. В дверях стоял Ленин. На нем был все тот же военный френч, в котором его забальзамировали в двадцать четвертом году. Только теперь у него на голове была еще фуражка железнодорожного служащего и блестящий, хромированной стали компостер в руке. Он проверил на свет билетную картонку, потом клацнул своей машинкой и снова в задумчивости показал на гроб. "Значит, не ваш гроб, говорите?" — спросил он еще раз и, показывая пальцем на багажную квитанцию, добавил: "А здесь написано — ваш". И в самом деле, на квитанции было написано имя Спецкора. "Это какая-то дурацкая шутка, — сказал Спецкор, чувствуя, что от страха все его тело разваливается на кусочки, — при чем здесь серп и молот, при чем здесь черный тюльпан?" "Черный тюльпан — значит не кантовать", — сказал Ленин и пошел из купе, но в дверях приостановился и добавил: "А вообще-то наш поезд идет совсем в другую сторону".

Музыка из финальной сцены американского кинофильма "Love Story" уже закончилась, и теперь из установленного под самым потолком купе лампового радиоприемника доносилась упругая и пахучая, как кожа молодой негритянки, ламбада. И стальные паровозные колеса подпевали ей в такт. В туалетной комнате среди груды флаконов с одеколонами, ржавых лезвий, разноцветных кусочков мыла и засохшей пены Спецкор обнаружил позабытый монтерами электропаяльник и тут же принялся распаивать им цинковую домовину. Металл плавился быстро, а из образовавшейся щелочки струился розоватый то ли дым, то ли туман, в котором смешались запахи увядающих орхидей, тлеющих табачных листьев, окислившегося серебра и свежевыпеченного зефира. Он расползался по купе, поднимался все выше и выше, то принимая очертания реликтовых животных и птиц, то превращаясь в клоунские хари с гипертрофированными губами и нечесаными клоками ярко-красных, казалось выкрашенных кровью, волос. Но лишь закончил Спецкор свою работу, а гробовая крышка, надрывно лязгнув, поддалась и тронулась с места, розовые призраки разом всколыхнулись и просыпались на пол, на плечи Спецкора, на отверзтый гроб и лежащего в гробу старика розовым снегом. На старике был прострелянный в нескольких местах маршальский мундир времен Позапрошлой войны с многочисленными шевронами войск "СС", пятой парашютно-десантной дивизии армии США, береговой охраны Ливийской Джамахирии, спецподразделения "Моссад" и золотой звездой Героя Социалистического Труда. В одной руке он элегантно держал недокуренную сигару "Король Эдвард", а другой обнимал за талию пожилую, густо раскрашенную яркой косметикой кокотку в сине-желто-красном бальном платье и живыми подснежниками в седеющих волосах. Они целовались. Тут же, в гробу, рядом с маршальской шпагой стояла початая бутылка шампанского "Вдова Клико", хрустальные фужеры, надкусанная плитка миндального шоколада. "Смотри, нас, кажется, опять накрыли!" — сказала Подруга притворно испуганно и вдруг расхохоталась хмельно. Маршал приподнялся из гроба, огляделся растерянно по сторонам. Потом затушил сигару о шоколадную плитку. "Здесь отец наш не проходил?" — спросил он, наблюдая, как из-под окурка расплывается во все стороны сладкая коричневая жижа. "Не знаю, — ответил Спецкор. — Кроме Ленина, никого вроде не было". "Все ясно, — сказал Маршал и хитро подмигнул седой своей Подруге. — Устроят нам сегодня тарарам". "Вы не знаете случайно, как там павлины? — спросила внезапно Подруга. — А розовые кусты? Их, конечно, все вырубили? Господи, как я ненавижу эту солдатню. Они умудрились нагадить даже в бассейн с золотыми рыбками". "Если бы не этот сучий Генерал, — отозвался Маршал, — мы бы их всех превратили в дерьмо. Не сомневайся, дорогая…" "Впредь будешь знать, кого назначать в генералы, — рассердилась Подруга. — Говорила же я тебе, что у него комплекс неполноценности. А это хуже измены. Потому что о ней знают все. Боже мой, как жалко павлинов!" "Слушайте, вы кто такие? — набрался Спецкор смелости. — И фигли вы делаете в моем гробу?" "Во-первых, гроб пока что не твой, — проговорил Маршал, — он принадлежит французскому телевидению, а кто мы такие — тебе лучше расскажут на пьяцца Виктория". "Или — на бульваре Весны", — добавила Подруга. — "Или там, — согласился Маршал, — а теперь закрой-ка крышечку и вали отсюда подобру-поздорову. Вдруг солдаты войдут. Застрелят еще… От этих психов можно ожидать все, что угодно. Даже Неподдельной Любви…"

— Пора, — шепнула на ухо Клэр. — Мы все-таким летим. Уже объявили посадку.

И шепот этот показался ледяным лимонадным душем.

II

Международный аэропорт "Отопень" был самым дырявым международным аэропортом в мире. Даже в его названии зияли две здоровенные дыры. И еще одна — поменьше в букве "е". Печальные, как зоопарковые пингвины, солдаты смотрели на взлетно-посадочную полосу из продырявленных пулями окон. А другие солдаты впихивали упругий шомпол в пушкино дуло. Сквозило. Синий снег сыпал из дырявого неба, и в небе этом — высоко-высоко — трепыхался на ветру дырявый революционный флаг.

Спецкор надел черные солнцезащитные очки и сунул в рот жевательную резинку. Точно так же, как главный герой в фильме Алана Паркера "Полночный экспресс", подходя к турецкой границе с партией героина. Однако для Спецкора солнцезащитные очки и жевательная резинка были навроде определителя уровня бдительности. Если уж ребят из пограничной и таможенной служб не смущает твоя замаскированная жеванием и черным стеклом физиономия, то остальным ребятам до нее и вовсе нет никакого дела. И наоборот. Бдиметр срабатывал железно. Один всего раз вышел прокол, когда в Миланском аэропорту легавые из-за этих самых очков прощупали его багаж до последних трусов, выискивая в нем "командирские" часы и якутские бриллианты. Ну да у них там все помешаны на мафии и контрабанде.

— Снять, — приказал солдат, целя из автомата Спецкору в лицо, как только он приблизился к армейскому КПП на первом этаже дырявого аэропорта "Отопень". — Поднимите руки.

Солдат был маленький и серьезный. На его щечках топорщился какой-то птенчиковый пушок. И бушлатов его размера, по всей видимости, на складе подобрать не удалось. Так что ему приходилось подворачивать рукава. И ножки в шнурованных ботинках свиной кожи при каждом шаге хлюпали — какие уж там носки и портянки не поддевай. И хлюпал простуженный нос. Однако же автомат системы Калашникова — пороховой копотью уже пропахший, патронами под самую завязку загруженный, пристрелянный и спущенный с предохранителя — был ему в самый раз. И это, казалось, то единственное, к чему его пальцы, глаза, сердце и все внутри вдруг и накрепко приворожило. Словно пахнущие лавандой и утренним сном тонкие кружева, словно взгляд обещания из-под призрачной вуалетки. И на прикладе его автомата краснела глянцево фээргэвская нашлепка, рекламирующая новый сорт говяжьих котлет.

Кто знает, может быть, это был тот самый солдат, который утром двадцать третьего декабря первым заметил приближающиеся к зданию аэропорта крытые брезентом грузовики. Может быть, это он первым открыл огонь. А уж там — с крыш, с главного входа, с других позиций — открыли огонь остальные. Движущиеся на четвертой скорости грузовики, пытаясь уберечься от прицельных очередей, принялись вилять из стороны в сторону. Но это их не спасло. Хрипя моторами и человеческими голосами, разбрызгивая фонтаны тосола и крови, они остановились и медленно подыхали, не добравшись до своей цели каких-нибудь двадцать метров. Тут-то их и добили почти в упор.

Это уже потом, когда они обступили дымящиеся трупы темно-зеленых монстров и принялись выволакивать из их продырявленных животов мертвых детей в форме воинской части № 0865 (тридцать двух мальчиков насчитали, да еще двоих гражданских шоферов, да трех офицеров); когда наумывались в дерьме и крови и от увиденного дружно блевали тут же, на колеса грузовиков; когда из штаба соединения пришло срочное сообщение, что движутся им на подмогу грузовики с новобранцами из воинской части № 0865, тогда-то они и поняли, что расстреляли в упор своих, таких же, как и сами они, мальчиков восемнадцати от роду лет и трех месяцев армейской службы. В газете потом появилась заметка под заголовком "Трагическая ошибка". И всем им теперь с этой ошибкой жить. Лопать клюквенное пирожное, тискать девок в дымном кабаке и стрелять в тире по алюминиевым человечкам.

Может, от этого ты стал таким злым, маленький солдат? Может, потому у тебя такие холодные пальцы, что их чувствуешь даже под теплым норвежским свитером, а они все шевелятся, все лезут и шарят, словно вздумали найти недозволенную к провозу душу. Выкрасть ее и бросить в карман длиннорукого бушлата, туда, где нестреляные гильзы, табачное крошево, тоска.

Но до души маленький солдат, слава богу, так и не добрался. Вместо нее вытащил затерявшуюся в спецкоровском кармане металлическую октябрятскую звездочку. И звездочка эта, и изображенный на ней младенец словно обожгли его ладонь. Он бросил их на мраморный пол и расплющил одним ударом хлюпнувшего шнурованного ботинка из свиной кожи.

"Нельзя, — жестко отрезал маленький солдат, глядя снизу вверх из-под плоской, похожей на летающую тарелку каски. — Jos comunismul!''[14] '

— Buna ziua[15], — улыбнулся через несколько минут клерк пограничной службы, возвращая Спецкору служебный паспорт. — Добро пожаловать в столицу.

Среди спящих вповалку солдат, вымерших магазинчиков и кафе, среди телевизионных экранов, в которых мельтешили и пуляли друг в друга черно-белые североамериканские индейцы, среди битого стекла, чадящих окурков, засыхающих рододендронов и запаха преющих от пота шинелей Спецкор сразу же заметил жену своего Старого друга. Это была его вторая жена. Но другой Спецкор просто не знал. Он помнил простуженный сентябрь, когда их долгий роман еще едва зарождался. В тот вечер последнего года правления Старца, в последнюю осень Лжи и Обмана отчаявшийся в любви Будущий Писатель хлестал из майонезной банки теплую водку. Он смотрел тяжелеющим взглядом на девушку в зеленом. Он ревновал ее к придурковатому мужу, который предлагал дружить семьями. Он хотел ее, он желал сделать ей больно и потому намеренно открыто гладил холодные и скользкие колготки сидевший рядом Актрисы. Но девушка в зеленом только смеялась в ответ. И, чтобы не расплакаться, Будущий Писатель принялся поджигать свои пальцы. Потом ели мясо убитых птиц. Жирными пальцами выковыривали из них крохотные сердца. И запивали мертвым, прокисшим вином.

Народный хор телевизионных призраков в национальных костюмах и рабочих спецовках с какими-то нелепыми молотками, картонными серпами и бутафорскими снопами пшеницы в руках славил светлое послезавтра. Но их, конечно же, давно никто не слышал. Только Будущий Писатель играл на рояле обожженными пальцами нечто печальное. Только постанывала где-то в дальних комнатах Актриса, а девушка в зеленом курила длинную черную сигарету, и маленькие часики на ее руке неумолимо отсчитывали разлуку.

А влюбленные, чей роман в эту осень еще едва зарождался, простояли всю ночь под звездами на железобетонном балконе с засыхающими рододендронами в потрескавшихся горшках, старыми ночными бабочками, отправляющимися в свой последний полет, и северным ветром, проносящим над городом брачные песни арктических чаек, осколки венцовых гало, шорох розовых льдин. Они не видели нас. И мы не замечали их. А когда заметили наконец, то вдруг поняли, осознали яснее обычного собственное свое несчастье. Ведь его ядовитый запах уже давно кружился по комнатам, вползал в наши поры, волосы, разъедал до слез наши глаза. И только влюбленных не тронул запах несчастья. Подхваченный северным ветром, он уносился в другие дома и квартиры. И впитывался в других людей. А эти были чисты. Мы смотрели на них завороженно. На этот осенний балкон. И нам казалось — балкон летит. Тихим парусником отрывается от причала и скользит, плывет себе прямо к Луне.

И чтобы спастись от несчастья, а может, затем, чтобы украсть или хотя бы притронуться к счастью чужому, вышли мы все на балкон. И целовались с ветром. И уносились к Луне.

Сколько лет прошло с того дня?! Сколько сентябрей и ветров пронеслось над нами, оставляя на душах дюны печали, штормовую пену любви. Но немногих миновал густой туман несчастья. А те, кто счастливы и поныне, навсегда запомнили тот осенний балкон эпохи Лжи и Обмана. Ибо тогда спаслись.

Влюбленные вернулись из путешествия к Луне уже втроем. С лунной девочкой на руках. С дочерью счастья. И эта линия на ее ладошке была особенно ясной. Старый друг работал теперь в партийной газете. И вскоре она отправила его "в загранку". В город Луны.

— Привет! — сказала жена Старого друга, целуя Спецкора в небритую щеку. — Как вы там?

— Как вы-то здесь? — улыбнулся Спецкор.

III

Снегу той зимой нападало в городе Луны — выше крыши. Потом пригрело солнышком и вновь схватило морозцем. И заледенело. Окурки вонючие, горелые спички, плевки, тряпки, кошачье дерьмо, кровь, стреляные гильзы и обрывки коммунистических газет с отретушированными портретами нагримированного Сапожника — все превратилось в лед. В айсберги и торосы, напоминающие ночные пейзажи Радужного залива или Моря Дождей. Вот уже сорок с лишним лет здешние люди боялись льда, холода и зимы. Точно так же, как боялись Сапожника и его жены, потому что ведь это именно они сделали зиму еще дольше, холод — злее, а лед таким скользким. Прежде люди радовались первому снегу. Он означал скорое Рождество, запах подрумянивающейся индейки в осенних яблоках, оттаивающую хвою, шорох яркой бумаги из-под новогодних подарков… Теперь первый снег вызывал в тех же людях только чувства ненависти и пустоты. За ним неминуемо следовали холодные батареи, нервный сон детей, которым вместо ночной пижамы теперь приходилось одевать толстые свитера; за первым снегом следовали простуды, тревожная новогодняя полночь с партийными гимнами, вонючими скелетами неведомых тварей, которых ради праздника выбрасывали на прилавки обычно пустующих магазинов, с болезненно бледным лицом Сапожника, влезающим в дома сквозь открытые настежь форточки телеэкранов. Зима была неизбежна, как сама смерть. Только в отличие от смерти приходила она по твою душу гораздо чаще, всякий год вместе с белыми мухами первого снега. И как знать, может быть, именно в этот раз прилетели они за тобой, может быть, именно этой ночью неслышно проберутся в твою гортань, остудят дыхание, заморозят сердце и, подхватив на своих крылышках легкую душу, унесутся с ней прочь, к своему холодному богу.

Вот и на этот раз знал ли кто-нибудь или даже смел предположить, что нынешняя зима, прежде чем выпустить на город стаи своих дрессированных мух, зальет его улицы и площади по-весеннему радостными ручьями и лужами крови, переполнит детскими трупами и что именно эта зима станет последней зимой Сапожника.

В день, когда это случилось, над Городом Луны поднялось заплутавшее в иных краях солнце. И так оно припекало, так стремительно, вожделенно распускались ему навстречу мертвые кустарники барбариса и небесной голубизны соцветия диких геоцинтов, так завороженно пели в парках и садах оглохшие от пулеметной стрельбы птицы, что многим казалось, будто зиме — конец, что она насытилась принесенными на ее алтарь жертвами и вместе со своими мухами уползла навсегда в царство печали и льда. Или ее просто подстрелили где-нибудь во время уличных боев, и теперь наступила весна — бесконечная, радостная. Но зима и не думала подыхать. Отлежавшись в холодильных камерах городского морга, куда военные свозили на грузовиках и здесь сваливали в кучу трупы погибших, зима дождалась ночи и при свете луны, озверевшая и пьяная от крови, подобно маньяку-убийце бросилась искать себе новые жертвы. Она мчалась по городу, окруженная метелью, воем и ледяным крошевом, на танках, "джипах" и бэтээрах, под развевающимся на морозном ветру дырявым знаменем революции. И вот следы ее — повсюду. В кокардах с выщербленным гербом у военных, обыскивающих Спецкора на очередном контрольнопропускном пункте по дороге из аэропорта, в политическом уравнении, начертанном на городских стенах, а в уравнении этом серп с молотом равен свастике; ее следы — в пепле сожженных партбилетов и в сброшенных с фасадов домов алюминиевых литерах, составлявших прежде слово "коммунизм"; в шорохе казначейских билетов, собираемых на памятник погибшим студентам, и в глыбище постамента, с которого раньше властно взирал на город каменный идол люмпен-пролетариата, но теперь низвергли и его, уволокли бэтээрами куда-то на окраины города и здесь раскололи кувалдами и отбойными молотками в щебенку, в гранитную пыль.

Все это как будто что-то напоминало Спецкору. То ли видел уже однажды, то ли читал, или, может, пригрезилось в страшном сне.

Только в видении этом и флаги были другими — от крови красными, и убивающие друг друга люди кричали и пьяно матюгались на ином языке, и вырезали на коже красные звезды, жгли Троицу и Богоматерь с дитятей, добивали прикладом винтовки неумирающего от их пуль Наследника, гадили на алтари, крепили руку в сабельном ударе, на потеху разрубая вражьих баб сверху донизу, косили из брызжущего кипятком и свинцом "максима" своих же "братьев по классу", поднявшихся против новой власти кто с чем мог: кто с вилами, кто с топором или даже с пустыми руками; для тех, кто выжил, строили потом, задолго до Майданека и Освенцима, свои концентрационные лагеря под красными стягами, где спившаяся охрана и скрипящие кожей портупей и сапогов выдвиженцы из плебса перерабатывали человеческий материал либо в комбикорм для опорышей, либо в послушное, лоботомированное страхом быдло; тех же, кто остался верен идее, ждал впереди голод, поедание собственных детей, новые войны, цинковые гробы, здравицы хором, немощные вожди, лживые книги, кастрированное прошлое, тусклый день, кислотный дождь, даль без горизонта и семьдесят лет рабства. Тем, кто остался верен идее, — им было хуже.

Идеи большевиков и их густо замешанная на крови с насилием история с недавних пор вызывали в душе Спецкора плохо скрываемое, почти физиологическое чувство страдания и ужаса одновременно. Прежде он испытывал это чувство только однажды, когда вместе со своим знакомым фельдшером блуждал по улицам и закоулкам провинциальной психушки, вглядывался в лица дурнопахнущих, одетых в казенное, давно не стиранное белье несчастных и не видел в них ничего живого. Некоторые протягивали к его лицу свои руки с обгрызанными до мяса ногтями, может быть, только с тем, чтоб погладить, но он шарахался в страхе, и тогда знакомый фельдшер ударял "дурака" прямо под дых. И тот улыбался. Смотреть на это было невыносимо: и больно, и страшно. Нынешняя российская жизнь с первых дней своего преобразованного существования напоминала Спецкору ту самую провинциальную психушку. Хоть и отстроенную за семьдесят с лишним лет, хоть и с новым казенным бельем и, может быть, даже с геранью на подоконниках, но по сути своей и по назначению оставшейся все тем же дурдомом, местом, где все не по-людски, все не так, все на зло. И очень часто — под дых.

Еще будучи студентом университета, Спецкор прочитал согласно списку обязательной литературы для изучения марксизма-ленинизма роман Кампанеллы "Город Солнца". Но даже не сам роман поразил его, а тот факт, что этой откровенно фашистской книжкой, в которой жители коммунистического завтра вынуждены спариваться по команде начальников, а стариков и немощных отправляют подыхать в сырые, специально уготовленные для этих целей пещеры, и этим бредом зачитывался и даже некоторое время был увлечен сам господь новый бог, небожитель из Мавзолея, вождь мирового пролетариата — товарищ Ленин!

Вера в Вождя до той поры была непоколебимой и существовала в его сознании как нечто самостоятельное, незыблемое и безгрешное. Ну как если бы это был лес, или солнце, или снег… Красную алюминиевую звездочку с его изображением под нестройный треск барабанов и вой труб он сжимал в ладошке на октябрьской присяге; чуть позже отдавал его картонному лику пионерский салют, свято веря при этом, что галстук красен от крови павших революционеров, а три его конца символизируют единство партии, комсомола и пионерии. Но от того, что носит на шее чужую кровь, — в дрожь не бросало. Наоборот, атрибутика коммунистической идеи будила его детское воображение, и больше всего на свете хотелось ему тогда дуть в трубу с красным штандартом и желтой бахромой. И горланить в пионерском строю песни навроде той, что разучивали на уроках пения:

Когда был Ленин маленький

С кудрявой головой,

Он тоже бегал в валенках

По горке ледяной…

Камень на камень,

Кирпич на кирпич,

Умер наш Ленин

Владимир Ильич.

Однако дуть в трубу ему так и не дали, а пионерские песни надоели сами по себе. Вместо этого он выучился свистеть в два пальца и "балдеть" от записанной на "ребрах" музыки "Rolling Stones".

Впервые он увидел Ленина достаточно поздно, во время обязательного ритуала посвящения в студенты. Очередь мимо стеклянного гроба двигалась быстро, и он не успел рассмотреть Вождя как следует. Одно только и запомнилось: Ленин был очень маленький. Слишком маленький для взрослого человека и скорее напоминал ребенка, которого ради потехи обрядили в мужской костюм, белую рубашку и галстук. Тогда он еще не знал, что каждую неделю Мавзолей закрывают на санитарный день и специальная бригада приводит мумию Вождя в порядок: бальзамирует его тело, гримирует лицо и руки, чистит его одежду. И все лишь затем, чтобы миллионы забитых и несчастных людей, молчаливой, шаркающей по гранитным ступеням толпой бредущих мимо его стеклянной и стерильной домовины вот уже которое десятилетие, воочию могли убедиться в вечности, в нетленности своего бога, а стало быть, и в вечности его идей. Этот язычески-азиатский ритуал, впрочем, на самом-то деле уже давно утратил всяческий смысл. Если бы Ленина, как и положено, похоронили по-христиански, народу к его могиле значительно поубавилось бы. Ведь людям интересно посмотреть не столько Вождя, сколько то, что с ним стало. С одинаковым любопытством они стали бы рассматривать мощи Петра Великого и Чайковского, Сталина и Муссолини. Однако многочисленным правителям большевистской России, как видно, в Мавзолее был нужен именно Ленин. Как символ бессмертия и нетленности, как объект паломничества и веры в светлое завтра. Но с тех пор как Спецкор увидел непогребенного, неестественно маленького Вождя впервые, он стал для него печальным символом собственной страны — неприкаянной, мертвой, лживой. Страны неиспользованных возможностей, которая могла бы жить совсем иначе: и светлее, и чище, и куда как богаче. Да вот беда, не уберегли. Пришел гегемон — обиженный, недалекий и злобный. Оп-поил ее, юную, водкой, изнасиловал всей своей миллионной гурьбой, избил в кровь и уселся жрать, да чтоб она ему подавала. И так он ее унижал, калечил, измывался над нею, что превратилась она со временем в кривую, безобразную и пропитую бабу. Может, и осталось что в опустошенной ее душе человеческого, да только слишком мало, чтобы жизни этой постылой противиться или даже руки на себя наложить. Вроде и есть она, да как бы и нет. Оболочка одна. Мумия.

Кто виной всему? Или что? Эти неумолимые вопросы, мучавшие и прежде здравомыслящих людей на его родине, все чаще мучали теперь и Спецкора. Особенно после его первой "загранки", когда, к своему удивлению, он вдруг обнаружил, что, оказывается, жить можно и по-другому, нежели живут его близкие, родственники и друзья. Спокойнее, увереннее, счастливее. И люди там не боятся, что не устроят ребенка в садик, а райисполком не выдаст квартиру, не страдают от хамства в многочасовых очередях за самым необходимым, не показывают пальцем на инвалидов, а жены не стучат на своих мужей в партком. Но главное даже не в супермаркетах, сияющих лаком автомобилях или, положим, в какой-то непривычной порядочности. Не это сшибает с ног. А то, что у людей тамошних — другие лица.

И не где-нибудь вся эта жизнь проистекает, а вот же, рядом. Стоит пересечь Государственную границу СССР, как привычное российскому взгляду запустение и беспорядок куда-то исчезают, а вместо этого — ухоженный лес, чисто крашенный домик, стриженая трава. Сто метров отделяет одно от другого… целая вечность.

Что же случилось? Почему судьба (или Бог?) распорядились именно так? Почему гигантская страна, полная нефтью, золотом, углем, хлебом, морями, умными, талантливыми людьми, вынуждена прозябать в нищенской нищете и с мазохистской настойчивостью уничтожать самою себя, все, что в ней есть доброго и прекрасного?

Поначалу ответы на подобные вопросы страшили скованное страхом сознание Спецкора, но потом он стал привыкать, тем более что жизнь неоднократно предоставляла доказательства его правоты. Виной всему, как ему казалось, была существующая система. Но не она одна. А еще и тот ко всему равнодушный, аморфный, низведенный ею до животного состояния плебс, который она породила.

Построенное коммунистами общество, вне зависимости от того, справедливое оно или нет, нищее или богатое, уже заслуживает всяческого осуждения и неприятия только за то, что возведено оно на крови и костях тысяч, миллионов людей, а потому не может считаться гуманным обществом. Это общество со знаком минус, царствие зла. Но если царствие это, ко всему прочему, обрекает граждан своих изо дня в день на всяческие унижения, лишения, страдания, то отчего же оно вообще еще существует? Или все дело в долготерпении народа, вплетенного в его непонятные гены еще со времен трехсотлетнего татаро-монгольского ига (картошка, огурцы есть — и слава богу, — говорила Спецкору пожилая крестьянка с мужицкими лапами, коими всю жизнь пахала за родную Советскую власть)? Да нет же, и народным страданиям есть предел. Вот ведь восстали шахтеры по всей стране, дали прос… выразителям воли масс. И люди уже идут не боясь на Красную, гэбистами окруженную площадь с лозунгами "Пусть живет КПСС на Чернобыльской АЭС", и смута бродит в человеческих головах, и говорят вовсю о гражданской войне, а если мысль такая в сознании, то взяться за ружье — проще простого. И тогда вновь — смерть, кровь, новая бездна…

Нет, никогда не отдадут большевики нахапанную ими власть добровольно. Что бы ни обещали, что бы ни сулили гражданам великой страны. Для них уж лучше война и новое насилие, нежели отказ от своих мертворожденных идей. И они скорее потопят Россию в крови, чем отрекутся и предадут анафеме кровью же скрепленное свое прошлое. Ибо все они, как и их мумифицированный вождь, — заложники этих идей. За ними — так называемые завоевания социализма, иконостас павших революционеров, победа во второй мировой войне, освоение космоса, разрядка, сокращение ракет и многое другое, что, конечно же, могло быть совершено и без них, но случилось при их участии. За ними тысячи сторонников — кто из политических соображений, но в большинстве — по невежеству* потому что так заведено, так положено, — люди, для которых все счастье в жизни только в том и состоит, чтобы водка с сосисками — на столе да баба в постели, все остальное — пофигу. Но за водку и бабу, спасибо Советской власти, глотку перегрызут. Особливо всем этим неформалам, плюралистам и демократам, от которых, по их глубокому (внушенному, естественно) убеждению, весь беспорядок, неурядицы, дороговизна. Приученные родимой властью к безделью, стукачеству, исключительности, развращенные "зряплатой", "гертрудами", одами, членства-ми от эрка до цэка, люмпен-пролетарии Советского Союза представлялись сегодня Спецкору той опасной и сокрушающей силой, поставив на которую в семнадцатом большевики не преминут сделать это же и сейчас, семьдесят лет спустя. Ибо по сути своей были и остаются не выразителями чаяний народных, не его слугами, но партией люмпен-пролетариата. Того самого, что совершал октябрьский переворот, расстреливал в упор кулацкие семьи, обрядившись в энкавэдэшную форму, этапировал врагов народа в ГУЛАГ, въезжал на танке в весеннюю Прагу, а выслужившись до кожаного кресла, хапал взятки и уже новые танки отправлял за Гиндукуш… Все это он — великий и несокрушимый люмпен. Антихрист России. Извечный ее Враг и Герой.

…Революция — ты научила нас Верить в несправедливость добра. Сколько миров мы сжигаем в час Во имя твоего святого костра!

Это спрятанный в микрокассету Шевчук вместе со своим "ДДТ" электрическими разрядами "Революции" прорывался сквозь крохотные наушнички в ушах Спецкора. Он любил "ДДТ" и "Аквариум". Эти ребята не мешали думать и в нужный момент подпитывали кровь адреналином.

— Ненавижу революции, — сказал Спецкор, печально осматривая из окна автомобиля следы недавней зимы. — Все они одинаковы. От них воняет дерьмом и смертью

— Просто их ослепило солнце, — сказала жена Старого друга, — вот увидишь, когда их глаза привыкнут к свету, они наверняка уже не будут такими жестокими.

— Госпожа, я не буду ставить машину в гараж, — сказал пожилой шофер в каракулевой национальной шапке, которые у нас носят зимой офицеры из генерального штаба, — может быть, она вам еще понадобится.

Потом посмотрел на Спецкора и добавил:

— Революция — хорошо.

— По-моему,'твой шофер из местного КГБ, — сказал Спецкор жене Старого друга, когда они поднимались по широкой заснеженной лестнице старого дома.

— Здесь это называется секуритате, — ответила она не оглядываясь. — Я знаю, что он оттуда.

За тот год с небольшим, что Спецкор не видел своего Старого друга, он еще больше прежнего исхудал, сделался каким-то дерганым, усталым до болезненности. И водку стал пить не только по вечерам, но и днем, и даже с утра. Впрочем, его можно было понять. Иначе бы он просто рехнулся. "Раньше Москве было насрать на то, что здесь происходит. Москва требовала кисель. И мы ей его выдавали. Но когда все это случилось, они из меня душу вытряхнули. Сплю по два часа. Допингую. Но мне в кайф. Потому что это настоящая работа. Не то, что раньше". И он снова подливал домашнюю ракию в пустеющий стакан. "А знаешь, как встречали Рождество? Кругом стрельба. Танки по улицам носятся. На соседнем доме автоматчик засел. Трассеры по небу, ну как салют! Я спрятал своих в коридоре на втором этаже. Там стенки двойные. Если даже откроют по дому огонь — не пробьют. Только из пушки. Сидим, ждем, что дальше будет. Время от времени бегаю на чердак. Открою слуховое окошко: небо черное, звезды вот такие — падают и свистят. Потом тасёры[16] приехали. А, хер с ним, думаю: убьют так убьют. Сели за стол вот здесь и загудели до самого утра. Все живы-здоровы. Только Кешу где-то ранило. Это наш кот — Кеша. Местный революционер, язви его в душу мать".

Где-то в соседней комнате заскрежетали по сырой брусчатке тяжелые танковые траки, застучал АКС. Кто-то крикнул: "Не стрелять! Это провокация!" и еще "Пошел ты!". Снова застучал АКС. Только теперь совсем близко, в самое ухо. Ухнула базука. "Унесите раненого, унесите его отсюда!" — кричал все тот же голос, что прежде просил не стрелять. Но тут опять ухнуло, и голос оборвался на полуслове.

Спецкор сидел к звукам спиной, и, несмотря на две рюмки выпитой ракии, у него все равно что-то неприятно посасывало внутри. Он понимал, что телевизионный АКС ни ранит его, ни контузит. И все же это поганое ощущение, когда стреляют и убивают кого-то прямо за твоей спиной.

Старый друг не смотрел в телевизор. За те несколько дней, что минули с двадцать первого декабря, он все это видел живьем. Он уже привык к революции, и ее тошнотворный запах не вызывал в нем аллергических приступов. Или, может, он топил их в водяре?

— Старик, скажи честно, — спросил Спецкор, — ты-то хоть понимаешь, что здесь случилось?

— Случилось большое дерьмо, — сказал Старый друг печально, — во — Вуди Вудпекер!

Теперь по экрану телевизора метался сумасшедший американский дятел Вуди и орал свою дурацкую песенку. И это было все же лучше, чем предсмертный храп солдата на бульваре Магеру.

IV

Сначала они ехали на машине по узким и таким скользким улочкам, что они больше напоминали ледяные русские горки. Особенно когда тормозишь. Дело в том, что во время правления Сапожника в Городе Луны от снега чистили всего лишь одну улицу, ту самую, по которой он проезжал из резиденции во дворец и обратно. Остальные, по гениальному замыслу градоначальников, к весне несомненно оттают сами по себе. Так оно в общем-то и происходило. Но сколько людей гробилось, ломало себе руки и ноги — не сосчитать. В конце концов, местные жители даже сконструировали для своих сапог и ботинок специальные противоскользящие устройства. Тем и спасались. Или просто смирились, что в этой стране будет скользко всегда.

На Университетской площади Старый друг отпустил своего гэбиста-водителя, и они со Спецкором пошли пешком на площадь Дворцовую.

И хотя со дня последних боев прошло уже больше недели, прошел дождь и снег, казалось, война в городе еще не окончена, что нынешний день — лишь короткая передышка, а с наступлением темноты дворцовые развалины вновь оживут призраками вооруженных автоматами Калашникова коммунистов и вновь они возьмут на мушку собственный народ. Сообщения о таких случаях то и дело мелькали в свободной прессе и по телевидению. Говорили, что эти террористы — бывшие сотрудники Сапожниковой секуритате. Но кто они на самом деле — знали немногие. Казалось, развалины и руины стреляют здесь сами по себе. И прямо в голову. Позднее выяснилось, что это были люди из команды USLA — спецподразделения по борьбе с терроризмом, входящего в состав Пятого управления Департамента госбезопасности и подчинявшегося лично министру внутренних дел страны и жене Сапожника. Но какая разница, от кого схлопотать в башку "думдум" — от террористов или от тех, кто с ними борется. Тем более когда входишь в развалины.

Здесь, в расстрелянном, окоченевшем трупе каменного монстра со впалой пастью разбитых дверей и исколотыми минометным огнем глазницами окон, теперь было тихо и неживо. Только напившимся кровью клопом светилась на стене красная лампочка вызова лифта. Да странные кладбищенские шорохи и звуки скользили с этажа на этаж. Под ногами скрипело стекло, шуршали желтые, местами обгоревшие газеты с торжественными портретами Сапожника рядом с рабочими, в сельской школе, на строительстве, при вручении ему ордена Ленина. Тут же валялись осколки свадебной посуды. Растоптанные детские игрушки, окровавленные книги, треснувшие зеркала, письма. Спецкор подобрал одно с пола, а Старый друг перевел: "Милая моя! Здесь, в жаркой Констанце, так мне тебя не хватает. Я не вижу этих причудливых закатов, я не чувствую ветра и острых камней под собою и думаю, думаю о тебе. Если бы этот ветер смог донести к тебе мои поцелуи, я бы нацеловал его и превратил в тайфун, если бы в закате отразилось твое лицо, я бы доплыл даже за горизонт, лишь бы к нему прикоснуться, если бы эти острые камни искололи в кровь мои ноги, я бы вынес и это, лишь бы войти в твой дом… Но злая судьба, видно, против нашей любви. Мне остается лишь ждать. Ион. Констанца. 26.VII.1951 г.".

— Злая судьба, — задумчиво повторил Спецкор.

— Им сейчас уже под шестьдесят, наверное.

— Их нет никого!

В дверном проеме стояла навьюченная мешками тетка. Или только теткина тень — не понять.

— Если вы разыскиваете хозяев, то их нет никого, — повторила она, — убили их еще в самом начале.

— А хозяина звали Ион? — спросил тетку Старый друг.

— Ну да…

— Значит, они все-таки встретились…

— Да говорю я тебе — убили. Вот непонятливый, — обиделась тетка и поспешила на улицу.

Из окна четвертого этажа, где они сейчас стояли, хорошо была видна вся площадь. Железобетонное здание ЦК, с крыши которого 21 декабря Сапожник с женой и охраной отправился на бронированном вертолете в свое последнее путешествие над орущей в революционном оргазме полумиллионной толпой. Выпотрошенная и сожженная Центральная университетская библиотека, из которой теперь бульдозерами и лопатами какие-то люди выгребали кремированные останки пергаментов, инкунабул, манускриптов. Изнасилованный музей изобразительных искусств с расстрелянными из советского автоматического оружия мадоннами, купидонами и богами Эль Греко, Джордано, Кранаха. Из окна четвертого этажа были видны облепленные грязным снегом бэтээры и пингвинья стая солдат в серых шинелях, что грелись возле выхлопных труб; выбитые витрины самого шикарного кабаре, где девчонки из кордебалета — вот с такими ногами! — танцевали прежде настоящий парижский канкан и где они теперь — неизвестно; расплющенный танком "фольксваген" и маленький храм вдали — такой чистый, нетронутый, — бог его, что ли, все эти дни хранил? — такой сверкающий изнутри, неубитый.

И пошли они тогда к храму.

Спецкор принял крещение всего месяц тому назад, в день своего тридцатилетия. Произошло все это случайно, негаданно. Накануне мучался от непонятного. Душа томилась и ныла от каких-то невнятных то ли предчувствий, то ли ожиданий, а сам он готов был расплакаться из-за всякого пустяка. Пил успокаивающее, водку пил, но неясная тоска не проходила, а только усиливалась час от часу. Давила на него тяжким и, казалось, неразрешимым грузом. И вдруг, словно бы по какому-то наитию, понял, что не может войти он в четвертое свое десятилетие без какого-то серьезного, жизненно важного поступка. Какого, он пока ясно себе не представлял, но то, что после поступка этого станет ему легче и груз с души падет, — это он чувствовал наверняка. Он прежде хотел креститься, но все как-то не получалось или не вызревало до конца в нем это желание. А тут возникло и пришло само по себе. И уже от понимания этого — отпустило немного. А когда после купели, после холодного кафельного пола, елейного благоухания на лбу и руках, после целования креста и святого причастия вышел на улицу, то почувствовал себя таким свободным и легким, таким обновленным, что будто родился заново или что-то новое родилось в нем самом, то, что нельзя сказать, а только ощутить единственный раз в жизни. Тихая эта радость, теплющаяся с тех пор в его груди, то разрасталась, то затухала, и он понимал, что гаснет она от его грехов, а пламенеет от добродетелей. И когда грехов было больше, чем добродетелей, а свет в нем едва мерцал, откуда-то из пустот душевных выплывала та гнетущая тоска, что душила в канун дня рождения. Вот тогда и шел в церковь, хотя прихожанин он был никакой: праздники церковные пропускал, постов не соблюдал, а из молитв на память знал только одну.

В снежное это утро народу в храме было совсем немного. Пожилой инвалид, приставив к стене костыли, дремал на скамеечке. Две женщины в черных платках и с покрасневшими — то ли от бессонницы, то ли от слез — глазами молились перед иконой Богородицы, да старушка служительница в вязаной шапочке торговала в своей конторке нательными крестиками, алюминиевыми цепочками, книгами и церковными календарями, напечатанными на плохой желтой бумаге. Тут же висела табличка, извещавшая, что свечей в храме нет. Здесь и в самом деле было необычайно темно. Только возле некоторых икон трепетали крохотные огоньки масляных лампадок.

— Неужели у вас нет ни одной свечи? — спросил Спецкор старушку служительницу. — Куда же они все подевались?

— Все свечи — на улицах, — ответила та, — вы же знаете, сколько людей там погибло. У нас храмов не хватит, чтобы оплакать всех. Так что сами улицы превратились в храмы.

Миллионы свечей, тысячи деревянных крестов и икон, вывешенные тут же революционные стяги, поминальные конфеты, бумажные и живые цветы — все это и впрямь делало Город Луны похожим на какой-то неземной, продуваемый ветрами, заметаемый снегом храм, а собравшихся возле свечей людей, их заклинания, причитания, слезы — на диковинную, ни на что не похожую литургию, чей нестройный, разноголосый хор и мольба без стен и преград уносились в белую высь, прямо к господу Богу.

Желтые лужи талого воска уже выходили из берегов, тягучими дымящимися ручьями пробивали себе дорогу в снежных сугробах, соединялись и, выплеснувшись на мостовую, вязли во льду, образуя странные, одна на другую не похожие фигурки, отдаленно напоминающие то всадника с длинным копьем, то высушенного скорпиона, то сталактитовую сосульку или дерущихся петухов. И по этим стеариновым фигуркам, конечно же, можно гадать. Только бы знать на кого и что они значат…

Цыганка Маша, которую Спецкор встретил лет десять тому назад на станции Вязьма, тоже гадала ему: и по воску, и по картам, и по руке. Вышла ему тогда большая дорога и казенный дом, а в доме том место начальника. И еще Маша сказала: семь лет трудись не разгибаясь, а близких своих береги от воды. Но о чем-то она все-таки промолчала, про какую-то восковую фигурку в воде. Только рукой махнула: "Про плохое не скажу. Сам узнаешь". Теперь, увидев восковые фигурки во льду Города Луны, он снова вспомнил Машу, ее хрипловатый голос, перстни из самоварного золота на тонких пальцах, станцию Вязьма, гадание. Вспомнил и подумал: так будет это плохое или уже прошло?

В белом айсберге отеля "Интерконтиненталь" уже кучковался местный и заезжий народ: пятидесятидолларовые проститутки, пятнадцатилетние фарцовщики (еще вчера среди остальных они гибли на городских баррикадах, а нынче вновь принялись за свое привычное дело), вооруженные легкими автоматами десантники с собаками, обнюхивающими чемоданы в поисках бомб и наркотиков, поддатые ребята из Красного Креста, нагруженные патронташами батарей, "уматиками"[17], микрофонными штангами телевизионщики, непонятно откуда взявшиеся негры, тайные агенты секуритате, бородатые повстанцы и сексапильные девицы в военной форме.

Старый друг отправился в конференц-зал отеля узнать что-то насчет очередной пресс-конференции, Спецкор пошел в ресторан заказывать ужин. Свободных мест в зале уже не было, и тогда он подсел к стойке бара на высокий стул, выполненный в форме ковбойского седла.

— Что господин желает? — подбежал вертлявый, похожий на всех остальных официантов в мире холуй в ярко-красном с позументом пиджаке и лицом впавшего в разврат купидона.

В позапрошлую среду они при обращении называли друг друга "товарищ", но одним из первых декретов революции это слово было упразднено и заменено на "господин". Люди быстро к нему привыкли.

— Господин желает много мяса, — сказал Спецкор, — и много вина.

— А я утку… — сказал сидевший неподалеку человек в твидовом костюме. — В этой стране есть утки? Я жду уже сорок минут.

Человеку было за шестьдесят. Он курил трубочный табак "Клан" и говорил на очень правильном, очень грамотном, без всяких там американизмов английском, он даже не употреблял привычных ругательств вроде "fuck" и "shit" — этот ждущий утку англичанин.

— Я ее уже сорок минут жду, — сказал он, повернувшись к Спецкору, — вот увидите, этот негодяй вам мясо принесет, а утку забудет.

Он вдруг подвинулся совсем близко и доверительно прошептал:

— В этом городе все ищут террористов, а они на самом деле окопались здесь. Я уверяю вас, что этот официант из секуритате. И эта парочка рядом с вами — видите? — они тоже. Будьте поосторожнее.

Неподалеку действительно сидели молодая девушка в заячьей шапочке и спортивного вида парень в свитере домашней вязки.

— Почему вы решили, что они оттуда? — столь же доверительно прошептал англичанину Спецкор.

— Все очень просто. Влюбленные не могут молчать по часу. О господи! Опять он забыл утку! Что я вам говорил!

Падший ангел поставил перед Спецкором огромное блюдо тушеного мяса с овощами и две бутылки "Pirlot Noir" и уже хотел было уйти, но тут джентльмен извернулся и ухватил его за рукав пиджака.

— Слушай, парень, — проговорил он с угрозой на хорошо поставленном английском, — слушай, у тебя отличный пиджак. С таким пиджаком тебе даст любая баба. Но если ты сейчас же, сию минуту не принесешь мою утку, тебе уже не потребуется ни то, ни другое. Ты понял, bull shit![18]

— Yes, sir, — отчеканил официант и через несколько мгновений уже несся обратно с массивным глиняным блюдом на вытянутой руке.

Англичанин оказался полковником ВВС Ее Королевского величества. Он сам рассказал об этом, прожорливо, как гигантский варан, заглатывая куски жареной утки. Вот уже три года полковник служил в Британской военной миссии в Городе Луны, а до этого работал в Каире и на Филиппинах. В свое время полковник неплохо управлялся со своим "Харриером", оснащенным ракетами класса "воздух — воздух", "red top", шестиствольными пулеметами калибра 7,62 и остальным стреляющим, взрывающимся, целящимся дерьмом. Однако после того как во время посадки на Гибралтаре он не вписался в ВПП[19] и чуть было не загубил машину, его отстранили от полетов, а через год врачебная комиссия вообще освободила от летной работы по состоянию здоровья. Командование ВВС отправило его на дипломатическую службу. Полковнику это нравилось. Здесь он, по крайней мере, мог пить сколько угодно джина и ни в кого не стрелять.

— Скажите, полковник, — спросил Спецкор, — что вы думаете о местных военных.

— Местные военные — дерьмо, — ответил он, отхлебывая из запотевшей кружки холодное пиво. — Мне кажется, что Сапожник больше всего на свете боялся военного переворота, а потому всех своих генералов придерживал на расстоянии. Не особенно-то им доверял. Это уж вы мне поверьте. Тем более что большинство из них учились в России. Или имели русских жен. А Сапожник, хотя и трепался повсюду о своей любви к русским, на самом деле очень их недолюбливал. Ему казалось, что они замышляют против него какие-то интриги. И не без помощи местных военных. Так вот, именно поэтому армия при Сапожнике была в загоне. Вместо того чтобы обучать солдат военному делу, их отправляли на сельскохозяйственные работы или даже на угольные шахты. Что вышло из таких солдат, вы сами видите.

— То есть? — не понял Спецкор.

— То есть все эти разрушения в городе, эти трупы и эта бессмысленная, кровь — дело рук местных военных.

— Но здесь все талдычат о террористах…

— Вы видели когда-нибудь террориста, который лупит по зданию из башенного орудия? Я — нет. Но зато я видел такого дурака — танкиста. Он из пушки выкуривал снайпера.

— Но ведь революция все-таки… Тут не до стратегии.

— Вы спросили меня о военных? Вот я и говорю, что они — дерьмо.

— Пресс-конференция в пять часов, — Старый друг плюхнулся на соседнее седло и залпом выпил стакан, — ты пойдешь?

— Постойте, постойте, — пробормотал полковник, — вы что же — русские?

— Ну да.

— Господи, и здесь КГБ!

Он схватил со стойки свою шотландскую кепочку и быстрым шагом направился к выходу.

— Это что за шизоид? — спросил Старый друг.

— Это не шизоид. Просто он неудачно посадил свой "Харриер" в Гибралтаре.

V

На пресс-конференцию, которую устраивало новое правительство, Спецкор так и не пошел. Веселые ребята из кинохроники зазвали его на бульвар Весны, в бывшую резиденцию Сапожника. У них и "шикарная тачка" была — припадочный, дребезжащий всеми своими потрохами драндулет, от которого шарахались в стороны даже военные бэтээры.

Прежде к резиденции просто так было не подъехать. Везде — "кирпичи". Прямо как на Рублевском шоссе. Теперь дороги эти тоже никто не чистил от снежных заносов и они превратились в колхозный тракт — разбитый и искореженный сотнями ног, гусеницами танков, колесами тяжелых самосвалов. "Кирпичи", естественно, тоже посшибали. Один из них висел в кабинете Старого друга. Ему, можно сказать, повезло. Он попал в резиденцию одним из первых, всего через несколько часов после того как ее покинул сам Сапожник. На кухне еще пахло жареным беконом, а кофе на подносе так и остался недопитым. На журнальном столике в одной из комнат — початая бутылка вина и раскрытая книга Дианы Маккарти "Лабрадор Ретриверс". Этот печальный роман из собачьей жизни жена Сапожника — профессор химии и академик — начала читать еще до их поездки в Тегеран. Она продолжала его читать и на следующий день, после того как начались волнения в Тимишоаре, и солдаты вместе с сикуритате сваливали в котлованы трупы расстрелянных ими женщин и детей. И днем позже, когда к Городу Луны уже подтягивались подразделения регулярной армии и войск безопасности, получившие приказ восстановить порядок любой ценой. Даже утром 21 декабря, перед тем как отправиться вместе с мужем в ЦК, она успела прочесть пару страниц. Тогда эта сухопарая женщина с волевым лицом, конечно же, даже не предполагала, что это будут самые последние страницы в ее жизни, а через несколько дней молоденький солдатик заломит ей за спину руки, скрутит больно веревкой запястья и вместе с мужем поведет на расстрел. Что во дворе казармы их уже будут ждать другие солдаты, а еще офицеры, врачи и какой-то человек с видеокамерой. Что огонь откроют внезапно, бестолково, почти в упор. Засунут, не обмывая и не обряжая, — прямо в пальто — в дешевый гроб и замуруют под бетонными плитами на заброшенном кладбище. Не знала она, что репортаж об их расстреле покажут сыну и всему застывшему в шоке миру. Что лишь только сменится власть, сотни людей, сокрушая все и вся на своем пути, ломая кусты чайных роз, вышибая стекла и двери, ворвутся в ее еще не остывшее жилище, что женщины будут рыться в ее белье и прятать за пазуху дорогие духи, украшения, косметику; а мужчины, поскальзываясь и падая, примутся разбивать ногами спелые арбузы и пьянеть от одного лишь вида кроваво-сладкой мякоти, словно это были головы врагов. Но, перелистывая страницы "Лабрадор Ретриверс", она не знала об этом, да и знать не могла. Ее жизнь и ее конец оказались страшнее самых страшных ночных кошмаров, тяжелее тех мыслей, что приходили в последние годы все чаще, но она их в испуге гнала.

И все-таки, несмотря на охраняющих резиденцию десантников, на истоптанные ковры, разбитые античные скульптуры и дерьмо, которое наложил в розовое биде кто-то из революционеров, дом этот, казалось, продолжал жить своей внутренней жизнью. Или это духи его обитателей, в ожидании Страшного Суда, парили в смятении меж колонн, балюстрад и портиков. Или это весенний ветер рвался в незатворенное окно и играл песню капели хрупкими колокольцами хрусталя. Или сам дом иссыхал и трескался без любви.

Переходя из комнаты в комнату, Спецкор везде слышал позади себя эти странные звуки, неотступно следовавшие за ним словно некий невидимый шлейф. Он оборачивался то и дело, но в комнатах было пусто. Лишь глаза неизвестных ему людей — кто с печалью, а кто с улыбкой — взирали на него с окантованных в дорогие рамки фотографий. И под этими взглядами, из-за преследовавших его звуков он невольно чувствовал страх, но не тот, что возникает внутри тебя, а как бы привнесенный извне. Запах страха, пропитанный им воздух.

Теперь казалось, что он струится из выставленных в шкафах книг, из под белоснежных простыней на широкой арабской кровати и из приоткрытого рта мраморного Фавна. И еще, казалось, что все это с ним уже было или подобное уже чувствовал он однажды… Конечно же, как мог забыть! И обещание встречи на бульваре Весны, и розовый дым из цинкового гроба привиделись ему прошлой ночью на холодном полу Шереметьевского аэропорта. И вот видел все это наяву. "Уж не рехнулся ли я часом", — подумал он, сжимая виски ладонями и опускаясь в глубокое кресло перед небольшим дамским столиком в стиле ампир. С черно-белой фотографии в овальной рамке на него смотрела дочь расстрелянного Сапожника. Возле фотографии лежало письмо. Он открыл его не думая. Машинально.

"Dear Charles![20] — шептал каллиграфически милый почерк. — Я проснулась сегодня утром и снова думала о тебе. С нашей последней встречи в Париже прошло уже пять месяцев, и за это время я получила от тебя всего пять писем. Ты стал педантичным, Чарльз. Мне кажется, даже излишне… Прежде ты был безрассуднее. Помнишь, маленькое кафе "Au Larin Agile" на Монмартре? Я не забыла твои слова. Но с тех пор ты стал совсем другим. Другим даже стал твой голос по телефону. Скажи мне, разве тебя что-то пугает или произошли какие-то неприятности? Скажи, и я попытаюсь тебя понять. Только не шли мне пустые отписки. Я не неволю тебя. Но терпеть это далее невыносимо.

Всю прошлую неделю мы провели на нашей вилле в Констанце. В это время года здесь не слишком жарко — я не выношу этого изнуряющего солнца и жары. По правде сказать, я хотела здесь отвлечься от своих беспокойных мыслей и поэтому целыми днями пыталась себя чем-то занять: много читала, купалась в бассейне и даже дрессировала наших собак. Правда, это смешно? Но когда наступал вечер и над морем вставал серебряный шар Луны, я просто не находила себе места. Мне выть хотелось. Мне хотелось превратиться в волчицу или в другого дикого зверя, умчаться в лес и там валяться в мокрых от ночной росы полянах. Говорят, что Луна возбуждает в человеке самые примитивные инстинкты, а сумасшедшие с ее появлением впадают в еще большее безумство. Так, может, я уже шизофреничка?

Ты испугался, милый мой Чарльз? Действительно, это письмо — какой-то сплошной бред. Не суди меня строго, но сегодня у меня было паршивое настроение и я перебрала лишнего… Раньше родители на меня за это бурчали, но теперь и они отступились. Для них я как отрезанный ломоть. С братом, которому я прежде так доверяла, видимся все реже и реже. У него завелась очередная любовница. Так что теперь я совсем одна, и даже ты, мой милый Чарльз, даже ты от меня отвернулся. Столько холода в твоем голосе и письмах! Повеситься, что ли…

В доме, кроме прислуги, никого нет. Над городом снова восходит эта бешеная Луна, которая, может быть, единственная из всех меня понимает. Целую по-прежнему нежно".

Сунув письмо во внутренний карман куртки, Спецкор поспешил к выходу.’ Теперь он, кажется, знал, почему в резиденции на бульваре Весны его повсюду преследовали странные звуки и откуда взялся этот липкий, разливающийся по комнатам страх. Это ветер с Луны. Тот самый ветер, который вот уже много лет с наступлением ночи зарождался где-то в глубине Sinus Iridium — Радужного залива, поднимая столбы невесомой искрящейся пыли, превратившиеся в прах останки астероидов и реликтовых звезд, проносился над бескрайним Морем Дождей, над титановыми скелетами луноходов и спутников, во множестве разбросанными на дне высохшего Болота Печали, и уж отсюда, набрав силу, мчался через Озоновую дыру с ураганной скоростью к Земле. Как чума он обрушивался на город внезапно, неслышно. Он парил по его переулкам и площадям, влетал в раскрытые окна и двери, смешивался с питьевой водой, впитывался в хлеб, в кровь, доводя людей до неосознанного безумия, а со временем и вовсе превращая их в неизлечимых шизофреников, в аномальные создания, в мутантов, коих и в худшие свои времена не знала мировая цивилизация. Они не умели ни мыслить, ни говорить, а лишь только маршировать и заучивать наизусть цитаты из бреда своих вождей. Они не умели любить из страха, что может родиться ребенок, но зато умели ненавидеть — всех тех, кто был хотя бы немножко другим. Они с легкостью свергали великих богов человечества, а на их место водружали каменных истуканов в честь собственных палачей. И дети несли палачам цветы, и взрослые плакали от умиления. Среди них не считалось зазорным предательство. Наоборот, оно даже было возведено в ранг добродетелей. О наиболее выдающихся предателях складывались песни, а их портреты помещались в школьных учебниках. Дети докладывали на собраниях о своих родителях, а родители закладывали собственных детей. А уж если какой-нибудь мутант закладывал всех своих родственников, то ему могли подарить именные часы или даже вручить медаль. "Заложенных" здесь не расстреливали и почти не пытали. (Это считалось одним из демократических достижений руководства страны.) Их просто вызывали на допрос и усаживали в кресло с вмонтированным источником изотопов.

Жители этого города с каждым годом все меньше нуждались в пище и вполне довольствовались вонючим салом и костями (по заявлениям местных партийных врачей, духовная пища была гораздо калорийнее пищи физической). Они привыкли жить без света и без тепла и даже гордились своим умением преодолевать жизненные трудности. Они писали книги без начала и без конца, книги, которые больше напоминали служебные инструкции. Они разучились видеть, потому что лунный ветер подверг мутации радужную оболочку и хрусталики их глаз, так что теперь они могли различать только два цвета: черный и белый, но порой путали даже их. Такие понятия, как добро и зло, — вообще перестали существовать для этих людей и превратились в некую абстракцию. Вместо этого они использовали понятие целесообразности. Конечно же, лунный ветер с приходом ночи вторгался не только в этот, но и в другие города и села страны. Намного раньше он уничтожил гигантскую северную империю Совок. А после второй мировой войны и некоторые другие, освобожденные Совком государства.

И вот теперь, когда, так и не выкарабкавшись из состояния комы, северная империя умирала в безобразной агонии, освобожденные ею страны вдруг впервые за многие годы увидели свет. Но не призрачный свет Луны — другой. Свет восходящего Солнца. Свет, от которого с непривычки даже слезились глаза.

Он достиг Города Луны только в декабре. Но даже после того, как не стало Сапожника, свет этот не сделался ярче. Лишь налился пунцовым от пролитой крови. А ночами по его улицам все еще блуждал лунный ветер.

"Похороны близки, — размышлял Спецкор, шагая вверх по бульвару Весны к площади Авиаторов, — вот помрет она, и кончится страх, кончится вся эта шизофрения. Ведь ясно же, что эта чертова Луна помирает…"

— Плохо выглядишь, — сказал Старый друг, когда они все вместе, включая пострадавшего за революцию Иннокентия, уселись за обеденным столом, — у тебя такая физиономия, словно ты сожрал таракана.

— Приятного аппетита, — сказала его жена, — ты всегда шутишь вовремя.

Спецкор промолчал. Потом вылил в себя большую рюмку коньяка и спросил:

— Ребята, а Луна вас никогда не возбуждала?

— Знаешь что, — сказала жена Старого друга, — ложись-ка спать. Сегодня ты очень устал.

Перед тем как заснуть, он взял с полки запылившуюся книгу профессора Филиппсона "Европа" издания 1906 года и, открыв ее наугад, прочел: "Виной этому та страшная язва, которая разъедает румынский народ и государство: это — та непроходимая пропасть, которая существует между честным и сильным, храбрым и способным на самопожертвование, но коснеющим в грязи, нищете и полнейшем невежестве крестьянством, с одной стороны, и высшим сословием — с другой. Последние прожигают жизнь в наслаждениях, услужливо предоставляемых им успехами новейшей культуры, часто тратят больше, чем дозволяет их состояние, подражая всем парижским нравам и порокам; в некоторых отношениях они даже перещеголяли парижан. На каждом шагу чувствуется в Румынии это противоречие между внешними учреждениями западноевропейской высшей культуры и кроющейся под ней восточно-средневековой полукультурой и полукультурностью широких народных слоев. Это обстоятельство в гораздо большей степени, чем в других балканских государствах, бросает мрачную тень на быстрое и блестящее в некоторых отношениях развитие Румынии и сильно ослабляет веру в счастливое будущее страны. Все вышеупомянутые явления представляют собою естественное следствие тысячелетнего угнетения народа немногочисленной кастой крупных землевладельцев и чиновников — зло, которое, в силу тех же причин, тяготеет и над могущественной Россией".

Где-то лениво долбил АКС.

Над городом низко шли армейские вертолеты.

VI

Совковое посольство — это непременные голубые ели у входа. Это омоложенные портреты очередного вождя в кабинетах, ядовито-зеленый цвет стен, красные ковровые дорожки, угрюмые охранники, заросли из антенн на крыше, комната спецсвязи и затраханные шифровальщики в них, красный стяг на флагштоке, гипсовый дедушка Ленин, актовый зал с деревянной трибуной и горячий чай в стаканах с подстаканниками. Это суровый парторг, офицер безопасности, новая кофточка жены посла, распределитель, выписка по каталогу "Peter Justesen", ноябрьский прием, склоки с торгпредством, подсидки, аморалка, интриги, конец срока и самое страшное в посольской жизни — высылка в Совок. Посольство — это свой замкнутый мир. Это аквариум, в котором каждая рыба — от неприметной гупии до мубункинов и вуалехвостов — живет, кормится и передвигается по определенным для той или иной породы законам. И ненавидит других рыб. И сжирает их при первом удобном случае. По сути же, каждый такой аквариум — в Париже ли, Токио или Гаване — всего лишь сконцентрированное отражение самого Совка, увеличительное стекло, сквозь которое гигантская эта страна видится отчетливее и яснее.

Спецкор не любил Совковых посольств именно из-за этого. Ему вообще претил совкизм, а уж концентрированный — тем более. Ну как если бы это был рыбный суп из пакетиков. Его раздражал напускной официоз, строгие костюмы и эти ни на что не похожие наполовину дипломатические, наполовину крестьянско-пролетарские манеры тамошних обитателей. Но тут он сам напросился.

Жена Советника посланника хорошо растворяла бразильский кофе и разводила кактусы. Их у нее была целая плантация на подоконнике.

Самого же Советника посланника кактусы мало интересовали. Его возраст неумолимо близился к пенсии, а он — который уж год подряд — торчал на этой бестолковой работе, в этой столь же бестолковой и по дипломатическим понятиям бесперспективной стране, куда МИД обычно ссылал либо начинающих мальчишек, либо потенциальных отставников. Это тяготило Советника посланника. Он плохо спал. Глотал таблетки. И не любил посла.

Когда в город среди зимы вернулась весна, посла уже здесь не было. В это время он поправлял здоровье в Кремлевской больнице. Так что все, что случилось несколько дней спустя: и арест Сапожника, и признание правительства повстанцев, и бомбежка дома торгпредства, и срочная эвакуация в Совок, — все легло на Советника посланника. Он радовался этому и боялся одновременно. Его последняя встреча с Сапожником произошла в тот же день, когда правитель вернулся из Тегерана. Как и обычно, он сидел за письменным столом в своем рабочем кабинете, но его лицо на сей раз вместо привычной бледности и даже желтизны было почему-то розовым. Неподалеку устроилась со своим блокнотом стенографистка. Тут же стоял переводчик.

— Вы, наверное, уже слышали мое телевизионное выступление по поводу событий в Трансильвании, — спросил Сапожник, глядя в упор. — Так вот, еще до выяснения событий советской стороной делались заявления явно не дружественного характера.

— Простите, — сказал Советник посланника, — что вы имеете конкретно в виду? Публикации в печати или официальные заявления?

— И официальные заявления тоже, — сказал Сапожник. — В частности, заявление вашего министра иностранных дел в Брюсселе. Кроме того, у нас есть достоверные сведения о том, что все эти события организованы с ведома и при участии стран Варшавского Договора.

— Эти сведения абсолютно безосновательны, — удивился Советник посланника.

— Наши сведения абсолютно верны… — прервал Сапожник.

В тот же вечер шифровка об этой встрече ушла в Москву. В полночь стало известно о конфиденциальной встрече лунного министра иностранных дел с представителями посольств стран-сателлитов, на которой он заявил о готовящемся в Совке вооруженном вторжении.

— Постойте, — сказал Спецкор, закуривая третью за это утро сигарету, — вот это очень интересно. Была ли хотя бы возможность того, что Совок снова введет танки? Как это было в Будапеште и Праге.

— После Афгана вряд ли… — ответил Советник посланника. — Однако поводов было полно. Двадцать второго числа, после того как захватили здание цэка, где-то около шести вечера мне позвонил Лидер повстанцев. У него был такой возбужденный голос… "Тиран пал, — кричал он, — диктатура низвергнута. Создан Фронт национального спасения. Передайте, что мы просим поддержки нашей революции". Я моментально связался с Москвой и передал все это без шифровки, открытым текстом. Ответ пришел буквально через пятнадцать минут. Смысл его сводился к тому, что наша страна поддерживает Совет Фронта, что мы готовы оказать материальную, гуманитарную, политическую помощь, завтра будет официальное заявление правительства. Перезвонил Лидеру повстанцев. Он говорил по-русски. Я спросил его, в какой помощи он нуждается. И тот ответил, что для них сейчас важна моральная поддержка. И вот, не прошло и часа, снова звонок. "В связи с тем, что ситуация принимает тяжелый характер, — слышу на том конце телефонного провода, — от аэропорта Отопень движется вертолетная бригада, просим правительство СССР оказать срочную военную помощь". "А вы, собственно, кто?" — спрашиваю. "Я, — говорит, — Попеску. Я звоню вам по поручению Председателя Фронта. Если не верите, перезвоните ему лично". Звоню. Телефон занят. Пятнадцать минут, полчаса. Наконец нашли. "Вы знаете Попеску?" "Нет, — говорит, — не знаю". "А вы знаете, что он только что от вашего имени попросил военного вмешательства?" Тут он просто вскипел: "Это провокация! Еще раз повторяю — нам нужна моральная поддержка". Одним словом, момент был не самый приятный. Те полчаса, пока мы искали Лидера повстанцев, тянулись словно неделя… Слушайте, а не пойти ли нам куда-нибудь? Здесь везде уши.

В дипломатическом клубе, где вечно паслись агенты из всевозможных спецслужб мира, начиная от ЦРУ и КГБ и кончая БЗМ (Безопасность Зеленого Мыса), переодетые в официантов лейтенанты секуритате разносили маринованный чеснок, парное мясо и вонючую цуйку. Советник посланника был в этом клубе, что называется, своим парнем. Все его тут знали. И он всех знал. Страшное дело: в городе все еще постреливали, "скорые" все еще свозили в госпитали раненых, и могилы убитых еще не запорошило снегом, а здесь шла гульба, самая тривиальная пьянка. "Херня какая-то, — решил для себя Спецкор, — пир во время чумы". За те несколько дней, что провел он в Городе Луны, беспробудная, повальная пьянка, учрежденная, кстати, одним из первых декретов новой власти (в день победы революции во всех ресторанах и кафе наливали бесплатно), и вместе с тем грохочущие танки на городских площадях поражали его особенно сильно, но постепенно привык и к этому.

— И что же дальше? — спросил он Советника посланника, когда им подали кофе.

— А дальше началась вся эта история с эвакуацией. Вы не были в доме торгпредства?

Это изрешеченное пулями всех калибров, пахнущее недавним пожаром и одиночеством здание Спецкор излазил еще накануне. Он отправился туда совсем один и, поднимаясь с этажа на этаж, то и дело останавливался, прислушиваясь к скрежету разбитого стекла под собственными ногами, к шороху газет, которые гонял по опустевшим жилищам неприкаянный ветер. Время от времени сюда входили какие-то люди. Они рылись в сваленном в беспорядке на лестницах и в комнатах мусоре, доставая оттуда какие-то бумажки, обгоревшие фотокарточки, истоптанные сапогами книги. Люди смотрели на него вначале со смешанной со страхом неприязнью, но, узнав, откуда он и зачем, оставляли свое занятие, подходили ближе и принимались рассказывать, как все это было.

Стрельба началась в ночь на двадцать третье. Огонь вели со стороны улицы Доробанц, куда на штурм здания телецентра двигались толпы повстанцев. В доме торгпредства никто не спал. Даже дети. Прильнув к окнам, они видели, как по улице промчался бэтээр с зажженными фарами, а следом за ним, харкая выхлопами солярки, двинулись тяжелые танки. Над крышей зависло несколько боевых вертолетов "Пума". Если бы не стреляли, все это могло походить на военный парад, которые так любил устраивать Сапожник в дни национальных праздников.

В семь утра улицу Доробанц перекрыли тралеры, но вскоре их сменили танки, и молоденькие десантники заняли рядом с ними линию обороны. Перед входом в дом под прицелами автоматчиков лежали какие-то люди в гражданском. Один из них попытался подняться, но его убили короткой очередью в затылок. Подошли новые танки и окружили дом со всех сторон. Люди уже не подходили к окнам, а те из них, кто когда-то прошел войну, поняли, что дом оказался в самом центре военных действий, на линии фронта. Это означало, что по дому будут бить перекрестным огнем. И из него теперь не спастись. Телефон работал с перебоями. Но, когда наконец-то удалось связаться с посольством, на том конце провода прозвучало: "Мы не можем к вам подобраться. Спускайтесь в подвал". Теперь семьдесят девять человек, самому младшему из которых было всего шесть дней, оставались не только без помощи, но и без надежды. Шквальный огонь из тяжелых пулеметов и башенных орудий настиг людей в разных местах. Кто-то, прихватив документы, деньги и драгоценности, спускался по лестнице. Некоторые оставались еще в квартирах. Остальное, прижав к себе детей, уже сидели в подвале. Одни молились украдкой, другие плакали, третьих бил озноб. С рассветом, медленно вплывавшем в вентиляционные отверстия подвала вместе с пороховой гарью, военные начали штурм здания. Несколькими очередями в упор выбили замок входной двери и, не снимая пальцев со спускового крючка, кинулись вверх по лестнице. Преодолевая очередной лестничный марш, веером выпускали длинную очередь и только после этого врывались в квартиры. В одной из них им попался главный бухгалтер— невысокий мужчина в старомодных роговых очках. Кто-то из солдат приставил ему дуло автомата к затылку и повел на улицу. Бухгалтер понял, что сейчас его расстреляют. "Меня нельзя, — повторял он по-русски, — у меня ведомости, печати". Но солдат его не понимал. Он решил, что поймал террориста.

Через несколько минут штурмовая бригада ворвалась в подвал и, несмотря на то что здесь были дети, выпустила очередь над их головами. Потом им велели подняться и выходить на улицу по одному. Когда здесь собралось уже довольно много людей, по ним вновь дали очередь. Теперь из пулемета. Все упали на землю и лежали так минут пятнадцать, оглядываясь по сторонам — все ли живы. Неожиданно из-за угла вырулила машина такси. Какой-то усатый дядька загрузил в нее нескольких женщин с детьми и, выжимая до упора акселератор, погнал через площадь туда, где меньше стреляли. Те, кто остался возле дома, выждав, когда утихнет огонь, перебежками бросились к Триумфальной арке. Там уже были повстанцы… "Во время войны я видел танковые бои, — рассказывал Спецкору пожилой человек, чуть было не потерявший в то утро своего семилетнего внука, — но такого я не видел никогда".

"К утру здесь начался второй Сталинград, — кивал согласно другой мужчина. — Когда над домом пошли вертолеты, стало ясно: они не знают, что здесь иностранцы, и просто воюют между собой. Мы спаслись чудом".

"Они меня чуть не убили, — повторял бухгалтер торгпредства, и его голос срывался на фальцет. — Они уже вели меня на расстрел".

— Я был в доме, — сказал Спецкор, — впрочем, в том, что случилось, мало удивительного. Это в духе Совка.

— Мы предлагали им уйти еще накануне. Но они отказались. Торгпред сказал, что у них такие двери — танком не прошибешь.

— Знаете, в подобных случаях обычно не предлагают.

— Все верно, но кто же знал, что бои пройдут именно в этом районе… Когда начался артобстрел, я позвонил Председателю Фронта и попросил его обеспечить безопасность наших людей.

— Ну а он что?

— Он сказал, что с крыши здания ведут огонь террористы, и поэтому армия вынуждена вести ответный огонь.

Весь этот разговор был неприятен Советнику посланника, а сам-то он прекрасно осознавал, что Посольство Совка, чье предназначение, по идее, состоит не только в дипломатических и разведывательных игрищах, но в охране граждан своей страны, лишь благодаря счастливой случайности или Божьей воле не вляпалось в крупные неприятности. Погибни тогда в доме хотя бы один человек, мидовское начальство устроило бы варфоломеевскую ночь, посшибало бы головы виновным и безвинным. А может, наоборот, свалило бы все на убитого, мол, нечего соваться куда не следует. Это тоже в духе Совка — беспощадного и лицемерного одновременно.

Еще совсем недавно Посол империи под всполохи фотовспышек и стрекотание кинокамер вручал Сапожнику орден вождя люмпен-пролетариата, а нынче, по первому приказу из Москвы, готов был нацепить такие же ордена шлепнувшим Сапожника повстанцам. Еще вчера Президент империи вместе со своей восхищенной женой пожимали руки местным фашистам и угощали голодных детей специально припасенными на этот случай конфетками. Сегодня он пожимал руки революционерам. А если завтра к власти вновь придут свергнутые фашисты, пожмет руки и им. Еще недавно министр иностранных дел империи клялся в любви одним, а теперь был вынужден обниматься с другими. И как узнать, когда это делал искренне?

Почти сорок лет Совок насаждал здесь свою безумную власть и идею. Сорок лет подкармливал диктатуру Сапожника газом, нефтью, орденами, икрой и неиссякаемыми признаниями в любви. Он вдалбливал чужому народу опасные фантазии бородатого сказочника из Трира, отштамповывал его мозги то по Ленину, то по Сталину, то еще бог знает по какому объявившемуся на севере пророку. Он сам — в конце-то концов — допустил к власти этого параноидального продолжателя — Сапожника и, словно заботливый садовник, окучивал, лелеял, вдыхал тяжелый аромат зреющего в соседней стране комфашизма, переживая лишь об одном: как бы не предали. Да, Совок был готов иметь в друзьях самых отвратных, растленных типов вроде африканского царя-людоеда или арабского маньяка, только бы те доказывали ему свою верность, а также верность объединяющей их всех идее. За эту верность он готов был на все, даже на то, чтобы лишать жизни собственных сыновей.

И вот сорок лет возводимая Совком империя зла теперь умирала, рушилась подобно песчаным замкам на берегу океана. А он взирал на ее останки влажными от немощной обиды глазами. И сжимал кулаки в бессильной злобе. Что за идея рождается в неразумной его голове? Какие еще жестокие забавы придумает? Отравит океан или взорвет этот пляж адской машиной, а может быть, вздумает жечь муравейники и стрелять из рогатки по чайкам? Ах, уж лучше бы он утонул — этот злой и падкий мальчишка.

— Вашей работе не позавидуешь, — сказал Спецкор Советнику посланника, когда они возвращались из клуба. — Небось много приходится врать?

— Как и в вашей, — не обиделся Советник посланника.

— От человека зависит. Можно и не врать. Но тогда меньше печатают.

— Здесь то же самое. Везде так… Кстати, не хотите посмотреть расстрел Сапожника? У меня есть кассета.

VII

Ночь наползала шерстяным одеялом.

Спецкор брел совсем один по подтаявшему, жидкому снегу мимо памятника павшим Авиаторам, мимо бензоколонки под едва теплющимися, похожими на гигантских издыхающих светляков уличными фонарями, сам не зная, куда и зачем он идет.

— Эй, приятель, не будет ли сигаретки? — вдруг окликнул его чей-то голос.

На скамейке возле бензоколонки сидела девушка в замызганной болониевой куртке и с трехцветной повязкой на левой руке. В другой руке она сжимала бейсбольную биту.

— А ты не взорвешься? — спросил Спецкор.

— Все равно здесь нет бензина. Так что, наверное, не взорвусь. О, с фильтром. Вот это класс!

Она прикурила от его зажигалки, и при недолгом свете огня он успел разглядеть ее тяжелые каштановые волосы, детское чумазое лицо, обкусанные ногти на пальцах.

— Все воюете? — сказал Спецкор, присаживаясь рядом. — Неужели не надоело?

— Мне приказано охранять эту бензоколонку. В случае если враги нападут на нее, я должна буду отбить атаку.

— Вот этой битой? Не говори глупостей. Они пришлепнут тебя, как цыпленка.

— Как бы не так! — улыбнулась она. — Я опытный боец. Знаешь, как вдарила одному на Доробанце. У него даже башка хрустнула. Как арбуз. Хрык! И все.

— И за что же ты ему вдарила?

— Как за что? За то, что враг! Знаешь, сколько здесь скрытых врагов?! Ого! Они тут везде. Только и ждут своего часа. Но мы их все равно повылавливаем. Можешь не волноваться.

— Слушай, боец, тебе лет-то сколько? — спросил Спецкор, пытаясь разглядеть ее лицо получше.

— Уже шестнадцать. Но это не имеет значения. В нашем отряде есть девчонки помладше. А мой друг, ты знаешь, ему было только семнадцать. Его убили на Магиру той ночью. В голову. — Она глубоко затянулась. Совсем как взрослая. — Такие дела…

— Тебя ведь тоже могли убить.

— Могли, конечно. Там вообще много наших ребят погибло. И из других школ тоже. И из политехнического училища… Их танками давили прямо на моих глазах. Но, знаешь, мне не было страшно. Я была какая-то бешеная. Мне самой убивать хотелось.

— А ты действительно опытный боец, — проговорил Спецкор, задумчиво глядя себе под ноги. — Я боюсь тебя.

— А чего тебе бояться, если ты не враг? — сказала Боец. — Пусть враги меня боятся. Ух, я им, крысам! — И взмахнула в воздухе своей битой.

— Да нет, не поэтому, — сказал Спецкор. — Я боюсь, что, когда ты станешь совсем взрослой, все эти мертвые, которых ты видела на Магиру и даже… даже тот враг, которому ты вдарила на Доробанце, будут приходить к тебе во сне. От этих покойников так просто не отвертеться. Они уже изменили тебя. Теперь ты Боец. И тебе не хочется плакать… Ведь не хочется, верно?

— Ни капельки, — сказала она и скорчила удивленную гримаску, — а почему мне должно хотеться этого?

— Когда поплачешь, обычно становится легче…

Они долго молчали. Спецкор курил одну за одной, хотя сейчас ему больше всего хотелось надраться. Боец, подняв к небу свою чумазую мордашку, смотрела на звезды и тоже думала о чем-то своем. Может быть, она вспоминала своего убитого друга и те мимолетные вечера несбывшихся ожиданий, тревог и неловких прикосновений, когда душа шептала: все еще впереди, но вот уже и этого нету. А может, впервые за все эти дни она вспомнила об убитом ею враге, у которого тоже есть, наверное, дети, такая, может быть, как и она сама, девочка, для которой он вовсе не враг… Да и вообще как понять, кто враг, а кто друг, когда тебе шестнадцать лет, а кругом — такая кутерьма, такая неразбериха, и добро смешалось со злом в огромный кровоточащий клубок. Как разобраться? И нужно ли вообще разбираться, преследовать, мстить и сокрушать — им, этим детям, выгнанным на баррикады ошибками своих отцов? И против этих ошибок восставших и принявших смерть. Революция — зло. Но эта была свята тем, что ее сделали дети. Именно они поднялись против ветра, и, видимо, только им предначертал Господь сокрушить царствие Антихриста Луны. И та же участь, быть может, уготовлена и иным антихристам. И иные дети — по предначертаниям — готовы уже вступить с ними в свой единственный и победный бой. Дети, рожденные в страхе, выросшие без любви и злом воспитанные, а потому ненавидящие все то, что их рождало, воспитывало, растило, — маленькие праведники с бейсбольными битами в руках и нецелованными губами.

— А это что за звезда, — спросила Боец, указывая пальчиком вверх на дырявое от созвездий небо, — вон там — голубенькая такая?

— Это, должно быть, Нептун. На самом-то деле он огромный. А рядом с ним плавает Тритон. Он весь во льду. Как большой каток. Только лед — розовый.

— Красиво, — сказала Боец мечтательно. — Смотри-ка, а Луны вообще почти не видно.

И правда, только сейчас заметил Спецкор, что затмение чуть ли не полностью заглотило холодную эту планету и теперь от нее остался лишь узкий серебряный серп, бессильно цепляющийся своим острием за черную шерсть ночного неба. Еще немного, и он исчезнет совсем, пропадет без следа в бездонных глубинах Вселенной, как тысячелетиями пропадали в ней иные светила, люди, созвездия, души и, подхваченные космическим ветром, уносились в неведомые антимиры.

— Это к лучшему, — сказал Спецкор и, затушив сигарету о мокрый снег, поднялся со скамейки. — Значит, завтра будет тепло.

— Ты думаешь? — спросила Боец. — А нам говорили, что месяц — к заморозкам.

— Мало ли чему вас учили. Сегодня все не так, как вчера. А завтра — не так, как сегодня.

— Жаль, что ты уходишь, — сказала она. — Мы могли бы еще о чем-нибудь поговорить.

— Все впереди. И это, поверь, не лучший твой вечер…

Уже оказавшись на той стороне улицы, он вдруг обернулся и крикнул: "А если хочется плакать, ты плачь". Боец кивнула — так ему показалось.

До своей мансарды он добрался уже далеко за полночь. И уже засыпая, краешком убегающего сознания ощутил на своем лице едва заметное дуновение ветра. Словно летящая в небе душа посылала ему оттуда невидимые флюиды любви.

VIII

Сегодня, в день святого Ионы, майор позволил себе немного расслабиться или, как это он называл на английский манер, релаксировать. Святой Иона был покровителем майора. Алюминиевую ладанку с его изображением он всегда носил на шее и даже на ночь не снимал. После вечернего обхода госпиталя майор выпил сто граммов спирта из полиэтиленового стаканчика, в которых обычно больные принимают микстуру. А потом, через час примерно, еще сто пятьдесят. Закусывать ему было нечем, и поэтому он запил спирт жидким кофе, который лейтенант медицинской службы готовил на лабораторной горелке в соседней комнате, и засмолил сырую папироску "Карпат".

С тех пор как его назначили комендантом военного госпиталя, майор был дома всего шесть часов. И от дома он совсем отвык. Теперь он спал, не снимая военного кителя, часто забывал побриться, а ел от случая к случаю. Чаще вообще не ел. Только дул жидкий кофе и курил отсыревшие сигареты. О доме он вспомнил только однажды, когда в городе стихли бои. Он явился туда среди ночи, да так и остался, согревая собой озябнувшую от одиночества и страха жену.

Майор не рассказывал ей, конечно, о том, что видел и чувствовал в эти дни. Она сама догадалась. Так несло от него мертвечиной.

Странное дело, но именно мертвецами, а не штурмами, захватами и декретами обозначилась для майора революция декабря. Именно мертвецами отмерял он все ее этапы.

Первых начали привозить еще при Сапожнике. Это был период демонстраций, гнева толпы. И все, кого в тот день складывали на кафельном полу госпитального морга, были этой толпой раздавлены.

Потом наступило затишье. И хотя в городе шла стрельба, грохотали танки, а над самыми крышами домов зависали военные вертолеты, ни мертвых, ни даже раненых в госпиталь не поступало. Вскоре выяснилось, что убитых бросали в грузовики и микроавтобусы, а затем отвозили их в неизвестном направлении и там зарывали бульдозерами.

Но вскоре морг вновь наполнился трупами. Их было так много, что они уже не помещались на прозекторских столах, ни в холодильнике, ни на полу. Приходилось складывать штабелями. Ранения были всякие, но у большинства — в голову. Работали снайперы.

Принимая машины с убитыми, майор всякий раз боялся, что увидит здесь кого-нибудь из близких или родных, и всякий раз вглядывался в застывшие лица. Но святой Иона, видно, и в самом деле хранил майора: эти лица были ему не

знакомы. Только однажды сердце его чуть было не оборвалось в пустоту, когда среди груды мертвых детей заметил куртку своего тринадцатилетнего сына. Он перевернул труп мальчика навзничь и облегченно вздохнул, он даже сказал про себя "слава Богу!". Это был чей-то чужой сын. Чужое, не его горе.

С тех пор всякий день, перед тем как завалиться спать хотя бы на пару часиков, майор мыл руки одеколоном. Но стойкий запах мертвых детей не исчезал и преследовал его даже во сне. А сны его были тревожны. И чтобы убить в себе даже сны, он украдкой наливал себе спирта в полиэтиленовые стаканчики. С каждым разом все больше и больше. Теперь он не засыпал. Он просто вырубался.

Спецкор притащил с собой в госпиталь водки. Так они условились с майором по телефону. Еще он взял с собой шесть пачек хороших сигарет — солдатам. В этом городе сигареты и выпивка были для иностранцев вроде пропуска. С ними пускали везде. Чтобы снять свой известный репортаж из подземных лабиринтов Сапожника, ребята из CNN выложили охране два ящика виски "Teacher's", а ребята из ТАСС давали взятки "Столичной". В засекреченном Городе Луны, где еще несколько недель назад люди немели от страха, а наемные филеры писали доносы даже на тех, кто глядит на портреты Сапожника без подобаемого почтения, развязать коснеющие языки можно было только таким вот образом. И это считалось нормальным.

Майор не спал. Прислонившись спиной к холодильнику с яркими наклейками французского Красного Креста и символикой Европейского сообщества, он смотрел по телевизору какую-то английскую мелодраму.

— Ты только посмотри, какие у нее сиськи, — сказал майор усатому капитану в желтом бушлате и с коротким автоматом в руках, когда одна из героинь вошла в ванную комнату, — неужели у всех англичанок такие!

— Ты посмотри, какая ванна, — пробурчал в ответ капитан. — Вот бы мне в такую. Я бы оттуда неделю не вылезал.

— Подожди, — сказал майор, — вот кончится заваруха, заживем что надо. Построишь себе ванну лучше этой. Даже с горячей водой. Будешь в Англию ездить. Там у тебя от таких сисек отбою не будет. Ты был в Англии? — спросил он, заметив Спецкора.

— В Англии не был.

— Я тоже, — вздохнул майор, — я вообще, кроме этого города, не был нигде. Только мечтал. А ведь мне уже скоро сорок. Жизнь прошла мимо. Можно сказать, ее вообще не было…

Мелодрама закончилась. Ее герои рыдали от счастья. Усатый капитан дремал, не выпуская из рук автомата.

— Пойдем, покажу тебе эту старуху, — сказал майор, поднимаясь со стула, — я ее всем показываю.

В люминисцентно-светлой реанимации, на широкой механической кровати, опутанная какими-то проводами, трубками и шлангами, а оттого напоминающая иссохшую бабочку махаона, попавшую в паучьи сети, лежала древняя маленькая старуха. Если бы не слабое попискивание кардиомонитора, отсчитывающего удары ее сердца, можно было подумать, что это — египетская мумия, которую привезли в военный госпиталь для какого-нибудь научного эксперимента.

— Это теща Сапожника, — сказал майор, — ей, кажется, сто два года. А может, и больше. Точно не знает никто.

— Где же вы ее откопали? — спросил Спецкор.

— Ее откопал один врач, — сказал майор. — Ну там, в резиденции на бульваре Весны. Она сидела в каком-то чулане и жевала хлебную корку. Если бы кто-то узнал, что она теща Сапожника, то наверняка убили. Вот этот врач и привез ее в госпиталь… Сперва старуха просила, чтобы ее перевели в госпиталь "Элиас". Это хороший госпиталь. Для партийной элиты. Но я сказал ей, что элиты больше не существует, а ее дочь расстреляна. С тех пор старуха не приходит в сознание.

— Это жестоко с твоей стороны, майор.

— Жестоко?! А разве не бесчеловечно было бежать, бросив свою собственную мать на растерзание одуревшей толпы? Разве не жестоко отдавать приказ о расстреле сотен и тысяч людей, у которых ведь тоже, наверное, были отцы и матери. А потом… она бы все равно об этом когда-то узнала.

— Как сказать… Ты же знаешь, что для родителей нет большего горя, чем хоронить своих детей.

— Это верно, — согласился майор, — но здесь не тот случай. Нынешней зимой большинство родителей только этим и занимались. Почему же только они… Должна ведь быть хоть какая-то справедливость.

Когда вернулись в комендантскую каптерку, усатый капитан еще спал.

— Атака! — заорал майор.

Капитан рванулся с кушетки, но, увидев перед собой смеющуюся физиономию майора, сплюнул сквозь прокуренные усы.

— Мудак ты, парень, и шутки у тебя мудацкие.

— Ладно, не обижайся. Давай лучше по маленькой, — сказал майор и, обращаясь к Спецкору, добавил: — Перед тобой героический человек. Сейчас он военный комендант телеграфа. А на прошлой неделе мы тут вместе воевали. Правда, кэп?

— Здесь тоже были бои? — спросил Спецкор. — Но ведь госпиталь далеко от центра…

— Все началось с раненых, — сказал капитан, опрокинув стаканчик "Столичной". — Ей-богу, некоторые из них были очень странные. У одних — несколько удостоверений личности. На других — одета одна на другую униформу молодежной организации по защите Родины, мундир патриотической гвардии, а сверху джинсы. Как капуста все это одето. Они были сильно возбуждены или напичканы какими-то наркотиками, потому что даже после четырех инъекций снотворного продолжали рвать на себе бинты.

— Террористы, — догадался Спецкор.

— Да, мы поняли, что это они. Даже умирая, они обещали убивать на том свете. А один из них — ну и сучья рожа, помню, сказал, что во имя человека, давшего ему честь и достоинство, лично убил тринадцать детей. Хотелось мне его прикончить, да он сам вскоре отдал концы. Знаешь, что он прохрипел на прощание? "Нас сотни. Мы выполним долг до конца". Так оно и случилось. Однажды вечером, кажется это было в субботу, здесь начался обстрел. Да такой, что дежурная докторша из приемного покоя буквально наложила в штаны. Да и мы, признаться, чуть было тоже не наложили. Представь только, госпиталь полон раненых, террористы атакуют центральный вход, а у нас только пять автоматов и пять пистолетов. Тогда мы конфисковали у раненных солдат их оружие и все, кто мог его держать в руках, заняли боевые позиции. Стреляли даже из реанимации. Даже из операционных.

— Расскажи, как ты шлепнул того террориста, — попросил майор, — вот это был выстрел что надо.

— Да, — согласился капитан с видом бывалого охотника, — удачный был выстрел. Этот парень в черном кожаном пальто вел огонь из дома напротив. Метров триста отсюда. Долго я целился. Бах! И прямо в плечо. Выронил он автомат. Упал. А тут как раз вбежали солдаты и добили его штыками. Налей-ка еще стаканчик.

Выпив водку, он обтер ладонью усы.

— О чем это я? Ну так вот, а потом нам на помощь подошли войска секуритате.

— Секретная спецслужба Сапожника? — удивился Спецкор. — Я думал, они были на той стороне баррикад.

— Вначале, — улыбнулся майор, — только вначале. Сейчас ты увидишь, что это за секретная служба. Эй, Мариус! — крикнул он в открытую дверь коридора. — А ну, иди-ка сюда.

Этому самому Мариусу было лет, наверное, восемнадцать. Но перепуганное телячье лицо, болтающаяся мешком серая униформа войск секуритате делали его похожим на подростка, примеряющего отцовский костюм. Нынешним летом он поступил в политехнический институт, чтобы изучать в нем машины для бурения скважин, но уже осенью его призвали служить в войска госбезопасности. "Теперь ты будешь защищать свою Родину от внутреннего врага, — объяснял ему принимавший новобранцев офицер. — Для любого молодого человека в нашей стране это почетная обязанность и большая честь". "Внутренних врагов" своей Родины он впервые увидел той же зимой.

В тот день в самом сердце Города Луны шел официальный митинг трудящихся. Одетый в новый костюм, Сапожник вместе с немногочисленной свитой и охраной стоял на парадном балконе бастиона цэка, с которого он и в прежние времена любил произносить написанные крупными буквами революционные речи и призывал свой народ к бдительности. "Беспорядки в Тимишоаре, — говорил он, — были инспирированы и подготовлены враждебными силами, которые хотят территориального расчленения страны. Можно с полной определенностью говорить, что эти террористические акции были организованы и развязаны в тесной связи с реакционными империалистическими, шовинистическими кругами и шпионскими службами разных стран". Сапожник думал, что эти его слова произведут на массы впечатление холодного душа. Но массы молчали. А на соседних улицах, отгороженных от масс плотным кордоном милиции, слышался свист и непривычные его слуху возгласы. Но Сапожник, хоть и нервничал, но не настолько, чтобы покинуть народ в трудную для него минуту. Он знал, что ему делать. Он уже отдал приказ.

Тревогу в казарме, где служил Мариус, объявили через полтора часа после начала официального митинга. Им выдали пластиковые щиты и автоматы, погрузили в крытые брезентом грузовики.

Уже по дороге в город сквозь хлопающий на ветру брезент они слышали гул человеческих голосов, ругательства и крики "Долой Сапожника!". Только теперь они поняли, для чего им выдали оружие и пластиковые щиты, и от понимания предстоящего сразу же сделалось не по себе. Им стало страшно. Они боялись посмотреть друг другу в глаза, признаться в собственном страхе и вместе с тем боялись ослушаться, не подчиниться приказу того, кому они присягали.

Наконец грузовик остановился на глухой улочке возле кинотеатра "Patrie". Подтянутый офицер в надраенных до зеркального блеска сапогах и хрустящей кожаной портупее велел всем построиться и объявил боевую задачу: блокировать соседние улицы. Потом он, как бы между прочим, добавил, что если будет приказ стрелять, выполнять его нужно без всяческих сомнений и колебаний.

— Нас было шестеро, — рассказывал Мариус так, словно вспоминал о прошлогоднем отдыхе на Мамае, — а с нами — тот офицер, который приказал никого не пускать на бульвары. И кто бы к нам ни подходил, мы их не пускали. Некоторые спрашивали — военные мы или из сикуритате? Приходилось объяснять, что мы студенты на краткосрочной службе. Некоторые говорили, что им нет никакого дела до всех этих демонстраций. Просто они идут к себе домой. Таких, конечно, пропускали. А вечером уже какая-то пожилая женщина принесла нам шесть пачек "БТ" и немного похавать. Когда стемнело, на соседней улице появились какие-то пацаны. Мы сделали кордон, подняли щиты и начали к ним приближаться. Ребята остановились. "Что вы делаете, — говорили они, — разве дома у вас нет родителей? Кого вы защищаете? Против кого идете?" Ну что нам было ответить? Так и стояли молча, с дурацкими этими щитами. А пацаны в конце концов ушли.

Всю ночь проторчали мы на этой улочке и лишь часок вздремнули на щитах. Мы видели, как по небу рассыпаются трассирующие пули, а где-то возле "Интера" слышался рев танков и крики людей. На рассвете двадцать второго нам выдали по два рожка боевых патронов.

В два часа пополудни их взвод загрузили в автобус и перебросили на другую улицу, названия которой Мариус так и не запомнил. Там были уже остальные. Они снова избегали смотреть друг другу в глаза. Молчали и курили одну за одной до самого фильтра. Мимо шли люди. Много суровых людей. Один из них — в голубой нашейной повязке и драных джинсах — подошел к Мариусу совсем близко, потрогал его погоны и спросил: "Ты, наверное, тоже студент?" "Студент", — улыбнулся Мариус. И тогда этот парень плюнул ему в лицо. Он сказал: "В таком случае тебе следует застрелиться".

Небо пахло тревогой. Это бронированные правительственные вертолеты молотили своими винтами горячий воздух над самой толпой. Это весенним дождем сыпались с домов осколки битого стекла, и гарь пожаров мазала черным голубую лазурь вышины. По приказу офицеров ненавидящая самою себя рота вновь построилась шеренгой и двинулась вверх по улочке, преграждая собой выход к бульвару Магиру. Здесь уже стояли два заглохших бронетранспортера, походившие издалека на издохших, с облупившимися панцирями динозавров, в которых радостные люди бросали охапки цветов, влезали на их холодные спины и угощали танкистов домашним вином. Командир роты — усталый человек с огромными мешками под глазами — не спеша подошел к бронетранспортерам и спросил о чем-то танкистов и окружавших их веселых людей с дырявыми флагами, а когда обернулся к роте — это Мариус почему-то запомнил особенно ясно, — лицо его тоже светилось от радости. Он улыбался роте. Впервые за все эти дни. И тогда, перелезая через недвижимые туловища бронетранспортеров, к ним побежали навстречу незнакомые люди. Одни кричали: "Молодцы, ребята!", другие угощали их сигаретами, а девушки целовали прямо взасос. И от этих поцелуев, объятий, дружеских взглядов опускались руки с пластиковыми щитами, и они уже без недавнего стыда и страха могли смотреть другу другу в глаза, а глаза их увлажнялись слезами. Или это просто пыльный ветер бил в лицо.

— А если бы тебе все же приказали стрелять, — спросил Спецкор, не глядя на Мариуса. — Ведь ваши ребята стреляли.

— Я не знаю, — ответил солдат, — я даже не могу себе представить… Слава богу, уто этого не случилось.

— Слава богу! — сказал майор. — А те, кто стрелял, прежде всего убили самих себя. Ты уж поверь мне, мальчик. Хуже этого нет. Даже если убиваешь врага. А уж если убиваешь невинного — это и вовсе вечная мука. Тебе повезло. И пусть везет впредь. Пусть не будет у тебя таких испытаний.

— Мне и то мертвяки снятся, — кивнул головой усатый капитан, — а уже скольких я видел! Снятся, заразы, и все тут. Херовая нынче зима. Хуже не было.

Тут майора вызвали на вечерний обход. А капитана — в здание телеграфа.

Спецкор ушел в освещенный тусклыми лампочками коридор и примостился здесь на сваленных в кучу носилках. Ему хотелось заснуть, но сон не шел как на зло. Мимо пробегали, цокая каблучками, измученные бессонницей медсестрички. И лишенные сна солдаты, прислонившись спинами к холодной стене, беззвучно шевелили губами. Громыхая костылями, выползали и вновь исчезали в коридорной дали раненые, чья боль даже на мгновение мешала им закрыть глаза. Веселый длинноногий щенок забавлялся бог весть откуда взявшимся здесь теннисным шариком, кусал и дергал за шнурки солдатские ботинки. Потом он подбежал к Спецкору. Лизнул своим маленьким шершавым язычком его ладони. Нюхнул и принялся вылизывать брезентовые носилки.

— Чего это он? — спросил Спецкор, показывая на щенка, примостившегося у ног солдата.

— Кровь лижет, — сказал солдат. — Ты лучше встань. А то уделаешься.

IX

Девятый день революции, в который неприкаянные души погибших наконец-то покинули Город Луны и нестройной толпой, в которой праведники и грешники, убийцы и их жертвы, младенцы и генералы, Сапожник со своею женой, штыком забитый террорист, журналист, раздавленный танком, Ион из Констанцы, друг Бойца, — все вместе достигли пределов Чистилища и скрылись в нем в ожидании каждый своего Суда, этот день выдался необычайно ярким и солнечным, таял повсюду снег, рушился лед, и из-под него, там, где солнце хотя бы немного прогрело землю, полезла первая травка. Птицы дурели от тепла и света, полнили свои хрупкие горлышки талой капелью, свежестью утра, и оттого их песни в тот день были особенно звонкими и прозрачными. Простоволосые тетки в переходах метро и на улице торговали маленькими корзиночками с землею и лесным мохом, из которых пробивались на свет нежные лепестки подснежников. Это пришла весна.

Позвякивая кубиками льда в большом стакане с кока-колой, Спецкор развалился в мягком кожаном кресле и подставлял лицо солнечному свету, пробивавшемуся сквозь стекло в безлюдный в этот час ресторан "Интера". В соседних креслах сидел Старый друг со своею женою, сорокалетний редактор свободной революционной газеты, встреченная случайно Клэр и веселый парень из ТАСС, которого несколько дней назад наградили престижной Совковой премией. Чуть поодаль завтракали пивом с сосисками породистые, накаченные арийцы, а их подружки — две сестренки-проститутки из местных, потупив глазки, отхлебывали по глоточку кофе из маленьких чашечек, оставляя на бледном фарфоре алые лепестки отпечатков.

— Мы еще сами не осознали всего, что произошло, — с жаром, путая родной и чужой язык, говорил сорокалетний редактор. — Представляете, какой будет наша страна через каких-нибудь два, три года. Откроются знаменитые кондитерские и театры, на курорты снова начнет съезжаться вся Европа, в города вновь вернутся свет и тепло, магазины наполнятся товарами, люди опять будут счастливы! Ах, как это хорошо! Как удивительно хорошо быть свободным!

— Чего же раньше-то не освободились? — спросил лауреат. — Свобода… Сами же месяц назад хлопали этому вашему придурку Сапожнику.

— Да, хлопали, — обиделся редактор. — Если бы мы не хлопали, нас заставили бы это сделать ваши танки.

— Как видишь, без них обошлось, — сказал Старый друг.

— Если бы были живы ваши старые пердуны, — сказал редактор, — тогда бы не обошлось.

— Если бы да кабы — на носу росли грибы, — потянулся в своем кресле лауреат. — Не надоело вам? Мне вся эта революция вот где сидит… Хочу в Москву, в Россию. Отоспаться, отожраться как следует. Вот приеду, целый месяц буду лежать на диване и ни хрена не делать. Видал я все это в гробу.

— А ты скоро поедешь в Москву? — спросила Спецкора Клэр.

Приоткрыв глаза и щурясь от яркого света, Спецкор уви-делее лицо совсем близко.

— See you later,[21] — сказал он, подражая четкой дикции полковника английских ВВС. Но Клэр не знала полковника и поэтому ответила в рифму чисто американской присказкой:

— Alligator[22].

— Сегодня в магазине продавали французскую ветчину, — сказала жена Старого друга. — Вы бы видели лица людей. Они даже не знают, что это такое.

— Подождите, — вновь завелся редактор, — скоро они привыкнут и к французской ветчине, и к швейцарскому сыру. Главное сделано. Диктатор низвергнут! Революция свершилась!

— Ура! — закричал лауреат и захлопал в ладоши. — Кажется, вам понравилось делать революции. Может, еще одну по-быстрому забацаем. Только без меня. Я уезжаю. К чертовой матери все эти потрясения.

— Хороший день, — вмешалась в разговор Клэр. — Давно таких не было.

— Хорошо сидим, — сказала жена Старого друга.

— Эти ребята могли бы сидеть вместе с нами, — сказал Старый друг, — да вот не повезло.

Ты имеешь в виду француза и тех бельгийцев? — сказала Клэр. — Жалко их. Хорошие были ребята.

— Как они погибли? — спросил Спецкор. — Что-нибудь известно об этом?

— Француза задавило танком, а бельгийцы пропали без вести.

— Дерьмовая у нас, братцы, работа, — сказал лауреат. — Даже не знаешь, где тебя подставят, а где прикончат. Понятно было бы, за что-то толковое. А то ведь ради нескольких строчек в газете. Назавтра газета умрет, а через неделю ею подотрут задницу. Честное слово, я сам видел, как один тип в Шереметьево подтирал жопу моей статьей. Он, конечно, не знал, что это моя статья, но от этого не легче. Как будто он мной подтерся…

— Ну да ладно, — сказал Старый друг, — давайте помянем ребят. Давайте за тех, кто мог бы сидеть за этим столом… Господи, упокой их души…

Арийцы прикончили свой завтрак и поднялись из-за стола, прихватив с собой скучающих сестренок, как забытую на столе сигаретную пачку. Где-то за окнами надсадно взвыли трубы духового оркестра.

— Сейчас там тоже будут поминать, — сказал редактор. — Пойдемте на улицу.

Небольшой островок, превращенный в некое языческое скопище прямо посреди бульвара Магиру, пламенел тысячами свечей, развевались на ветру яркие поминальные ленты, а каменную мостовую устилали живые и бумажные цветы. Тут же, подле тротуара, выстроилась, обряженная в парадную униформу, рота почетного караула с хромированными саблями наголо, военный оркестр и православные священники в шитых золотом ризах и разноцветных парчевых епитрахильях с хоругвями и дымящимися елеем кадилами в руках. А перед ними, покуда хватало глаз, стояли сотни коленопреклоненных, одетых в бедные одежды людей, тех самых, чьи близкие и родные уходили нынче в мир иной и лучший.

Спецкор вспомнил, как сегодня утром он ходил молиться в русскую церковь и по случайности попал там на панихиду. Отпевали старушку, почившую три дня назад собственной смертью. И эта обычная смерть, обычная панихида поразили его необыкновенно только потому, что в Городе Луны он уже привык к смерти насильственной и таким вот — посреди улицы вместо храма — многотысячным толпоголосым панихидам. Привык к тому, что казалось прежде ни за что не может войти в привычку. От этого в душе его вновь воцарялись неясное беспокойство и та знакомая пустота. Стоя вдали от коленопреклоненной толпы, он принялся молиться вместе с другими. Но молитва прервалась так же внезапно, как и началась, или это ему только показалось, потому что люди все еще стояли на коленях, а один из них — пожилой седоволосый мужчина в ветхом пальто — произносил какие-то другие, незнакомые Спецкору по Катехизису слова, а толпа вторила ему, как минуту назад повторяла она "аллилуйя".

— Звери, убившие наших детей, — читал свою молитву седоволосый, — звери, отнявшие нашу надежду и веру, — будьте вы прокляты отныне и во веки веков!

— Нет коммунизму! — вздыхала толпа.

— Тираны, растоптавшие землю и отнявшие наше человеческое достоинство, превратившие нас в рабов, — пусть не будет вам покоя ни на этом, ни на том свете!

— Нет коммунизму!

— Да згинет красная чума из наших домов, да излечатся от нее люди на всей земле и проклянут ее вместе с нами.

— Нет коммунизму!

— Вечная память усопшим и отдавшим жизни свои за нашу свободу! — плакал мужчина.

— Нет коммунизму! Нет коммунизму! — рыдала толпа.

— Будь трижды он проклят, поганый! — седоволосый вытащил откуда-то из-за пазухи картонную корочку партбилета и бросил ее в поминальное свечное пламя. И десятки, сотни таких же корочек полетели вслед за этим в огонь. Даже издалека мог заметить Спецкор, как вспыхивают и корчатся они, извергая из себя вонючий химический дым пластиковых коленкоров, и дым этот поднимается все выше и выше над цветущим бульваром, превращается в черное грозовое облако и здесь, подхваченное свежим ветерком, уносится прочь — как знать — может быть, в иные страны и города.

— Что там сжигают, папа? — спросил какой-то малыш своего отца.

— Свое прошлое.

— Здорово эта штука горит… — сказал мальчишка, — вот бы мне такую.

— Только не это, — серьезно ответил его отец.

Тем временем люди поднялись с колен и, пропустив вперед себя военных с траурными венками, духовой оркестр и священников, двинулись вверх по бульвару по направлению к площади Виктории. Медленно и скорбно двигалась процессия по мостовой, а к ней — с соседних улочек и переулков — присоединялись все новые люди в черных одеждах. Оркестр взвыл вытягивающим душу и слезы похоронным маршем. Процессия теперь двигалась медленно, в ритм музыке. Многие плакали. Остальные склонили головы. Казалось, в городе стало совсем тихо. Остановились, заглушив двигатели, автомобили и городские автобусы, дети перестали играть в свои шумные игры, онемели радиоприемники и телевизоры, смолкли безумные песни птиц. Только слышен был марш и шарканье тысяч ног по каменной мостовой. И больше ничего.

Со странным, смешанным чувством радости и печали наблюдал Спецкор за этим могучим и торжественным действом похорон Красной Луны. Никогда прежде не приходилось ему видеть подобного, за исключением разве что похорон имперских вождей, чьи бездыханные тела в окружении самых близких врагов везли на оружейных лафетах, а затем при стечении купленных за отгулы народных масс, по-быстрому и с нескрываемым для очередного вождя облегчением зарывали на престижном революционном кладбище, в самом центре многомиллионного города, не просыхающего по этому поводу не только отведенные трауром дни, но и всю оставшуюся неделю.

Но эти похороны, при всей внешней схожести с обычным погребением, все же были совсем иными. Здесь не было отверзтых гробов и зияющих сырым небытием могил, ведь могилы эти вырыли в человеческих душах, людские сердца сделались бездонными от ненависти гробами. Здесь не готовили для усопшей места на кладбище потому, как в целом городе не хватило бы места, чтобы закопать ее остывшее студенистое тело. Не готовили ей и памятника, потому что даже сама память о покойной была оскорбительна, а мысли о ней — ужасны, как само прошлое. Не было здесь и ее рыдающих родственников: иных, как Сапожника, шлепнули по постановлению революционного трибунала, других заточили в тюрьму, а дальние — хоть и хотели бы приехать на похороны в танках и с шашками наголо, да то ли боялись, что их не так поймут, то ли осознавали всю никчемность своего запоздалого сострадания. Не было бы, наверное, и этих похорон, но их все же решили провести чисто в гигиенических целях: нехорошо, когда посреди города валяется разлагающийся мертвец, это не по-христиански, во-первых, а во-вторых, может вызвать эпидемию.

Но не ради самих похорон, конечно же, собрались люди у языческого копища и шли теперь на площадь Виктории. Не затем хоронили они Луну. Опуская ее в могилы своих душ, они действительно прощались с собственным прошлым, со страхом, которым всякую ночь и даже днем наводняли Красная Луна и ее земные наместники этот древний, прекрасный город; расставались они с несвободой, с тем ощущением зловонного карцера, в которые превратила Луна стены их собственных жилищ; с повсеместным обманом и ложью, кои впитывались в человека уже через плаценту и уже не оставляли вплоть до гробовой доски; с отсутствием веры прощались они, ибо за все эти годы разучились верить во что бы то ни было, а верили только в это холодно мерцающее светило; светлое будущее, достижение лунного рая — тоже на поверку оказалось всего лишь красивой выдумкой, и они не желали оставаться рабами сегодня ради свободы завтра; прощались они и с теми, кто не дожил до нынешнего дня, да так и умер, омываемый лунным ветром, во тьме и безнадежном томлении духа; и с теми, кто погиб, защищая Солнце, кто в последнем, предсмертном рывке на своих израненных, кровью покрытых руках и спинах принес в этот город Весну средь Зимы; с теми, кто лед расплавил, а вместе с ним отражение красных знамен, отретушированных портретов Сапожника, каменных истуканов, лживых букв и каннибалических знаков.

И тем не менее, несмотря на траурные марши и черные одежды людей, эти странные, ни на что не похожие похороны радовали Спецкора, вызывали в нем чувство сопричастности с великим действом прощания, что будто бы и сам он вместе с этой шаркающей по мостовой людскою толпой уходит от всего того дурного, злого, несправедливого, что было в его прежней жизни и в безрассудной, неправильной жизни его несчастной страны, что словно бы и он переживает сейчас некий душевный, нравственный катарсис — болезненный и вместе с тем прекрасный в своей очистительной силе. Он ощущал теперь себя легко и свободно, он не чувствовал собственной плоти, как если бы это его душа — но душа осмысленная, живая — вновь встретилась с Богом. Как тогда, в день крещения. Нет, он не отрекался от своего прошлого. И неразумно было бы отречься от себя самого. Как превращающийся в мужчину подросток, он просто-напросто становился другим, а все, что вдалбливалось ему в голову прежде, все те фальшивые ценности, ложь и обман, которыми пичкали его с детства навроде горьких, но необходимых лекарств, — все это представлялось ему теперь пестрыми, изломанными игрушками, которые в будущее с собой не возьмешь, а лучше упрятать подальше на пыльный чердак, как трогательное воспоминание о детстве.

Но к чувству очистительной радости примешалась в его душе еще и тревога. Он понимал, что умершая Луна не исчезла бесследно, а ее холодный свет все еще мерцает над бескрайней северной страной и жители ее настолько привыкли к этому свету, что иного даже не представляют, не хотят себе представлять. Заточенные навроде ручного скота в своих железобетонных стойлах и уделанных дерьмом, вытоптанных, лишенных даже подножного корма выгонах, проводят они свою жизнь и по сей день по накатанному до примитивизма, определенному скотоводом пути: в беспрестанной жратве, спаривании и дойке. От рождения и до самой смерти. Привыкшие к клочку, хоть и тощенького, хоть и с гнильцой, но выданному по расписанию сена, они не мычат от голода, а уж если расторопный хозяин решил отправить никчемную тварь на скотобойню, то и туда идут безропотно и убежденно.

Но самое ужасное, самое горестное состоит в том, что, превращенные собственной родиной в скот, люди не хотят иной себе жизни, а если и взбрыкивают, то лишь потому, что сена уже и вовсе нет, подстилка сгнила, замучал ящур, скотоводы передрались между собой и вообще самое время подохнуть. Но стоит накидать в стойла свежей травы, поменять сено в яслях, надраить стекла, смыть с цементных полов навоз, вывести стадо на весеннее пастбище, отогнать слепней, выскоблить от грязи загрубевшие шкуры и повременить со скотобойней, вновь примет стадо довольный, ухоженный вид и примется довольно мычать и руки лизать своим благодетелям. Хотя, по сути, все останется по-прежнему. И стойла. И по-скотски покорная жизнь. Так задумано. Такова у страны судьба. Что будет с нею? Какие еще невзгоды и несчастья пронесутся над величайшей по господнему замыслу державой, прежде чем она выберется к свету Солнца или окончательно уничтожит самою себя и низвергнется в бездонную пучину мрака? Всего этого ни Спецкор, ни кто иной, наверное, не знал. Одно было ему теперь понятно: покуда сияет Луна, до той поры и не кончатся беды России.

Похоронная процессия тем временем достигла площади Виктории и приблизилась к дворцу, где заседало правительство повстанцев. И вновь — теперь уже усиленная мно-говаттно — понеслась над площадью заупокойная молитва почившей Луне, а вслед за ней преображенная "аллилуйя".

Перед входом во дворец и на его крыше, а также на крышах соседних домов тут же появились вооруженные солдаты и заняли боевые позиции.

— Они не будут стрелять в победивший народ! — крикнул кто-то.

— Ты плохо знаешь красных, — крикнул кто-то в ответ. — Не стреляйте, солдаты! Армия с нами!

Урча мощными движками, на площадь выехала команда могильщиков: два тяжелых грузовика и грейдер, в кузовах и ковше которых сидели промерзшие и поминутно согревающиеся вином ребята с дубинками и резиновыми шлангами в руках.

— Студенты тоже с вами! — заорали ребята и бросились на подмогу к толпе. Они были готовы на все, даже на новую кровь.

— Что же ты прячешься, председатель? — закричал мегафонно какой-то бородатый мужик, влезая на утонувшее в снегу зеленое тулово танка. — Или ты боишься своего народа? Выйди, мы хотим говорить с тобою.

— Народ! — кричал в мегафон другой. — Мы не должны превращаться в толпу. Надо предъявить правительству наши требования…

— У меня убили двоих сыновей, — рыдала женщина. — За что они погибли? За то, чтобы вместо старой диктатуры появилась новая?

— Выборы! Вы-ы-ыборы! — гудел трясущийся старичок с клюкою.

— В отставку!

— Господин председатель, выйдите к людям.

— Эх, мать твою…

— Ole, ole, ole, — пели студенты, — comunismul nu mai е![23]

— Раз они не хотят нас слушать, — вновь закричал с танка бородатый, — мы снова пойдем на телевидение и сами расскажем о своих требованиях людям.

— На телевидение!!! — взорвалась толпа.

— Еще одна революция, — стараясь перекричать шум толпы, заорал Старый друг Спецкору. — Это хреново. Дело пахнет керосином.

— Ты думаешь, будут стрелять?

— В этом городе все возможно!

По дороге на телецентр на секунду тормознули у посольства. Из дверей каптерки навстречу вышел борцовского вида совок с зажатой в уголке рта сигаретой.

— Что там за гвалт, едреня феня! — спросил он на своем языке.

— Народ сжигает партбилеты, — сказал Спецкор. — Пошли штурмовать телевидение.

— Вот сучье племя, — огрызнулся совок. — Дали б мне автомат, я бы их всех пострелял… За товарища Ленина.

— Товарищ Ленин бы к тебе присоединился, — сказал зло Спецкор и захлопнул дверцу машины.

К зданию телецентра, обнесенного невысокой оградой, поверх которой теплились зажженные свечи, уже подходил народ. Уже фыркали у обочины грузовики и грейдеры хмельных могильщиков, а охранявшие телецентр солдаты рассредоточились по своим местам и передернули затворы автоматов.

— Какой вам отдали приказ? — закричал Спецкор рыжему парню, стоящему у полыхающей ограды.

— Никого не пускать, — сказал парень спокойным голосом, — и если что — применять вот это, — показал он одними глазами на свой новенький АКС.

В свете тысяч свечей, словно в дурном кинотриллере, обезумевшие от жажды свободы люди кому-то махали руками, плакали, угрожали, лезли на железную сетку, падали и вновь лезли вверх.

"Неужели это случится? — подумал Спецкор. — Неужели те, кто еще вчера шел на баррикады за свободу этих людей, сегодня сам обагрит руки их кровью? Неужели вновь — в который уж раз — повторится та историческая несправедливость, которая венчала вхождение на престол всех без исключения диктатур. И неужели революция эта была всего лишь умело разыгранным и подготовленным переворотом. Если раздастся хотя бы один выстрел, если прольется кровь, Революции, Весне, Солнцу — всему конец. Конец".

И в это мгновение над самой головой Спецкора, плавя воздух, прошла тяжелая очередь из ДШК. Нет, он не испугался выстрелов. Ему было теперь все равно.

— Не стреляйте! — закричали из телецентра. — Прекратить огонь! Сейчас Председатель выступит с заявлением…

Какие-то люди выставили в окно включенный монитор и до упора врубили громкость. По серому экрану монитора не спеша двигалась маленькая фигурка Председателя в наброшенном на плечи пальто. Он вышел на балкон дворца, щелкнул ногтем по микрофону и, приблизив к лицу бумажку, прочел:

— Декретом Совета Фронта национального спасения отныне коммунистическая партия объявлена вне закона.

Никто не слышал, что говорил Председатель дальше. Его просто невозможно было услышать из-за многотысячного, подхваченного наподобие горного эха на каждой улочке, в каждом доме "ура!". И этот протяжный, смешанный со сле-зами крик счастья повторяли рождающиеся в это мгновение дети, а также отцы и матери детей, торжественно шествующих в рай; дети живущие — с трехцветными повязками на рукавах; старцы, дождавшиеся Весны, мужчины и женщины в предчувствии Осени; люди, пережившие Зиму.

Их голос уходил к небесам — таким безлунным, таким звездным и близким, что можно было тронуть рукой. "Отче наш, иже еси на небесе…"

Москва — Марьино

1990, август

Лев Разгон

ЧУЖИЕ

Я пишу про "чужих". По отношению к кому? К лагерю и лагерным начальникам? К тем, кто решил их судьбу, послал к нам? Но ведь точно такое произошло и со мною, и со всеми моими товарищами по заключению! Однако мы были "свои". Даже сейчас, когда прошли десятки лет и я стал немного опытнее и разумнее, я по-прежнему считаю себя и мне подобных "своими". Следовательно, объединяю себя с теми, кто нас арестовывал, мучил, убивал. Хотя совершенно очевидно, что для них мы были такими же бесконечно чужими, как и те, кто не имел прежде нашего паспорта и гражданства, проживал не в Чухловке, а в Варшаве или Тегеране.

И все же — мы были своими. Мы были советскими. Приходили к нам целые этапы смоленских, архангельских и кубанских мужиков — это были свои. И своими были стащенные со своих гор кабардинцы и чеченцы, и выгнанные из своих степей казахи и калмыки — они были советскими. И своими мы считали коминтерновцев, годами живших в Москве, и иностранок, каким-то чудом в давние времена вышедших замуж за наших дипломатов или инженеров. И своими были проститутки, обслуживавшие заграничную клиентуру. Я уж не говорю об одесситах с греческими паспортами и бакинцев с турецкими. Все они были своими, потому что или родились и выросли здесь, или же приехали в нашу страну и жили тут по собственной воле. Даже в том случае, когда они очень плохо знали русский, они были своими. И в лагерном котле они очень быстро растворялись и переставали казаться чужеродными. Те из них, кто выжил в первые год-два, выделялись среди нас разве только плохим знанием языка. Но кабардинцы и чеченцы — те иногда вовсе по-русски не умели говорить. Нет, все равно — они были своими.

Чужими были другие. Люди другой страны, другой национальности, которых занесла к нам непонятная им, враждебная сила истории. Молдаван и буковинцев никто не спрашивал, хотят ли они быть румынскими или советскими гражданами; и никто не спрашивал поляков, хотят ли они попасть в коми-зырянские леса: их просто-напросто несла река событий, они бежали, не раздумывая. И, попав к нам, так и не смогли ничего понять, ассимилироваться, прижиться. Они лишь инстинктивно жались друг к другу, сжимались в островок, размываемый смертями, этапами.

Чужие начали к нам поступать в 1939 году, когда наша дружеская договоренность с Гитлером бросила к нам галийцев, молдаван, буковинцев… Об их прибытии в Устьвымлаг сигнализировало появление у блатных экзотической одежды: молдаванских мохнатых высоких шапок и цветных кушаков, буковинских расшитых меховых безрукавок, модных пиджаков в талию с высоко поднятыми плечами. Шалашовки щеголяли в летних элегантных пальто на белой шелковой подкладке, шалях из ангорского пуха и даже шелковых дамских комбинезонах, нашпигованных множеством карманов с "молниями". Все это было вестником того, что на пересылку и Одиннадцатый лагпункт, расположенный у самой железной дороги Котлас — Воркута, пришли новые этапы. Состоящие из тех, кому мы, как тогда выражались, "протянули братскую руку". Одиннадцатый и Пересыльный были привилегированными лагпунктами, куда стремились опытные уркаганы: там снимались сливки с каждого нового этапа, который в этих местах задерживался на несколько дней для комиссовки и распределения по другим лагпунктам.

И лишь затем пригоняли этап из "чужих". После множества распределительных пунктов, тюрем и пересылок это были совершенно растерявшиеся люди, ничего не понимающие, думающие только о том, как прожить сегодняшний день. За пайку хлеба, за спичечную коробку махорки, а то и просто так — испугавшись страшного неслыханного мата и поднятого кулака — они отдавали свои шмотки, получая взамен "сменку", часто казавшуюся им выгодной сделкой. Собственно говоря, ватные штаны и хорошая телогрейка значили для лагерника больше, нежели модный варшавский костюм. Но ведь не было ни "рынка", ни "товарообмена". Был откровенный грабеж, поощряемый начальниками, потому что через доверенных комендантов и нарядчиков они обильно пользовались тем лучшим, что отнималось у "чужих".

Кто же они были — эти "чужие"? С молдаванами, буковинцами и прибалтами дело обстояло проще: они стали советскими, и на них распространялись все действующие и уже хорошо отработанные приемы "ликвидации как класса". По спешно приготовленным спискам в одни сутки, а то и в одну ночь, забирали и грузили в машины буржуазию, чиновников из правительственного аппарата, наиболее видных деятелей партий, известных журналистов и адвокатов. Всех — вместе с семьями. Конечно, попадали в эти списки и мелкие торговцы, и дантисты, и даже курьеры какого-нибудь карликового министерства. В конце концов, активно участвовавшие в составлении списков местные доброхоты тоже были людьми со всеми человеческими, слабостями, и они не могли устоять от соблазна редкой возможности свести счеты с тем, с кем счеты так хотелось свести…

И вот людей, имеющих право взять с собой только то, что можно было физически унести, грузили в машины или вагоны и отправляли на распределительный пункт. Там мужчин отделяли от большинства женщин, детей и стариков. Эти угонялись в ссылку: в Сибирь, Казахстан и другие обширные регионы, которыми бог нашу страну не обделил. А мужчины шли в лагерь. Постановления "тройки" с такими же литерами, как и у нас (СОЭ, КРА, КРД, ПШ и пр.), и сроками в пять, восемь или десять лет вписывались в формуляр там же, на распредпункте, и если эта адская канцелярия не успевала, то приходили следом в лагерь. Иногда, по ошибке, постановления засылались не туда, а то и вовсе пропадали, что не мешало, однако, "чужим" пребывать в лагере. Ибо резонно говорили старые и опытные лагерники: был бы человек, а бумага всегда найдется…

Удивителен все же был этот феномен "советскости"! Все "присоединенные" — от прибалтов до буковинцев и бессарабцев — принимали то, что с ними случилось, как нечто закономерное, неизбежное — так принимают хроническую, неизлечимую, с неумолимым прогнозом болезнь. Через какое-то время они становились обычными зеками. Мы их видели множество — от персов и индийцев до тасманийца — даже такой попался… И лишь в одном случае мне пришлось столкнуться и со странным чувством следить за поведением не отдельного "чужого" зека, а целой популяции, как сказали бы биологи. Это случилось, когда в наш Устьвымлаг плотным потоком влились поляки.

Естественно, что произошло это в 1939 году. Вернее, осенью 1939 года. К этому времени по кровавому сговору Сталина и Гитлера был произведен четвертый раздел Польши; Молотов уже объявил о полной ликвидации Польши как государства, существующего совершенно незаконно, ибо поляки не могут-де иметь своей государственности. Оставалось только распорядиться народом, веками раздираемым разбойничьими государствами, с которыми Польша имела несчастье соседствовать.

Как распорядились немцы — мы теперь хорошо знаем, и не это составляет тему моего рассказа. К нам в лагеря попали разные категории бывших граждан бывшей Польши. В основном среди них преобладали евреи. Когда на карте была проведена граница, отмеченная лихой подписью Сталина и скромной — Риббентропа, людям, бежавшим от фашистского нашествия на Восток, предложили выбор: возвращаться назад, в немецкое "Польское генерал-губернаторство", или же двигаться дальше, в необъятную глубь Советской России. И нашлись люди, для которых брошенные дома, предприятия, все старое и обжитое перевесило страх перед немцами. Они им запомнились по первой мировой войне пруссаками в остроконечных касках. Конечно, завоеватели, но люди как люди… Ведь тогда им еще не было известно о решении Гитлера покончить с "еврейским вопросом". И они возвращались в свою Польшу, в родные города и дома, чтобы через два-три года уйти в газовые камеры Освенцима, других фабрик массового убийства.

А спаслись от этой страшной участи те, кто неуверенно, с опаской, но решил остаться в чужой и страшной стране, к тому же поддерживающей фашистскую Германию. И хотя я вспоминаю ужасы, через которые прошли эти люди, я все же отчетливо сознаю: спаслись они только потому, что попали к нам.

Кто же они были, те, превратившиеся в "контингент" для лагеря? Попали туда далеко не все. Очень многие были отправлены в глубь страны, стали бухгалтерами, рабочими, техниками и даже колхозниками. Они стали советскими гражданами, получили продовольственные карточки и каким-то образом пережили войну, послевоенную сумятицу, восстановление Польши — пусть еще не очень суверенной, но все же страны, куда можно было вернуться.

А другие попали в лагеря. Можно только предполагать, чем руководствовались люди из "органов", которым пришлось воевать только с безоружными и беззащитными людьми. Ну, с одной категорией все было ясно: политические деятели, остатки польской родовой аристократии. Их посылали в лагерь только за фамилии — громкие, знакомые нам по историческим романам Сенкевича.

Несколько лет назад, во время одного из литературных мероприятий, я выступал в небольшом городе около Минска — Несвиже. Меня предупредили, что городок очень интересный — родовое гнездо Радзивиллов. Тех самых, которые… Действительно, этот маленький старинный город был необычен своей архитектурой, бытом, людьми, еще носившими отпечаток нерусскости. В огромном парке, в бывшем княжеском дворце теперь находился военный санаторий. А в самом городе центральное место занимал домашний костел Радзивиллов. В отличие от русских православных церквей костел всегда продолжал оставаться действующим. Католическая община в городе была большой и богатой, костел поддерживался в первозданном виде: пышный, благолепный, украшенный статуями, гербами, воинскими знаменами, флагами ремесленных цехов. И нас — как знатных гостей, сопровождаемых городским начальством, — водил по костелу старый, восьмидесятидвухлетний ксендз: умный, ироничный, умевший отлично ладить даже с большевиками. Был какой-то католический праздник, костел заполнился молящимися, и мы стали свидетелями красивого католического богослужения с хором, органом, церковным шествием. А когда церемония окончилась и прихожане покинули костел, ксендз отпер большой замок на одной из дверей и повел нас в огромное подвальное помещение, находившееся под всем храмом. Это была родовая усыпальница князей Радзивиллов. Десятки, если не сотни свинцовых гробов стояли в том огромном подвале, залитом ярким электрическим светом. Тут были гробы большие и поменьше, и совсем маленькие, в них лежали мужчины, женщины, дети… На гробах одна и та же фамилия, незнакомые имена и разные даты. Здесь лежали герои исторических романов о Речи Посполитой, богатейшие феодалы, придворные царей, королей и императоров в России, Пруссии, Австро-Венгрии — везде этот род имел своих представителей. На одном из гробов лежала запыленная камергерская треуголка с плюмажем, принадлежавшая, видимо, последнему российскому Радзивиллу, отбывшему в склеп в 1913 году.

Любое кладбище наводит на размышления о бренности всего земного, но никогда еще не было оно столь сильно, как в этом старом бывшем польском городке. И я вдруг вспомнил, что и у нас в лагере были Радзивиллы… Правда, не на нашем лагпункте, а на соседнем, на Мехбазе. Один князь работал банщиком, а две княжны — уборщицами в цехах и, по циничным утверждениям мехбазовских шоферов, оценивали свое расположение не дороже обычных лагерных шалашовок. Так вот чем может кончиться многовековая история знатного рода: сотней запыленных свинцовых гробов и шалашовками на Мехбазе Устьвымлага…

Но несправедливо утверждать, что такова была судьба всех аристократических польских родов, попавших в одну из зон "Архипелага". На нашем Первом лагпункте имелся собственный польский граф. И не какой-нибудь захудалый, а граф Тышкевич. Богатейший магнат, хозяин Паланги, граф Тышкевич был видным политическим деятелем Польши, главой консервативной партии. Так вот, он вел себя абсолютно по-графски. Начать с того, что он категорически отказывался работать. А стало быть, находился в категории отказников и сидел в кондое — в карцере, на штрафном пайке. Но отказник он был не совсем обыкновенный, а поэтому стал ценным объектом воспитательной работы.

Каждое утро перед разводом, когда колонна зеков выстраивалась во дворе зоны, два надзирателя приводили из карцера графа Тышкевича. Обросшего седой щетиной, стриженного, в обрывках пальто и в опорках, его подводили к начальнику лагпункта, который начинал свое воспитательное представление.

— Ну, ты, граф, так твою, и так, и перетак, — ты работать пойдешь?

— Ни, пан. Работать я не можу, — железным голосом отвечал граф.

— Ах, ты не можешь! Ты… — И тут начальник, к общему удовольствию всего лагнаселения, для которого это было ежедневным спектаклем, объяснял графу, что он думает о нем, о его близких и далеких родственниках и что он с этим графом сделает в самое ближайшее время. Граф спокойно и величественно слушал, пока не раздавалась начальственная команда: — В пердильник его, сукиного сына, пся крев, в матку бозку! — И надзиратели уводили графа в карцер, где, как говорили, он пользовался среди отказников авторитетом и уважением.

Не знаю, чего в графе было больше: графского гонора или же расчета. Опытные уркаганы пребывали в отказниках потому, что совершенно точно высчитали: сохранить жизнь надежнее на трехстах штрафных граммах хлеба в теплом карцере, нежели на полной килограммовой пайке в страшном лесу. Но так или иначе, а граф сидел "в отказе", расплачиваясь за это участием в ежедневном воспитательном представлении. Пока… Пока вдруг не появился на лагпункте вездеходик самого начальника лагеря. Туда усадили выведенного из карцера графа и увезли в Вожаель. Через несколько дней всезнающие нарядчики рассказали, что графу за одну ночь сшили элегантный костюм (некоторые даже уверяли — фрак!) и самолетом отправили в Москву.

Через какое-то время мы прочитали в доступных нам газетах об образовании в Лондоне полудружественного правительства Сикорского, где министром иностранных дел был не кто иной, как наш старый отказник и карцерный сиделец— граф Тышкевич… Чудны дела твои, Господи! А еще через какое-то время мне попалась статья, в которой с негодованием рассказывалось, что в новом эмигрантском польском правительстве министр иностранных дел ведет антисоветскую линию, забыв, кто спас от фашистов его самого и вместе с ним — тысячи других поляков.

И это было правдой. Меня до сих пор поражает способность средств информации говорить самую страшную ложь, не выходя за рамки чистейшей правды. Помню, появилось на металлургических заводах идиотское движение — "женщины-горновые". "Только, только у нас, — надрывались от восторга газеты, — женщина впервые стала у лётки доменной печи!" И это было чистейшей правдой. Наш врач Македоныч с ужасом объяснял мне, что женщина, проработавшая месяц у доменной печи, уже не способна к деторождению, поэтому женский труд в таких цехах категорически запрещен во всем мире. Но ведь газеты писали чистую правду: "Только у нас!"

1 января 1939 года в стране проводилась Всесоюзная перепись населения. Не самое удачное время было для нее выбрано, и недаром впоследствии ее результаты отменили и даже засекретили. Но тогда она проводилась везде, и, естественно, в лагерях тоже. Иначе уж очень странно выглядела бы общая численность населения страны… Значит, перепись проводилась и у нас. Из длинного списка вопросов я запомнил только два: образование и профессия. Ответы были абсолютно правдивыми: "Образование — высшее", "Профессия — лесоруб". Через некоторое время случайно попалась нам сыктывкарская газета, орган Коми обкома партии, "За новый Север". И была там передовая, посвященная предварительным итогам переписи. В этой передовой говорилось буквально следующее: перепись показала, какой огромный шаг в культуре сделала Коми АССР; если по последней, предреволюционной переписи в Усть-Сысольском уезде существовал лишь один человек с высшим образованием, то перепись 1939 года выявила, что в Коми АССР живет больше людей с высшим образованием, чем во Франции и Бельгии, вместе взятых.

И это не агитационная выдумка, а неопровержимый факт. Как говорит один из героев рассказов Бабеля: "Это, товарищи, не факт, а на самом деле было…"

Не знаю дальнейшей судьбы неблагодарного графа. Вскоре мы с этим лондонским правительством рассорились, сам Сикорский погиб в авиационной катастрофе. И я вспомнил своего солагерника только во время экскурсий по его бывшему дворцу в Паланге — там сейчас находится музей янтаря.

Но оставим в покое аристократов и перейдем к другим слоям польского общества, очутившихся на Первом лагпункте.

Больше всего среди них было пожилых и даже, старых евреев. Это совсем не то, что наши бедные местечковые евреи — кустари и ремесленники. Польские евреи отправлялись в лагеря, очевидно, по классовому признаку: в прошлом — крупные промышленники, владельцы фабрик и заводов, лесобирж. Может, и случайно, но большинство бывших польско-еврейских капиталистов были лесопромышленниками. Казалось бы, это могло помочь им адаптироваться. Ничего подобного! Они совершенно не ориентировались в этом страшном мире, ничем не похожем на тот, где они жили раньше.

Нас очень развеселила история с одним бывшим лесопромышленником, который несколько дней ходил на повал, а затем попросился на прием к начальнику лагпункта и решительно ему сказал:

— Гражданин начальник! Я очень внимательно осмотрел лес, который вы рубите, — можете мне поверить, я в этом понимаю! — и хочу вам сказать: такой лес рубить невыгодно.

— А что же с ним делать? — заинтересованно спросил начальник.

— Его надо продать на корню.

— Но у нас не продают лес на корню! — сказал пораженный таким предложением начальник.

— Не продают, потому что не умеют, — гордо ответил бывший лесопромышленник. — Поручите это мне, и я его продам на корню с большой для вас выгодой…

Экономические переговоры представителей двух миров окончились грустно. У начальника не хватило юмора и человечности оценить порыв старика и пристроить его к какой-нибудь блатной, легкой работе. И тот продолжал пилить невыгодный лес, потом заболел воспалением легких и мгновенно умер, оставив после себя лишь рассказ о том, как наш лес пытались продать на корню. Все мы, понятно, горевали оттого, что сделка не удалась.

С польскими этапами народу у нас прибавилось, и прибавилось работы нормировщикам. Я взял к себе помощником молодого поляка Анджея, недоучившегося в Краковском университете и не попавшего в армию из-за природной хромоты. Это был очень способный и приятный парень, он довольно хорошо говорил по-русски и много рассказал про ту Польшу, которую мы не знали тогда и, как мне кажется, не знаем до сих пор.

Очень тяжело было смотреть, какими беззащитными вдруг оказывались не только перед начальственными вертухаями, но даже перед лагерной шоблой потомки Володыевских и Заглобов. Нас это не удивляло, такими становились здесь иногда даже наши собственные герои гражданской войны.

Несколько дней подряд я наблюдал из окна конторы, как идет по зоне молодой еще доходяга-поляк, бережно держа в руках только что полученную пайку. Почти всегда на него налетала группка из четырех-пяти самых низкопробных урок и отнимала у него эту пайку. Поляк беспомощно плакал…

— Лев Эммануилович, — сказал Анджей (я с трудом отучил его называть меня "пан начальник"), — а вы знаете, что этот парень был чемпионом Польши по боксу в полусреднем весе? И выигрывал на мировых состязаниях?

— Этот?! Позови его сюда!

С помощью Анджея я пытался выяснить, как может позволить пусть и ослабевший, но профессиональный боксер не сопротивляться кучке доходяг.

— Так ведь их много, а я один. У них все свои, а я один и чужой.

— Вы бокс не забыли?

— Да нет, конечно! Я был в первой десятке полусредних в Европе.

— Вот сейчас смогли бы справиться с этой шоблой?

— Конечно, пан.

— Слушайте меня внимательно. Сейчас я вам дам свою пайку и несите ее, как всегда. А когда налетят — нокаутируйте их без всякой жалости! Если вы это сделаете — останетесь жить: они признают только силу. Отдадите пайку — никто вам больше не поможет, и вы здесь погибнете.

С Анджеем мы смотрели в окно на этот странный эксперимент, затеянный мной не из любопытства, а из естественного желания чем-то помочь бывшему чемпиону. Он вышел из конторы, робко держа в руках мою четырехсотграммовую пайку. Через минуту на него налетели урки из слабкоманды. Бывший чемпион беспомощно оглянулся на наше окно, я погрозил кулаком. И тогда этот доходяга сунул хлеб под мышку, а затем мгновенно, несколькими ударами уложил трех нападавших. Остальные разбежались.

— Анджей! Пусть вся зона знает, что этот парень — чемпион по боксу и ему ничего не стоит перебить переносицу каждому, кто сунется!

Анджей сделал свое дело, и вся лагерная уголовная мелочь стала обходить бывшего чемпиона. Настоящие же урки за пайками не охотились. Таким образом, я сохранил для будущей армии Андерса хорошего солдата. Ибо в конце концов наша сложная польская политика привела к тому, что все поляки, которые могли носить оружие, были отправлены в создаваемую где-то среди персидских песков, армию Андерса. Даже хромой Анджей уговорил польского эмиссара забрать его, объяснив, что хромая нога не мешала ему в Краковском университете быть каким-то стрелковым чемпионом. И остались у нас старые евреи, способные лишь чинить бушлаты, делать чуни и быть дневальными в бараках.

Я с грустью расстался с Анджеем, к которому привык, хотя он не столько работал (я никак не мог его научить считать на логарифмической линейке), сколько интересно рассказывал. Мне пришлось искать нового помощника. И я познакомился благодаря этому с интереснейшим человеком.

Однажды вошел в нашу конторку очень пожилой человек и спросил:

— Могу ли я видеть пана нормировщика?

Пальто, конечно, поношенное, но чистое, пуговицы аккуратно пришиты, старое умное лицо хорошо выбрито.

— Я слышал, что пану нормировщику требуется помощник, и хотел вам предложить свои услуги.

По-русски он говорил совершенно свободно и даже без того неистребимого акцента, который есть почти у всех нерусских.

— Да, мне помощник нужен. Но желательно, чтобы это был человек, имеющий хоть какое-нибудь представление о лесном деле.

— Мне принадлежали почти все крупные лесобиржи в Польше, — скромно ответил старик. — У меня были три лесозавода "Болиндеры", я был знатным экспортером и кубатуру каждого бревна могу определять на глаз с точностью до одного-двух процентов.

— А умеете ли вы считать на счетах? Или на логарифмической линейке? Или на простой счетной машинке?

— Ни, пан. Этого я не умею.

— Как же вы будете работать? Я знаю, что у вас принято все подсчеты делать на бумаге. Но у нас это невозможно. Нормировщик должен непрерывно делить и умножать двузначные и трехзначные цифры. И делать это быстро, к утру все рабочие наряды должны быть пронормированы.

— Я это делаю без бумажки и быстрее, чем на счетах. Я считаю в уме.

И тут я стал свидетелем феноменального. Я называл моему посетителю двузначные и трехзначные цифры, а он делил и перемножал их в уме мгновенно. Я следил за ним, проверял на линейке, но таинственные клетки в его мозгу действовали гораздо быстрее…

Я был совершенно поражен:

— Приходите завтра сюда. Я скажу старшему нарядчику.

Старик вежливо поклонился и ушел. Через полчаса он вернулся, держа в руках аккуратный сверток.

— Что это?

— Вам, пан. Благодарность. Это очень хороший, почти новый костюм, я его купил в Лондоне перед самым началом войны.

Мое высокоидейное комсомольское прошлое не давало мне покоя.

— Заберите костюм и завтра на работу не приходите. Я, к сожалению, не могу вас принять. Нормировщик должен быть свободен от таких привычек, которые вам, видимо, свойственны. Ни я, ни мои помощники никогда не дают и не берут взяток!

Признаюсь, мне было горько смотреть, как безнадежно закрывал за собой дверь этот человек, вероятно, не понимая своей вины. У меня не хватило ума и доброты окликнуть его, позвать назад.

А еще горше было мне видеть, как плетется он в грязной колонне арестантов, которых утром на разводе гонят на работу. Вскоре и не выдержал и обратился к своему приятелю — главному бухгалтеру лагпункта. Константин Ионович Равинский — ленинградец, адвокат в долагерные времена — был человеком умным, интеллигентным и комсомольской школы не проходил. Его заботой считалось частая смена хлебореза. Не надо объяснять всю ответственность человека, который один живет в помещении, набитом караваями, и разделывает эти толстые и сладостные кирпичи на пайки: обыкновенные, премиальные, штрафные… И как доказательство точности, с коей эта кровная пайка отвешивается, к каждой был приколот острой щепочкой маленький кусочек хлеба. Изготовление щепочек — "приколок" — было выгоднейшим занятием для какого-нибудь доходяги, попавшего под покровительство хлебореза.

Так вот: несмотря на подчеркнутую приколкой точность веса пайки при полной невозможности это проверить, каждая очередная ревизия выявляла воровство хлебореза. Или же его абсолютное неумение вести это несложное хозяйство. Недостача обнаруживалась даже у хлеборезов, осужденных по 58-й статье, людей несомненно честных. И главный бухгалтер был в отчаянии от невозможности подобрать человека, за деятельность которого он отвечал.

Я признался Константину Ионовичу, что меня мучает совесть: из-за моего комсомольского ригоризма ходит на общие работы старый человек, к тому же обладающий феноменальной способностью счета в уме. У Равинского был очередной кризис — проворовался опытный и, как казалось, надежный хлеборез, — и он согласился взять бывшего крупнейшего лесопромышленника Польши.

Фамилия у того была скорее польская, нежели еврейская, — Свентицкий. Яков Павлович Свентицкий. И хотя я его не только называл стариком, но ощущал таковым, ему, вероятно, было ненамного больше шестидесяти. Высокий, спокойный, несуетный, еще сохранивший остатки достоинства очень богатого, а следовательно, независимого человека.

Хлеборезом Яков Павлович оказался идеальным, и мой друг-бухгалтер не мог им нахвалиться. Мало того, что любая ревизия всегда обнаруживала абсолютную честность развески, множество нужных людей в зоне получали по лишней пайке, а начальник работ не стеснялся заходить в хлеборезку и говорить: "Такому-то бригадиру дайте десять лишних паек — они сегодня хорошо работали!" — не задумываясь, откуда возьмутся эти лишние пайки. И был прав. Лишние пайки всегда находились у нового хлебореза. А еще сахар и даже кой-какие продукты из вольнонаемного ларька. Очевидно, Свентицкий знал не только лесное дело и основы капиталистического бытия сидели в нем крепче, чем у меня мое антикапиталистическое прошлое.

К этому времени в моей жизни произошли значительные события. У меня кончился первый срок, отменили второй, "лагерный", и я стал "вольным". Воля главным образом выражалась в том, что я теперь жил не в зоне, а получил комнатку в "вольнонаемном" бараке за зоной, и, когда проходил через вахту на работу и обратно, надзиратели меня не ощупывали, не заставляли раздеваться. А так — я по-прежнему приходил в конторку и, обменявшись с моим помощником Николаем Васильевичем Лисовским военными новостями, выслушав его комментарии и прогнозы (был Николай Васильевич комкором и когда-то занимал пост заместителя начальника Генерального штаба), садился за работу.

Изредка и в основном по делу заходил Свентицкий. Мне нравился этот спокойный и грустный человек, который с каким-то убежденным фатализмом принимал все, что происходило с ним. Однажды он мне сказал:

— Лев Эммануилович! У меня есть очень хороший, настоящий чай. Я буду рад, если вы вечером зайдете ко мне. Теперь между нами нет никаких деловых отношений, я от вас не завишу, и ваши убеждения, которые я очень почитаю, ничем не будут затронуты.

И стал я иногда — а потом все чаще — заходить к Якову Павловичу. И не столько, чтобы выпить действительно настоящего вкусного чая, сколько для того, чтобы поговорить с ним, послушать его рассказы, вновь и вновь столкнуться с его совершенно апокалипсическими убеждениями. В хлеборезке было всегда тепло и уютно, вкусно пахло свежим хлебом и крепким чаем. Постель на топчане — чиста и аккуратно застелена, в углу, на гвозде, висела старая, но очень достойного вида, крытая сукном шуба.

Свентицкий много ездил по свету. Был почти во всех государствах Европы, бывал и на Востоке, даже в Палестине. И рассказывал он умно, лаконично, сразу же находя самые точные определения. Совсем не банальные, скорее — парадоксальные. Никогда я не расспрашивал его о семье, ее участи, о том, как и каким образом очутился он в Советской России, один-одинешенек. Он не дружил в отличие от других "придурков" с медицинской аристократией из санчасти, к нему не приходили потолковать "о том, о сем" его земляки. Он жил наедине со своими мыслями, и я не могу объяснить, почему я стал его собеседником, вернее, слушателем его размышлений о судьбах еврейского народа.

— Он выполнил свою историческую миссию — если вообще верить, что она у него была, — и скоро окончит свое существование. Как это случалось со многими племенами и народами, даже великими народами, создавшими великие цивилизации. Через сто — двести лет о евреях будут знать лишь студенты, обучающиеся истории. Европейские евреи все погибли, их убили, сожгли, сгноили в лагерях.

— Это в Германии. В Польше.

— А в других странах?

— Но в Европе сохранилось достаточно много евреев.

— Вы ведь никогда не сажали молодой лес? Чтобы лес выжил, надобно, чтобы выжило большинство саженцев. У евреев остались отдельные деревья, леса они уже никогда не образуют. Сохранившиеся европейские евреи смертельно напуганы и больше всего боятся быть похожими на евреев.

— А американские? Их же — миллионы.

— Они не евреи, они американцы. Они такие же евреи, как англосаксы, ирландцы, итальянцы. Одни едят спагетти, другие — фаршированную щуку, но все они американцы, и страна у них одна — Америка.

— Вы бывали в Палестине, Яков Павлович. Как вы относитесь к идее сионизма?

— Детская идея, идея драчливых детей. Англичане и другие европейцы никогда не выпустят из рук эту землю. Вокруг лесных островов, мечтающих превратиться в настоящий лес, — целая тайга, целый амазонский тропический лес арабов, которые законно считают эту землю своей. Что им история! И крестоносцы были хозяевами в Палестине, так что же — и европейцам претендовать на Святую землю? Ну, если и удастся евреям зацепиться за кусок Палестины, они будут непрерывно воевать. А воюющий еврей перестает быть евреем — он становится таким же отвратительным и глупым, как все, которые занимаются убийствами. Это — не еврейское дело.

— А что же, Яков Павлович, является еврейским делом?

— Быть изгнанником, а следовательно, не претендовать на власть. Строить для других заводы и фабрики, делать открытия, придумывать новые идеи, писать — тоже для других — книги, издавать — тоже для других — газеты. И тихонько утрачивать свое еврейство. Ведь еврей Дизраэли превратился в лорда Биконсфилда. Так бы оно и было, если б евреи не возбуждали непонятную мне ненависть и жажду уничтожать их. И хорошо еще когда сразу — как моих… А когда это растягивается на годы, то очень устаешь от бессмысленной жестокости. Но ведь и к этим годам надо привыкнуть, и в них надобно жить. У вас еще есть на воле близкие? И дети?

— Есть близкие. И дочь есть.

— Вот видите. Вы еще молодой, у вас уже и срок кончился, и вы еще проживете, сколько вам Бог отпустит. И род ваш может прожить несколько поколений, если гитлеры не станут полными хозяевами на всей планете. Вы не слушайте так трагически мои размышления. Я говорю, как Иов, потому что для меня и моего рода уже все кончилось. Смотрю на вас и понимаю, что стесняетесь мне задать вопрос: зачем же я стараюсь сохранить свою жизнь? Нормировщиком хотел стать, живу спокойно и сытно в хлеборезке… Это, дорогой Лев Эммануилович, от привычки жить. Неистребимая привычка, ее могут преодолеть лишь люди сильной души или сумасшедшие. Я ни к тем, ни к другим не принадлежу.

Свентицкий совершенно искренне привязался ко мне. Даже решил подарить свою шубу — единственную, кажется, память о прошлом своем богатстве. И, как дальше выяснилось, не только память.

— Наверное, вы заметили, что я по своему характеру очень одинокий человек. Вероятно — малотерпимый. И я вам благодарен за то, что вы мне скрасили многие вечера, терпеливо выслушиваете речи, в которые не верите и не принимаете. Собственно говоря — вы здесь наиболее близкий мне человек. И я хочу вам сделать подарок на память.

— Какой же подарок, Яков Павлович?

— Мою шубу.

Я с трудом сдержал неприличную улыбку, представив себя здесь, в лагере, в этой тяжелой шубе, сшитой, наверное, еще в девятнадцатом веке.

— Нет, конечно, эта шуба не годится для того, чтобы ходить по Москве. Ее фасон вышел из моды. Но все остальное — не вышло и не выйдет. Это прекрасное, никогда не снашиваемое сукно, верблюжий ватин, приклад, который можно встретить только у лучших лондонских портных. Вы ее распорете, и сколько-нибудь приличный портной в России сошьет вам вечное прекрасное пальто. Но я дарю вам ее с условием, что вы сами проделаете всю предварительную работу: распорете, сложите отдельно материал, подкладку, приклад… Если бы я верил в потусторонний мир, я был бы там удовлетворен тем, что облегчил жизнь приятному мне человеку.

— Яков Павлович, я тронут и благодарствую, но вы говорите так, будто завещание составляете.

— Да, вы правы. Завещание.

— Для него еще не наступило время. Я уверен, что скоро закончится война, вас, иноподданого, освободят в первую очередь, и ваша старомодная шуба еще покрасуется на ваших плечах.

— Ну, хорошо. Мне уже знакомы ваши убеждения, и давайте найдем компромисс. Шуба — мое единственное достояние, ее легко украсть. А вы — вольный человек и живете за зоной. Возьмите ее к себе. Если, как вы наивно думаете, меня освободят, я буду вам благодарен за то, что вы мне ее сохранили. Если же умру здесь, то считайте, что я вам ее завещал, и отнеситесь ко всему, что я сказал, как к моей последней воле, вернее — просьбе.

— Хорошо, Яков Павлович. Унесу я вашу шубу, хотя и тут ее никто не украдет, в ней нет никакой ценности для лагерника.

Но в тот вечер я ее не унес, и в следующий не унес, все откладывал, да и неудобно мне казалось выходить вечером через вахту с тяжелой шубой в руках, под насмешливо понимающими взорами надзирателей: взял, значит, в лапу нормировщик, а еще трепались про него — дескать, не берет…

Наверное, я бы все же выполнил странную просьбу старика. Но не успел. Убили его.

— Слышали?! Хлебореза-то нашего тюкнули — зарубили!

Я побежал в хлеборезку. Она уже была полна вертухаев, там распоряжался "кум"; на топчане, прикрытый ветошью, вымазанной кровью, лежал мой давешний собеседник, и я, слава Богу, не увидел его умное, изрубленное лицо. Все было просто Пришел в хлеборезку урка из бандитов, потребовал буханку хлеба, получив отказ, хладнокровно вынул из-за бушлата топор, всадил его в голову старику, спокойно за брал буханку хлеба одну, только одну буханку! и ушел в барак. Теперь он столь же спокойно ест эту буханку в карцере. Вместо того чтобы ходить на работу в лес, ему предстоят передачи от восхищенных дружков, беседы с опером в "хитром домике", этап в Вожаель, свидания на пересылке со многими знакомыми, суд и совершенно ничтожный срок. Ибо дадут ему десять лет "с погашением отбытого срока", а так как после последней судимости он отбыл около полугода, то вот эти полгода он и получит за убийство старика.

Значит, прав оказался в своих трагических предчувствиях Яков Павлович! И суждено ему было покоиться в безымянной могиле на лагерном кладбище, исчезнув навсегда, как исчезли все его близкие.

А завещанная мне шуба добрых два месяца служила предметом разговоров и легенд не только на нашем лагпункте, но и во всем лагере. Потому что нашли в ней огромное количество крупных бриллиантов.

Два кило бриллиантов! И все как грецкие орехи! оживленно рассказывали распространители лагерных слухов "парашники"

Очевидно, Свентицкий еще до начала войны, а может быть, в самом ее начале, все свое огромное состояние перевел в портативный вид бриллианты и зашил их в старую, никого не привлекающую шубу. И мне предстояло стать наследником этих сказочных богатств Голконды! Как ни грустно мне было, я все же не мог не смеяться, когда начинали расписывать мое возможное бриллиантовое будущее Мне становилось невероятно смешно при мысли, что я, освободившись "совсем", приезжаю в Москву с карманами, набитыми бриллиантами "с грецкий орех"… А что я с ними буду делать? Думаю, что те, кто перед сдачей их в фонд государства, хапнул пару-другую штук, лучше меня знали, как ими распорядиться.

Реальнее, нежели исчезнувшие бриллианты, жили в моей памяти вечера в хлеборезке, мучительные размышления бывшего капиталиста и продолжение моих мысленных спо ров с ним О том, как ошибался он в своих исторических прогнозах и как был прав в нравственных предпосылках к ним Полвека прошло со дня его гибели, за это время не началась еще предсказанная им гибель еврейского народа, но сам он погиб, как погибли его и мои близкие, как погибли миллионы И оттого что люди репродуцируются, не исчезает главное, невозможность примириться с такой судьбой каждого, навсегда исчезнувшего человека. В знаменитом документальном американском фильме "Геноцид" показано, как бульдозер сталкивает в ров сотни, тысячи голых мужских и женских трупов. Нельзя об этом думать без отчаяния. Нельзя думать без отчаяния о том, что и у нас — не в Освенциме! — убивали, закапывали в безвестные могилы десятки и сотни тысяч’ мужчин и женщин. Тех убивали за то, что они — евреи. А этих за что? Потому, что убийствами решались всякие проблемы: расовые, классовые, политические… Убийства — простейший и надежнейший способ решения всех и всяческих проблем. Поэтому я ненавижу и презираю всех "великих" полководцев — македонских, наполеонов, Сталиных и гитлеров.

Поляки исчезли из лагеря почти так же мгновенно, как появились. Все они были объектами политических манипуляций, и ими распоряжались с равнодушием людей, гоняющих гурты скота на мясокомбинаты. Поляки понадобились для разных целей — одни в армию Берута, другие в армию Андерса, третьи еще для чего-то. Они пробыли в лагере недолго, два-три года и в отличие от нас, советских, пригнанных в 1937–1938 годах, остались живы. За редким исключением. Вроде лесопромышленника, желавшего продать лес "на корню", и Якова Павловича, убитого профессиональным бандитом.

А остались живы только благодаря тому, что лагеря претерпели большие и принципиальные изменения. Эти изменения были вызваны институтом "придурков". И тут мне необходимо об этом сказать и вступить в дискуссию с таким авторитетом, как Александр Исаевич Солженицын.

Именно он в своих великих произведениях "Один день Ивана Денисовича" и "Архипелаг ГУЛАГ" создал презрительное отношение к "придуркам". Да, Иван Денисович и вообще представители народа "упирались рогами" и погибали "на общих", а интеллигенты "придуривались" в конторах и после привычной канцелярщины предавались спорам об искусстве и литературе… Все это — глубоко неисторично и попросту аморально.

Единственный в своем роде "Справочник по ГУЛАГу" составлен Жаком Росси, отбывшим два десятка лет в лагерях. Он вернулся во Францию и в 1987 году издал свой "Справочник". Там говорится: "Придурком называется заключенный, устроившийся на канцелярской или другой не физической и не тяжелой работе". В законе 1930 года было сказано: "Лица, осужденные за контрреволюционные преступления, не могут занимать в лагере никаких административно-хозяйственных должностей". Когда пошел девятый вал в лагеря, этот закон неукоснительно соблюдался. И все "контрики" отправлялись на общие работы, где весьма быстро погибали. Лагеря 1937–1938 годов были, как правило, лагерями уничтожения.

Но, по умным расчетам палаческих дел мастеров, лагеря должны быть не просто гильотиной, но гильотиной на хозрасчете. Заключенные обязаны работать. А следовательно — выполнять план. Тот самый "план", который был универсальным экономическим и политическим законом. Устьвымлаг — лесной лагерь. Очень большой. В нем находилось двадцать четыре лагерных пункта плюс множество "подкомандировок", они были раскиданы на несколько сотен километров в густой тайге и поставляли стране миллионы кубометров леса. То есть немного больше, нежели самый большой леспромхоз. И для работы в нем требовалось огромное количество специалистов: врачи, инженеры, экономисты, бухгалтеры, фельдшеры, автомеханики, железнодорожники, люди самых разных специальностей.

Я уже в другом месте рассказывал, как под давлением неумолимого, не знающего никаких отговорок "плана" самые усердные, ненавидящие "контриков" вертухайские начальники вынуждены были нарушить закон от 1930 года и ставить на работы, требующие специальных знаний, "пятьдесят восьмую". Ибо среди "социально близких", среди воров-убийц, насильников и хулиганов не оказывалось врачей, инженеров, экономистов… В том, что многим заключенным удавалось избежать тяжелых убийственных работ и отсиживаться в теплом цехе, конструкторском бюро, конторе или санчасти, нет и не может быть ничего аморального и предосудительного. Каждый заключенный, которого гнали в лес, завидовал "придуркам" и мечтал таким быть. "Придурком" был и сам Солженицын в своей знаменитой "шарашке", "придурками" были любые, имевшие хоть какую-нибудь нужную лагерю специальность. Иван Денисович умел класть стены из кирпича, и его не гоняли в лес. А у нас на лагпункте был молодой аспирант из Московского университета, о котором даже в те времена университетские профессора не боялись писать в лагерь начальнику письма с просьбами сберечь этого человека, потому что он — гениальный математик и обогатит отечественную и мировую науку. Наш начальник поставил его на раскорчевку трассы, да еще на месте, где был сосновый лес (ах, как же трудно корчевать руками именно сосновые пни!). Он подъезжал к гениальному математику и спрашивал: "Ну, какие корни легче извлекать?!" Они ведь любят шутить, начальники. Математик умер через месяц-второй. И действительно, кому нужен в лесоповальном лагере какой-нибудь Лобачевский или Гаусс?

Тогдашний лесоповал — без мотопил, трелевочных тракторов, автопогрузчиков — был убийственным. Недаром в лагерях лесоповал называли "сухим расстрелом" или же "лесным расстрелом". Чаще всего погибали не чахлые интеллигенты, которые что-то умели, а мужики — здоровые, привыкшие к тяжелому физическому груду крестьяне. Все они становились жертвою "большой пайки". А "большая пайка" действительно была большой! Утром нормальный заключенный получал 400 граммов хлеба и миску затирухи — кипятка, в котором была размешана ржаная мука; придя с работы, на которой он не только выполнил, но и перевыполнил норму, лесоруб получал 600 граммов хлеба, миску затирухи, еще 200 граммов хлеба вместо второго блюда и еще 200 граммов хлеба — как "премиальное блюдо" за перевыполнение нормы. Следовательно, "большая пайка" составляла почти полтора килограмма хлеба. Пусть сырого, плохо пропеченного, но настоящего хлеба! Для крестьянина, годами жившего впроголодь, такое количество хлеба, даже без приварка, казалось колоссальным! На этом и прожить можно!

В действительности на такой пайке на лесоповале прожить нельзя. Невозможно. Наш старый, мудрый врач Александр Македонович Стефанов мне объяснял: разница между потраченной энергией и возвращенными "большой пайкой" калориями так велика, что самый здоровый лесоповальщик через несколько месяцев обречен на неминуемую голодную смерть. Да, да — самую тривиальную голодную смерть при пайке в полтора кило. Из крестьян (а именно они составляли большинство в лагере) выживали только те, кто умел точить инструмент и становился инструментальщиком; кого брали на привычные сельхозработы, где была возможность подкормиться краденой картошкой, редиской, любым овощем. Надо ли говорить, что кража любого лагерного имущества — от пайки хлеба до детали от локомобиля — не только не считалась зазорной, а вполне естественной и вызывала восхищение и зависть. Такой хозяин, как ГУЛАГ, не имел права рассчитывать, что рабы будут блюсти его интересы в ущерб себе. "Чужим" не удавалось мгновенно перешагнуть через этот психологический порог. И если они оставались живы, то в большой мере из-за существующего в лагере института "придурков".

Волей-неволей, а начальство вынуждено было делить с "придурками" какую-то часть своей неограниченной власти. План, который официально назывался "государственным заказом", был для начальников не менее суровым и страшным, нежели для нас — статьи Уголовного кодекса. Опытный сдатчик леса, плановик, бухгалтер, прораб — от них зависела не только карьера, но и сама жизнь начальства. Потому что шла война, и неудавшихся начальников отправляли в армию…

И у "придурков" появлялась совершенно реальная власть. Они могли подбирать себе помощников, назначать на "блатные" работы людей, и — что говорить! — делали они это в первую очередь по отношению к интеллигентам, специалистам. И не потому, что иваны Денисовичи, ходившие на лесоповал, были им безразличны и далеки, а потому что невозможно было помочь тем, кто умел работать лишь физически. Но и среди них искали и находили людей самых экзотических специальностей: умевших гнуть дуги — их переводили на командировку, где изготовлялись лыжи; умевшие плести из лозы делали мебель — начальство любило обзаводиться плетеными креслами, стульями, диванами.

И невозможно переоценить деятельность лагерной медицины. Да и лагерный фольклор, и рассказы о лагере изобиловали анекдотами о "лепилах", о "придурках" от медицины. Но заключенные врачи выполняли свой профессиональный и человеческий долг в бесчеловечных условиях унижения, угроз, зависимости от вертухаев, "контрольных цифр" на освобождение от работы. У них не хватало лекарств, инструментария, но они лечили, оперировали, освобождали от работы, спасали людей, давая им на "комиссовке" легкую категорию труда. Каждый, кто был в "Архипелаге" и выжил, не имеет права говорить о лагерных врачах без чувства глубокой благодарности.

Так и "чужие" в большой степени выжили потому, что "придурки" приспосабливали их к какой-нибудь работе, где можно было сохранить жизнь. Я надеюсь, что те, кто еще жив и помнит прошлое (а забыть его нельзя!), не забудут и этого.

5 р. 90 К.

ISSN 0235–6686

Читайте в первом выпуске 1991 года:

Хуан МАДРИД

Подарок фирмы

Дафна ДЮМОРЬЕ

Эрцгерцогиня

Николай ЧЕРКАШИН

Операция "Дженифер"

Примечания

1

© Курт Воннегут-мл., 1966.

2

Переводчик позволил себе вольность заменить перевод Карлайля Ф.Макинтайра более нам привычным переводом с немецкого Б.Л.Пастернака. М.: Худлит, 1957 г. С. 93.

3

До свидания (нем.).

4

Член "Миссионерского общества Св. Апостола Павла", основанного в 1858 г. в Нью-Йорке священниками католической церкви.

5

Вареная колбаса (нем.).

6

Валун в замке Бларни близ г. Корк, Ирландия. По преданию, поцеловавший камень наделяется даром красноречивой лести.

7

Американский художник и иллюстратор (1870–1966).

8

Американский версификатор и журналист (1881–1959).

9

Остров в Тихом океане, где в 1945 году шли ожесточенные бои с японцами.

10

"Творческие игрушки" (англ.).

11

Иржи Прохазка, 1989. Журнальный вариант.

12

Евгений Додолев, 1990.

13

Пока! (англ.).

14

Долой коммунизм (рум.).

15

Добрый день (рум.).

16

Тасёр — корреспондент ТАСС.

17

Видеокамера системы "Umatic".

18

Дерьмо! (англ.).

19

Взлетно-посадочная полоса.

20

Дорогой Чарльз (англ.).

21

Увидимся (англ.).

22

Аллигатор (англ).

23

Коммунизма больше нет! (рум.)

Content

Воннегут-младший Курт и др Детектив и политика 1990 №6

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Курт Воннегут-мл. ПОРОЖДЕНЬЕ ТЬМЫ НОЧНОЙ

ПРИЗНАНИЯ ГОВАРДА У.КЭМПБЕЛЛА-МЛАДШЕГО

Иржи Прохазка ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЛИСЬЕЙ НОРЕ (Последнее дело майора Земана)

Михаил Любимов СОЛЬФЕРИНО Комедия в 2-х частях

ЭКСПЕРТИЗА

Евгений Додолев НЕТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Дмитрий Лиханов ПОХОРОНЫ ЛУНЫ

Лев Разгон ЧУЖИЕ

Примечания