Руслёна

Месть со вкусом мяты

Пролог

Началась эта история давным-давно. Ещё лет десять назад… для него, по крайней мере.

У себя на родине совершил очень нехороший поступок. Или хороший? Смотря, кто и как его расценивал. Но, поскольку он был не совсем простым человеком, да и… не совсем, чтобы… Впрочем, неважно. Одним словом, лишив мужчину всех регалий (ну почти!) его изгнал на несколько лет в другую страну, совсем другую… И, мало этого, ещё в самый дальний и непрезентабельный её уголок. Ему пришлось адаптироваться абсолютно в новых условиях, учить язык, все словечки и привычки данного народа, чтобы не отличаться от них ничем. На родине остался брат с семьёй и, хоть брат и не очень любил его, но помогал, чем мог, в обход условий изгнания.

— …Вы не должны появляться на этих землях в течение двадцати лет. Если вас увидят, каторги не миновать…

И вот осталось всего ничего, каких-то восемь лети всё пошло кувырком…

Глава 1

Секретарша гендиректора стройконторы местного разлива, но от известного московского СТРОЙчегототамООО Нина Петровна, дама лет около сорока, строгая и довольно чопорная, сидела уже пятнадцать минут в напряжении, прислушиваясь, что делается у него в кабинете. Потому что туда зашла Люсьена Клубничкина — главный экономист их филиала, особа решительная и, в соответствии с этим, иногда скандальная. Для близких друзей она была просто Ена, от окончания имени, а для остальных строго Люсьена. И не дай бог назвать её Люси! Всё, тушите свет… Все знали, что шеф неровно дышал к ней, но она его почему-то игнорировала. Почему — непонятно… Во-первых, шеф! Во-вторых — по нему рыдали все женщины их филиала. И не только…

Что произошло на этот раз, было пока неизвестно, но, когда Люсьена влетела, как бомба, в приёмную Горыныча, как между собой звали гендира в силу его характера и отчества, то ничего хорошего ждать не приходилось. Но вот уже пятнадцать минут стояла за дверью тишина и это нервировало Нину Петровну больше, чем сам скандал. И тут её ожидания оправдались — сначала что-то грохнуло, потом зазвенело.

— Так, снова стекло? Или вазу? — она дрожащими руками стала искать телефон стекольщика, на всякий случай. А что грохнуло перед этим? Уж не убил ли он её ненароком? Или она его… С неё станется.

И тут началось!

— Да ты козёл! Понял? Какой ты начальник? Никакой! Да и мужчина так себе! Просто тьфу на тебя! Да мне и работать-то под твоим, типа, руководством осточ…етело! Самодур! Быстро дал мне увольнительную и всё, что я здесь заработала за пять лет! Я, может, всю жизнь мечтала на юга съездить, а из-за грёбанной работы сидела безвылазно на твоих “галерах”!

Что верно, то верно, Люсьена работала на совесть. Что же так её разозлило? Нина Петровна терялась в догадках. Тут снова что-то грохнуло и, наконец, раздался голос Горыныча (странно, что только сейчас…):

— Вон отсюда! И чтобы заявление уже через пять минут было у меня на столе!

Нина Петровна зажмурилась. Дверь кабинета тут же с треском распахнулась и, ударившись о стену, полетела снова назад, но Люсьена быстрее лани проскочила, и дверь захлопнулась за её спиной.

— Принесу, не переживай! — крикнула она в уже закрытую дверь. — Вот Змей, а? Убить и закопать!

Она подошла к общественной урне у выхода и плюнула туда своей мятной жвачкой. Глянула на секретаршу и мило улыбнулась:

— Очередное увольнение, Нинуля, — и подмигнув, вышла, виляя бёдрами и цокая высоченными каблуками.

Нина покачала головой — и как она ещё дожила до своих двадцати пяти с таким характером.

Следом вышел гендир. По виду трудно было сказать, что там произошло, он был, как всегда, спокоен и даже весел. Как будто стычки с Люсьеной его забавляли, не более.

— Нина Петровна, пригласите уборщицу в мой кабинет. Убрать надо кое-что. А я отлучусь минут, этак, на двадцать, — и пошёл на выход, напевая, явно, сочинённое на ходу:

— Голубоглазая блондинка,

очаровала ты меня!

Твоя улыбка, прям, с картинки!

Ну поцелуй скорей меня!

— Хорошо, Виктор Горянович, — она тут же нажала на новеньком пульте кнопочку “УБОРКА” и сказала ровным, не раз уже отрепетированным, голосом:

— Анна, зайдите в кабинет к Виктору Горяновичу, требуется уборка. Это все поручения? — повернулась к уходившему шефу.

— Да, разумеется.

Он вышел так, как будто шёл не покурить в свою комнату для медитаций, как он её называл, а, как минимум, на заседание очередного пленума ВЦИК *.

Пока Ена весело писала заявление об уходе, её непосредственный начальник беседовал с кем-то в своей медитационной комнате. Туда ходу никому не было, он сидел в строгом одиночестве, поэтому было бы странно услышать, что он с кем-то там разговаривает. Разве что, по телефону. Но никто и не рисковал заходить ни непосредственно в комнату, ни даже просто постоять рядом и подслушать, чтобы проверить. А там шёл прелюбопытный разговор…

— Слушай, я устал слушать твоё нытьё по поводу твоего одиночества и как тебе тяжело растить одному двойняшек…..Нет, предложений никаких, что я, тебя не знаю? Тебе всё равно не угодить. Не надо было выгонять жену. Подумаешь, пару раз изменила. С кем не бывает. С кем, с кем… Не со мной, однозначно. Не до такой степени “гадкий я”. Знал, на ком женишься, у них у всех в роду темперамент зашкаливает. Хехе!

…Ладно, ладно, я не смеюсь, это нервное. А ты думаешь, что с людьми легко работать? Тут такие экземпляры попадаются, что только держись! Похуже твоей бывшей…

…Даже не знаю, когда появлюсь. А коридор от аэропорта открыт ещё? Ну, проверь на всякий случай, вдруг на днях нагряну. Ладно, давай, мне идти надо, пока!

…Да, до встречи! Не ждёшь? Вот ты…

Он вышел очень довольным, встряхнул волосами, которые тут же легли обратно, и пошёл к себе. На столе уже лежало заявление Люсьены и вся смета расчётов за все годы неиспользованных отпусков, за последний месяц и сверху ещё за три месяца — на то время, пока она будет искать новую работу.

— Ого! — он даже присвистнул.

Так скрупулёзно она ни разу ещё не “рассчитывалась”. Обычно просто писала заявление, потом, через пару-тройку дней возвращалась. Он даже не подписывал ни разу. Внимательно ознакомившись, подумав минуту с поднятой над бумагой ручкой, всё же, подписал, при этом злорадно посмеиваясь и прищурившись.

======================

*ВЦИК — ВСЕРОССИ́ЙСКИЙ ЦЕНТРА́ЛЬНЫЙ ИСПОЛНИ́ТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕ́Т

Глава 2

Люсьена была главным экономистом их холдинга и, довольно-таки, толковым. Поэтому её не хотели менять и всё ей прощали. В первую очередь Горыныч. Красивая, стройная, с пепельно-русыми волосами до плеч и голубыми, невероятного оттенка, глазами… С остальными отношения были у молодой женщины нормальными. А тут — как коса на камень… Не было недели, чтобы они о чём-то не поспорили и не поругались. Ей не составило труда получить опускные и рассчётные деньги уже в этот же день и отправиться домой в прекрасном настроении в своей маленькой машинке рено, Реношке, Реночке, как она нежно её называла.

Приехав домой, первым делом поставила в сотейнике разогревать овощи на ужин и, пока они разогревались, проверяла почту, жуя сделанный на скорую руку бутер. Ещё пока домой ехала, вентилировала в голове мысль об отпуске. Раз уж решила смотаться куда-то, то надо это сделать так, чтобы было это запоминающимся отпуском на сто процентов. Заграницу сразу отмела. Одной туда соваться побаивалась, если честно, мало ли что. Всё же она отдавала отчёт себе, что характер у неё… оёёёй какой. Вот так от души поорать не дадут где-нибудь в Англии, к примеру. Разве что в Испании, наверное, вписалась бы. Но она не такая “загорелая”, как местные матроны, беленькая, причём, вся. И не загорает, только сгорает до красноты и облезания кожи. Да и не привлекают её испанские мужчины. Взять с собой подругу? У неё близкая была одна, но брать её с собой… Если Ена была пепельно-русой, то Тамуся блондинка на всю голову, однозначно.

По дороге так ни к чему и не пришла, и сейчас решила порассматривать несколько фирм российских туроператоров с их вариантами по России.

Зазвонил телефон. Глянув, кто там, увидела шефа и, послав ему виртуальный фак, отключила телефон.

— Шёл бы ты… — бормотала она, — по Тверской и по Питерской… — всё ещё раздумывая, куда бы уехать в апреле месяце и не замёрзнуть при этом, и, поскольку дома была одна, говорила вслух, просматривая буклеты и не заостряя особо внимания на звонки. Опять скандалить с ним не хотелось, хотя кровь снова забурлила. Вот ведь… козлик рогатый.

На “мыло” пришла рассылка с рекламой о туристическом путешествии в Калининград, бывший Кенигсберг. Она мельком глянула — бррр, холодное, северное море… отмахнулась, и, увидев предложения в Крым — в Алушту, Евпаторию, Канаку какую-то… даже не слышала про такой курорт… Коктебель… На них и сосредоточилась.

— О, то, что надо!

Остальные варианты уже смотреть не стала. Налила чаю с мятой и пошла в комнату. Включив телек фоном на музТВ, забралась с ногами на диван и принялась искать, что же подойдёт.

Вдруг снова зазвонил телефон. Она, вроде, его отключила… Или забыла? Глянула и снова увидела Горыныча. Вот… змей! И что ему надо? Будет снова уговаривать вернуться? Ну, нет! Не уговорит. Пусть звонит, сколько хочет, она даже смотреть не будет. На-до-е-ло! Он надоел. В конце концов, сколько можно? И просто вытащила симкарту.

Стала писать на сайты выбранных курортов и, как ни странно, не смотря на несезон, (всё ж не лето!) ей отказывали раз за разом. То симпозиум писателей и у них все места заняты, то представители то ли Эйван, то ли Орифлейм, а то и всех вместе, арендовали полностью весь их, облюбованный ею, корпус, то ещё какая-то хренотень.

- Да что за… — Ена закрутила русским народным так, что, услышь это её мамуля, упала бы в обморок. Ну или надавала бы по шеям. Второе скорее всего…

— …убить и закопать…

И снова звонок. Как??? Она же симку вытащила? А, да, там же вторая есть…

— Пошёл ты!

Захотелось разбить телефон об стенку. Но он слишком дорого ей достался — за 120 тсч. Она не могла себе это позволить. Всё же, хорошо, что поорала у него в кабинете и вазу, хихи, ему разгрохала. Впрочем, с вазой он сам виноват. Не уклонился бы от кинутого в его голову степлера, который, к слову, весил приличных два кэгэ, наверное… то и ваза цела была бы.

Когда в последнем турагентстве отказали в поездке в Евпаторий, она сплюнула (мысленно, разумеется!) и откинула ноут в сторону. Вот тебе и отпуск! Теперь, что, сидеть тут, в четырёх стенах с этакими деньжищами, что урвала у начальства? Ена потискала большого, но уже облезлого льва, ещё в детстве подаренного любимой мамочкой, посмотрела на часы, что висели над диваном, которые показывали восемь вечера, и сказала осуждающее Лёве:

— А чего я, как дурочка из переулочка, дома сижу, такая вся красавица? — кинула оценивающий взгляд в зеркало, что висит на шкафу, — погода хорошая, — покосилась за окно… — хм… да ладно, когда дождь был помехой. У меня ж моя Реночка есть, довезёт, не обляпается. И время детское. Всё! Решено, сегодня тусим!

Лёва полетел куда-то в сторону, а Ена быстро облачилась в маааленькое такое чёрное платьице и высооокие такие красные туфли. Потом прикрепила к ушам круглые красные клипсы, а на шею намотала красное монисто. Красный цвет был её слабостью. Как и мята во всех её видах.

Красная Реночка докатила хозяйку без проблем до ресторана с пафосным названием “Метелица”. Она знавала такой, когда была в командировке в Москве, даже жила рядом, в гостинице. В этой, местной, “Метелице” всё было с претензией на столичный шик, но немножечко облезло как-то. Ну, да и ладно.

Ещё когда завела мотор у дома, позвонила Томке, подружке по приключениям, чтобы приехала туда же, и, зайдя в зал, первым делом поискала её. Не увидев, звякнула на телефон:

— Алё, ну ты где?

— На месте, в туалет зашла, у меня тушь потекла, — пробубнила та, — и причесаться надо, а то дождём прибило причёску. Я ж не на машине.

— Ладно, я столик занимаю, а ты не ворчи и приходи побыстрее.

Ена уселась так, чтобы был виден вход в туалет и подлетевшему официанту сделала предварительный заказ.

Прошло минут пятнадцать, а то и больше, но подругу, как корова языком слизала. Она снова позвонила и услышала сразу:

— Бегу, бегу! — и тут же в трубке раздался звук — пшшш…

— Эй, ты что там делаешь? — закричала Люсьена. Поскольку Томка уже успела кинуть трубку, Ена ринулась в туалет, но та уже шла навстречу. От неё за версту пахло лаком для волос “Прелесть”.

— Фу… Могла бы и догадаться, чем ты там пшикала, — скривила нос и снова вернулась к своему столику Ена. И остолбенела — за ним нагло восседал Горыныч. Он уже что-то зажевал с её, ЕЁ заказа! Гад! Что за морда наглая!

- Иди отсюда! Это наш с Томой столик и заказ наш. Да хватит уже жрать не своё! — она попыталась отобрать её маленький кексик к её же кофе, но безрезультатно, — ты нищий, да? Денег нет на еду?

— Так вам, Люсьена Кириллна, всё отдал. Вы же выгребли всю кассу. И что мне, бедному, теперь делать? А тут зашёл и вижу, что очень даже удачно. Отпуск обмываете?

— Какой отпуск, тьфу, тьфу, тьфу. Уволилась под чистую, дембель у меня! Понятно?

Рядом переминалась Тамара.

— Енааа, кто это? Он с нами?

— Нет, Томчик, я его знать не знаю и знать не желаю.

- А ничё, симпотный, — заулыбалась подружка.

Мужчина поперхнулся Енкиным кофе:

— Какой, какой? Потный?

Ена захихикала:

— Да, козлик, именно такой, как услышал. А мы с нечистым Трубочистом кофей не пьём.

Тома решительно отодвинула подругу и уселась впритык с Горынычем, коленка в коленку.

— Мужчина, давайте познакомимся. Я Тома, а вы кто?

— Да конь он в пальто, не видишь, что ли?

— Прекрати мужчину обзывать, а то он обидится и уйдёт, — пожурила подругу Тома.

— Да, вот обижусь и…

— Хосподя! Да чтоб такое сделать и сказать, чтобы ты уже обиделся и свалил в даль туманную?

— Свалю, дорогая. Но только после того, как ты мне скажешь, куда в отпуск лыжи навострила. Вот скажешь и я сразу свалю.

Она прищурилась:

— Слово мужика?

— Слово гендиректора.

— Ладно, оставайся, — махнула она рукой.

— А что так? Неужели не выбрала ничего? Эмираты, Кипр, Египет, Турция!

— В “Епипет” сам катись и турецкий берег меня не прельщает. Я не люблю заграницу, в отличие от тебя. Это ты каждый год мотаешься куда-то там в Англию. И что ты в ней нашёл?

Он поморщился слегка, но кивнул:

— Постоянство — наше всё.

— Ахаха, кто бы говорил! Ну, смотря в чём постоянство, — хмыкнула Ена ехидно.

— Ну, ну, скажи, и в чём я не постоянен? Я тебя постоянно люблю, уже пять лет как. А ты нос воротишь.

— Ой, так он твой шеф? — встряла подруга, сообразив вдруг, кто перед ней — прикооольно! А возьмите меня тоже на работу к себе, товарищ начальник! У вас там все такие симпатичные? А ещё есть такой, как вы — ну, хотя бы, зам, что ли, — Тамарка начала зверски кокетничать, хлопать глазками и вытягивать губы трубочкой. Горыныч поморщился, но потом заинтересованно уставился на её губы.

— Не силикон?

Тамуся хихикнула:

— Обижаешь…те, начальник, свои.

Он махнул рукой:

— Здесь можно без субординации, по-простому. Томочка, а ты, что, сидела?

— Где? — она кокетливо стрельнула глазками.

— Ну, ты сказала фразу, которую говорят те, кто сидел в турррме! — он зловеще повращал глазами.

— Вот и видно, что вы… ты сам или сидел, или кино не смотришь, — обижено надула она губы, — это же из киношки, ну, эт, как её, “Место встречи”, ну, вспомнил?

Он хохотнул и помотал головой:

— Не, забыл. Девочки, а что у вас нет ничего ни выпить, ни закусить? Может, закажем что?

— Нам уже несут, вон, видишь, идёт официантик наш? — Ена, несмотря на перепалку с начальством, отслеживала ситуацию.

К ним, и правда, уже шёл официант с заказом.

- Как я вовремя-то, — и Горыныч пододвинул тарелку с мясом к себе. Увидев её взбешённое лицо, засмеялся:

— Ладно, ладно, я пошутил. Любезный, мне утку по-пекински и рюмочку коньяка — как всегда, помнишь, да? А дамам шампанское!

— Я не пью шампанское, — отказалась Ена, но Тамуся тут же встряла:

- А я пью!

— Тогда один бокал шампанского и… вам что, мадам Люси?

— Бокал томатного сока и сто грамм водки. Убью за Люси!

— Кровавую Мэри, что ли?

— Типа того, — хмыкнула Ена. — И не называй меня Люси, сто раз говорила, я тебе не коза и не…

— А кто ты, дорогая? Если я, твой будущий муж, козёл, то кто жена?

— …и не собака из песни Газмановых, — она закатила глаза на его последние слова о жене и, положив в рот кусок мяса, сказала:

— Жабудь об этом. Это… — ням, ням, — нежбытошные мешты.

Он кивнул и отсалютовал своей рюмкой коньяка:

— Я помню. Но, как “Варяг”, не сдаюсь!

— Варяг он… Варвар, вражина и бабник…

— И это я услышал, — хмыкнул Горыныч.

Танцев в этом зале не было и, поев, девушки явно заскучали. И, если Томчик ещё не теряла надежды кого-то снять на вечер, крутя налаченой головкой, то Люсьена сидела и откровенно позёвывала. Она уже выпила свой экстравагантный напиток, съела и основное блюдо, и десерт. И теперь просто глазела по сторонам. Подошёл официант и поинтересовался:

— Повторить не желаете?

Ена отказалась, а Томочка подняла руку, как прилежная ученица, и кокетливо, как это она умела делать, попросила “пироженку и мороженку к бокальчку винца, красненького и сладенького”.

Музыка играла негромко и ненавязчиво, создавая приятный фон для уставших, желающих просто отдохнуть, людей, но вот в соседнем зале неожиданно её врубили “неподецки” и у девушек заблестели глазки.

— Тамусь, хватит жрать! Пошли потопчемся!

— Ну, я заказ сделала, — изогнула выщипанную бровь та.

— Ничего, принесут и поставят. Вон, ухажёр наш тут посидит и покараулит. Да ведь? — она кинула на него прищуренный взгляд своих голубых глаз.

Горыныч пожал плечами:

— Да не вопрос, для дам — всё, что пожелают.

Уже уходя, Томка обеспокоенно обернулась и спросила:

— Енааа, а он не съест мою пироженку?

Горыныч расхохотался и показал ей большой палец — типа, шутку понял и принял. Девушки пошли, а он смотрел им вслед.

У обеих были платья — выше, казалось, уже и некуда, но, если у Ены (мысленно он тоже так её называл) платье охватывало все части тела как положено и в сочетании с туфлями на высоченных каблуках… ах! даже дух захватывало, то Тамусик, которую он почему-то видел впервые, рядом выглядела, как только что приехавшая из Касапетовки Фрося Бурлакова. Хотя, симпатичная девчонка. Можно было бы и приударить. И губы натуральные, если не врёт. Вот отправит своего экономиста в отпуск и непременно переговорит с подружкой её на разные темки…

Прошёл час, а девчата не возвращались. Ему пришлось подъесть растаявшее мороженое, запить остатками Ениного кофе, а их всё не было. Смыться от него они не могли, на креслах оставались их сумочки. Кстати, как бы у Тамуси телефончик выклянчить?

Неожиданно его как подорвало с места. Нахмурившись и кивнув очень кстати подошедшему официанту на сумочки дам, быстро пошёл в зал, где орала музыка. И как раз вовремя. Зайдя, быстро окинул цепким взглядом зал и сначала увидел разомлевшую Томку, которую “танцевал” довольно пьяненький уже парень, а вот Ена его где? О, вот и она! А она уже, кажется, отбиваться начинает, наступив шпилькой какому-то отморозку на кроссовок, отчего парень заорал и толкнул её в спину. Горыныч мимолётно посочувствовал было парню, но к тому подскочил второй и его экономиста подхватили под руки и потащили куда-то к выходу, не смотря на её активное сопротивление, но не центральному. Он пересёк зал в секунду и уже на улице, а это был задний, так сказать, двор ресторана с мусорками по периметру, подскочил к ним. Не говоря ни слова, двинул их лбами так, что искры видны были, и, взяв Люсьену под ручку, повёл обратно.

- Испугалась?

— Ннне успела, — клацнула она зубами и обернулась на похитителей. Они валялись на мокром асфальте и держались за головы. — Убить и закопать… Нормально ты их приложил. Интересно, надолго?

— Часа на два, гарантия.

— Ладно, поедем мы, пожалуй, домой.

— Это если твоя подружка не усвистала со своим ухажёром.

— Думаешь? Посмотрим.

Они вошли в шумный зал и Тому уже не увидели нигде. Переглянулись и Люсьена скривила рот. Но, как оказалось, рано. Тома сидела за их столом и доедала мороженое. Официант уже принёс ей второе.

— А где твой парень?

— У него друзья куда-то подевались, и он пошёл их искать. Сказал, чтобы сидела, ждала.

— Э… подружка, давай-ка отсюда ноги делать, пока они не воссоединились. Где наш официантик?

— Всё оплачено, — шепнул ей на ухо Горыныч.

— Тьфу… — отблагодарила она и, ухватив Томку, потащила на выход. — Давай, шевели карандашами своими, быстро в машину.

Девушки сели в рено, а Горыныч в свой чёрный крузер 300 2021 и поехал за ними. Люсьена отвезла подружку домой и сдала с рук на руки матери.

— Ну, спасибо, Еночка, что привезла балаболку мою, — улыбнулась она ей и, схватив дочь за руку, утянула за дверь.

Ена спустилась вниз и нос к носу столкнулась с Горынычем, который курил у подъезда, дожидаясь её. Как только она вышла, выкинул сигарету, сгрёб в охапку и стал жадно целовать. Она только от растерянности спустила ему эту вольность, но уже через минуту пришла в себя и двинула ему по голове своей сумочкой.

— Люсьена, ну сколько можно, — простонал он ей в волосы, всё ещё не выпуская из рук. — Пять грёбаных лет ты меня мучаешь…

— Не очень ты и мучаешься, как я погляжу, — фыркнула она заносчиво, пихая мужчину кулаками в железную грудь.

— Ты мне отказываешь, а я что делать должен? Я живой, здоровый мужчина…

— Кобель ты здоровый, согласна. Я ведь тоже живая и здоровая девушка, но не позволяю себе никаких интрижек на стороне.

— Меня ждёшь? — у него промелькнула горделивая улыбка на губах.

— Самодовольный индюк, — фыркнула она. — Нет, конечно. Просто потому, что меня не на помойке мама родила. И нечего меня целовать после сигареты, я тебе не раз говорила, что терпеть не могу этот запах.

Она окончательно его отпихнула и быстро спряталась в своей машинке, сразу же заведя мотор. Он, подойдя, постучал по стеклу:

— Открой, на два слова.

Ена спустила стекло вниз буквально на два пальца:

— Говори. А то знаю тебя, сразу лапу свою загребущую сунешь.

Горыныч усмехнулся.

- Я по поводу твоей поездки. Ты так и не сказала, на чём выбор остановила.

— Зачем тебе? Не собираешься же ты туда приезжать? — она подозрительно прищурилась.

— Нет, у меня работы непочатый край, в отличие от некоторых, — явно намекая на неё, хмыкнул он. — Я просто должен знать, куда за тобой ехать, когда ты вляпаешься куда-нибудь в очередной раз.

— Да пошёл ты… Ты… Не надо за мной ездить никуда, понятно? За своими лахудрами можешь хоть сто раз ездить, — она рванула уже с места и умчалась прочь.

Да… Так и не простила. Он усмехнулся и сел в свою машину. Долго ещё сидел, тыкая на кнопки телефона, куда-то кому-то звонил, писал. Всё сделал, что хотел и тоже уехал.

Глава 3

Ночью Клубничкиной приснился сон, как она с огромным чемоданом и парой баулов сходит с трапа самолёта и над головой сияет яркое, тёплое солнце, которое буквально ласкает её своими тёплыми лучами. М… Ена даже зажмурилась и захотелось помурлыкать, но сзади её кто-то подпихнул под…опу и она, не оглядываясь, быстро спустилась с трапа. На самом верху здания аэровокзала висела неоновая вывеска, вещавшая: "Welcome To Thailand!” Она обалдела прямо. Какой Таиланд? Она и не собиралась ни в какой Таиланд! Самолёт, что ли, угнали, пока она спала? Её снова толкнули в спину:

— Чего встала на дороге, растопырилась?

Она стремительно обернулась, чтобы отшить нахала, но тут же попятилась — за её спиной стоял дракон со сверкающими глазами и чешуёй по всему лицу! Нет, мужик был на двух ногах, с двумя руками… ручищами, если по правде, но глаза! Так нормальные глаза сверкать не могут, однозначно. Их можно ночью вместо фар использовать. И что это у него на лице? Что это, если не чешуя? Она даже захотела пощупать, но, глядя на его буквально летящие из глаз искры, не рискнула. Развернулась и бросилась ко входу в аэровокзал, хотя очень хотела посмотреть, не волочится ли за ним хвост. Там, обернувшись снова, увидела, как он широко шагает прямо позади, буквально наступая на пятки, и с перепугу свернула в какой-то тоннель, которых тут было три.

- Сейчас выйду в зал и выясню, почему Таиланд, а не… А не что? Куда я летела-то?

Остановилась и порылась в маленьком клатче через плечо. Нашла билет и прочитала: “Калининград”. Странно, вроде же, она отмела этот вариант наяву. Опять заозиралась и, увидев ехидную физиономию “дракона”, быстро юркнула в какое-то ответвление. Так, куда идти? Но дорога была только одна — вперёд, куда она и потопала, пыхтя и отдуваясь, таща все свои баулы. И вот зачем столько набрала? Как будто насовсем поехала.

Просвета, мало того, что не было, как и конца пути, так ещё и потемнело окончательно и дальше она шла буквально наощупь. Наконец, уткнулась чуть ли не носом в стену. Пошарив по ней руками, наткнулась на ручку и нажала на неё. Дверь с тихим скрипом открылась и за ней она увидела… Горыныча! Он стоял, уперев руки в бока и хохотал зловещим смехом, как плохой и коварный герой из фильма ужастиков:

— АХАХАХА! УХАХАХА! РХАХА!

Ена проснулась в поту. Подскочила и, нашарив у дивана на полу ноут, быстро его активировала. Сразу открылась вчерашняя страница с поисками. Нашла ту, где было написано про Калининград, и оформила билет. Она облегчённо выдохнула. Никаких Таиландов! Осталось купить билет на поезд до Москвы. Но это уже утром. Отключив ноут, она рухнула обратно и уснула с довольной улыбкой на лице.

***

Утром заорал по привычке будильник, который она забыла отключить.

— Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

Страна встаёт со славою

На встречу дня.

Вот зараза. В такую рань… Ой, она УВОЛИЛАСЬ! Счастье-то какоё! Ура! И совершенно нет никакой необходимости вскакивать ни свет, ни заря. Протянув руку, отключила бодренькую песенку и помчалась на кухню пить кофе.

Все деньги ей перевели на зарплатную карту, с которой Ена всё отправила на другую. Была у неё “секретная”, накопительная. Там уже была довольно приличная сумма. И её хватит на пару лет, однозначно, если жить не очень скромно. Когда расчётная сумма легла на ту сумму, что была уже на карте, Ена только и прошептала восторженно:

— Убить и закопать… Я фигею, дорогие товарищи…

И теперь, попивая горячий кофеёк, девушка наслаждалась моментом. Лишь бы никто этот момент не испортил. После кофе билет до Москвы был куплен, и она пошла собирать вещи. Вещей насобиралось ровно один красный чемодан и два баула. Она вдруг вспомнила сон и резко передумала — разобрала всё и собрала “пазл” заново. Один баул, всё же, остался, но его легко можно заменить на красный рюкзак с заклёпками-шипами и оранжевой на нём мордой льва. Львы — ещё одна слабость девушки. Ими она восхищалась и просто обожала.

Вечером Ена подвела итоги:

1) билеты куплены — оба;

2) никому об этом не сказала (кто молодец? она большая молодец!)

3) умудриться сесть в поезд так, чтобы никого по дороге не встретить (имелся в виду один гадский начальник).

Спала в этот раз очень хорошо. Даже ничего не снилось, что не могло не радовать. Поезд отбывал в 08–34, поэтому встала рано, в 06 часов. Хоть и был вокзал в двадцати минутах езды от дома, но она не планировала ехать на своей Реночке, собиралась вызвать такси. Дел у женщин по утрам много — принять душ, позавтракать, одеться, накраситься… О, ещё всё перепроверить в сумках… вдруг что забыла! Так что, ещё и не хватит времени-то!

Но времени хватило, она всё успела и, что самое замечательное, поднявшее настроение до небес — НИКТО не позвонил! Алиллуйя! Вызвав такси, она надела тёмные очки-стрекозы, огромные и круглые фиолетовые окуляры. Конечно, к ним Ена повязала на голову сиреневый шарф, завернув концы вокруг шеи, фиолетовые брюки, которые снмаются толкьо с русским фольклёрным… ну или с мылом, и красные полусапожки с синей подошвой. В тон к сапожкам было и пальто- тёмно-красное.

Просто отлично, она успела везде — и выйти к такси, и без пробок доехать, и сесть в поезд. Теперь, главное, чтобы поезд пришёл в Москву вовремя.

На платформе ей померещился Горыныч, но сколько головой не крутила, подтверждения не нашла и выдохнула. Померещилось…

До Москвы доехала без приключений. Ещё бы — она выкупила СВ купе полностью и ехала одна. Не надо ей негласных соглядатаев Горыныча. Пусть это выглядит, как паранойя, но она уверена была, что он пустит по её следу шпионов, подгядывательщиков и иже с ними. А так, хоть в купе чувствовала себя спокойно.

В столице бывала не раз. И каждый приезд поражалась тому, как она менялась — постоянно находила что-нибудь новенькое. В этот раз некогда было разглядывать, надо было срочно пересаживаться на автобус до Шереметьево, а ехать туда ещё чуть ли не полтора часа. Ну, ладно, погорячилась — час всего, учитывая все пробки и светофоры.

На аэровокзале, сразу же зарегистрировавшись, уселась в кафешке, ближайшей к посадке, и заказала кофе с круассаном. Потом подумала, и заказала бокал вина. Дадут или нет в самолёте, а допинг ей нужен. Она, не сказать, чтобы боялась летать, но… побаивалась, и поэтому предпочитала выпить что-то из спиртного, чтобы “убить” всякий страх. Вот, правду говорят, что пьяному море по колено. Она это не раз проверяла на себе.

Объявили посадку и Люсьена, шустро виляя нижней частью тела и цокая своими шпильками, уже налегке (большой багаж был сдан), продефилировала на посадку. Билеты проверял почему-то мужчина (никогда не видела до этого!) и очень внимательно проверял именно её билет, то и дело глядя то на неё, то на что-то у себя на столике. Можно подумать, она в загранку летит! Всего-то в Калинигнград.

— Чего? — возмущённо спросила Ена, — что-то не так?

— Нет, нет, всё в порядке, — сразу открестился от всяких подозрений мужчина, — вот ваш билет! Счастливого полёта! — и он отдал ей честь. То-то же…

Уф, наконец, все процедуры, так сказать, были завершены и она смогла спокойно сесть на своё место. Клубничкина терпеть не могла сидеть у окна — добровольно смотреть на то, какая пропасть отделяет её от земли — то ещё удовольствие! Поэтому сразу никогда не заходила, а ждала почти до последнего — чтобы её соседи все уселись, наконец. И на этот раз она дождалась соседа до того, как вошла в самолёт. Подойдя к указанному месту, с удовлетворением увидела, что он на месте, и уселась на своё. Мест было всего два, поэтому и сосед был один. Старикашка какой-то с бородкой и очках с толстой диоптрией и в заношенном пиджаке с оттопыренными карманами. Ена села, затолкала рюкзак под сиденье и, пристегнувшись, откинула сиденье на всю в надежде сразу уснуть, но не получилось. Видимо, то, что она выпила в аэропорту, уже выветрилось. Когда взлетели и стюардесса обносила всех напитками, девушка попросила махонькую рюмочку коньяка. Увы, ей отказали. Но, как только самолётная дива отошла, старичок хихикнул, подмигнул и достал из огромного кармана фляжку. Открутив и отпив от неё приличный глоток, протянул Ене. Пить после него? Ещё чего! Девушка скривилась и хотела отказаться, но он понял и налил напиток в довольно внушительную по размерам крышку.

— Коньяк, — прошептал старичок. Она мысленно махнула рукой — не флиртует же он с ней? и, приняв, всё же, крышку, выпила, предварительно понюхав, разумеется. Коньяком не очень пахло, скорее, это был виски, но выбирать не приходилось, хотелось долететь без паники, поэтому быстро выпила и, кивнув в знак благодарности, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Почти сразу уснула и спала всю дорогу.

Только раз почувствовала дискомфорт, когда самолёт провалился в одну из “ям”. Она недовольно вскрикнула и приоткрыла один глаз. Увидела мужчину, отдалённо напоминавшего Горыныча, который гладил её по голове и шептал:

— Спи, ещё рано, тшшш, тшшш… — и послушно закрыла глаз. Приснится же такое.

****

Самолёт приземлился и все засуетились, готовясь к высадке. Ена так и проспала всю дорогу, чему была рада безмерно. Но тут вдруг вспомнила сон и Горыныча в нём. Повернулась к соседу, но его уже не оказалось. Он шёл по проходу на выход, сутулясь и еле переставляя ноги. Убить и закопать… Тот ещё Горыныч! Она хихикнула. По “заднему” виду на Горыныча он не тянул ни ростом, ни размером плеч. Да и шеф никогда так не оделся бы, тот ещё щёголь, любитель красивого барахла. Слава те, приснилось, всё же. Его только тут не хватало. Она посмеялась над собой и своими страхами — привидится же. Выглянула в иллюминатор, увидела огромными буквами —

Калининград — Кaliningrad

и выдохнула. Всё же, тот сон с Таиландом её смутно беспокоил. Настроение совсем поднялось и, схватив рюкзак, быстро пошла на выход. Она засиделась и была последняя из пассажиров. Это тоже её устраивало, потому что тот мужик из сна за её спиной так же не устраивал девушку наяву. Быстро процокав до трапа, мило попрощалась со стюардессой, спустилась вниз и едва успела на что-то вроде маршрутки с прицепом.

На аэровокзале, пока ждала багаж, успела выпить кофе с маленьким кексиком. Пока пила, разглядывала и прибывших, и встречающих, и пыталась выяснить, кто поедет в её отель, стоявший на берегу реки — Holiday Inn Kaliningrad 4*. Ей, в первую очередь, понравился его вид — под заграничный стиль, то ли немецкий, то ли шведский. Очень красивое, высокое здание. Наконец, народ рассосался и она, подойдя ближе, увидела свой чемодан. Он был огромный и красный, заметный, в общем. Подхватила и потащила на выход. Неожиданно она попала в "пробку" — перед ней застряли тележки с багажом. Они каким-то образом встали так, что ни им не разъехаться, ни пассажирам не обойти. В досаде девушка начала озираться вокруг и искать пути обхода. И, конечно, увидела справа стеклянные, затемнённые двери. Наверняка куда-то выведут. Она хихикнула про себя — не в Таиланд, однозначно!

Решительно направилась к дверям и толкнула их. Двери разъехались в разные стороны, и она увидела неширокий, слегка затемнённый коридор с офисными дверями по бокам. На дверях висели таблички с названиями тех, кто там сидел, но это её меньше всего интересовало. Главное, найти выход отсюда на улицу и сесть в такси. Пройдя немного вперёд и не увидев выхода (как и конца этого коридора), Ена повернула назад и прошла в другую сторону — может, там она куда-нибудь выйдет? Увы, и там ничего. Она решила выйти отсюда назад, в зал, может, пока тут шарахалась, тележки разъехались каким-то образом? Дойдя до того места, где, как ей думалось, была стеклянная дверь, она её не нашла. Ена растерялась. Вроде, тут была… Сразу пришло на ум уже избитое: “замуровали, демоны!” и даже не подозревала, насколько была близка к истине!

Она помчалась, цокая на весь коридор своими шпильками по плиткам, и была уверена, что слышно её во всех кабинетах сразу, потому что не только каблуки цокали, но и чемодан грохотал колёсиками. Но ни одна дверь даже не шелохнулась проверить, а кто же там носится по коридору и создаёт весь этот тарарам! Она даже подёргала несколько дверей за ручки, но безрезультатно. В этом коридоре все как вымерли! Пронеслась вглубь коридора и поняла, что это уже тоннель и сзади ничего нет, сплошная темнота. Свернула, что ли? Когда? Она шла, кусала губы, сдвинув брови. Куда её занесло? Но в любом случае отступать было некуда. Вспомнилось Горынычево: “Куда ты едешь?.. Куда за тобой выезжать?..” Неужели он был прав?

Впереди замаячил свет. Приблизившись, увидела стрелку и табличку: “До выхода 15 шагов”. Обрадовалась и ринулась дальше, отсчитывая эти самые шаги. Насчитала двадцать и, увидев, наконец, очередную дверь, толкнула её уже без всякой надежды. Ура, дверь открылась, и она попала в какое-то жутко тёмное помещение. Спотыкаясь, и что-то сшибая на ходу, постоянно задевая за какие-то предметы чемоданом, она всё же пробралась до светящейся таблички — “ВЫХОД”, вынула жвачку, приклеила на дверь и толкнула её.

Глава 4

Вывалившись наружу, увидела себя в огромном холле в средневековом стиле и выдохнула. Наконец-то, она на месте! Какая красота! Она разными правдами и неправдами, всё же, попала в свой отель! Отлично. За стойкой мраморного стола стоял невысокий чернявый клерк отеля и протирал тряпочкой всё, до чего дотягивалась его рука. Его надменно-невозмутимый вид делал его похожим на слугу или дворецкого из английских анекдотов:

“- Берримор, какая погода на улице? Зонтик брать? — Потоп, сэр, лучше лодку”.

Ну или что-то в этом роде. Таща осточертевший чемодан за собой, она подлетела к нему и выпалила:

— Клубничкина Люсьена Кирилловна, у меня заказан номер на третьем этаже. Сейчас паспорт покажу.

— Не надо… паспорт, — сказал мужчина, не меняя выражения лица, — сейчас позову прислугу и он поможет вам поднять чемодан. И почистит вашу одежду. Комнату выберете себе сами. С той стороны их всего три свободных. Потом, как обустроитесь, будьте любезны, спуститесь на второй этаж к господину Льёнанес-Силмэ, он вас ожидает.

Клубничкина растерялась. Кто ожидает, зачем? А что с её одеждой, что её чистить надо? Она оглядела себя в огромном зеркале, намертво вмурованном в стену, и пришла в ужас — её всю облепила паутина — руки, волосы… Кошмар! Она стала быстро отдирать всё от себя и отплёвываться, но внезапно паутина сама исчезла, как будто её и не было. Ена только глазами похлопала на это, но тут увидела возле себя парнишку лет шестнадцати, который, подскочив к ней и подмигнув, ухватился за ручку чемодана.

— Мадам, позволите? — и потащил его к полукруглой лестнице, расположенной в середине зала. Она покрутила головой в поисках лифта, но не нашла и снова обратилась к портье:

— А где у вас лифт?

Он посмотрел на неё более внимательно, чем до этого, и произнёс, не дрогнув ни единым мускулом:

— У нас нет этого… Прошу прощения, — и поклонился.

Люсьена ошарашенно глянула на него и потащилась за парнишкой, соображая про себя:

- “Как это — лифта нет? Да тут этажей заявлено было, как минимум, семь! И все ходят пешком? Убить и закопать…”

Ладно, у неё, по крайней мере, только третий этаж, а как быть тем, кто на седьмом? Уже на втором ей буквально под ноги бросилась девочка лет восьми, с визгом убегавшая от кого-то. Обхватив девчонку двумя руками, загородив на всякий случай от преследователя, она посмотрела туда, откуда слышен был слоновий топот. Это оказался мальчишка, на вид, одних с ней лет. Он нёсся с воинственным видом, крича при этом, как отряд индейцев в прериях:

— Огогого, улюлю, не убежишь от меня! Всё равно поймаю и отомщу!

Увидев препятствие в виде незнакомой женщины, “индеец” остановился и с любопытством на неё уставился, задрав лицо.

- ”Симпатичная мордашка”, - отметила она про себя и спросила:

— И чего орём? Заняться больше нечем? Где родители ваши? Почему одних отпускают вот так носиться по отелю и людей сбивать с ног?

— Ну, вас же никто не сбил, — нагло ответил пацанчик и рассмеялся. Ена замерла. Опять мерещится чёртечё. Отодвинула от себя девочку и увидела, что это близнецы.

- “Хорошо, что не мальчики оба, а то путали бы их все”, - машинально подумала Клубничкина и поняла, что её провожатый уже ушёл куда-то вверх по лестнице. Отпихнув девчонку, она ринулась за ним:

— Эй, как там тебя, постой! Я же не знаю, куда идти!

Сзади захихикали дети.

— У… терпеть не могу детей, — бормотала она по дороге, — надеюсь, родители быстро найдутся и здесь не будет очень уж много этих разгильдяйчиков.

Вот и третий этаж… куда — налево, направо? Повертев головой (она уже бояться стала, что скоро та просто отвалится!), увидела парня слева и пошагала, уже не так прытко, как вначале, к нему. Парень ждал возле номера, почтительно склонив голову. Когда Ена подошла, протянул ключ и сказал:

— Вот ваша комната, мадам, вот ключ, не теряйте! А то из зарплаты вычтут за его новое изготовление.

Она взяла протянутый ключ и обалдела — он весил, как минимум, килограмм!

— Что, я ещё и платить за него должна? У вас что за средневековье такое? Во всех отелях давным-давно карточками отпирают двери, а тут, мало того, что ключом, так ещё и в тонну весом!

Парень фыркнул на её тираду, но тут же состроил обратно серьёзную физиономию и, снова обозначив поклон, просто кивнув головой, ушёл. Уже зайдя в комнату, услышала его реплику:

— Кажется, будет весело!

— Да? Весело вам? Ну, я покажу вам веселье, век помнить будете, как за мой счёт смеяться! — погрозила она кулаком в закрывшуюся дверь и… услышала утробный хохот. Кто-то хохотал почти, как во сне, но никого не было в комнате, кроме неё, и в помине. Взвизгнув, она выскочила из комнаты, захлопнув дверь и, конечно, забыла ключ за дверью. Зато вспомнила про какого-то господина со второго этажа, фамилию которого не запомнила и даже не пыталась.

Быстренько спустившись на один этаж, пошла искать кабинет господина "какеготам" и, о чудо! нашла сразу. Перед его дверью был просторный холл с креслицами и столиками по стеночке с тряпочными обоями. Тряпица была довольно плотная на ощупь (конечно, Ена потрогала), попыталась вспомнить, как в старину это называлось, но так и не вспомнила. Может, гобелен? Или это картины были гобеленовые? Ладно, спросить же можно. Но не у господина же. Наверное, это хозяин их отеля. А где тогда секретарь? Должен же быть кто-то перед дверью, регулирующий очередь посетителей. Из-за угла увидела выглядывающих близнецов и сурово сдвинула брови:

— Брысь к родителям! Что за несносные дети. Прям, ювеналка по вам плачет.

Тут дверь распахнулась и на пороге возник мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогущем костюме (уж на тряпки разные у Ены глаз был намётан, её шеф, незабвенный Горыныч, одевался только в самые известные и престижные бренды). Этого господина можно было даже назвать симпатичным, или нет, даже красавчиком, если бы не суровый взгляд. И, божечки! Он до ужаса напоминал взгляд того маньяка из сна в аэропорту! Енка судорожно схватилась за подлокотники кресла, боясь, что он прямо сейчас потащит её в кабинет и там… А, кстати, что он сделает с ней? Но мужчина, как и все предыдущие в этом странном отеле, склонил перед ней голову и пригласил войти:

— Прошу вас… Простите, мадам, если заставил ждать.

— Нет, что вы, — пролепетала она, похлопав ресничками. Фиг его знает, как с ним надо разговаривать. Вдруг он и правда, маньяк! — я только подошла.

Она, как можно грациозней, поднялась и прошла, всё же, в кабинет.

- “Если что, буду отбиваться каблуками”, - проходя мимо него, подумала Ена. Мужчина вдруг поперхнулся и закашлялся, ошалело на неё посмотрев.

— Присаживайтесь, — он показал ей на кресло, стоявшее перед довольно внушительным столом, отставленное на добрых полтора метра от него. Наверное, чтобы “жертву” было виднее…

Задрав нос и делая вид, что ей море по колено, Клубничкина уселась и, лихо положив ногу на ногу, посмотрела на него с вызовом.

— Можно узнать, зачем вы меня вызвали? Я что-то нарушила? Или мой номер занят, и вы решили поселить меня в другой? — нападение, вот что сбивает с толку нападающего…

Мужчина смотрел на неё со всё возрастающим изумлением, чуть склонив голову набок. Где она это уже видела… Нет, нет, нет! Это же не замаскированный Горыныч? Так можно точно до паранойи дойти…

— П-п-простите, напомните мне ваше имя…

Мужчина отодвинул своё кресло, встал, склонил голову, только уже вперёд, уткнувшись подбородком в грудь, отчего у неё начал дёргаться глаз, представился:

— Петрус Льёнанес-Силмэ, граф Вармийский. А вы, смею надеяться, новая гувернантка моих детей, мадам…

Тут она окончательно сбрендила и, вскочив, заверещала так, что у графа, кажется, заболели все зубы сразу, так он скривился:

— Какой граф, какие дети и их гувернёры? Я приехала сюда в ОТПУСК!!!! Я его заслужила, за пять лет работы на этого грёбаного Горыныча!

При упоминании Горыныча мужчина перестал кривиться и уставился на неё более внимательно, совсем, как Мюллер. Так и услышала, как он голосом Броневого говорит ледяным голосом:

- “А вас, Штюрльениц, я попрошу остаться”. Или Клубничкениц? Божечки, о чём она думает только! Её сейчас точно будут убивать и закапывать… А этот, как там его, Петручкевичус, что ли, хрен запомнишь, опёрся кулаками в стол и, несколько набычившись, глядя на неё уже из-под лобья, поинтересовался вкрадчиво:

— Вы, прошу прощения, кто и откуда прибыли?

— Я… кто я… Люсьена Кирилловна Клубничкина я. Приехала в Калининград, в отпуск, остановилась у вас, в отеле Holiday Inn Kaliningrad 4*. А, да, откуда прибыла… Из города Ворславль.*

Мужчина напротив не сводил с неё сурового взгляда. Всё ещё не меняя позы, так и упираясь кулаками в стол, он переспросил:

— Откуда, откуда???

— А что такое? — Люсьена задрала подбородок как можно выше, — чем вам наш город не нравится, очень даже ничего. Да, город небольшой, но не всем же жить в столице!

— И послал вас ко мне…

— Да никто меня не посылал! — отмахнулась девушка, — я и сама послать могу… Просто уволилась с работы и решила попутешествовать. Выбрала ваш Калининград с его древними крепостями и дворцами, а туроператор посоветовал ваш отель. И вот я здесь, а меня допрашивают, как у фашистов в плену. И вообще, странно как-то, что народу у вас я, кроме двух портье и двух несносных детей, — он слегка поморщился, — не видела больше ни одного. Ну, вот вы ещё, но вы же директор, я думаю, да? Без вас тут никак. И, если мы всё выяснили, я пойду, мне ещё с дороги обустроиться надо.

Она перекинула ногу обратно, за чем мужчина проследил очень внимательным взглядом и, изящно изогнувшись, поднялась было с кресла, но этот… этот мужлан, однозначно, напрочь лишённый чувства прекрасного, вдруг рявкнул так, что она плюхнулась снова на пригретое сиденье:

— Сидеть!

Взгляд завораживал и притягивал, поэтому Енка не сразу отреагировала на его рявк. Клубничкина потрясла головой, зажмурившись, потом открыла глаза и, подскочив, как подстреленная, в упор посмотрела на него, взвизгнув так, что вздрогнул уже он:

— Что? На меня кричать? Да на меня даже Горыныч не смел орать! А вы мне кто? Директор паршивого отеля! Я прямо сейчас отсюда съезжаю! Где там ваш помощник по багажу? А, точно, валить отсюда надо, однозначно… Тут ещё кто-то хохочет в комнате… Или это у вас специально делают так, чтобы постояльцев до икоты довести?

Она развернулась и продефилировала вон из кабинета. А мужчина смотрел ей вслед и пребывал в шоке.

— Значит, она не из Гренслоу и она не мадам Потти… — пробормотал он.

Никто… Никто и никогда с ним так не разговаривал! Даже жена, которая, которую…

Он с грохотом отбросил кресло, в котором сидел сам, ногой отпнул то, в котором сидела эта сумасшедшая, и ринулся за ней, рыча ей вслед всё, что думает о нахалках, врывающихся в чужое жилище и обзывающие его каким-то второсортным отелем!

Выскочив в коридор, мистер Льёнанес-Сильмэ несколько озадачился, куда скрылась эта ненормальная, но потом вспомнил, что в его “отеле” комнаты для прислуги на третьем этаже, и помчался туда. Смёл на пути близнецов, которые смотрели на всё это с широко открытыми ртами, но явно довольные насыщенным яркими эмоциями представлением, и, перепрыгивая через пару ступеней, буквально взлетел наверх. Но эта чокнутая уже гремела чемоданом навстречу и… смела его в свою очередь, как тайфун, пронесясь мимо. Дети уже откровенно хохотали, шлёпая друг дружку по ладоням, а он отлетел от неё и со всей силы припечатался затылком к стене. Спустившись на первый этаж, Люсьена, злая и растрёпанная как в причёске, так и в чувствах, гневно глянула на мужчину, так похожего на английского дворецкого, и сказала с видом оскорблённой королевы:

— Я покидаю ваш отель! — и повернулась в ту сторону, откуда не так давно вошла. Двери там не было. Пустая стена… впрочем, не совсем пустая. Именно на этой стене висели портреты в тяжёлых, золочёных рамах. И первый портрет, в который она упёрлась носом, изображал… — Горыныча!

Ена уставилась на него широко открытыми глазами, в отличие от близнецов, у тех открытыми были только рты. Чемодан с грохотом упал на пол и открылся. Но она уже этого не видела. Всё внимание было поглощено насмешливым взглядом шефа. Она повернулась и наткнулась на Пет… Сил… в общем, на "директора", уже подошедшего к ней, и дрожащим пальцем тыкала в середину портрета, попадая нарисованному мужчине куда-то в область живота:

— Ааа… эттта, этот… что ОН здесь делает???!!!

Мужчина сложил руки на груди, задрал гордо подбородок и ответил несколько ехидно:

— Это, как я понял из вашего устного резюме, ваш бывший директор. И, по совместительству, мой старший брат… сожалею…

— Но это, что получается, это не гостиница и даже не отель?

— Нет, мадам, это частный замок и находится он в Драгонэрре, неподалеку от города Гренслоу.

— И… как мне вернуться домой, то есть, в Калининград? — дрожащим голосом спросила Ена.

— Так же, как вы сюда пришли. Я вообще не понял, зачем вы, вместо того, чтобы идти на выход, пошли к портретной галерее…

— Я и пошла туда, откуда пришла! — огрызнулась Ена и, обретя силы от его ехидства, снова пошла в наступление, — вон, ваш дворецкий видел, откуда я пришла, — она кивнула в сторону “английского” дворецкого.

Все повернулись к нему.

— Сэм?

— Да, милорд, мадам прибыла именно из этой стены, прямо из-за портрета милорда Виторуса, вся в паутине. За этой стеной старые кладовые.

— И его портал! — потряс поднятым пальцем возмущённый мужчина, хозяин, по всему, этого замка. — Он просил оставить коридор из аэропорта открытым! Как я не догадался…

— Где ещё у вас выход? Не ходите же вы все через стены, — она уже устала от этой бессмысленной перепалки и готова была выйти хоть через трубу на метле, только бы выбраться из этого замка.

— Когда как, — пробормотал Сэм, но под свирепым взглядом хозяина снова выпрямился и скрылся за своей конторкой. Правда, ненадолго.

— Сэм, покажите мадам выход.

— Что вы привязались ко мне с этой мадам. Я, вообще-то, не замужем, — девушка вильнула бёдрами и виртуозно, не свалившись, обогнула стоявшего скалой на его пути Пет… Пита, в общем..

— Ха, с таким характером — просто даже странно, и почему очереди нет из желающих жениться на вас, — хмыкнул Петро… тьфу на их имена. И Горыныч не Виктор, и этот не Петька.

— Да и не больно хотелось, было бы за кого, — пожала плечами Люсьена, приходя внезапно в хорошее расположение духа, — от вас, наверняка, жена сбежала. И как это она только не отравила вас перед побегом!

Наступила гробовая тишина, в которой Ена процокала победно к выходу — к огромным, кованым дверям, которые она узрела, пока полемизировала с Петькой. Но победу торжествовала рано. Подойдя к дверям, она потянулась к ручке, чтобы открыть её и… дверь съехала налево.

— Что это за шутки! Немедленно скажите своей двери, чтобы встала на место и выпустила меня! — и только произнеся эту фразу, она вдруг поняла всю абсурдность происходящего. Обернулась, потрясённая и ошарашенная, к Петрусу этому и спросила:

— Ваши штучки?

Но, кажется, он и сам был не меньше её удивлён. Подошёл к двери, потрогал её, попытался сдвинуть на место, даже пошевелил пальцами, а потом и губами, пытаясь какими-то манипуляциями её открыть (Кашпировский, ёпрст…), но дверь не сдвинулась с места. Тогда просто потянул за львиную голову, и она открылась! Ура! Енка ринулась к ней, но та шустро закрылась, чуть не прищемив попытавшегося выйти Петьку.

— Подойдите и снова попробуйте, — как-то потеряно попросил хозяин сумасшедшего дома. Ей даже на минутку его жалко стало. Подошла и дёрнула за ручку. Дверь уехала снова, теперь в обратную сторону.

— И что это такое? — она с воинственным видом глянула на него.

Мужчина пожал плечами:

— Именно сейчас не могу сказать, но, как мне кажется, замок вас выпускать не хочет.

— Интересное кино получается… Ну, что, Люсьена, хотела развлечься, будем развлекаться, — пробормотала она, — я, в конце, концов, сюда не напрашивалась. Я остаюсь, так и быть, уговорили, но с тем условием, что в моей комнате никто не будет хохотать идиотским смехом. Он меня нервирует.

— Кто там у вас смеётся? Никто ещё на такое не жаловался. Выдумываете вы всё.

И тут они все услышали именно его — гомерический хохот. И Ене даже показалось, что пол под ногами трясётся. Она вдруг поняла, что смеётся … замок. И упала в обморок.

============================

*Ворславль — не ищите его на карте, я его выдумала))))

Глава 5

Как ни странно было этого ожидать, Петечка-таки подхватил её, успел. И самолично отволок в её комнату, и положил на кровать. Ей об этом потом поведали дети. Его, между прочим, дети! Позже, когда она окончательно очухалась. А пока… Ена приподнялась и хотела сесть. Голова слегка закружилась, но тело не болело. Ну да, она же так и не грохнулась. Когда открыла глаза, первое, что увидела, это огромное павлинье перо, которое лезло ей в нос. От его щекотания она и очнулась.

— Тьфу, тьфу! — она начала отплёвываться, а потом чихнула от души. Тут-то кое-кого и увидела. Но сначала услышала — девочка хихикала, зажимая рот рукой, а пацан откровенно ржал, как… ладно, пусть пони. Мал ещё конём ржать.

— Хихихих!

— Ахаха!

Перо упало и перед ней возникли две мордашки хохочущих детей. Ена с минуту смотрела на них и в голове возник сам собой план мести. Спускать им такое издевательство над собой она не была намерена. Весело им…

— Дитя… — вяло приподняв руку, показала в направлении девочки, — принеси мой клач… Вон лежит, на столе… У меня там лекарство…

Девочка недоуменно огляделась по сторонам:

— А что это — клачьчьчььь?

Она произнесла слово с десятью, наверное, мягкими знаками.

— А, вот ты гусыня… смотри, вон та маленькая сумочка с золотой цепочкой вместо ручки…

Ена изящно приложила пальцы к вискам и закатила глаза. Девочка метнулась мухой к лежащему на кровати клачу и притащила ей. Но не она сунула туда любопытный нос, а пацан. И как раз она руки протянула к нему. Увидев его нос в открытой уже сумочке, она молниеносно перехватила её в свои руки и захлопнула! Ап! Но, увы, реакция у мальчишки оказалась невероятно шустрая — в последнюю секунду он отскочил. Снова захохотал и кивнул:

— Я понял, леди, с вами надо держать ушки на макушке.

Ена вздохнула, достала мятную жвачку и засунула в рот сразу две. Дети с любопытством наблюдали за её действиями.

— Что это за лекарство? Пахнет довольно приятно, — девочка присела на край постели, молча, глазками, спросив разрешения сесть рядом. Конечно, Клубничкина разрешила, жалко, что ли. Она же не тонну весит.

— Это то, что приводит меня в распрекрасное настроение. Успокаивает и излечивает от всех недугов. Хочешь попробовать?

Она неуверенно кивнула, и Ена дала ей одну дольку. Кстати, как же этих оглоедов зовут? Поманила мальчишку пальцем, но он не спешил исполнить просьбу, хотя завидовал сестре со страшной силой, это было написано на его лбу аршинными буквами. А попросить гордость, видать, не позволяла. Ена даже зауважала его.

— Подушку подсунь мне под голову… пожалуйста. И тоже садись, я не кусаюсь, в отличие от моей сумочки, — она засмеялась.

Он поправил ей ту подушку, что уже была за плечами и подложил под затылок вторую, поменьше.

— Так?

— Да, идеально! Спасибо! Итак, снусмумрики, как вас зовут? Я Люсьена Кирилловна Клубничкина, а вы кто?

Близнецы переглянулись.

— А вы правда не гувернантка?

— Ещё чего, я терпеть не могу детей. Работаю в строительной компании с деньгами.

— О! Уважаю! — тут же склонил перед ней голову мальчик и ей даже показалось, что он щёлкнул каблуками. “То же мне, гусар юный,” — фыркнула она и повернулась к девочке:

— Давай, с тебя начнём.

Девочка вскочила с кровати, присела в реверансе и сказала:

— Моё имя…

— Ой, да, забыла сказать, не говори мне всё имя, вернее, все имена, чувствую, их у тебя штук десять, только одно, то, как тебя называют дома родные.

— Поняла, — кивнула она и представление пошло по второму кругу — девочка присела и назвалась, наконец:

— Моё имя Лониэлла, — произнесла она напевно.

— Зачётно, — восхитилась Ена и повернулась к мальчику:

— Теперь ты.

Он вытянулся в струнку, руки по швам, голову склонил, взял её руку и, смачно приложившись к ней своими губёшками, солидным, как ему казалось, голосом, произнёс:

— Моё имя, миледи, Мэйнард.

Клубничкина захохотала, откинув голову назад, и, спасибо, что рыцарь без страха и упрёка незадолго до этого подложил ей подушку под неё, иначе, стукнулась бы и шишку точно заработала. Глянув на мальца, удивилась — он стоял с полными слёз глазами и губы его дрожали.

— Что вам показалось смешным, миледи?

Она резко оборвала смех и, притянув его за руку, усадила на кровать рядом с собой.

— Ничего, чес слово. Просто я не видела ещё таких серьёзных мальчиков. И, потом, я же говорила, что терпеть не могу детей, так что… пока ваш папаша, или кто там ещё, не отпускает меня домой, терпите. Но так и быть, смеяться не буду больше над вами.

Увы, жизнь в замке показала, что это просто невозможно!

— Всё, мир, дружба, жвачка, — и Люсьена выдала им в знак примирения по второй мятной жвачке и поднялась, чтобы обследовать комнату. На ходу поинтересовавшись:

— А я сюда как попала? Сама, что ли, приползла?

Близнецы захохотали на разные голоса:

— Хихи!

— Хаха! Нет, конечно, вас отец принёс.

— Мммм… Как интересно. Всю жизнь мечтала, чтобы меня граф на руках носил… — пробормотала она, икнув от неожиданности.

В углу нежданно-негаданно обнаружилась большая ваза с воткнутыми в неё теми самыми павлиньими перьями. Оу, похожа на ту, что она грохнула у Горыныча! Не успела она придумать план мести за её щекотание пером, как в дверь пару раз постучались.

— Да! Войдите, кто там?

К ним вошёл хозяин замка.

— Хотел поинтересоваться… Вы в норме? Поговорить можем?

— Я к вашим услугам, — церемонно сказала Ена, усаживаясь в кресле у столика и сложив руки крест-накрест на коленках.

Он прошёлся перед ней туда-сюда несколько раз, видимо, не зная, с чего начать. Девушка наблюдала молча, стараясь не разглядывать мужчину очень уж откровенно, потому что хорош был, зараза. Горыныч, конечно, лучше, но и братец не уступал ему в харизме. Выше или нет, можно было выяснить, только поставив их рядом. Плечи, пожалуй, пошире. И волосы — грива просто кучерявая! У Горыныча причёска всегда прилизанная. Что ей в графе нравилось больше, так это то, что он очень смешно злился, а злить она любила и это у неё прекрасно получалось. Если старший братец на её подначки провокации подтрунивал, отшучивался и ёрничал, то этот, кажется, понятия не имел, что значит — пошутить. Жутко серьёзный тип.

Она никак не помогала ему в раскручивании беседы, ждала, что он скажет.

Граф Петрус вышагивал перед этой пепельноволосой незнакомкой, свалившейся ему на голову так внезапно (с братом он ещё поговорит обязательно!) и что с ней делать, не представлял. Спускать на тормозах её наглое вторжение, да ещё и ту реплику про жену… Хм… Эта фраза выдавала её с головой — она точно что-то знала! И это “что-то” ей рассказал Виторус, однозначно!

— Итак, мад… леди Клубничкина Люсьена Кирилл-на, начнём сначала. Вы ехали к этому, как его, Отпуску, я правильно понял? — дождавшись её кивка, продолжил, — и попали вместо него к нам. Вопрос — как??? Как вы попали в магический коридор?

Она после двери, спокойно перемещающейся по стене туда-сюда, уже ничему не удивлялась. По крайней мере, старалась держать лицо. Поэтому просто пожала плечами:

— Очевидно, ваше сиятельство, или как вас там, милорд, простое стечение обстоятельств. Я, живя в рациональном мире без всяких сказочных и магических чудес, понятия не имела, что такое вообще существует. А, может, я, всё же, сплю? Упала в обморок, ударилась головой, и теперь лежу в больничке в коме? — Ена с надеждой посмотрела на него, но, увидев его оторопелый взгляд, махнула рукой.

— Слишком вы живенькая такая для лежащей в коме, — пробормотал он, всё ещё хмурясь. — Видите ли, я ждал гувернантку для детей…

— Так полагаю, очередную, — хмыкнула Клубничкина.

Он кивнул, но тут же поднял бровь:

— А откуда вы это знаете? Дети уже доложили?

— Я это поняла по их “прекрасному,” — она показала пальцами кавычки, — поведению. Не каждая добропорядочная гувернантка выдержит их.

— Тогда… про жену… Вы сказали, что она меня бросила. Как вы догадались об этом? Или брат, всё же, говорил вам что-то о нас?

— Вашему брату не мешало бы сделать кастрацию, как шелудивому коту, — отрезала она, моментально начиная злиться и раздувать хищно ноздри, — но, как шпион в стане врага — он кремень, просто незаменим. Я о его семье не слышала ни разу, кроме того, что он всегда ездит в одно и то же место в отпуска. Но я была уверена, что это либо Англия, либо Шотландия.

Она сжала губы и откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Предательские слёзы снова выступили, а показывать их постороннему, да к тому же, его брату, совсем не хотелось. Так как мужчина продолжал молчать, то ли ожидая ответа на вопрос про жену, то ли собираясь с мыслями, она, всё же, ответила:

- Просто со злости сказала, у меня это бывает. Разозлюсь, ору что попало, а потом оказывается, что правду.

Они снова замолчали. Дети сидели тише мыши, переглядываясь и боясь пошевелиться, чтобы их не выгнали, но… не прокатило. Пацан внезапно чихнул и их увидели.

— Что вы здесь делаете? — гневно сверкнув на них глазами, спросил граф.

— Мы ждали, когда леди Льена придёт в себя.

— Люсьена, — пробормотала Клубничкина. — Для друзей Ена, — особо подчеркнула она.

— Идите к себе, в детскую. У вас ещё уроки не сделаны, я полагаю.

— Ну, папочка, можно…

— Нет! — рыкнул он.

Ена даже зауважала, прям, лев Бонифаций, однозначно. Близнецы, понурив голову, поплелись на выход, но проходя мимо отца, вдруг вцепились в него с двух сторон и начали ему что-то шептать в оба ухо, периодически кося на неё своими шкодными глазками. Он, нагнув к ним голову, слушал, сосредоточено сдвинув брови и кивая в некоторых местах, так же на неё поглядывая. Ена разозлилась окончательно. Тонкие ноздри её распушились и затрепетали в очередном гневе:

— Что за тайны Мадридского двора??? Если больше двух, говорят вслух! Или делитесь немедленно со мной своей инфой, или брысь отсюда, мелочь пузатая!

Дети ойкнули и выскочили в секунду, но, пробегая мимо неё, Мэйнард послал ей воздушный поцелуй, а Лониэлла умудрилась на бегу сделать книксен. Она закатила глаза. Убить и закопать! Видно, с пелёнок дрессировали…

Оставшись одни, они вновь замолчали. Граф Петрус снова прошёлся до окна и там остановился, облокотившись о высокий подоконник.

— Мне пришло только что сообщение, что мадам Потти, которую нам должны были прислать, как гувернантку для детей, сломала ногу и не может к нам прибыть. Я на неё и подумал сначала, что вы — это она. Ещё удивился, что такая молодая. Ведь просил даму в возрасте, поопытнее, и меня уверили, что мадам Потти именно такая. Теперь, когда всё прояснилось, остаётся открытым вопрос — что нам с вами делать? Как вас отправить домой или куда там вы ехали, если замок артачится и никак не желает вас выпускать, а мне для них, — он кивнул головой на дверь, имея в виду своих детей, — нужна гувернантка?

— Я ненавижу детей, — упрямо ответила Ена. — Не уверена, что не поубиваю этих сопляков… ой, простите, отпрысков ваших.

— А вы им понравились… — неожиданно сказал граф. — Даже не знаю, чем вы их покорили.

— Хм… Может, жвачкой? Она у меня мятная.

Он удивился:

— Что это такое? Запах мне тоже нравится, какой-то волнующий… Простите… Я ничего такого не имел в виду! — тут же замахал руками.

Ена уже вынула изо рта старую жвачку, сначала растянув её, насколько смогла, потом скатала в шарик и тут же прилепила за ухо. Следом выковырнула из пачечки новую. Достала и для графа Петруса.

— Угощайтесь, только не глотайте. Уй! — тут же вспомнила, — я им-то и не сказала! Вдруг проглотят…

Он побледнел:

— И что может быть???

Ена отмахнулась:

— Да ничего, в туалет сходят и всё будет с ними в порядке. Кладите в рот и просто жуйте. Вот так, — и засунула себе свою.

Какое-то время он сосредоточенно жевал, потом, всё же, спросил:

— Какой смысл в этом, если нельзя это ни есть, ни глотать?

— Никакого, кроме тупого удовольствия. Не надо искать смысл во всём. Вот сидишь, жуёшь, ни о чём не думаешь… Мысли становятся вялыми, думать ни о чём, а главное, ни о ком, неохота. И нервы мои приходят в порядок. Психотерапия это, ну, лично для меня. Так, что вы там хотите мне предложить? Продолжим, всё же. Да, и что ваши чада нашёптывали вам на ухо? Явно же про меня, — она погрозила графу изящным пальчиком и только сейчас увидела, что один ноготь сломан и почти на всех остальных лак ободран. Настроение стремительно упало, и она стала снова походить на огнедышащего дракона. Ноздри раздулись и затрепетали, глаза засверкали, и она выругалась. Правда, не трёхэтажным, граф перед ней всё же:

— Блин, блин, блин! Что за засада!

— Что случилось? — граф смотрел на неё удивлённым взглядом.

— Что-что… Ноготь сломала с этой дорогой и чемоданами! А у вас, наверняка, нет тут салона никакого маникюрного. Ой, мы опять отвлеклись.

Граф Петрус ещё поглазел на неё немножко и, наконец, выдавил:

— Они попросили меня уговорить вас пойти к ним в гувернантки. Не спешите отказываться! — поднял руку, чтобы прервать готовые вылиться на него очередные возражения, — Вы угадали насчёт их матери. Мы расстались с ней почти сразу, как только… я застукал её с другим. Им ещё и двух лет не было. Брат говорил, пытался глаза открыть, но я его слушать не хотел. Наверное, потому, что он сам такой, ни одной женщины не пропустит.

Ена кивнула:

— Знаю не понаслышке.

Он тоже кивнул в ответ, слегка поморщившись.

— Я, может, не самый лучший муж… был, не такой нежный и внимательный, как надо бы, но старался, как мог. И, что главное, даже и в мыслях не было изменять супруге. И вдруг, такое… Конечно, хотел поговорить, воззвать к чувствам материнства, дети, всё же, у нас, но она заладила — “люблю, но, прости, не тебя”. Я отпустил, что ж… Мы развелись.

После минутной паузы, он продолжил:

— И вот, сколько бы я не приглашал им гувернанток, все сбегают на третьи сутки, максимум, через неделю. Одна только продержалась две недели и то, это было в их глубоком детстве. А тут, увидев вас, вцепились, что называется, мёртвой хваткой в меня — “она весёлая, она красивая, она молодая”. Видимо, я был не прав, когда выбирал им пожилых леди. И потом, как я уже сказал — замок вас пока всё равно не выпускает. Может, чтобы не скучать и чем-то занять свой досуг, возьмётесь с ними повозиться? Присмотрите, пока делают домашние задания, поприсутствуете, пока они играют в игровой или на улице…

Ена фыркнула:

— На улице… это вы, явно погорячились, граф.

— А, да… Ну, в замке только, получается…

— Ладно, я согласна, — неожиданно даже для себя, ответила Клубничкина. — Только не обвиняйте меня потом, если я их поубиваю… — и тут же, без какой-либо паузы: — договор будем подписывать? — поинтересовалась деловито. — И не думайте себе, что вы меня разжалобили, просто, на самом деле чем-то заняться надо, а уж поставить ваш замок на уши я им помогу с удовольствием, — и она хищно оскалилась и поклацала зубами.

— Мне уже бояться за замок? — иронично спросил он.

— Это как вам угодно. А вообще — на всякий случай, вдруг вы передумаете отдавать ваших деток в мои кровожадные ручки, я по профессии финансист. Имею очень даже неплохой опыт в денежных махи… эм, хм… решаю все денежные проблемы.

Он поклонился:

— Буду иметь в виду.

Глава 6

Граф вытащил откуда-то бумагу и чернильницу с пером в ней. Ена поморгала и уставилась на предметы в его руках, которые он устраивал на столике. Граф заметил её недоуменно вытаращенные глаза, приоткрытый рот и нервно сглотнул.

— Что вы так смотрите? — спросил и посильнее нахмурил брови.

Ена сморгнула и помотала головой:

— А, не, ничего… Просто показалось… показалось, что вы всё это, — она указала пальцем (и плевать, что это неприлично!) на бумагу с чернильницей, — достали из воздуха.

Он фыркнул пренебрежительно:

— Ну, не совсем, хотя, в общем-то, и да. Просто у меня всегда рядом пространственный карман есть. И там много чего полезного.

Девушка тоже нахмурила брови.

— Всё же, я бы предпочла, чтобы это всё мне просто показалось, — пробормотала она. — Если по поводу двери я думала, что это, всё же, ваши фокусы какие-то, то вот это уже явно же магия?

— Ну да, а что вас удивляет? А, понял. У вас там нет магии. Виторус же наказан и выслан в безмагичный мир. Как я мог забыть об этом! То есть, вы не в курсе, как работает магия?

Клубничкина задумчиво покачала головой. Потом сказала:

— Я читала про это всё. У нас многие увлекаются такими книгами. Они называются “фэнтези”. Там много направлений, но мне “фэнтези” всегда больше нравилось. Но, чтобы самой вот так вляпаться… Нда, попала я…

— Писать будем? — решил отвлечь от тягостных дум озадаченную девушку хозяин замка. Она кивнула:

— Пишите. Я потом прочитаю и подпишу.

Он присел в кресло и застрочил по бумаге пером. Ена наблюдала за ним, пытаясь заглянуть через плечо, но не преуспела в этом. Для этого надо было подойти вплотную, а она ещё не была готова к такому “интиму”. По её правилам деловые отношения и интим никто не смешивает. По крайней мере, она. А посмотреть стоило бы… Хотя бы потому, что, когда он дописал и пригласил к столу, она взяла листок, глянула на него и ничего не поняла. Написано было совершенно незнакомыми знаками. То ли иероглифы, то ли ещё чего. Она пыталась их соединять в слова, даже перевернула вверх тормашками, но ничего не получилось из этой затеи.

— Это на каковском тут накарябано? — поинтересовалась она, скептически задрав бровь.

— А вы, что, ко всему, ещё и читать, не умеете? — мужчина не удержался, чтобы не съехидничать.

— Я, кроме своего родного, знаю ещё два — английский и даже где-то — японский. Здесь же написано не по-русски, однозначно, не на английском, и даже не на японском. Так что придётся вам прочитать его, а мне поверить вам на слово. Если я каким-то чУдным… или чуднЫм? образом понимаю вашу речь и даже умудряюсь отвечать, то с чтением и письмом как-то не задалось, увы.

Он почесал себя за ухом, глухо рыкнув, а она опять сравнила его со львом Бонифацием и не удержалась, чтобы не хихикнуть.

— Не вижу ничего смешного, — нахмурился граф Петрус. — Возникает проблема, как вы будете проверять их уроки, — он ткнул подбородком куда-то вверх. Видимо, дети жили где-то там.

— Никак не буду проверять, — пожала плечами Клубничкина, — знания их проверять будут учителя или как они у вас тут называются, а я буду следить, чтобы они их сделали и что-то там написали, выучили и так далее.

— Магистры у нас…

— Оки, я вас поняла. Вот магистры — они учёные. Им и карты в руки.

— Какие карты? — изумился граф.

— Географические, — хитро прищурилась она. И с невинным видом спросила:

— А что, у вас есть и другие карты?

Он пожал плечами:

— Конечно, есть — игральные, магические, гадальные.

— Нууу… магические мне не надо, поскольку магии во мне нет, а вот два других вида… не могли бы вы мне подогнать? На досуге по вечерам, пасьянсик раскину на судьбу-злодейку, когда ваш долбанный замок-дракончик меня освободит из плена.

Он как-то странно покосился на неё, а потом взял в руки листок с договором.

— Хорошо, прочитаю вам, так и быть, — сурово сдвинул брови.

— Ага, сделайте мне, неучу с двумя образованиями, одолжение, — Ена уже откровенно веселилась. Надо же, он её обвиняет в том, что она читать не умеет!

- “Сейчас подсуну свой любовный роман, посмотрим, как он его читать будет!” Она сосредоточилась на том, что вещал мужчина.

— Итак, договор между леди Йеной Клубничкиной и хозяином…

— Каким ещё хозяином? Никаких хозяев! Наниматель и только так!

— …хозяином замка Хойвелл Лэнс Петрусом ГорянОвич Льёнанес-Силмэ сроком на месяц в качестве…

— Почему на месяц? Может, ваш Х… Хой этот выпустит меня раньше?

— На меньший срок у нас не заключаются договора. Поэтому пишем — ”на месяц,” а там, как получится. Разумеется, я вас отпущу сразу, как только это станет возможным.

— А как же ваши все, что улепетнули без оглядки от ваших деток?

— Гм… Есть испытательный срок, неделя. А вам его не предоставили, как я понимаю.

Она вздохнула. Да уж… Убить и закопать. Хотела достать новую жвачку, но, глянув на бумагу, скривилась и оставила на потом.

Он очень изящным, плавно-тягучим движением протянул ей ручку:

— Подписывайте уже и пора, наконец, поесть. Мы так толком и не завтракали.

— Ладно, подписываю, подписываю, — ворчливо ответила она, взяла перо и чиркнула свой автограф.

Граф взял листок, зачем-то его встряхнул, потом тиснул на нём свою закорючку с печатью и сунул куда-то в воздух. Бац! И нету. Ена повращала глазами и хмыкнула.

— Ну, вы, граф, идите, а мне себя в порядок привести надо. Где у вас помыться можно?

— Зачем у меня, — пожал он плечами, — у каждого свои апартаменты со всем, что необходимо проживающему. В вашей искомая комната вон за той дверцей, что за вазой с перьями. Но… я не возражаю, можете и в моей, если вас вдруг ваша не устроит.

Клубничкина глянула на него, прищурившись — шЮтник, однако. Интересно, он понял, что пошутил, или это он так вредничает просто? Зашла за вазу и увидела дверь. До этого её было как-то не видно за перьями. Обернувшись, проследила, как он, откланявшись, вышел и закрыл за собой дверь, которая щёлкнула на замок, и, вытащив из чемодана полотенце, мыло, крем, надела сразу шапочку с резиновыми тапочками и зашла в ванную. Как только Ена туда попала, её глаза тут же полезли на лоб, и она встала, как вкопанная. Ванная, если, конечно, можно её так назвать, была больше спальни раза… в два, в три? а всё остальное был бассейн. Она бросилась к его краю и увидела лесенку вниз.

— Уиии!!! — завизжала девушка и, быстро скинув одежду, снова разбежавшись, прыгнула туда ногами вперёд. С нырянием головой вниз у Люсьены как-то не заладилось. Раз нырнула и “поймала” макушкой камень. С тех пор не ныряет.

Люсьена уже раз пятый переплыла бассейн, и только тогда угомонилась. Вода была средней температуры, ни тёплая, ни холодная, всё, как она любит. Поднявшись по лесенке, пошла обследовать помещение дальше. В данный момент её уже интересовал просто туалет. Ага, кажись, вон он. А за второй раздвижной стенкой-ширмой была душевая. Впрочем, и ванная была, почти квадратная. Сделав всё, что планировала, с намотанным на волосах полотенцем подошла к двери, чтобы выйти в спальню, но вдруг услышала какое-то движение и, чуть приоткрыв дверь, прислушалась.

— Она ещё моется? (Лониэлла)

— Да, да, не выходила, давай быстрее! Ты придумала уже, что сделаем? (Мэйнард)

- Может, не будем? Если и она сбежит…

— Не сбежит! По крайней мере, пока Хойвелл Лэнс* её не выпустит.

— Как думаешь, почему он её запер?

— Не знаю, он всегда был себе на уме… но для нас это шанс повеселиться. Давай своего кехлика, сунем ей в кровать под одеяло.

— Не дам, мне его жалко. Вдруг она его выкинет в окно?

— Глупышка, он же летун, хахаха!

— Ну, ладно, на…

Они завозились, повернувшись к ванной спинами, и этим моментом Ена не преминула воспользоваться. Она вышла босиком и на цыпочках, но быстро и, как только оказалась в шаге от них, гавкнула во всё горло:

— Рррргаф!

Они подпрыгнули и, заорав не своими голосами, бросились врассыпную, но целенаправленно на выход.

— Эй вы, снусмумрики! Кнедлика своего заберите! А то я его на ужин себе закажу!

— Кехлик это, — пискнула Лониэлла, а Мэйнард быстренько кого-то забрал из-под покрывала, не показывая ей, и сунул себе под рубашку. Дети выскочили, как ошпаренные, а Ена, полностью удовлетворённая содеянным и довольно хихикая, стала перебирать свои маникюрные штучки для ногтей. Надела чёрные лосины и красную, с золотым драконом на спине, тунику с удлинёнными краями по бокам, обработала ногти, сделав их короче, но аккуратнее, и, сняв оставшийся кое-где лак, накрасила заново. Долго не выбирала, какой лак выбрать. Сразу вытащила кроваво-красный. Она как раз любовалась ногтями, вытянув руки перед собой, когда в дверь деликатно постучали, и она крикнула:

— Входите!

Вошла, по всей видимости, горничная, девушка в беленьком фартучке и какой-то странной шапочке то ли с ушками, то ли рожками. Правда, в кружавчик по краю. А вот свои уши у неё был открыты, ткань в этом месте была вырезана ровным овалом. Платье было длинным, тёмно-коричневым.

— Миледи, — пролепетала она, — вас ожидают в обеденной зале.

“Миледи” важно кивнула:

— Да, иду, я почти готова, спасибо, дорогая.

Девушка выскользнула из комнаты, а Ена не поняла:

— Эй, девушка, а куда идти-то?

Она выскочила следом и увидела девушку у стеночки, с потупленным взором.

— Пойдём, покажешь, где у вас обеденная эта зала, я ж ещё ничего толком не знаю.

Горничная пошла впереди с выпрямленной в струну спиной. Ена зацокала каблуками следом, не забывая смотреть по сторонам. Они спустились на второй этаж и прошли коридорами ещё несколько лестничных площадок вверх-вниз, но мимо. Наконец, девушка привела её к широким, двустворчатым, на вид — дубовым, тяжёлым дверям. Перед ними стояли два молодца, почти одинаковых с лица, по крайней мере, одеждой — чёрными, глухими сюртуками почти до колен, и такими же брюками, в белых перчатках и белым же воротничком. А, да, ещё и лампасы были, тоже белые. Они распахнули перед оставшейся одной Еной обе створки и другой лакей, стоявший за дверями — может, мажордом какой-нибудь, провозгласил:

— Миледи Йена Кир-Илна!

Божечки! Надо же было так извратить её имя! Она вошла и встала, неприлично округлив глаза. А что она ожидала увидеть? Кухню по типу “хрущовки”? Где начало и где конец, она не поняла. Света было столько, что она не сразу и стол-то увидела. Гордо задрав подбородок, прошла к нему и остановилась.

Но обалдевшей была не только она. Видимо, её вид привёл в ступор всех, кто сидел за столом, неприлично длинным. Куда садиться? Повернув голову, увидела слева графа. Одет, как… граф, разумеется. Конечно, не в камзоле со шпагой, но и не менее помпезно. Он вскочил и смотрел на неё, хоть и в своей манере — хмуро, но видно было, что впечатлён, так и сверлил глазюками, какими-то оранжевыми, что ли. Свет от свечей что только не покажет! Она отвернулась от него, фыркнув, и посмотрела, куда можно сесть. Но к ней уже вышагивал сам граф “Бонифаций”, и, взяв под локоток, препроводил к столу. Отодвинул стул, усадил, задвинул и, нагнувшись к уху, сказал негромко:

— Приятного аппетита. Надеюсь, вам всё понравится.

Она кивнула:

— Я тоже надеюсь, — и, наконец, обратила внимание, куда её усадили. Напротив неё сидели дети и напряжённо смотрели ей прямо в глаза, не прикасаясь к еде. Она не поняла сначала, что их так волнует, а потом вспомнила — скорее всего, они боятся, что она на них наябедничает. Хм, чтобы такого придумать… Эх, как она в этот раз пожалела о своей немагичности! Хоть чуточку бы… Но на нет и суда нет, надо кумекать что-то такое без неё.

— Итак, я гувернантка… С ума сойти… Кому сказать — не поверят же… А ваш дядя, — она ткнула в близнецов пальцем, — будет ржать, как конь Пржевальского, однозначно. Жаль, что он не подготовил меня к этой встрече с вами. Я бы уж подготовилась заранее, и очень основательно… — последнее она произнесла со зловещим подтекстом. — Промолчал, гадский дядя… ну, ничего, с ним справилась, и с вами справлюсь, — Клубничкина смотрела на них по очереди, то на девочку, то на мальчика в упор, не мигая.

И они не выдержали. Первым вскочил пацан и, кинув салфетку, бросился вон из столовой, и тут же выползла Лониэлла, быстро присела и засеменила следом. Отец сих деток просто глаза вытаращил — дети без спросу вышли из-за стола!

— Что это? — повернул он голову к Ене. — Опять уже что-то натворили?

— Нууу… Ничего такого, с чем бы я не справилась. Не переживайте.

— Боюсь, что уже начал. Если раньше я переживал за гувернанток и преподавателей, то теперь начинаю бояться за них. У меня вопрос… Вы не едите детей, случайно?

Конечно, вопрос прозвучал более чем иронично, но Ена не стала останавливаться и произнесла зловеще:

— Хаха, смешно! Ага, исключительно на ужин. Приятного аппетита, граф… — чуть не сказала — Бонифаций, и приступила к трапезе. Она не была обучена правилам пользования разными вилочками, ножичками, которые лежали вокруг тарелок, и решила, что одной вилки и одного ножа ей вполне хватит. Но ими она орудовала виртуозно и ела с большим аппетитом, больше не обращая внимания на графа Петруса. Оттопырив мизинчики, она изящно нарезАла на маленькие кусочки вкусное мясо и, наколов вилкой, отправляла в рот, и потом, пережёвывая их, оттопыривала губки. Она не смотрела на папашу, но чувствовала его прожигающий взгляд. Пф! Работая на его брата, и не к таким взглядам привыкла, так что… Увидела кувшин с тонким горлышком и затычкой в виде морды дракона.

— Что там? — поинтересовалась она.

— Вино. Лёгкое. Специально для вас просил принести.

Он протянул руку и, взяв кувшин, откупорил его. “Голова” отвалилась в сторону, но не упала, оказалось, она прикреплена сбоку. Ене это понравилось, и она улыбнулась.

- “Надо будет попросить его в виде сувенира, когда домой поеду”, - подумала она, — “симпатичный какой”. Слуга за её спиной дёрнулся было, но граф привстал и сам налил в ближайший к ней бокал рубиновое вино. Оно лилось и переливалось искрами. Клубничкина невольно облизнулась и втянула носом запах — пахло вино… мятой и ещё чем-то грейфутово-цитрусовым и коричным, что ли. Мужчина завис с кувшином в руках, глядя на её губы в красной помаде. Она ела, во-первых, аккуратно, во-вторых, помада была долгоиграющая и не “съедалась” так уж быстро. Граф забыл про кувшин в руках и вино полилось на скатерть. Люсьена взвизгнула — ручей потёк в её сторону:

— Осторожно! Вы своё вино расплёскиваете! Этак и вам не останется ничего!

Петрус очнулся и поставил кувшин на стол, кивнув лакею. Длинный, как жердь, лакей, согнувшись пополам, налил остатки вина графу и унёс кувшин, скорее всего, на кухню. Другой, что стоял за её стулом, на пятно положил квадратный кусок то ли бумаги, то ли твёрдой ткани и он сразу пропитался красным. Через минуту “бумага” была убрана и скатерть оказалась девственно чистой. Упс… Опять эти их фокусы! Но она даже бровью не повела, сдержала свои эмоции, как будто каждый день такое видит. Взяла бокал и, подняв на уровне своих глаз, покрутила его, любуясь цветом на фоне светильников. Оно очаровательно искрилось и, отсалютовав хозяину замка, произнесла тут же сочинённый тост:

— За наши краткосрочные деловые отношения, за подписанный договор!

Граф поднял свой бокал, крутить не стал, но, отзеркалив последний её жест, тоже поднёс к губам. Он пил и смотрел на неё сквозь стекло бокала, а она вот на него даже не взглянула больше, отпила пару глотков и вернулась к трапезе. Ела очень вкусно: все движения были выверены и она явно знала, что это заводит мужчин. Даже испачканный в креме палец, поднесённый, как бы невзначай, к губам, но потом, всё же, вытертый салфеткой, играл свою роль. А он наблюдал и думал:

- “Играет или она на самом деле такая?”

Понимал, что, скорее всего, кокетство всё это, но ничего не мог поделать с собой. Что-то сдвинулось в душе, его ледяной айсберг на сердце пошёл трещинами и, кажется, начал подтаивать.

- “Хмурься, не хмурься, злись, не злись, но она тебе нравится и сильно. Признайся уж…” — сказал он сам себе. Хотя… Кажется, эта Йена была девушкой его брата… Зная характер старшего, знал, что ни одна особь женского пола не устоит перед ним, перед его ухаживаниями, обаянием, да и просто харизмой. Начиная с… пятнадцатилетних и заканчивая тётками за пятьдесят.

Петрус вдруг обратил внимание, что девушка уже давно не ест и смотрит на него выжидательно, чуть приподняв бровь. А он понял, что смотрит на неё, не отрываясь.

— Простите, задумался. Вы уже всё или ещё что-то хотите?

— О, нет, благодарю. Я бы хотела уже приступить к своим обязанностям. Кстати, не помню пункта о зарплате… Вы его внесли или забыли?

Да, не зря она говорила, что финансист. Он кивнул:

— Да, спасибо, что напомнили. Зарплата, конечно, будет. Но расчёт, если не возражаете, в последний день вашего пребывания в замке.

— Нет. Я бы хотела иметь наличные всё время. Поэтому, если не трудно, выдайте мне аванс. Мало ли какая мелочь мне потребуется. Я — девушка, а это значит, что я непременно захочу новые духи, помаду, тушь… хотя, есть ли всё это у вас? — она вздохнула.

— Я к вам пришлю нашу модистку, она всё расскажет и покажет. Хорошо, я выдам аванс.

Она повеселела:

— Спасибо! С вами приятно иметь дело! Не то, что с… некоторыми, — скривила губы в презрительной гримасе. — Пойду, с вашего позволения. Пора приступать к своим обязанностям. Детки ждут-недождутся, наверное, когда я к ним приду.

Он кивнул, удивляясь, откуда такая перемена в поведении? Или в настроении? Поднялся и помог ей выйти из-за стола, отодвинув стул. Взял пальчики и поднёс к губам.

— Благодарю за приятную компанию.

Она вскинула на него свои невозможные глаза и сделала лёгкий реверанс, кстати, очень милый:

— И мне было приятно ваше общество.

С этими словами девушка, виляя своими прекрасными… формами, вышла из обеденной залы.

Он долго ещё сидел, совсем не по-графски выставив локти на стол и уперевшись своим квадратным подбородком в кулаки. Глаза были бессмысленными, но излучали какой-то свет, что ли… Мысли, как таковые улетучились. Или, вернее, они витали обрывками, клочками, кусочками, как угодно, только не как обычно — страницами, строчками, абзацами. Вдобавок, они шли с образами. То глаза, то губы… губы, да… Хм… То… Тут он прервал сам себя и вскочил на ноги. Петрус выскочил из залы и почти бегом спустился в холл.

— Сэм!

— Да, милорд.

— Вели запрячь одноколку. Я проедусь по… по делам в Гренслоу. Узнать, как долго будет болеть мадам Потти.

— Слушаюсь. Будет сию минуту исполнено.

Господин Силмэ нервно прошёлся несколько раз по холлу, потом подошёл к узкому шкафу возле стойки Сэма и достал оттуда перчатки, шляпу и трость. Вошедший Сэм отрапортовал, что всё сделано и одноколка ждёт у ворот, и граф буквально вылетел из замка.

Ена поднялась к себе. Топографическим кретинизмом она не страдала и легко нашла свой номер. Тьфу, комнату. Зашла и вспомнила про того, кто так “весело” в ней хохотал. Осторожно огляделась, вроде — никого. Ладно, разберёмся… Время… Сколько времени-то? Она порылась в клатче и выудила из него сотовый. Тыкала, тыкала, но бесполезно. Откуда в этом долбанном, магическом мире, сеть? Спрашивается, зачем такие бешенные бабки отдавала за этот айфон последней модели??? Снова появилось желание стукнуть им об стену, но рука в последний миг дрогнула — вдруг домой вернётся? Надо надеяться на лучшее. Блииин… мама…

— Мамочка! Она же с ума сойдёт, если я писать не буду или звонить! Хотя бы писать… И фотки ей посылать. И фиг она поверит, что меня какой-то дом, ладно, целый замок, не выпускал из своих лап… тьфу, стен! Кошмар! Так… Если у них есть этот коридор для Горыныча, то по нему граф или кто там из них… Этот, Берримор, хотя бы, мог бы меня фоткать и… а как? Фотки не получатся априори, пока я здесь, а граф, к примеру, по “коридору” выйдет наружу…

Она подошла к стене, пощупала её через натянутую на ней ткань — твёрдая, и передумала стучать по ней головой. Хотя ткань мягкая, приятная. Ена провела по ней ладонью и уселась в мягкое кресло. Что же делать? А, да, дети же. Надо тащиться к ним, но куда? Интересно, униформа есть у них для гувернанток? Надо “Берримора” спросить. Интересно, куда граф делся? И когда он мне деньги даст? Или что там у них. Может, вообще золотые монеты в ходу. Вздохнула. Хоть настоящее золото подержит в руках.

Спустившись в холл, новоявленная гувернантка как раз застала бегство графа. Увидев, что двери открылись и выпустили его, ринулась следом, но, увы… не успела. Они захлопнулись перед самым носом. И кто-то снова ехидно похихикал при этом.

— Козёл, — мрачно ответила ему Люсьена и пошла к местному ресепшн. “Берримор” стоял на своём месте и, что-то снова протирая, косился на девушку. Подойдя вплотную, облокотилась на стойку и спросила:

— Где тут дети проживают? Куда идти-то к ним? А то граф ваш смылся, а ничего не сказал. Мне пора уже начать их воспитывать. Смотрю, совсем от рук отбились. Вас хоть как зовут? А то я уже имечко придумала, — она хихикнула.

— Сэм, леди, — склонил голову “Берримор”.

— А, здорово, — пробормотала она, — пойдёт. Хотя… моё бы вам больше подошло. Ладно, господин Сэм, дайте мне провожатого, чтобы отвёл к этим мелким извергам, я начну с них стружку снимать.

После минутного замешательства Сэм спросил осторожно:

— Леди Йена, а какое “ваше”?

— Что?

— Имя, которое мне бы больше подошло.

— А, для вас… Ну, это очень благородное имя, — закивала Ена, — у нас оно очень и очень в почёте, — и, состроив серьёзную мину, произнесла со значением и обостряя его внимание на “р”,

— Берриморрр.

Сэм задумался. Потом брякнул в пимпочку у себя на столе и замер по стойке смирно. Через минуту появился тот парнишка, что тащил её чемодан.

— Треик, отведи леди к лордам Мэйнарду и Лониэлле.

Ена закатила глаза:

— Божечки, что за имя! Ладно, пойдём, покажешь, где они обитают.

Они ушли, а Сэм так и остался стоять, задумавшись, с салфеткой в руках, напрочь забыв о ней.

Ена с Треиком поднялись на четвёртый этаж. Да… на каблуках это делать в день по нескольку раз будет сложновато. Хотя… Не сложней, чем на работе. Там тоже приходилось носиться по этажам и не всегда на лифте.

— Слышь, Трей, как думаешь, долго они продержатся?

— Кто, леди Йена? — с любопытством спросил парнишка.

— Да детки эти. Ну и граф тоже. Я ведь сюсюкаться не намерена, однозначно.

— Что вы! — воскликнул Треик, и перешёл на шёпот, — у нас бить детей не рекомендуется.

Она фыркнула:

— А кто говорил об избиении младенцев? Но что жизнь вашего замка больше не будет прежней — гарантирую.

Треик засмеялся. Ему определённо нравилась эта леди. Интересно, откуда она? По слухам, оттуда, где сейчас обитает старший граф. Надо будет её расспросить потом как-нибудь о том месте. Они, наконец, подошли к дверям детской комнаты. Но уже в самом начале, как поднялись на этаж, услышали грохот и вопли в конце коридора. Дети явно отрывались, позабытые всеми.

Люсьена, вздёрнув подбородок, смело вошла в “клетку к тиграм”…

Дверь она распахнула с треском, так, что она стукнулась о стену, и встала на пороге, как предвестник апокалипсиса. Как раз Мэй стоял с поднятой над головой Лониэллы подушкой, а она, стоя на четвереньках, пыталась укусить его за ногу. В таких позах она их и застала: он со зверским выражением на лице, а она с разинутым ртом — оба повернулись к ней и так и застыли.

Треик остался стоять за дверью, прижавшись к ней ухом, и прислушивался. Но, на удивление, в комнате стояла тишина. Он покачал головой и тихонько, на цыпочках, отправился восвояси.

— Отмерли, разрешаю, — сказала Люсьена. Дети, и правда, расслабились и мальчишка упал спиной назад — на диван, а девчушка быстрее ящерицы отползла от брата ближе к ней, как бы, ища защиту. — Ваш папаша-таки уговорил меня стать вашей гувернанткой. И это было его ошибкой, друзья мои.

Мэйнард тут же высказался, (она уже заметила, что он не любил молчать, если считал, что может высказаться):

— Ага, друзья. Недавно вы ненавидели детей, я пооомню! А теперь — друзья.

Она фыркнула:

— Одно другому не мешает — можно и врага назвать другом, чисто теоретически. А вы лично мне не враги, просто несносные дети, выносящие, как я поняла, мозг всем в этом… домике. И если не будете слушаться, ваш папаша разрешил вам что-нибудь откусить. Чисто в воспитательных целях. Но я не буду вас есть, потому что вы грязные.

Сначала их глаза округлились, но тут же оба возмутились:

— Кто грязный?

— Я каждый день моюсь!

Ена скривила рот:

— Я, к примеру, захочу вас повоспитывать (считайте — откусить что-то) вот прямо сейчас, но вы-то только что ползали по полу. И что? Мне из-за вас получить заворот кишок или инфекцию какую? Мне придётся сначала вас засунуть в ванную, отмыть, а потом уже что-то там откусывать. Нет, конечно, это долго. Я подумаю, чем можно это заменить. Ладно, это всё потом. Сейчас вопрос на засыпку — уроки сделали? Что-то там выучили? Показывайте, что вам было задано.

Дети скисли. Но потащились к своим столам, где в “живописном” бардаке были разбросаны их принадлежности. Она подошла вместе с ними и, увидев, что творится на столах, одним лёгким движением смахнула всё на пол.

— Эй! Что это вы делаете?

- “Эй” — зовут лошадей, — Ена щёлкнула мальчишку по носу. — А это я сделала в воспитательных, опять же, целях. Не должно быть такого бардака на столе у прилежных учеников, тем более — у девочки, — она повернулась к Лониэлле. Та покраснела и опустила голову. — Тем более, у графьёв. Так что, вперёд и с песнями!

— Что, так прямо и с песнями? — проворчал Мэйнард.

— Это как хотите. Но с песней работать веселей, однозначно.

Близняшки приступили к уборке с таким видом, как будто у них на руках и ногах висели гири, по пуду каждая. Ена, посматривая на них, начала отбивать ногой ритм, напевая припев из “Весёлых ребят”, которых мама показывала ей неоднократно, и Ена знала этот фильм наизусть:

— Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовёт, и ведёт,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет!

Она, как будто, и не обращала на них внимания, легко прохаживаясь, слегка пританцовывая, по комнате и поднимая то там, то сям разбросанные вещи и раскладывая их в только ей самой понятном порядке. Дети собирали и укладывали свои учебники и тетрадки, перья, чернильницы и так далее, и косились на новую гувернантку, которую сами же и выклянчили себе.

Мэй подтолкнул сестру локтем и шепнул:

— Как думаешь, у неё точно магии нет? Что-то я уже сомневаюсь в этом. Она как будто заранее знает, что мы придумываем против неё.

Элли поглядывала на леди Йену с опаской. Никто не смел так вести себя с ними. Все боялись отца и, соответственно, не решались на них кричать или наказывать хоть как-то. От этой безнаказанности и их наглость росла в соответствующей прогрессии. А от этой леди всем достаётся… даже отцу пару раз. А как она их напугала у своей кровати? Они тогда перетрусили жутко. И не только они, её питомец, малышка Винси, кехлик из питомника отца, тоже была напугана чуть не до обморока. У неё сердечко билось со страшной силой. Пришлось даже дать ей двойную порцию успокающего травяного сбора. Правда, чем эта прелестная пичуга могла напугать гувернантку, непонятно.

Беленькое в желтизну оперение, розовый клювик и зелёные глазки. Вокруг глаз из жёлтых пёрышков, похожих больше на пух, была, как нарисованная, полумаска, такого же цвета и маленькие крылышки. Головка кехлички могла поворачиваться на сто восемьдесят градусов и это было иногда смешно, иногда страшновато, казалось, что ещё чуть-чуть, и она отвалится. Голосочек был тихий и нежный. Но это до тех пор, пока хозяйку никто всерьёз не обижает. Винси очень чувствительна к такому, но на Мэйнарда и его выходки в сторону сестры внимания не обращала. Видимо, угрозы для Лониэллы не чувствовала. Как, впрочем, и на новую гувернантку. Сидела в кармане и помалкивала.

Дети невольно прислушивались к песне и, переглядываясь, улыбались и быстрее прибирались.

Наконец, порядок был наведён. Близнецы чинно уселись за столами и уставились на леди Йену, которая, всё ещё напевая свою песенку, поправляла в открытом шкафу книги, смахивая какой-то салфеткой пыль.

— Смотри, — шёпотом сказал Мэй сестре, — кажется, это твоя вышивка, она вытирает пыль твоей вышивкой!

Та и сама это увидела и теперь кусала губы в досаде. Ведь она искала эту салфетку третий день! А леди нашла и теперь преспокойно ею что-то там вытирает. Пыли в комнате не было и быть не могло, потому что горничные каждый день тут её вытирают, но вот где она нашла салфетку, её очень интересовало.

— Леди…

— Да?

— У вас в руках…

— Что? — Ена с удивлением смотрит на девочку, — тряпочка, да. Она дорога тебе, как память? Что это? Я её нашла под шкафом с книгами.

— Да? Ну ладно, — сразу пошла на попятный Элла. Что-то ей расхотелось доказывать новой гувернантке, что это её вышивка, которую она мусолила уже месяц. Ена пододвинула к себе ногой стул, зацепив его носком туфли за ножку, и села.

— Иди сюда, — позвала она девочку. Та неуверенно подошла, теребя платье. Клубничкина расправила салфетку на коленях и потыкала в вышивку пальцем:

— Смотри, видишь вот тут? Лишнего налепила, оттого и не получилось дальше. Здесь надо было нитки убрать и по новой сделать, а тебе было явно лень, и ничего лучше не нашла, как зафигачить её под шкаф. Короче, Склифосовский, после уроков сядем, повышиваем, вспомню детство своё золотое. Есть ещё пяльцы?

— Да? Вы будете вышивать со мной? — недоверчиво спросила Лониэлла. — Прежние гувернантки ни разу этого не сделали, только заставляли. И рисунки выбирали для вышивки не очень красивые, она обиженно надула губы.

— А какие — некрасивые?

— Ну там… какой-нибудь цветок, надпись — “любить отца с матерью”, как будто я не люблю их. Особенно, отца, — девочка говорила уже более спокойно, не шугалась Ены, а даже, где-то, с детской непосредственностью, доверчиво заглядывала в глаза.

- “Кажется, их никогда никто не любил,” — сделала вывод Клубничкина. — ”Бедные дети… Что ж, будем искоренять это в корне”, - хмыкнула она. И встала, хлопнув в ладоши:

— Всё, посиделки закончились, я про вас всё поняла — лодыри ещё те. Исправим сие недоразумение.

Они оба синхронно скривили рты и уселись за столы.

— Сначала письмо, доставайте свои тетрадки или что там у вас. — Ена взяла листок, повертела его — ага, пустой и, порывшись в своём неизменном клатче, достала шариковую ручку с кнопочкой сбоку, выстреливающей кончиком стержня. Она пристроилась так, чтобы видеть, что они пишут и тыкала то в одно слово, то в другое, переписывая его себе на листок и хмыкала:

— Что это? Написали некрасиво! Вот так надо! Смотрите и учитесь, мелочь. Что смотрите? Переписывайте!

Сама она писала каждую букву, выводя их более или менее каллиграфически. У неё набралось уже несколько слов из их тетрадок, на местном тарабарском, и она, развернув лист перед близнецами, показала им:

— Чтобы писали вот так! Понятно?

Неожиданно с их стороны раздались смешки. Ена посмотрела на них и поинтересовалась:

— Что вас, смертники, так рассмешило?

Близняшки постарались сделать лица серьёзными, но у них плохо это получалось. Они переглядывались, пихались локтями и продолжали хихикать.

— Ладно, колитесь, убивать не буду, так и быть, мне ещё вас надо целый месяц воспитывать. Что там не так?

— А вы, леди, сами прочитайте, что у вас получилось.

Клубничкина собрала губы в трубочку, что означало высшую степень её задумчивости и, изогнув бровь, поинтересовалась:

— И что тут криминального? — надо было сделать умное лицо, так как прочитать она не могла, однозначно.

— Ничего, — хихикают эти засранцы, — просто смешно, вы на самом деле плеваться можете драконьим огнём?

Брови подпрыгнули вверх, но тут же собрались у переносицы. Она поочерёдно посмотрела на обоих и зловещим шёпотом произнесла:

— Кто-то хочет проверить? — плеваться огнём — ни драконьим, ни как из огнемёта, она однозначно не могла, но, разумеется, в этом не признается ни за что.

Малышня, кажется, струхнула в очередной раз. Они переглянулись и смеяться враз перестали.

— Мы, это… задания уже все сделали, — промямлил Мэйнард.

— Поверю на первый раз. Но потом, когда познакомлюсь с вашими министрами или как их там…

— Магистрами, — пискнула Элла. Ена кивнула ей благосклонно, как королева, и сказала:

— Элла, детка, приготовь пока для меня всё для вышивания, а я сейчас вернусь. Ты, — она поманила пальцем мальчишку, — зааа мной!

И процокала на выход. Мэй поплёлся за гувернанткой, показав сестре кулак, а она ему язык. Выйдя в коридор, Клубничкина прижала его за ворот рубашки к стене:

— Не надоело смеяться над тётенькой? Ещё раз, и кирдык тебе будет, — она провела ребром ладони по своему горлу, намекая, что это ждёт именно его. — Последнее китайское предупреждение. Иди к сестре, и чтобы тишина была до моего прихода.

Пацан вылупил глаза и проблеял:

— Лееедии, а можно, я пойду погуляю?

— Один? Нет. И вообще, где справедливость — я под арестом, а вы нет. Так не пойдёт. В общем, иди к Эльке и не задирай её. А я к вашему папаше, поговорить надо.

Глава 7

Ева подтолкнула его обратно к двери и, дождавшись, когда она за ним закроется, пошла дальше. Не успела подойти к лестнице, как услышала, что дверь скрипнула. Она спряталась за лестничной колонной и стала ждать. И, разумеется, дождалась. Две фигурки, крадучись, шли по коридору.

— Как думаешь, куда она пошла?

— Не знаю. Но надо сказать отцу, что она не просто леди, а дракон! Страшный! Ты её глаза видела? Так молниями и кидается!

- Мэй, ты чего? Леди Йена — дракон? Ну, ты и выдумщик!

— Ага, дракон. Ты просто не приглядывалась к ней.

— Ой, не могу! Насмешил! Драконы без магии не бывают. И у неё глаза нормальные. Не так, как у…

Пока они шли, она думала выскочить неожиданно, но, услышав, что она страшная, да ещё и дракон, решила — запугала деток окончательно и, чтобы не усугублять, просто ждала со скучающим видом, сложив руки на груди. Но и этого оказалось достаточно. Завернув за угол, детишки тут же наткнулись на леди Йену и заорали оба от неожиданности. Поднимавшийся в это время наверх граф Петрус, вернувшийся неожиданно, так и не успев даже толком отъехать, вообразил, что с детьми что-то приключилось страшное, потому что орали обычно так слуги от их проказ, рванул со скоростью локомотива к ним и увидел такую картину: гувернантка новая, эта совершенно невозможная и сумасшедшая девица (по её утверждению) стояла у колонны и ехидно улыбалась, а они орали, глядя на неё. Остановившись возле троицы, граф, не сбив даже дыхалку, просверлил каждого поочерёдно суровым взглядом из-под бровей. Не дождавшись объяснений, поинтересовался:

— Что. Здесь. Происходит!

— Я понятия не имею, — пожала плечиком Клубничкина, — шла к вам, за инструкциями по поводу кой-чего. Остановилась здесь, стою, думаю, куда идти, где вас искать, и вдруг они идут. Ну, думаю, что-то, может, спросить хотят, мало ли, забыли, что я им сказала делать, уточнить захотели, а они увидели меня и давай орать! Я что, страшная такая? — девушка посмотрела на графа проникновенным взглядом, медленно моргая длинными ресницами и приоткрыв слегка губки, от чего тот внезапно покраснел, как рак вареный, и быстро повернулся к близнецам.

— Так! Почему не слушаетесь? Сколько же можно…. - простонал он. — Я вам что говорил???

— Да мы просто вышли, — промямлил Мэйнард, — вышли пройтись, устали от занятий, а она тут вдруг стоит, мы испугались.

— Вы — что??? — граф рявкнул так, что Ена мысленно перекрестилась, что у неё всё в порядке с мочевым пузырём. — Ты, лично, Мэйнард Льёнанес-Силмэ! Ты испугался?

— Я не Льёнанес, — заявил вдруг мальчишка. — Я Лохикармэ!

Клубничкина напряглась — сын отказывается от отца? Ой, что сейчас будет??? Но, на удивление, граф отреагировал спокойно:

— Это мы узнаем не раньше твоих восемнадцати. Может, и вовсе Пунаэн Пантерр, — добавил на удивление ехидно. — А пока, будь любезен, оставаться Льёнанес. Гулять пойдёте, когда приедет ваш камердинер, господин Зоненграфт, а приедет он только завтра. Без него все прогулки отменяются. Поэтому, марш в свои апартаменты!

Близнецы синхронно понурили головы и поплелись обратно.

— И чтобы я жалоб на вас не слышал! Всё понятно? — грозно рыкнул напоследок.

— Дааа… поняяятно… — раздалось в ответ.

Через минутку хлопнула дверь. Граф повернулся к Клубничкиной:

— Что вы хотели обсудить?

— Прямо здесь будем дела решать? Вы, как брат ваш, где если поймал, там и порешил… порешал дела.

— И с вами тоже решал так же? — зыркнул на неё из-под бровей.

— Я же говорю, “если”…

Он сверкнул глазищами и протянул руку вперёд, как Ильич на постаменте:

— Прошу!

Ена, величественно задрав подбородок, пошагала в том направлении. Пройдя по коридору, остановилась у дверей в кабинет.

— Сюда? — повернулась к графу.

Тот кивнул и распахнул двери перед ней.

— Прошу вас, леди Йена.

Клубничкина, всё ещё с задранным носом, прошагала к столу и грациозно, на сколько могла, присела на краешек кресла. А могла оёёёй как! На этот раз кресло стояло у самого стола. Она не видела, но чувствовала обжигающий лопатки взгляд мужчины.

Но вот он обошёл стол и сел в своё кресло, уперев локти в столешницу, подпёр кулаками квадратный подбородок.

— Я слушаю вас.

Поза какая-то… хм, задумчивая. Она сморгнула и положила злополучный листок перед ним.

— Что здесь написано?

Он некоторое время, не меняя позы и скосив вниз глаза, читал эти несколько слов, а потом в недоумении уставился на неё.

— Кто это написал? Что не один из моих детей, могу ручаться, они пишут из рук вон плохо. Как будто камнепад случился и все буквы разбросал и покалечил.

Ена фыркнула:

— Я за ними повторяла некоторые буквы и написала, произвольно соединив в слова, особо понравившиеся. Показывала, как надо их писать. А они вдруг увидели в этой тарабарщине слова, фразу. Так это или пошутили?

Он прикусил губу. Или озадаченно, или чтобы не смеяться. Она не поняла, но заранее нахмурила брови.

— Вы написали здесь: “Я плююсь огнём”. Как вы умудрились составить фразу, не зная, что написали, я не представляю, и склонен думать, что вы мне просто морочите голову, говоря, что не умеете писать, — он смотрел на неё, чуть наклонив голову к плечу и слегка в недоумении уставившись на девушку.

Клубничкина фыркнула.

— Я за этим к вам и пришла. Чтобы вы меня научили читать по — вашему. Писать я и сама научусь, сидя на занятиях с близняшками. Мне бы знать, что я вырисовываю.

— Кто? Я буду вас обучать? Но когда? И потом, можно же кого-то нанять, более сведущего в этой профессии.

— Но тогда ВСЕ будут знать, что я не умею читать. Улавливаете, нет, мою мысль? Я — гувернантка! И всякий будет ржать надо мной, совершенно не понимая, что я читать-то умею, как и писать, но совершенно на других языках! Это вам, — она ткнула пальцем ему чуть не в лоб, — вам лично понятно? Эх, книжку не принесла свою, посмотрела бы я, как вы почитали бы из неё.

Граф, сначала отшатнувшись от её блестящего, кроваво-красного ногтя, снисходительно улыбнулся:

— Меня это не затруднит, с магией ВСЁ возможно.

— Ах, с магией… Значит ли это, сударь, или как вас там, ваше сиятельство, что вы отказываете мне в такой чести, быть обученной вами грамоте, а именно, чтению? — она прищурилась и её пухлые, соблазнительные губы превратились в тонкую, сплошную линию.

Граф Петрус нахмурился и невольно помахал перед собой ладонью, как бы смахивая этот образ — злой и разгневанной девушки.

— Я согласен, — сглотнув, быстро сказал он, — только не делайте так больше, это страшно!

Она, прищурив один глаз и подняв противоположную бровь, уставилась на него:

— Как не делать?

Бедный граф понял, что сболтнул явно лишнее и поспешил отказаться от сказанного:

— А, не важно. В общем, я согласен. А вы… научите меня своим языкам? Ну, хотя бы читать.

Она улыбнулась, облизнув верхнюю губу:

— Разумеется, мах на мах. Вы мне, я вам.

Он снова завис, не спуская взгляда с её губ. Стал задумчив и рассеян. Наверное, именно в такие моменты можно мужчине подсовывать на подпись любые бумаги, подмахнут, не глядя.

Ена с некоторым удивлением смотрела на мужчину. Неужели запал на неё? Вот ей лично он — по барабану. Вот совершенно. Если уж старший его брат не смог сломить её упрямство и уговорить на… хм, неважно, что, то куда уж этому, да ещё с таким “хвостом”, двумя, если что.

Она ехидно хихикнула. Шустрая маман у близнецов. Свалила в дали-дальние и колупайтесь тут, как хотите. На минутку графа стало жалко. Но только на минутку!

— Когда начнём? — интересуется граф, снова наклоняя голову вбок.

— А вы не могли бы вот так не делать, — вдруг, сама не зная, почему, разозлилась Клубничкина. Теперь настала очередь недоумевать ему:

— Как? Не понял, — пробормотал он.

— Вот так, — она склонила свою голову, показывая, как именно. — Меня прямо трясти начинает от этого. Так и вижу братца вашего. Так бы и загрыз… эээ… треснула чем-нибудь тяжёлым по его головёшке.

— Чем же он вас так достал… — пробормотал Петрус.

— Ну да, а то он тут был розовый и пушистый и никого не доставал, — фыркнула Ена.

Граф расхохотался от такого сравнения.

— Уж не пушистый, и не розовый точно. Скорее…

— Зелёный, какой же ещё, — скривилась девушка, — не зря же его Горынычем зовут все в офисе.

— А… что такое это — Горыныч?

— А, так вы не знаете? — охотно просветила сиятельство Ена, — у вас, что, таких сказок нет, про змеев-Горынычей? А у нас есть. Это рептилии такие, летающие и огнём пуляющиеся… Вот так — фух! — она дунула в его сторону и окутала запахом мяты, — и огонь из пасти. Ну, их ещё по благородному называют драконами.

У графа глаза полезли на лоб:

— Что? У вас летают змеи? Какие? Драконы? — и снова склонил нервно голову к плечу.

— Да нет же, сказки только про них рассказывают, — отмахнулась Ена. — Откуда у нас драконы.

Граф, откинувшись на спинку кресла, заметно выдохнул. Она нахмурилась. Чего это он? Драконов боится? Или у них, что ли, они тут летают?

— А у вас? Есть?

— Ну… как сказать… Тоже, сказки, — помахал рукой возле уха.

— А, ясно. Ну, что, мы договорились по поводу занятий? Будете заниматься со мной? — гувернантка требовательно уставилась на него.

— Да, слово благородного человека…

— Ой, вот не надо мне это… благородство! Благородство не по статусу и не по наследству передаётся, а воспитывается в человеке или родителями, или самим человеком, если у него мозги на месте. И по поступкам его определяю — я, лично, благородный или нет чел, — она подняла вверх длинный, изящный палец с острым, опасным ногтем. — Можно и дворником работать, но быть благородным, а можно, как… некоторые, — она зло задышала, распушив ноздри, — чтоб ему икалось.

Он, подумав, кивнул:

— Про благородство соглашусь, но, если вы имеете в виду брата, то вы к нему несправедливы. Он любит поговорить и любит женщин, но это не отнимает у него его благородства. Поверьте, я знаю, о чём говорю… По поводу занятий — можно начать сегодня после того, как дети уснут. Можно будет с час позаниматься.

— Всё, замётано, — кивнула Ена и, помахав ему рукой, сказала, — чао!

С этим она и вышла.

Пока она шла к дверям, цоканья особо не слышно было, потому что ковёр заглушал стук каблуков, но, как только вышла в коридор, тут же на весь этаж слышны стали её перестукивающиеся каблучки.

Граф смотрел ей вслед, как заворожённый. Вот дверь захлопнулась и он остался один. И тут же схватился за голову, вцепившись пальцами в волосы:

— Боги! Сжальтесь! Этого не может быть!

Он влюбился? Не мог он влюбиться так быстро! Как это произошло? Когда??? Да и, собственно, нельзя… Долг чести, она же девушка брата… Хоть эта девушка и говорит, что ненавидит его, но, мало ли, как поссорились, так и помирятся. Он хотел уже позвонить Виторусу, но вдруг отдёрнул руку от магкамня и покачал головой. Нет… Пока брат не знает, где его девушка, он хотя бы просто полюбуется на неё, насладится её обществом. Впрочем, она и выйти отсюда не может… пока. Вот и пусть поработает с детьми…

А он будет ждать вечера… Занятий, если что… И, впрыгнув, наконец, в экипаж, отбыл в город.

========================

*Пунаэн Пантерр — дохлая пантреа

Глава 8

По дороге в город даже вспомнить не смог, зачем возвращался, до такой степени его выбило из колеи, проторённой, так сказать, уже годами. Прибыв в Гренслоу, он оставил экипаж на тихой улочке, а сам отправился по делам, решив прогуляться и привести мысли в порядок. Конечно, в первую очередь зашёл в агентство и уведомил леди Эрлинду Хейна-Сирре, что место гувернантки на месяц занято, так что, пусть пока не беспокоятся. Леди Эрлинда выдохнула. Потому что, при виде графа начал нервно дёргаться глаз. Как ему отказывать, зная, что ни одна гувернантка не захочет идти к его деткам, она понятия не имела. Поэтому, да, выдохнула. Он откланялся, прекрасно понимая её чувства, и вышел на улицу. Пройдя по этой чудесной, зелёной улице с говорящим названием — “Изумрудная”, он прошёл до “Сапфировой”, раскланиваясь со знакомыми. Вечерний променад никто не отменял и уже на повороте на искомую улицу, столкнулся с одной особой, поморщившись, как от зубной боли, представляя, как она будет живописать в красках их встречу. Впрочем, в городе только глухой и слепой не знают её любви к преувеличениям. К сожалению, леди Бертильда Чаттербокс* была страшной болтушкой, вдобавок, ближайшей подругой его бывшей жены. И теперь наверняка весь вечер они будут обсуждать его персону на разные лады. Распрощавшись как можно быстрее после пары незначительных фраз, граф, наконец, свернул на “Сапфировую” и нашёл там небольшой магазинчик “Золото дракона”.

Толкнув дверь, заставив тем самым прозвенеть висевший над ней колокольчик, он вошёл и приветствовал хозяина, который частенько сам стоял за прилавком. Ленивый на вид, потому что всегда был в расслабленной позе, на самом деле мастер Лойста был жутким трудягой и выдумщиком. Когда он всё делал и один ли — никто не знал. Может, по ночам? Впрочем, неважно.

В первую очередь, граф купил для гувернантки пару толстых тетрадей и перо с красивым, золотым оперением. Потом подумал, оглядывая полки и стенды и вдруг увидел карты. Вроде, леди Йена просила.

— Дайте, дружище, посмотреть несколько колод ваших карт.

— О, какими именно милорд Льёнанес-Сильмэ интересуется? Вот чудесные карты для гадания, вот магические, а вот просто игральные. Смотрите, какие яркие рисунки! У магических карт они вдобавок, ещё и живые! Картинки двигаются, могут даже разговаривать с вами, — расхваливал свой товар мастер Юррита-Яр, раскладывая сначала колоды, потом и рассыпая перед ним на прилавке их содержимое.

Карты, и правда, были красочными, нарисованы в совершенно разной манере, а магические, и правда, выглядели, как живые. Он усмехнулся про себя и… купил все три колоды. Географическую брать не стал, их в замке было, как минимум, три — одна у него, две у детей. Купив и упаковав товар, который без него доставят в замок, граф снова прогулочных шагом отправился обратно, к экипажу. Увидев приятеля, маркиза Оттиуса Лейпуриле-Таля, который поднимался по ступеням таверны “Три дракона", он решил тоже зайти, немного успокоить нервы. Эта таверна “славилась” больше не драконами, коих там и в помине не было (хотя, как посмотреть…), а своими милашками. Их заведение было на втором этаже, а внизу — обычная харчевня.

Приятели уселись за стол и им тут же принесли по кружке эля. А что вы хотите, это же не знаменитые равинтолы*, таверны высшего разряда, с огромными канделябрами под потолками с магическими огнями, мраморными колоннами, столиками на двоих, а для тех, кто хотел бы уединиться или даже остаться неузнанными, были отдельные комнатки или просто ширмы. Но, по крайней мере, в таверне не встретишь дам благородных, которые боятся, так сказать, уронить своё достоинство. Поэтому он сюда и захаживал чаще, чем в пафосные и дорогие заведения, где вся знать города постоянно заседала по вечерам.

— Ну, что, милорд Петрус, нашёл гувернантку своим озорникам? — отпив пару глотков из кружки, поинтересовался маркиз Оттиус. — Слышал, последняя ушла через три дня, — он сочувственно хохотнул.

— Нет, лорд маркиз, — усмехнулся мрачно Петрус, — последняя даже не доехала, “сломав”, типа, ногу.

- Ты же не справляешься с ними, — покачал головой приятель, — пора признать это и жениться.

— Жениться… На ком? Чем больше я смотрю на наших дам, тем больше убеждаюсь, что нет среди них ни одной, достойной стать матерью моим детям. Но я нанял одну молодую особу и возлагаю на неё большие надежды… как на гувернантку. Ммм… большой опыт работы, надеюсь, она с ними справится. Как видишь, смог даже отлучиться из дома.

— Надеюсь, застанешь её живой, когда вернёшься, — засмеялся Оттиус. — Не познакомишь? — Нет, — быстро ответил граф, — пусть привыкнут друг к другу. да и девушка не местная, очень… стеснительная. Если… приживётся, тогда и приглашу, познакомлю.

Допив эль, граф распрощался с приятелем и дошёл, наконец, до своего экипажа. Усевшись, тронул кучера в спину:

— Домой, Кусскит!

Ена вошла к детям и попала под обстрел — на неё посыпались с двух сторон бумажные шарики. Конечно, это было не больно, но неожиданно… Ах, так? Война? Ну, что ж, сами напросились! На минуту пожалела, что не может “плеваться огнём”, как написала собственной рукой, а то уже сожгла бы их (бумажки, разумеется!) на излёте. Ладно, сейчас она им устроит! Прорвавшись во вторую комнату, в детскую спальню, увидела там кучу игрушек и сгребла в охапку, сколько смогла. В учебном классе всё стихло. Но через минуту они зашептались:

— Как думаешь, чего она туда пошла?

— Главное, что не пошла жаловаться, как все другие, — в голосе Мэя звучало неприкрытое уважение к ней и презрение ко всем остальным, которые “пошли жаловаться”.

Клубничкина увидела на одной из кроватей круглый ободок, явно Лониэллы, и нацепила его, надвинув на лоб, схватила вездесущие перья павлинов и, сломав, чтобы стал покороче, воткнула в волосы за ободок. После этого торжественно вышла к ним и заявила:

— Вы мне объявили войну, жалкие, смертные, бледнолицые, и я, воин племени Тумбу-Юмбу, принимаю вызов! — и начала швырять в них игрушками. Хорошо, что большинство были мягкими, но парочка попалась довольно увесистых. “Индианка” племени Тумбу-Юмбу постаралась их кинуть в сторону, чтобы нечаянно не травмировать восставшее племя. Битва разгорелась нешуточная, она старалась загнать их в спальню и в этом преуспела-таки, а уже там в ход пошли подушки, тапки и всё, что попадало в руки. Дети носились за ней, друг за другом, раздавались дикие вопли, зловещий хохот и обещание снять скальп с того, кого Ена поймает первым. Когда она загнала обоих под кровать и потребовала сдаться в плен на милость победителя, двери с треском распахнулись и к ним ворвались вездесущий папаша и Сэм с ещё каким-то слугой, Ене пока незнакомым. Из-под кровати высунулись мордашки близнецов, растрёпанные, раскрасневшиеся, но страшно довольные. А над ними возвышалась не менее растрёпанная гувернантка с пером в голове и кучей таких же перьев в руке и потрясала оными над их головами. Обернувшись на вошедших, она с досадой сказала:

— Ну вот, как вы невовремя… Я не успела снять с них скальпы. А счастье было так близко! — она закатила глаза и рухнула на кровать, из-под которой выглядывали дети. Они пискнули и вылетели оттуда пулей. Тут же запрыгнули на кровать и стали скакать вокруг гувернантки:

— Мы победили, мы победили! Теперь мы будем с вас снимать этот… скап? Да? Как правильно, леди Йена?

Граф, увидев, как она упала на кровать, обомлел… то ли от наглости, то ли от… в общем, чего-то такого, отчего приспичило сбежать и побыстрее, но, в своей манере, сначала рявкнул во всю силу лёгких любимую фразу:

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ, ширд Вас побери!

Другая бы подпрыгнула и вытянулась в струнку, а эта несносная… гувернантка даже не дёрнулась, а изящно приложила к вискам свои длинные пальцы и сказала томным, умирающим голосом:

— Не вопите так, граф, умоляю. У меня и так от ваших детей разболелась голова, а тут ещё вы орёте, как потерпевший. Вообще-то, из нас двоих потерпевшая — это я! Мне ещё предстоит операция, удаление скальпа… А это, знаете, как больно! — она закатила глаза и закрыла их в изнеможении.

Дети, хихикая, с любопытством наблюдали за ней и отцом — что тот предпримет? Уволит? Выгонит? Накажет? Если честно, они не хотели ничего из перечисленного, с ней было весело и, главное, непредсказуемо. А граф таращил глаза и пытался не задохнуться от негодования и… недоумения — что ей предстоит, какая операция? Скосил глаза на Сэма (тот стоял рядом) и увидел, что портье поднял голову и глаза к потолку, явно сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. И это всегда невозмутимый Сэм!!! Пожевав нижнюю губу в досаде, что не может её наказать… как-нибудь так, чтобы… хм… поинтересней… он резко развернулся, чуть не сшиб при этом обоих слуг и выскочил из комнат детей. Второй слуга, нервно сглотнув, явно не понимая, какого навьяна* здесь происходит, ушёл следом, а Сэм хихикнул, всё же, и, сложив руки, в типа, приветствии и подняв оба больших пальца вверх, потряс ими и быстро исчез за дверью.

— Всё, война окончена, снусмумрики! — тут же подняла голову гувернатка, — у нас перемирие, а то папашу вашего инфаркт хватит. Быстро навели порядок и после этого мы скури… тьфу, скушаем… трубку… да, блинские пирожки с котятами! — тарелку мира.

— А мы, что, сами будем убираться? — надулся тут же Мэйнард, игнорируя до времени её оговорки и про трубку, и про тарелки.

— Сами накосячили, сами и убирайте, — пожала плечами Клубничкина, тут же включая злую гувернантку, — шнеллер, шнеллер, время пошло! А то и без ужина останетесь, и без сказки.

— Фу, сказки… — недовольно скривился пацан.

— Ура, сказки! — захлопала в ладоши Лониэлла и заскакала уже на полу.

— Кааароче, даю полчаса, — сказала Ена и подбросила подушку, валяющуюся на полу, кверху и следом дала пас по ней в сторону кровати. Подушка попала, куда надо, туда, где и лежала до этого.

— Ого! Вы, прям, как будто в армии императора нашего обучение проходили, — восторженно вытаращился мальчишка.

— Или в магической школе, — авторитетно заявила сестра, — там, мне рассказывала подружка, обучают вот так магией швыряться.

— А у детей есть магия? — безразличным голосом спросила девушка, поднимая очередную подушку.

— Есть конечно, лет с пяти, но нам её не разрешают использовать, ставят блокираторы, — обиженно запыхтели оба.

Ена выдохнула. Она сразу представила масштаб бедствия, если эти детки ещё и магию будут использовать против неё. Она поподкидывала подушку с руки на руку, а потом, увидев, что убирается одна сестрёнка, швырнула её в братца(не)кролика.

— Ааай, вы чего? — завопил он, получив прямо по мягкому месту и, не удержав равновесия, растянулся на пушистом ковре. Снова раздался хохот непонятно откуда.

— Ничего, — зловеще поклацала она зубами, игнорируя смех, но слегка напрягшись, — не будешь помогать сестре, будешь наказан.

— Да буду, буду, вот, уже помогаю, вон, видите, поднял две сразу игрушки. А как наказывать будете? — тут же поинтересовался он.

— Расстреляю из лука, — обнадёжила она любопытного графёнка. — Есть у вас лук со стрелами?

— Нету, — быстро ответил он.

— Жаль… Придётся тогда съесть тебя. Ой, ладно, не пугайся, просто покусаю. Слушайте, а кто тут так хохочет-то? Прямо до мурашек по спине!

— Хохочет? Ну, мы же все смеялись… — хихикнула сестрица (не)Алёнушка.

— Ключевое слово здесь — смеялись! — подняла она палец. — А этот некто просто зловеще, так, хохочет, как орк! наверное… У вас тут орки водятся?

— Замок, наверное. Он любит иногда… пошутить.

— Фууу… Орки! Давно их извели!

— Бедные орки…Так он, что, и вправду у вас живой, замок ваш?

— Ну, да… Он, вроде, как наш родовой фамильяр.

— Упс… Надо же… Тогда с ним, как с домовым, дружить надо, — протянула гувернантка. Дети переглянулись:

— А кто такой домовой?

— Обязательно расскажу, когда спать ляжете. Страшилки на ночь никто не отменял.

Дети угомонились очень быстро в предвкушении рассказок на ночь. Брат развалился, небрежно прикрыв себя одеялом только до половины и то, босые ноги всё равно умудрился вытащить наружу и шевелил то и дело пальцами. Сестра сразу натянула одеяло до подбородка в ожидании страшилок.

Ена поставила кресло-качалку между кроватями и спросила:

— А про что вперёд рассказать — про домового или про скальпы? Кто-то, вроде, хотел подробности, — и со значением поиграла бровями.

Они переглянулись и оба синхронно пожали плечами.

— А где пострашнее? — деловито спросил Мэйнард.

— Ой, даже не знаю… Смотря как рассказывать. Ладно, начну с домового. Итак…

Элла предвкушающе пискнула и натянула одеяло до самых глаз в ожидании сказки.

— Ладно, сами напросились, — и громким голосом провозгласила, — Сказка! Страшшшшная…

Дальше пошли в ход истории из Енкиного лагерного детства про “чёрные руки”, чёрное пианино”, летающие гробы и так далее, и тому подобное. Девушка с воодушевлением живописала ”ужасы” своего пребывания на летнем отдыхе:

— И вот сидят они вокруг костра, пламя трепещет на ветру, озаряя неровным, зловещим цветом их лица и вдруг раздался стук… Цок, цок, цок… Это шёл чёррррный конь с всадником без головы… Он разыскивал того, кто отрубил его голову… Но тот был неуловим… Потому и звали его все — Неуловимый индеец Джо.

Дети замерли, затаив дыхание.

Гувернантка посмотрела на испуганные глазёнки и решительно остановилась:

— Всё, на сегодня сеанс страхотерапии закончен. Сейчас про добренького домового и баиньки. Итак…

…Жил был домовой по имени Оле Лукойе.

Он был такой добрый, что даже слов плохих не знал. Никаких, и всегда плакал, если кто-то при нём говорил гадкие слова. А если он плакал, то тут же шёл дождь и очень сильный. Поэтому он для себя лично всегда таскал под мышкой два зонтика. Оба были не простые, а волшебные! Для тех, кто вёл себя хорошо, он открывал зонтик и раскручивал его красивыми картинками, и эти дети видели яркие, разноцветные сны, волшебные, про разных драконов, фей, гномиков…

— Нууу, какие же это сказочные, — недовольно протянул мальчишка. — Их полно у нас.

Ена озадаченно подняла бровь, но тут же решительно сказала:

- Раз так, я открываю свой зонтик, чёрный, без всяких сновидений! А с красивыми, “неволшебными”, героями закрываю на сегодня окончательно!

И, если Мэй начал с азартом орать и колотить ногами под одеялом:

— Ещё, хочу ещё про чёрные пианины!

То бедная Элечка взмолилась о пощаде.

— Леди Йена, я боюсь, правда-правда! Страшные сказки я не очень. Мне бы лучше про этого… Оле с зонтиком. Только не говорите моему папе, что я боюсь, — шёпотом добавила она, — он будет сердиться: “Драконы ничего не боятся!” Я, кажется, совсем не дракон… Я…

— Кролик ты, — хохочет брат, — пушистый и с хвостиком.

— Так, с этого места поподробнее, — строго посмотрела на каждого по очереди Клубничкина, — кто такие драконы и при чём тут вы?

Дети охотно уселись и стали рассказывать, перебивая друг друга:

— Ну, как же, мы же по пра-пра-пра-дедушке — Лохикарме-Силмэ…

— Драконы, значит, но…

— По пра-пра-пра-бабушке Льёнанес-Силмэ…

— Теперь только в восемнадцать лет можно определить магически, кто мы — те или другие!

— Ладно, считайте, я вам бошку задурила, а вы мне. Всё, снусмумрики! Спать!

— Леди… А завтра будут сказки?

— А кто такие снуму… рики?

— Ооо! Это целое семейство было! Мумми-тролли, снусмумрики, шляпы волшебные. Так и быть, поведаю вам, но — завтра! А сейчас — чтоб я вас не слышала. Буду сидеть в соседней комнате и вспоминать про снусмумриков, чтобы вам завтра рассказать, и, если услышу хоть шорох, всё, покусаю!

Близняшки похихикали и зарылись в одеяла. Кажется, они перестали её бояться. Енка хмыкнула. Уж чего-чего, а запугивать их она меньше всего хотела. Минут пять слышались возня и шёпот, но уже через пятнадцать минут дети спали. Она послушала их ровное дыхание, заглянула в спальню и убедилась, что они дрыхнут. Поправила съехавшее одеяло у мальчишки, приоткрыла лицо у девочки и, поцеловав каждого, как это делала всегда её мама, на цыпочках вышла. Она направилась в кабинет к их отцу, чтобы вставить ему по самое некуда — зачем так суров с детьми? Мать сбежала и он, как цербер.

А дети, тем временем, дождавшись, когда она выйдет и закроет дверь, подняли головы и посмотрели друг на дружку.

— Лонэшка, она тебя поцеловала? — спросил, напрягшись, Мэй.

— Да… в щёку… А тебя?

Он помолчал с минуту и выдохнул:

— Да…

==============================

*равинтолы — ресторан высшего разряда

*леди Эрлинда Хейна-Сирре — Кузнечик

*мастер Лойста Юрритар — Великий Предприниматель

*леди Бертильда Чаттербокс — Болтушка

*навьян — местная нечисть, ругательство, типа

Глава 9

Граф ждал гувернантку и волновался. Как пройдёт их первое занятие? Получится ли ему донести до неё то, что нужно? В смысле, азбуку и буквы… Может, ей внушить знания?.. Что? О, нет! И лишиться вечерних занятий наедине? Нет, конечно, он же не туперус* какой-то… Сам себе яму рыть. Она, может, и сама уйдёт через пару, тройку дней, лучше уж будем… заниматься.

Наконец, услышал цокот её каблучков и подобрался. Собственно, никогда не знаешь, что у неё в голове может быть… Непредсказуемая женщина!

Енка подошла к двери кабинета графа и остановилась. Стучать или так войти? В конце концов, она даже к Горынычу стучится… Стукнула три раза и потянулась к ручке:

— К вам можно?

— Да, конечно, — граф стоял за дверью, тут же отворил её, встречая посетительницу прямо у порога.

Она гордо вскинула голову и прошествовала мимо к столу. Кресло, что стояло когда-то чуть ли не посередине кабинета, теперь находилось у стола напротив его кресла. Ена уселась в него и обернулась. Мужчина стоял в задумчивости и не сводил своего взгляда с неё… ой, кажется, разглядывает ноги или… чуть выше, её пятую точку… опоры, что ли? Девушка взяла со стола карандаш и постучала по столу:

— Вы что там застыли, милллорд? Дети спят, не будем терять времени. День был тяжёлым, сами видели, как я выкладывалась… — хихикнула про себя (ага, на кровати…). — Так что, садитесь, начнём занятия.

Граф Петрус очнулся и поспешил к столу.

— Да, да, приступим.

Они сидели напротив друг друга, склонившись над листами и он чертил свои иероглифы, а она их перерисовывала в тетрадку, которую он неожиданно ей дал, как только уселся.

— Вот, это вам, я купил в городе для ваших занятий. Две тетради и письменные принадлежности.

Ена осмотрела тетрадки с разными сказочными животными, поиграла бровями, поулыбалась на это, смешно оттопырив губы, и попробовала писать пером. И тут же поставила кляксу.

— Ой! Да… не учили нас писать пёрышками…

— А, ну да, у вас там эта… ручка. Виторус говорил и привозил даже как-то.

— Я поучусь, конечно, писать пером, прикольно, но пока попишу ручкой, с вашего позволения, — ей непривычно было слышать имя своего шефа под другим каким-то “углом” — Виторус какой-то, и она, скрывая замешательство, сунулась в клатч, разыскивая злополучную ручку. Нашла в кармашке и, вытащив наружу, щёлкнула кнопочкой, чтобы вытащить стержень. Граф дёрнулся посмотреть, но взял себя в руки и сделал вид, что просто поправил причёску. Ена хмыкнула и протянула ему:

— Ваш брат (она упорно больше никак не называла Горыныча), видимо, обычные привозил? Не такие?

Он взял ручку, повертел, пощёлкал и, слегка обозначив улыбку, ответил:

— Не такие. У его ручки название какое-то… пар… пак…

— Паркер? О, как я сразу не догадалась! Одна из самых дорогих. Небось, ещё и с золотым пером.

— А что, бывают и не с золотым?

— Конечно, бывают ПРОСТО ручки, вот как эта. Ладно, — она вздохнула, — приступим уже?

Льёнанес-Силмэ отдал ручку обратно и стал выводить буквы, проговаривая вслух, как каждая называется, своим пером-обыкновенным. Ну, почти… Потому что оно было явно опылено чем-то золотым… Люсьена вздохнула, пафос — наше всё! Графы, что сказать. Престиж, видимо, превыше всего у них.

Полчаса она старательно выводила буквы и пыталась их запомнить. Потом отложила ручку и выдохнула:

— Ну и иероглифы! Палка, палка, крючок, палка, минус, плюс, звёздочка…

Потом она старательно переписывала их алфавит и напротив — свои буквы, которые, в свою очередь, “зеркалил” себе граф. Так прошло ещё полчаса.

— Не пора нам прерваться? — потянулась, прикрыв прорвавшийся зевок, Ена, — что-то я подустала. Может, чаю попьём?

— Сейчас прислуга, пожалуй, уже спит, — он глянул на стоявшие во всю высоту стены часы в деревянном футляре.

— А мы сами не можем, без прислуги, чаю себе налить? А, ну да, не графское это дело, — она хихикнула, — пошли, так и быть, я заместо прислуги побуду.

Он кивнул со всей серьёзностью, и они пошли на кухню. Шли, стараясь, не шуметь, но у неё плохо получалось, каблуки то и дело процокивали. Тогда девушка остановилась и, вцепившись в его руку, стала стаскивать свои шпильки. Граф накрыл “для надёжности” её руку своей ладонью и слегка даже прикрыл глаза от необычных ощущений.

Енка скинула, наконец, туфли, и пошла босиком, держа их в руке за ремешки, что обхватывали лодыжки. Спустившись в кухню, она полезла по всем полкам, разыскивая что-то съедобное, и не находя ничего. С возмущением обернувшись на графа, Ена прищурилась:

— И в чём прикол? Где продукты, чай, чайник, в конце концов?

Он улыбнулся, как всегда, одними губами, но взглянул остро и проникновенно.

“ Как рублём одарил”, - покачала она головой.

— Что вы хотите? Заказывайте.

— Я… что я хочу… Булочку с маслом и куском ветчины… две. Одну с маслом, другую с ветчиной. Потом — какую-нибудь зелень к ним. А кофе у вас нет? А то чашечку выпила бы с удовольствием. Ещё мяту. У меня жвачка заканчивается, поэтому я бы себе сделала мохито со льдом. А, убить и закопать… У вас же холодильника нет. А нет холодильника — нет льда. Жаль. Ну, будет мохито без льда.

— Э… так, давайте по порядку — два куска хлеба…

- Не, ну чё сразу хлеба. Булочек нет, что ли?

Он поднял глаза к потолку, как будто булочки там лежали, потом взглянул на неё и кивнул:

- Хорошо, булочки. Потом масло к ним и кусок ветчины…

— Кусочек, тоненький.

Губы опять начали дёргаться, но он сдержал себя, чтобы не рассмеяться. После уточнений задумался на миг и начал из пустого шкафа вытаскивать всё, что она заказала. Кроме кофе. Последним “вытащил” кувшин с напитком, от которого шёл ярко выраженный мятный запах.

— А кофе? Нету?

— Я не знаю, что это такое, — развёл он руками.

— Чёрный такой… — пробормотала она и вздохнула, — всё с собой надо таскать, всё с собой… Ну, нет, так нет. А что там с мятой? Можно глянуть? — и, придвинув кувшин к себе, сунула туда нос. Понюхала и зажмурилась:

— Полный релакс!

Он смотрел на неё, кусая губы, едва удерживаясь от смеха. Боги! Когда он смеялся? Давно, очень давно. Хотя, проделки детей иногда так смешили, что он позволял себе эти короткие минуты кривых улыбок, чтобы не дай боги, не подумали, что он поощряет их беспредел. Теперь же он даже усмешку себе боялся позволить. Вдруг она неправильно это воспримет и обидеться. А вот обижать гувернантку он точно не хотел. Наконец, всё было готово, и они уселись друг напротив друга, идевушка принялась есть свои булочки, довольно пушистые и, к тому же, тёплые. Ветчина, хоть и была тонко нарезана, но, всё же, недостаточно для классики, с мизинец, где-то. Но её это уже не беспокоило, потому что вкусные были и булочки, и масло, и зелёные листики какой-то травы. Не укроп и не петрушка, которую она не очень любила, а похоже на гибрид базилика с укропом. Всё это она запивала мятным напитком.

- “Интересно, как это называется? “, — думала она, — “надо будет у повара спросить… Кстааати… О, неплохая идея…”

Она подняла, наконец, на графа глаза.

— А скажите мне, ваше сиятельство, мне напишут расписание уроков ваших чад? Ну, какие дисциплины они изучают… — и осеклась. Он снова сидел и смотрел на неё, склонив голову набок. — “Да блин… Опять он так сидит, меня нервирует. Хм… За один день не отучишь. Да и, думаю, невозможно это. Надо найти отличие и уже не обращать внимание”.

Приняв такое мудрое решение, Ена вопросительно подняла брови в ожидание ответа. Граф не совсем понял, что ей нужно. Что она имеет в виду под словом дисциплина? Поэтому слегка задержался с ответом.

Увидев некоторое замешательство на аристократической физиономии, девушка быстро сообразила, что к чему, и так же быстро исправилась, проговаривая слова, как для малыша, чтобы он понял, наконец, что тётеньке от него надо:

— Ну, я имела в виду… предметы, школьные. Что они проходят, э… то есть, изучают.

— Да, я понял, спасибо, леди. Вам сейчас перечислить или терпит до завтра?

— Сейчас, — она всё съела и теперь попивала мелкими глотками напиток, пряча лукавый взгляд в кружке.

Он задумался. Что они там изучают? Язык, письмо, география, кое-что из истории — в основном, удачные битвы, справедливые короли… А, ну да, числа и вся с ними связанная нумероттика. Для их первой ступени и этого много. Граф Петрус начал перечислять:

— Грамота с письмом вместе, нумероттика, география, история. Всё. Зачем вам это? Будете изучать вместе с ними, чтобы знать, что им задано?

— Ну… да, в общем. И я бы добавила кое-что.

Он удивился:

— Что можно к этому добавить?

— Нуууу…. я подумаю. Потом озвучку, — она допила третью кружку и отвалилась, отдуваясь на спинку деревянного стула. — Ууууффф… Упилась в доску… Я теперь, как колобок.

— Что за колобок, — губы снова дёрнулись в улыбке, а глаза сощурились.

— А, кстати, это сказка у нас. Надо будет подсадить их на русские народные.

— Мне срочно надо брать у вас уроки вашего языка. Вы так разговариваете, что я половины не понимаю, — покрутил он головой, дёрнув рукой за ворот, расстегнув верхнюю пуговицу. Ена вскользь прошлась взглядом по этому действу, но не стала пялиться, а то ещё надумает себе что…

- “Лучше уж спать уйти. От греха соблазна. Всё же, он соблазнительнее брата”. Она нашла-таки для себя отличия их наклоненной на бок головы…

“Лучше уж спать уйти. От греха соблазна. Всё же, он соблазнительнее брата”.

Она нашла-таки отличия их наклоненной на бок головы — если у старшенького, Горыныча, это выходило нахально и даже, где-то, напористо-угрожающе, то у местного графа — очень и очень соблазнительно, не смотря на его пронзительный взгляд. Она решительно встала:

— Спасибо вам за компанию, милорд, пойду я. Завтра рано вставать, детей будить, магистров ваших ждать. А я, вообщето, нужна на занятиях?

— Я бы посоветовал в первый день поприсутствовать. Узнаете, по крайней мере, какие задания им будут заданы.

— А дневников нет у них? Ну, куда задания эти записывать, чтобы не забыть?

- Там же, в тетрадях, записывают.

— А, здорово! У нас отдельные дневники для записей. Ну, я пошла?

— Да, да, я провожу вас, — он протянул руку на выход. И она потопала, снова с туфлями в руках.

— Вам домашняя обувь нужна, — шёпотом сказал он, когда они уже поднялись на второй этаж.

Она закивала:

— И, я думаю, какая-никакая униформа, чтобы ваши магистры занимались с детьми, а не пялились на мои ноги, — она подняла одну ногу, обтянутую лосинами, скосив глаза на графа. И увидела, как… оёёй! Он покраснел! Ничего себе… Петрус наклонил голову и закивал:

— Да, да, конечно, завтра вам принесёт Лизбет.

— У меня размер сорок четвёртый, если что.

— Разберёмся, — пробормотал он и выпроводил-таки её на третий этаж. Уже прощаясь окончательно, она прошептала:

— И скажите своему хххрулеву замку, чтобы не орал и не смеялся, особенно ночью. А вот утром, за час до побудки детей, — разрешаю покукарекать или покукукать. Чтобы я не проспала.

Граф не выдержал, наконец, прыснул и захохотал. Но тут же сжал губы и, и махнув рукой, быстро ушёл. Енка закатила глаза, хмыкнула и зашла в комнату. Замок молчал…

Петрус вернулся к себе, в свою спальню. Он был ещё под впечатлением от встречи с девушкой. Красивая, высокая, остра на язык и, явно, без особых комплексов чинопочитания. Улёгшись в постель, он не успел закрыть глаза, как тут же и увидел её, и услышал её голос… И вдруг вспомнил! Он же ей забыл карты отдать! Вот точно, туперус*… Интересно, она уже легла или нет? Пойти отдать или оставить до завтра? Хойвелл Лэнс* как будто подслушал его мысли и довольно заурчал. Как собака, наевшаяся вкусностей.

— Что, считаешь, надо сходить? — хохотнул граф. Хой заурчал чуть громче, подтверждая слова графа.

Его сиятельство вылезло из-под одеяла, встало и, надев тапки, прошлёпало в кабинет, который был через стенку, дверь направо. Проверил пакеты, нашёл с картами и, прихватив их, вышел в коридор. Все в замке спали. Одному ему не спится. Мужчина прошёл к лестницам и, уже поднимаясь на третий этаж, где жила девушка, увидел её выше. Леди поднималась на четвёртый. На ней были длинные мягкие штанишки в рисунок с какими-то зверюшками и такая же кофточка. Интересно… И снова босиком. Он залез в пространственный “карман” и мысленно там пошарился. О, есть! С красными пушистыми помпончиками. Но без каблуков. Понравятся или нет?

Вытащил и с тапками наперевес легко и быстро, как будто и не касаясь ступеней, поднялся следом. Она стояла под дверью его малышей и, согнувшись в три погибели, прислушивалась, что делается в комнате. Потом тихонько отворила её и проскользнула туда. Интересно, что ей там понадобилось? Граф подошёл к двери и только хотел войти, как она открылась и леди Йена вышла оттуда. При виде графа не завизжала, а прищурилась:

— Вы за мной следите? — прошипела, как змея.

— О, нет, я шёл проверить детей, — нагло соврал он. — Мы мало общаемся, хотел удостовериться, что вы ничего им не отгрызли.

Она фыркнула и зажала рот какой-то салфеткой.

— Что это у вас? — ткнул в тряпочку пальцем.

— Фу, граф, — прошептала она, — кто вас воспитывал? Пальцем тыкать некрасиво.

Они уже дошли до ступеней.

— Да вы сами тычете то и дело, и прямо в меня! А я только в салфетку… — прошептал в ответ.

— Меня не воспитывали, как графскую дочь, я сама росла, но маменька моя могла за вольности некоторые так напинать, что мало не показалось бы, — улыбнулась и тут же загрустила. — Как она там? Ни писем от меня, ни фоток с моего отдыха. Волноваться же будет.

— Она вас пинала? — с ужасом воскликнул он и испуганно закрыл рот тапками.

— Ой, какие миленькие! Куда вы эту прелесть тащите?

— Э… хотел поставить у ваших дверей… Вам, не мне же, — пробормотал и махнул рукой. — Да к вам я шёл, не спится. Вижу, что и вам, — мотнул головой на её салфетку.

— А, это… я обещала Эльке помочь с её вышивкой, хотела посидеть, распустить её косяки, что она тут нафигачила. Да отдайте же мне МОИ тапки! Полы у вас явно без подогрева, — Енка отобрала у графа свою “прелесть” и, кинув их на пол, засунула ноги внутрь. После этого покрутила ножками туда-сюда и осталась довольна.

— Спасибо, ваше сиятельство. Они классные! Главное, красные. Ой, прям, стихами заговорила с вами. По поводу мамы — она никогда не била, не пинала, разве что полотенцем. Но подзатыльник прилетал, за гадкие слова. Ладно, куда, к вам или ко мне? А что это у вас такое в пакетике? Может, тоже мне? — глаза заблестели любопытством.

— Да, это тоже вам, обещанные карты. Тут три колоды. Я взял три разных направления. Не знал, на чём сделать выбор. Вот, выбирайте сами.

— О, как интересно! Пошли же скорей, я их посмотрю! — она схватила его за руку и потащила вниз по лестнице. Ей вдруг захотелось вывихнуть ногу… так, слегонца. Так было приятно заехать в спальню на руках у графа! Один раз она уже “въезжала”, но, увы, не помнила этого.

Они, хоть и быстро спустились, но без травм с обоих сторон. Енка фыркнула про себя — “ну, не дура ли?” и они вошли к ней в апартаменты. Усевшись за столик, Петрус развернул пакет и выложил карты на стол.

— Вот эти, просто игральные, — объяснял он. — На них картинки полу-детские, с цветочками и зверушками. А эти — магические.

— Я же не маг, что я в них пойму? Даже не представляю, как с ними “общаться”.

— Ничего, посмотрите, может, и разберётесь. А эти — гадальные, как вы и хотели. — Я хотел? Я даже не заикалась о таких. Это вы решили. Я только просила игральные с детьми в “дурачка” перекинуться, в “ведьму” и “пьяницу”. Ну да ладно, посмотрю, может, вспомню, как мы с девчонками в школе развлекались гаданиями. Вот у подружки маман гадала — класс!

Как-то отправили Томку в дом отдыха с бабулей, а я пришла навестить её маму Веру и она раскинула карты на них, как они там отдыхают, сидит и ругается: “Эта вертихвостка себе и там нашла, среди престарелых инвалидов, кавалера! Что за дочь у меня!” Ну, Тамуся приехала, и я её спрашиваю, что за старичок с ней под ручку разгуливал, а она глаза вытаращила и спрашивает: “ Откуда знаешь? Я там встретила своего папашу, вот мы и болтали всякое”.

Тётя Вера с ним развелась когда-то, Томке было всего пять, что ли. Но приходил на все дни рождения с подарками. И на Новый год… — Ена вдруг загрустила. — А у меня его и не было никогда. Совсем. Сколько ни спрашивала у мамы, так и не ответила ни разу. Обмолвилась как-то, правда, что пришлось ей бежать со мной без оглядки, чтобы спастись. Наверное, тот ещё засранец был.

Она уже вытащила колоду магических карт и веером рассыпала перед собой, разглядывая картинки. Вдруг кавалер со шпагой низко ей поклонился, и она вскрикнула от удивления:

— Ой! Он живой? Или мне мерещится?

— Да, мне лавочник обещал, что они будут живые, — подтвердил граф. Ему стало обидно за девушку — что за отец у неё такой, что бежать даже пришлось от него?

— М… как интересно… Малыш, — граф вздрогнул, — но она смотрела на кавалера с карты, — как тебя зовут? — “малыш” заулыбался и показал руками, как будто раскидывает карты, — что, узнаю только во время пасьянса? — он закивал и девушка быстро начала тасовать карты. — Сейчас посмотрим, что к чему. Они не похожи, конечно, на наши, но, думаю, смысл пойму быстро.

Карты замелькали по столу, выстраиваясь в ряды. Она закрывала одни, открывала другие, переворачивала наружу третьи, отложив кавалера в сторону и, наконец, остановившись, погрозила ему пальцем:

— Всё ты наврал, где имя? — но тот только расхохотался и повернулся к ней спиной.

— Что вы тут нагадали? — сгорая от любопытства, поинтересовался граф. — Да сама не знаю. Не поняла ещё. Так, поразвлекалась немножко. А не хотите сыграть в карты?

— Можно, — кивнул граф. Он любил иногда перекинуться в карты с друзьями. — Во что будем играть?

— Не знаю, сейчас гляну, похожи они на наши или нет. А то тогда только в вашу какую-нибудь.

Карты были высыпаны на стол, и девушка их разглядывала с любопытством первооткрывателя.

— Красивые картинки. Это что? Или, наверное, кто?

— Это дракон, это эльф, это лев, это ибикор, каждого по 6 штук. Пять основных, один запасной. Вот эти цыплятки — самые младшие. Их двенадцать.

- Ничего себе, цыплятки… И два запасных?

— Да, — кивнул он, — угадали.

— Не сложно подсчитать… А ибикор — прослушала, кто это?

— Да вот, птица с клювом огромным и разноцветными перьями.

— На нашего тукана похож.

— Вполне возможно. А у вас он какой — хищный?

— Да, вроде, нет.

— А у нас хищный. Как говорится: “Не верь красивому оперению”, - с некоей горечью пробормотал он. Ена покосилась на него и не стала развивать эту тему. Решила, что ему расслабиться не помешает, очень уж напряжён всегда.

— Ну, что играем? — бодренько воскликнула она, потыкав в раскиданные карты.

— Ну, давайте, коли хотите, — он хмыкнул. — Только у нас, если не на деньги, то на желания играют.

— Например? — осторожно спросила девушка.

— Да разные. Можно сбегать на кухню, и съесть что-то в одиночку, хоть целую курицу…

— У нас так в фанты играют, — облегчённо выдохнула она.

— …можно и что-то более интересное загадать.

— Да что я из вас должна всё клещами вытаскивать! Озвучьте уж весь список, пжалста.

— Ну… нет, я не буду это говорить. Мы играем на совершенно невинные желания.

— Заметьте, вы это сами сказали…типа, слово дали, — погрозила ему пальцем.

Он объяснил, что за чем ходит, какие главные, какие кого бьют, кто может какую карту забрать и в каком случае, и они начали играть.

Если вначале Енка играла ещё осторожно, боясь провокации с его стороны, то, после двух лёгких выигрышей, вошла в азарт и, проходивший мимо Треик обалдел от криков, раздававшихся из спальни леди гувернантки:

— Ннна! Получи! А вот так? Ща ты у меня сбегаешь на кухню за пирожком! Что? Фу, жалкая подача… Я её легко возьму драконом.

И вдруг голос его сиятельства:

— А мы вас вот так! Что, съели, леди Йена? Теперь вам выполнять мои желания! — граф даже в азарте не изменял своим привычкам и этикету — на ”вы” и “леди” были неизменны. Леди фыркнула недовольно:

— Подумаешь, один раз выиграл… Не считается. Ладно, озвучьте уже своё желание.

Дальше Треик не рискнул подслушивать, на цыпочках, по стеночке, убрался в свою комнату. Ах, как ему хотелось подслушать дальше! А лучше — подсмотреть… Но он боялся, что граф его обнаружит и тогда придётся бедолаге с “чёрной” меткой искать себе другого хозяина. Льёнанес-Сильме тем временем придумывал ей задание. Он уже три раза бегал на кухню то за солью, то за водичкой с мятой, то вытирал пыль под столом. Чем бы отомстить? Что бы придумать? Но в голове вертелось только одно — поцеловать… прижать к себе… вдохнуть запах волос… И чем дольше он молча смотрел на неё, тем сильнее Енка начинала нервничать. Что за зараза, этот граф! С тем, Горынычем, всё было ясно — пришёл, увидел, застолбил, а этот только смотрит и молчит, как рыба об лёд, но внутри всё гореть начинает… Она первой не выдержала, вскочила, рассыпав карты, и заявила, съехав на фальцет:

— Долго думаете, вашество, лимит исчерпан. Да и поздно уже. Мы, кажется, увлеклись, время к утру ближе, — и указала на дверь. Он вскочил, зацепил ногой за ножку стула и, чуть не свалившись, откланялся, как и положено, но, уже выходя за дверь, повернулся и, просверлив девушку своим взглядом, заявил со значением:

— Карточный долг… долг чести. Так что — он остаётся за вами. Я придумаю обязательно…

— Ну, знаете… — но не успела возмутиться — дверь закрылась и последнее слово осталось за ним. — Долг, долг… — вспомнила фильм-сказку и фыркнула: — должоооок! — и подняла палец.

Разозлившись больше на себя, чем на мужчину, быстро скинув верхнюю одежду, так в стрингах и мизерном бюстике и выскочила в бассейн. Нырнув с бортика в воду, она долго плавала, успокаивая нервишки.

— Чтоб этого графа… Да что он возомнил… Ну, я ему устрою… Да меня и Горыныч так не злил… Стоп! — она остановилась, замерев у бортика. — Я поняла… Он специально меня провоцирует. Чего хочет? Чтобы я влюбилась? Так нет! На-ка, выкуси! Не дождёшься… — она показала фигу, повернувшись в другой конец бассейна и так и застыла, потому что там у бортика, наверху, с полотенцем на плече стоял граф… Она взвизгнула и быстрее лани запрыгнула наверх. Юркнув в комнату, игнорируя душевую, захлопнула дверь и стояла, прижавшись к ней спиной. Сердце готово было выпрыгнуть. Представив ситуацию снова с самого начала, Енка начала смеяться. Так и забралась в кровать, похихикивая.

Граф стоял, смотрел, как девушка карабкается по железной лесенке наверх и несётся сломя голову к себе, не пошевелившись. Откинув полотенце, нырнул и долго-долго плавал… Несносная…

===========================

*туперус — тупой

Хойвелл Лэнс* — замок

Глава 10

А тем временем по Калиниграду носился, как злой дух, Енкин шеф, разыскивая её по всем гостиницам и отелям. Прошла уже неделя, как она прилетела в аэропорт и больше он её не видел. А так хорошо летели вместе! Он предвкушал, как раскроет ей, что это он был тем старикашкой, который напоил её виски в самолёте, но, увы, девушка пропала почти сразу, как зашла в аэровокзал. Он буквально рвал волосы на голове, но разыскать своими силами так и не смог. Тогда решил обратиться к такому же “выселенцу”, как и он, но уже почти прощённому, который работал в местной полиции. Горыныч поселился в самом паршивом отеле, но поближе к аэропорту, и теперь валялся на кровати и размышлял, посвящать или нет того в то, кто она для него или не обязательно? Может, просто сказать, что приехали всем отделом отдохнуть на недельку, а одна сотрудница пропала? Да, так и надо сделать. Потянувшись к тумбочке, взял с неё кристалл и настроил его на Гринга Персиналя.

— О, привет, граф, — раздался бас с того “конца” кристалла, — какими судьбами? Что-то надо или…

— Надо, да, извини, виконт. Сотрудница пропала. Мы уже неделю здесь отдыхаем, у вас, в Калининграде, и вот, такая оказия… Я уже всех отправил домой, остался один. В местную полицию не хочу обращаться, раз у нас есть ты.

— Льстишь? Ладно, где встречаемся?

— В аэропорту, я сейчас буду. — Виторус быстро привёл себя в порядок и рванул на аэровокзал.

Виконт удивился, но согласился, и уже через полчаса они похлопывали друг друга по спине и плечам. Здоровяк Гринг был и высок, и широк. Низкий лоб и упрямый подбородок несколько напоминал местную знаменитость Валуева Николая, только глаза больше. Да и шевелюра погуще. Они сидели в кафе “Небо” на втором этаже, развалившись на уютных диванчиках и попивая виски из маленьких стопочек. Виторус поведал про несносную бухгалтершу, за которой постоянно приходилось присматривать.

— Я к ней даже охрану ставил одно время. Пока охрана ходит за ней — всё в порядке, как чуть зазевались, оставили её одну — всё, вляпается куда-нибудь. Недавно в ресторане, перед отъездом, в ”Метелице”, чуть не уволокли какие-то ушлые отморозки.

— И что в ней такого ценного, не пойму. Ну, кроме того, что она бухгалтерша.

Граф поднял на уровне глаз свой виски и стал рассматривать напиток на свет, повернувшись к окну.

— Ценный работник. Знает подноготную фирмы от и до. Никто лучше неё не разбирается в наших финансах.

— Скажи лучше — запал на неё. А она, что, ни-ни? — засмеялся Гринг.

— Эх, раскусил, — шутовски поддакнул Горыныч. — лучше помоги разыскать хотя бы след.

— Что-то есть от неё? Предмет какой-нибудь.

— Предмет, предмет… Так-то нет ничего, только вот… - он вытащил, специально принесённую бутылочку, из крышки которой Ена пила его виски в самолёте, и сунул ему под нос.

— Что ты мне бутылку суешь! — недовольно заворчал виконт, но тут же стал принюхиваться:

— Божественный запах! Она оборотница?

— Что? Какая ещё обо…рот…ницца… Ты думаешь? Шерд, а я думаю, что меня в ней так привлекает! Но как??? Здесь же нет оборотней! Или я чего-то не знаю?

— Вспомни, почему мы здесь…

Граф опустил голову. Да, дело, по которому их сослали, было оёёёй… Но предаваться воспоминаниям было некогда. Он повернулся снова к приятелю:

— Ну, что, учуял что-то? Или давай, пройдёмся по тому маршруту, по которому она должна была пройти.

Виконт, допив свою стопку, решительно поднялся:

— Пойдём. Думаю, что-то нароем, — ободряюще похлопал его по плечу.

Они спустились вниз и стали пробираться в багажный отсек. Пока шли, Гринг посетовал с досадой:

— Жаль, что не сразу обратился, уже бы точно знали, куда она подевалась.

— Понимаешь, — потёр подбородок граф, — мы поругались перед отъездом, и она решила смыться от меня, из-под моего надзора. Но мне удалось и в поезде с ней в одном вагоне ехать, и в самолёте прямо рядом в кресле. Она так и не узнала меня. И я был уверен, что так, негласно, с ней до конца и пробуду. Но в аэропорту меня ширд знает куда занесло. Когда она вышла со своим чемоданом и куда пошла — я уже не увидел.

— А, так это, всё же, никакой не кооператив, — заржал на весь аэропорт приятель. На них даже с интересом оглядываться стали. Да и было на кого посмотреть — два “шкафа” довольно-таки привлекательной наружности, как два крейсера, раздвигали плечами народ и неторопливо продвигались к своей цели.

— Ну да, хотел промолчать вначале, — вздохнул Виторус, — да от тебя разве что скроешь.

Они пришли в багажное отделение и, постояв с минуту у конвейера, Гринг неожиданно решительно направился в сторону служебных помещений. Двери раскрылись и мужчины вошли внутрь. И тут до графа дошло:

— Это же мой “коридор”. Я по нему в замок набеги иногда делаю.

— Не знаю, твой “коридор” или нет, но она зашла сюда и не выходила. Я с тобой не пойду, я пока на службе. Что ж, удачных поисков.

Он снова хлопнул его по плечу и вышел. Граф остался в потёмках. Так как все лампочки сразу выключились. И двери исчезли…

Он решительно пошагал в том же направлении, куда ушла в своё время, неделю назад, Ена, его Люси. Вот и стрелка, сейчас будет дверь. Ага, вот она. Он решительно толкнул её и наткнулся на ведро. Потом получил какой-то палкой в лоб. В довершение налетел на старое кресло и перелетел через него.

— Да шерд вас всех возьми! Хоть бы уже убрались здесь. Или специально для меня всё это расставляют!

Легко поднявшись, он нашёл на стене углубление, нажал на него и вышел в холле. И чуть не оглох от криков и визга:

— Бэрримор! Защищайтесь!

— Я сейчас сниму-таки с вас скальп, бледнолицый лорд!

— Леди, не помогайте мне, я сам!

— Леди Йена, я уже поймала папу! Можно уже скальп снимать?

— Неееет! С ума не сходи! Ваш папа нам ещё пригодится живым! Лониэлла, отойди от папани, он мне ещё зарплату не выдал! Лови лучше Треика, он всё равно нифига в замке не делает, с него скальп снимай!

— Да чего сразу Треик!

Перед Горынычем предстала премиленькая, но совершенно безумная картина: Сэм, обычно уравновешенный и флегматичный дворецкий, дрался на “шпагах” с мелким, с племянником, и явно теснил “бледнолицего” к выходу. Тихая трусишка Лони ухватила отца за волосы на макушке и размахивала ножницами, а посреди этого безумства носилась его Люси, его личный финансист Клубничкина. Вот она подлетела к племяшке и отобрала ножницы, щёлкнула в лоб прятавшегося за колонной Треика, тут же ловко отфехтовала Сэма, ухватив шпагу Мэйнарда, помогая ему… ииии… наткнулась на обалдевшего от всего этого шефа.

— Люси, детка, что ТЫ делаешь??? … здесь…

Ена прищурилась, сделала кровожадное лицо и, выхватив у недоумевающего, ещё не увидевшего дяди, Мэйнарда, его “шпагу”, двинулась на Горыныча:

— Как я давно мечтала об этом! Дети, взять этого лазутчика и шпиона! Вот с кого мы снимем скальп!

Горыныч хохотнул, но на всякий случай отступил:

— Опусти оружие, дорогая моя! Люси, что ты делаешь! Ай! — она ткнула-таки в него заострённой палкой и отбросила её в сторону.

— Дети, зааа мной! Игра окончена.

И свершилось чудо. Никогда и никого, кроме отца, не слушавшиеся близнецы, ухватили девушку с двух сторон за руки и пошли наверх, то и дело оглядываясь недоуменно на дядю. Малышка попыталась присесть на ходу, а Мэй кивнул.

Виторус перевёл ошалелый взгляд на Сэма, брата и помотал головой:

— Что это у вас тут сейчас было? Приветствую, Петрус, брат. Как у вас оказалась моя… бухгалтерша? Я… мы на неё всей нашей дружной компанией в розыск подали, а она у нас дома, в замке?

— Привет, Виторус, — Петорус обнял брата, — она прошла твоим “коридором”, который ты просил оставить для себя. Я и оставил. И вот, наша жизнь не будет теперь прежней, брат, благодаря новой гувернантке, — он засмеялся.

— О, ты нашёл подходящую, наконец? — обрадовался Горыныч, но тут же осёкся, — или… это она?

Он обвёл взглядом уже совершенно серьёзного Сэма, бездельника Треика, брата и покачал головой:

— Неужели это Люси?

Все недоумённо посмотрели друг на друга и граф Петрус озвучил это недоумение вслух:

— Почему Люси? Она представилась леди Йена… для друзей.

Улыбнувшись, Горыныч махнул рукой:

— Да, я не достоин её дружбы, однозначно, раз умудрился потерять, и до сих пор не имею чести её так назвать. Пит, пойдём к тебе, выпьем за мой приезд, отметим это дело.

— Скоро обед, может, там, все вместе? Впрочем, по одной можно и пропустить. Пойдём, брат… Горыныч.

Горыныч расхохотался:

— Что, рассказала про прозвище?

Проходя мимо Сэма, увидел на его груди прицепленную булавкой бумажку, на которой была надпись — “Сэр БЭРРИМОР” и только покачал головой.

Он шёл вместе с братом, плечо в плечо, как недавно в аэропорту с Грингом, но тут он был чуть выше, чуть шире. Поднялись в кабинет к Петрусу и уселись в дальнем углу, на который Ена ни разу даже не обратила внимания. А там стояли уютные диванчик и пару креслиц вкруг небольшого столика, который она бы назвала журнальным. Но он был просто виераспойтом, столиком для гостей, у небольшого камина, где приглашённый или нагрянувший нечаянно гость мог расслабиться, забыть о заботах за стенами этого дома. Поделиться своим горем, радостью и это всё с ним тут будет разделено.

Вот братья и сели там. Младший специально привёл старшего сюда, потому что не хотел с ним спорить в очередной раз. Хотел просто пообщаться, может быть, просто задать несколько вопросов в отношении гувернантки… Ненавязчиво, ненароком… Всё равно сейчас Виторус будет говорить о ней.

Глава 11

Огнимус, которого Ена видела как-то в спальне детей с круглыми глазами от шока увиденного там, принёс им, взяв в напарники Треика, еду: вино, сыр, фрукты, и мужчины уютно устроились за виераспойтом*. Взяли по бокальчику, Петрус, как хозяин, налил вина и они, не чокаясь (такой традиции у них не было), подняли бокалы, чуть качнув в приветственном жесте, и отпили по глоточку.

— Расскажи, как она к вам попала… вернее, как появилась.

— Ну, как… Шок был у всех, однозначно. Она с первой минуты всё тут поставила вверх тормашками, — и, наклонившись к Виторусу, пожаловался, — они с детьми спелись и потихонечку громят замок. Боюсь, он её долго не выдержит.

— Кто? — удивился Виторус.

— Да наш Хойвэлл, кто же ещё. Пока держится, похихикивает, но надолго ли этого его настроения хватит? Сам знаешь, какой у него характер. Помнишь, как он над Кэтти измывался, пугая её то хохотом, то дверьми прищемлял не раз. Может, она из-за него и ушла от меня.

Виторус снова смеётся:

— Твоя бывшая выдумывала больше, чем можно вообразить, надо же было чем-то оправдать свою страсть к мужчинам.

— Ты не прав, потому что ты не видел этого своими глазами. А я видел. И потом… леди Йена, если что, не просто гостит у нас, она тут застряла по милости того же Хойвелла. Он её не выпускает.

— Серьёзно? Это что-то новенькое… Что он задумал, интересно.

— Если бы ещё и сказал, — поморщился в досаде младший.

— А в чём это выражается? Ну, что он её не выпускает. Не за руки же хватает.

Петрус хмыкнул:

— Нет, конечно, просто переставляет двери, если она хочет выйти. И твоя дверь у портрета, ну из твоего “коридора”, исчезла сразу же, как только она в неё вошла в замок.

— Ну я же вошёл как-то!

— И мы выходим из замка, когда в этом возникает нужда. А её не выпускает. И при этом омерзительно… да-да! именно омерзительно! — он повернулся к стенке замка, — хихикает. В первый день так хохотал, что она упала в обморок и после этого сказала, что ночевать одна боится…

— И что? — напрягся старший, — с кем она ночевала?

Младший пожал плечами:

— Одна, разумеется. Он угомонился и не мешал ей спать. А утром к ней примчались дети, пользуясь тем, что в ней нет магии и дверь открыта. Там они… познакомились и попросили пригласить к ним в качестве гувернантки. Всё равно не может выйти.

— Да… дела… Он явно что-то задумал… И как она в этом качестве?

Петрус усмехнулся:

— Говорю же — спелись. Через пару дней она установила новый предмет для детей — домоводство.

— А, есть у них такой, — кивнул Виторус. — И во что он вылился?

Петрус усмехнулся и стал вспоминать, как со своей стороны, так и по рассказам детей.

…В тот день дети с гувернанткой ни свет, ни заря, а это было часов в пять утра.

— Леди Йена! Почему в такую рань надо вставать на урок? — как всегда, Мэйнард был недоволен, хмурил брови и бухтел, как паровоз на подъёме в горку.

Сестрёнка же смотрела преданными глазами на неё и молча шмыгнула в ванную комнату. Вторую умывалку им так ещё и не придумал никто, поэтому, да, кто первый встал, тому и “тапки”, в данном случае, ванна со всеми вытекающими в прямом и фигуральном… Он снова фыркнул, но отстаивать пальму первенства не стал, а, вздохнув уныло, начал заправлять обе кровати. Понимал, что снова его “покусают”, то есть, лишат чего-то привлекательного.

Когда все дела в спальне были закончены, они крадучись пробрались на кухню, где ещё царила тишина, поваров не было и леди, притащив их туда, объявила, что урок будет, естественно, по кулинарии. Дети так же естественно вытаращили глаза.

— Мы будем варить, как настоящие повара? — Лониэлла аж подпрыгнула от восторга. Мэйнард же такую рожу скорчил, что сразу видно стало — граф, да… Никуда породу не засунешь.

— Итак, выбираем из всего меню, что мы берём на себя — завтрак, обед или ужин! — Енка прикусила кончик языка и хитро на них уставилась. Конечно же, она обо всём договорилась заранее со старшим поваром Коллинзом и он, хихикая не хуже неё, согласовал с ней завтрак. Оба были уверены, что дети выберут его, так как только одно блюдо было основное, остальные лежали в хладнике или на полках.

— Какие?

— Что готовить?

— Много? — посыпались вопросы ещё не до конца проснувшихся детей.

— Вот список, — Енка подсунула бумажку их своего блокнота, на котором было написано под руководством того же Коллинза, так как гувернантка ещё писать только училась в тайне от детей. Они склонились над ним, чуть не стукаясь лбами и в голос завопили:

— Завтрак!

— Конечно же, завтрак!

— Тут всего одно блюдо.

— Ок, тогда берём муку, яйца, творог, соль, всё по списку. Читайте и будем всё это доставать, перемешивать и жарить на сковороде.

— На огне? Мы, сами?

— Оёёёй! Нас близко к огню не подпускают, — округлили они глаза.

— Вот поэтому, — таинственным шёпотом сказала им Енка, — мы папане вашему ничего и не сказали, сюрпрайз ему сделаем на завтрак. И потом, кто-то утверждал недавно, что они к драконьему роду относятся. А драконы огня точно не боятся! — она подняла кверху указательный палец и посмотрела на них прищуренным взглядом.

С такой точкой зрения они не сталкивались в свои восемь, поэтому больше возражать не стали, а молча приняли от неё первый атрибут кухни — фартуки и колпачки, которые Енка шила им накануне с той же Лизбет, после занятий с графом по грамматике, почти всю ночь. Они разглядывали их, хихикали, тыча в животы друг другу пальцами, потому что ткань была выбрана с драконами, которые восседали как раз посередине, а чуть ниже был расположен кармашек. У Мэя дракон был чёрный с золотыми глазами, очень суровый, с ухмылкой, а у Эльки розовый, с милой девчачьей улыбкой и хитрыми зелёными глазками. Налюбовавшись на них и напялив колпачки, что вызвало дополнительный смех, наконец, приступили к готовке.

Из шкафов были извлечены заранее приготовленные ингредиенты и выложены на стол. Дальше Енка “читала”, что нужно с чем смешивать, подкинула дрова в тлеющие угли очага и поставила разогреваться сковороду. Дети усердно смешивали всё, что надо было смешать, перевазюкались, разумеется, и в муке, и в твороге, разбили пару яиц, которые ускакали от них со стола на пол, за что получили по лбу деревянной лопаточкой, что, опять же, вызвало дополнительный взрыв смеха, но тесто для сырников, в конце концов, приготовили. Сырники у них никогда не готовили, так что сюрприз был для всех. Элька зачерпывала творожную массу ложкой и кидала в миску с мукой, Мэй катал из них шарики в муке, а Клубничкина забирала и выкладывала на противень, пристукнув той же лопаточкой сверху, превращая их в плоские кружочки. Когда всё было переложено аж на два противня, они вместе, пыхтя от усердия, засунули их в печь. Конечно же, Ена руководила процессом и следила, чтобы они не обожглись. Осталось дождаться, когда сырники подрумянятся. Дети уселись рядом на скамейке и, с нетерпением подпрыгивая и дёргая её то за фартук, то за юбку, спрашивали:

— Ну, всё?

— Нет?

— А сейчас?

— А когда?

— Вот попугаи, — взвыла она, наконец, — у вас терпения совсем нет, что ли? Кузнечики- попрыгунчики…

Они заливисто смеялись и снова всё продолжалось по кругу. От шума ли, или от запахов с кухни по очереди заглядывали все, кто был на дежурстве в замке, в том числе и сам граф. Он пришёл на шум в кухне, когда процесс был в самом, практически, начале, и стоял, незамеченный никем, прислонившись, у круглого окна, что было на ступенях в кухню. Перемазанные и дети, и гувернантка, (они умудрились даже пошвыряться мукой друг в друга) смех детей, не ругань, споры и скандалы между ними — ” А я! А мне! А он! А она!”, а именно весёлый смех, уборка вместе разбитых яиц, его сильно впечатлили. Не обозначив себя никак, он потихоньку ушёл.

Когда всё было готово, Ена сама вытащила противни на стол остужаться, а они снова устроили пляски вокруг стола, в ожидании, когда получат по одному пробному сырничку.

— В хладнике должна быть сметана, — важно сказала Енка, — доставайте и будем пробовать.

Они сломя голову на перегонки кинулись к хладнику, что был в самом дальнем углу, и чуть не перевернули скамейку, которая оказалась на их пути. Но, остановившись, всё же, удержали её от падения, а потом, уже не так прытко, поскакали дальше.

— Теперь идём осторожно. Потому что, если вы уроните крынку и разобьёте её, вам точно не поздоровится, — предупредила она строго.

И они вняли, точно — покусает. Поэтому Мэй нёс, не дыша, а Элька, на всякий случай, обошла его по дуге, подошла к гувернантке и, так же затаив дыхание, следила за братом. Тот, сжав губёшки, шёл с самым суровым видом. Наконец, цель (стол), была достигнута и кувшин водружён на столешницу. Все трое выдохнули, и мальчишка был удостоен ласкового кивка, от чего расцвёл, как мак на заре. Колпачки у обоих давно съехали набекрень и выглядели они вполне по кухонному — перемазанные сами, перепачканные фартуки и следы ладошек на колпаках, которые они то поправляли, то просто вытирали о них руки периодически, засовывая под них выбивающиеся волосы.

Ена разрешила сесть за стол прямо в этом непрезентабельном виде и близнецы, перемигиваясь, начали есть, беря сырники прямо руками и обмакивая их в сметану. К муке и яйцам прибавилась и сметана на их довольных физиономиях. И тут пришёл главный повар.

— Это что за лазутчики на моей кухне??? — притворно-сурово вопросил он грозным голосом. Дети замерли с сырниками в руках, а он загоготал:

— Да я пошутил! Ешьте, ешьте! Как вам ваша стряпня? Съедобна?

Лониэлла сползла со скамьи, которая, всё же, высоковата была для них, и, как всегда, присев, пригласила старого Коллинза к столу:

— Прошу тебя, Коллинз, попробуй! Это очень вкусно! Мы очень старались!

Повар подошёл с самым серьёзным видом, натыкнул на вилку один кругляш, обмакнул в сметану (может, и хотел её игнорировать, но оба графёнка шептали под руку “инструкции”, что “надо бы со сметной, обязательно со сметаной!”), откусил, пожевал, закатив глаза, почмокал со знанием дела, и торжественно изрёк:

— Это божественно! Будем впредь делать, как думаете?

- Дааа! — было ему дружным воплем в ответ, а он показал им два больших пальца — “молодцы”, и тут же выгнал из кухни:

— Всё, все вон, ваша миссия закончена, нам надо готовить обед!

Про завтрак для взрослых он не стал распространяться, так как их “стряпню” отнесли к сладкому, а значит, к десерту.

================

*виераспойт — столик для гостей

Глава 12

— Так что у нас новое теперь блюдо в меню, — закончил рассказ об этом приключении граф Петрус. Слушая его, брат похохатывал, кивал и иногда бросал на того задумчивые взгляды.

— Сказали, что через неделю будут готовить новое блюдо. И так каждый урок по домоводству.

— Понятно.

— Это не всё, — хмыкнул Петрус. — На днях запланирован поход на природу.

- А как же… её же Хойвэлл не выпускает…

— Они в оранжереях это устроят. Правда, гувернантка наша недовольна тем, что неба не видно будет со звёздами.

— Со звёздами? Они, что ночью в свой поход пойдут?

— Да, с ночёвкой. Утром “выйдут”, и утром “вернутся”.

— Ну, Люси, вот выдумщица. А спать в чём будут?

— Не знаю, — развёл граф руками, — попросила ткань у экономки нашей, мадам Феротти, собирают какие-то сумки с большими ручками по вечерам, а перед сном она им рассказывает про какого-то Снусмумрика и его походы под звёздами.

— Ты откуда знаешь?

— Подслушиваю иногда. Очень уж увлекательно, — засмеялся Петрус и отвёл глаза, потянувшись снова к бокалу.

— Понятно…

Петрус сунул бокал в рот, чтобы не отвечать больше, чем надо, хотя понимал, что от вопросов не отвертеться. А что он мог ответить? Что он безнадёжно влюблён в гувернантку, девушку Виторуса? Признаться и себе-то было тяжело, а тут ещё брату сказать вслух. Нет! Никогда! Следом за глотком вина откусил половину яблока и жевал, жевал… Виторус смотрел на него из-под бровья, внимательно буравя глазами, и покусывал то одну сторону нижней губы, то другую, склонив набок голову. Увидев эту задумчивую позу брата, Петруса вдруг осенило:

- “Вот о чём она тогда просила! Чтоб я не наклонял так голову… Слишком похоже мы это делаем…” Стало горько и обидно. Всё же да, любит она его… Виторус внезапно прервал молчание:

— Рассказывай… Что-то было у вас? Всё же, красивая девушка, одна в чужом мире…

Петрус стиснул зубы и на челюстях заходили желваки. Потом, наконец, открыл рот:

— Я долго уверен был, что это ты её подослал, после последнего нашего разговора. Но потом убедился, что нет, нечаянно, непонятно как, но прошла по твоему “коридору”. Из этого сделал вывод, что она — твоя девушка. Поэтому — нет, у нас ничего не было, кроме договора о работе гувернантки для детей. И она неплохо справляется. Дети её обожают…

— А ты?..

— А что я? При чём тут я? — нахмурился Петрус. — Она твоя девушка, как я понял из всего, я не имею права смотреть на неё, как на… женщину.

Виторус вскочил и начал нервно прохаживаться по кабинету. Когда он так прошёлся по десятому кругу, резко затормозил перед братом:

— В том-то и дело, что нет. Дальше поцелуев, и то с моей стороны, дело так и не сдвинулось с мёртвой точки.

…Я влюбился в неё с первых дней, как она появилась у нас после института. Молодая, смешливая, с непослушными волосами и дерзким характером. Я не раз видел, как “летали” от неё парни, что пытались переступить какие-то границы дозволенного. Наконец, я вызвал её к себе в кабинет и предложил, типа, сделку — я объявляю её своей девушкой, чтобы все отстали. И она согласилась! Понимаешь?

— А что она взамен должна была тебе? Сделка — это всегда взаимо-выгодное предприятие…

— Я, как всегда, планировал флирт с ней, как и со всеми до неё. Но тут я получил достойный отпор. Сколько не зазывал к себе домой, доведённый до кондиции её губами, глазами, неповторимым ароматом духов, она ни в какую. А раз, всё же, попытался… И так получил, что мне мало не показалось! Я ведь глава предприятия, шеф, но ей всё равно… Она такой армагеддон мне устроила! Разгромила всю квартиру… Пришлось заново ремонт делать, — он хмыкнул кисло и прикрыл глаза. — И я втюхался в неё, как мальчишка. Ни о ком не мог думать. Преследовал везде. Но, поскольку ничего с ней так и не получилось, интрижки на стороне не отменял. И раз за разом получал отказ ещё и из-за этого. Она не понимала моих измен и не принимала это, как что-то естественное для живого мужчины.

— Так почему не женился на ней?

— Думаешь, не пробовал? И кольца даже ей дарил обручальные, но они все улетали куда попало, но только не на её пальчик. Последний раз она его зафигачила не помню уж и куда, у меня в кабинете, а следом разбила нашу вазу фамильную…

— Да ты что? Ту, что ты тогда увёз с собой, типа, на новоселье?

— Да. И, знаешь, чем?

— Чем же? — поднял брови Петрус.

— Да есть у нас такая штуковина для работы, железная, степлер называется. Она мне этим степлером в голову кинула. И, если бы я не отклонился, поймал бы его своим твёрдым и упрямым лбом. И бросила и меня, к ширду, и работу, окончательно. Она и раньше, разозлившись, писала заявления об уходе, но всегда возвращалась. А тут… Я понял, что перегнул палку со своими притязаниями. Пора было отпустить её. Правда, курировать и охранять не перестал. Подстроил так, чтобы она улетела в Калиниград, поближе к нам, потому что планировал, как и обещал, заглянуть к вам. Мы прилетели одним самолётом… Хотя она так меня и не узнала. А в аэропорту я её потерял! Понимаешь, я, который никогда ничего не теряет — я её потерял! Так что, моя ли она… Может, Хойвэлл понял что-то про неё другое, в свете того, что она тоже оборотница…

— Что ты сказал??? — Петрус даже подпрыгнул на месте.

— А я ещё не говорил? Да, Гринг первый заметил это, а ему верить можно, сам знаешь.

— А при чём здесь Гринг?

— Я неделю её разыскивал по всему Калининграду. И, отчаявшись, обратился уже к нему. Он там сейчас в полиции работает. Гринг и помог, и сказал про её статус оборотницы.

— А… кто она, не намекнул?

— Нет, слишком след был слабый. Знаешь, Пит, я всё думал об этом… Ну, мысли сразу полезли в голову, как он мне об этом сказал. Ты же помнишь, за что нас с ним выслали.

— Ещё бы! Об этом до сих пор вспоминают. На том месте разбили сквер…

— Ну да, помню, ты говорил.

— Там собираются те, кто потерял близких в той истории. Раз в году. — А вот этого я не знал… — нахмурился Виторус. — Что, с обеих сторон собираются?

— Нет, конечно.

Виторус заметно выдохнул. Помолчали. Ни один не хотел ворошить старое. Но старший, наконец, продолжил мысль:

— Ты не знаешь, наверное, но я нескольких девушек тогда отправил этим “коридором”, практически, без сознания… с Грингом вместе. Мы же оба тогда в этом хаосе были. Он, правда, раньше… на полгодика, где-то…

Петрус кивнул. Конечно, он всю эту историю знал. Но в силу возраста — ему тогда было лет шестнадцать-восемнадцать, не знал толком, чем занимался старший брат.

— Гринг сказал, что одна девушка точно беременная была, а какая, ширд знает. Вот я и подумал, может, это дочь той девушки?

— Хм… Дай подумать… В каком году это всё было? Тебе дали двадцатку, чтобы родственники не потребовали твоей смерти…

— Ты забываешь, что несколько лет шло расследование. Мы с Грингом вели своё расследование лет пять. Собирали материал, документы, свидетелей, но потом всё это сгорело вместе с… этими уродами, что использовали девушек. Большинство из пострадавших тогда спаслось, а из этих… суггов*, почти все остались в том пламени. Спаслись только двое. И они-то расписали всё совсем не так, зная, что документы сгорели. И им, как “пострадавшим”, больше поверили. Потом-то, конечно, разобрались, опрашивали всех девушек, разыскали их детей, но не все согласились взять малышей себе после того, что с ними делали эти… Но нас, знаешь же, всё равно выпроводили в изгнание. Да это и не важно. Для жизненного опыта всё полезно. Вот теперь сиди и думай, одна она из тех детей, или нет.

Они надолго задумались. Наконец, Петрус нарушил молчание:

— В любом случае, как только Хойвелл отпустит её, она уйдёт… по условиям договора.

— К ширду договор, брат! Ты же влюблён в неё по уши, я вижу! И дети…

— Нет, она должна сама сделать свой выбор — остаться или… уйти, — покачал головой Петрус. — Я не могу так, как ты, Вит. “Пришёл, увидел, "застолбил””, - улыбнулся невесело, цитируя её слова.

— Зря… Но, надеюсь, как только я уйду, ты, хотя бы, постараешься её завоевать?

Петрус был в замешательстве. Он не против начать ухаживать, но хотелось бы удостоверится, что девушка ничего не испытывает к брату.

— Я… попробую… — пробормотал он.

— Ну, ты, как мальчишка, — усмехнулся Виторус. — Ладно, я на свою половину. Отдохну до завтра и обратно. Работу никто не отменял. Моя корпорация меня ждёт!

==================

*Сугги — твари

Глава 13

Петрус был в замешательстве. Он не против начать ухаживать, но хотелось бы удостоверится, что девушка ничего не испытывает к брату.

— Я… попробую… — пробормотал он.

— Ну, ты, как мальчишка, — усмехнулся Виторус. — Ладно, я на свою половину. Отдохну до завтра и обратно. Работу никто не отменял. Моя корпорация меня ждёт!

Они расстались, и мужчина отправился к себе, в западную часть замка. По дороге снова встретил Сэма и, глядя на его бумажку с новым именем, поинтересовался:

— Что, леди гувернантка это для тебя придумала?

Сэм с достоинством выпрямился, хотя уже, казалось, и некуда.

— Да, милорд… Она сказала, что я очень похож на этого самого сэра Бэрримора. Вот я и решил, а почему бы и нет?

— У меня есть бейджик, как раз для того, чтобы писать имя клерка на нём. Могу подарить.

Сэм чуть задумался.

— Не знаю, что такое это самое б… жик, но не против подарка от вас, милорд.

Граф порылся в кармане и, правда, выудил из него пачку новеньких, в упаковке, бейджиков.

— Дарю! Убираешь упаковку, пишешь имя, должность и цепляешь вот этой штукой, видишь, сзади? Вот так её открываешь и на ворот цепляешь. Ну, или на ленточке на шею. Скажу по секрету, я сам с такой штуковиной хожу на работе.

Сэм поклонился.

— Благодарю, милорд.

— Пользуйся! — граф махнул рукой и пошагал к себе.

По пути заглянул в бассейн. Там было пусто.

- “Зайду чуть позже…” — подумал он и пошёл дальше.

Сэм-Бэрримор вытащил один бейдж и аккуратно выписал на нём — “сэр Бэрримор”, отодвинул подальше, полюбовался и пристегнул на булавку, что оказалась с обратной стороны. Вскинул голову, осмотрел огромный холл и замер за стойкой.

Ена с детьми поднялись в их игровую и предложила обсудить будущий поход. Одета она была в коричневое платье и беленькие манжетики с воротничком. Но юбка платья была хитрой, как, впрочем, и само платье — с запахом. Планка шла от правого плеча на китайский манер и, дойдя до талии, уходила до самого низа по срединному шву. Когда надо было, юбку можно было отстегнуть и Клубничкина оставалась в джинсах. В них она занималась с детьми физзарядкой по утрам. Лосины граф категорически запретил. Она долго фыркала, разглядывая себя в зеркале во весь рост и даже выше, от потолка до пола, в красивой, золочёной рамочке, но, всё же, пришла к одному с ним мнению: в них она выглядела слишком соблазнительно для неокрепшего графского воображения. Как говорила мама Томки — “Не буди лихо, пока оно тихо”. И-таки она права… В общем, к походу она была экипирована. Нужно бы и Эльке что-то такое сочинить. Впрочем, можно было на время взять у Мэя и штаны, и рубаху.

Они сидели на ковре, скрестив ноги, и она излагала свои планы, а они смотрели широко распахнутыми глазами и ртами.

— Ночью мы будем жечь костёр и смотреть на звёзды. И, конечно, рассказывать разные истории…

— Про привидения?

— Страшные?

— Там как пойдёт, — она мечтательно улыбнулась, вспоминая свои походы. — Можно и просто романтические какие-нибудь… легенды, если кто знает, сказки, просто интересные истории. Вот у нас девочка была — она всегда рассказывала то, что читала, а читала она ооочень много! Особенно любила про Шерлока Холмса…

— А кто это?

— Как Снусмумрик?

— Не, это был детектив такой, ловил разбойников, воров и просто жуликов. Классный мужик был, между прочим. Вот в этих историях и был Бэрримор, — она хихикнула. — Его у нас очень любят, как героя книги. А в одном городе… ой, вы не выговорите его, есть даже пивной бар с его именем. А ещё, — снова переключая их внимание на поход, — можно будет что-то запечь в костре, в углях и потом на палочку и есть. А я ела без палочек, просто с руки на руку перекидывала и вгрызалась в горячий бок картошки…

Она размечталась, улетев в воспоминания, и не видела, как дети снова переглянулись и Мэй показал сестре большой палец. Она кивнула и перевела влюблённый взгляд на гувернантку.

— А мы тоже печь будем на костре?

— А? Я бы хотела, да… Но где будет наш поход проходить, если, убить и закопать! выйти не могу, а нужны воздух, земля, звёзды…

— Папа сказал, что в оранжерее можно. Там есть всё…

— Кроме звёзд, — фыркнула Енка.

— Он пообещал и звёзды сделать.

— Как? — заинтересованно повернулась к Мэю Клубничкина.

— Ну… я не знаю, наверное, это будет этот, как его… супраз.

— Сюрпрайз, — машинально поправила она. — Ну, ладно, посмотрим… — она вытащила из кармашка смятую пачку с жвачкой. Потрясла и, ничего не вытряхнув, но нащупав в ней что-то, разорвала пакетик. На развороченной бумажке валялись две дольки. — Последние, — печально сказала она. Взглянула на детей и протянула им, — придётся отвыкать, что делать.

Они переглянулись и помотали головёшками:

— Нет, леди Йена, это ваша доля осталась, помните, мы вчера сжевали по лишнему кусочку?

— Эх, дети, перед смертью не надыыышешься, — засмеялась она, — так что, жуйте и никогда не жалейте об утраченном. Одно ушло, другое придёт и обязательно лучше того, что было. Я вам палатки мастерю, — снова перешла к походной теме, впихнув в их рты по жвачке, — так что я бы ещё и от дождика не отказалась в качестве эксперимента для них. Ладно, из лейки польём сверху, чтобы проверить их на непромокаемость. Папанина оранжерея довольно большая, за джунгли сойдёт…

— Леди Йена, леди Йена, — подпрыгнула Лониэлька, — что такое жунгили?

— Джунгли, — щёлкнула её по носу гувернантка, — лес такой дремучий есть у нас там… — она мотнула головой куда-то себе за спину. Они завистливо посмотрели ей за спину и вздохнули. Попадут ли они ТУДА когда-нибудь?

— Ну, всё, пошли поплаваем. Идите за полотенцами и оденьте свои купальники. Я пошла туда.

Она вышла, а дети помчались в гардеробную. Она им сделала купальники, одобренные отцом — длинные штаны и рубашки с короткими рукавами для детей и всё же лосины и футболка для неё. С условием, что НИКТО! И НИКОГДА! не будет входить к ним, пока они плавают.

Уже через десять минут они встретились у неё в комнате, откуда был вход в бассейн. Клубничкина покрутила их туда-сюда и кивнула:

— Первый — пошёл!

Первый — это, разумеется, мужчина, Мэйнард, кто ж ещё. Он с гордо поднятой головой помчался в бассейн. Через секунду высунулся из-за двери:

— Леди, путь свободен!

Обе леди вошли за ним.

— Недолго! — крикнула резвящимся детям, — поплескались чуток и вылезайте! Скоро обед.

Сама она пронеслась торпедой от одного бортика до другого и теперь вытирала волосы полотенцем. Вдруг увидела из-под волос, что дверь напротив, в другом, дальнем, конце, открылась и оттуда вышел Горыныч, собственной персоной.

— Аааа, чтоб тебя, — пробормотала она и снова крикнула детям, — всё, выходим! Тут без очереди и расписания наглые всякие заходят… — завернулась в мокрое полотенце и, дождавшись, когда дети выйдут из воды, увела их к себе.

— Расписание? У них теперь по расписанию ходят плавать? Я с вас просто… просто… — он покачал головой и, пройдя по мосткам, прыгнул бесшумно в воду. Плавать расхотелось. Настроение сразу упало. Хотел на скорость поплавать, но нет. Уже через пятнадцать минут он вышел.

И вовремя, приставленный к нему слуга, Брунеш, уже ждал его со всем почтением у апартаментов, чтобы сопроводить в обеденную залу.

Ена шла обедать в сопровождении детей и чувствовала себя Жанной Д’Арк, поднимающейся на эшафот. Близнецы тоже не лыком были шиты, считали с неё сразу, что дядя леди не нравится, и решили между собой её от него оберегать. Поэтому сейчас шли с суровыми, решительными лицами, держась с двух сторон за её руки. И ни она, ни они не ожидали, какая подстава их всех ожидает. Причём, всех — означало, действительно, ВСЕХ! Убить и закопать…

Глава 14

Уже подойдя к дверям, они услышали чей-то щебечущий голосок и близнецы сначала встали, как вкопанные, разинув рты, а следом попятились. Клубничкину же, наоборот, этот женский голосок крайне заинтересовал — обычно обедали только в компании графа Петруса и детей. Слуги не в счёт, так как они всё время молчали. Кто бы это мог быть? Она повернулась к перепуганным детям:

— Это то, о чём я думаю? — поинтересовалась она, глядя на каждого по очереди. Они понуро кивнули.

Накануне они делали вылазку в детское кафе, по-местному — ластен тало, под символичным названием “Зелёный дракончик”, который она тут же окрестила “Зелёным крокодилом”. Конечно, не с ней ходили, а с их камердинером, господином Зоненграфтом, довольно высоким, тощим, с широким, как расплющенным, носом и маленькими, ничего не выражающими, глазками. Несмотря на такую непризентабельную внешность, он был очень добр, и дети вили из него верёвки. И вот, не успели они усесться за столик, облюбованный Лониэллой (был её день выбирать, где сидеть), как распахнулись двери и в ластен тало впорхнула их мать… мать её, графиня Кэтти Льёнанес-Пантэрри-Хантэр, собственной персоной. Вот, все дети скучают по матерям? Может быть… Но не эти, видевшие её в последний раз года три назад. Они не вспоминали о ней все три года, а уж после того, как у них уже целых пять дней жила леди Йена, и подавно. Она явно их или караулила, или увидела, прогуливаясь по бульвару Золотого кольца, потому что сразу подошла к ним и уселась на четвёртый свободный стул. Лонэшка уставилась в стол, Мэй нахмурился и отвернулся к окну. А господин Зоненграфт встал и вытянулся перед графиней во весь свой длинный рост. Подскочил молодой человек в длинном фартуке и спросил, что леди желает, но она отмахнулась:

— Ничего не нужно. Я просто посижу с детками, — и повернулась с жизнерадостным видом к близнецам:

— Рассказывайте, как поживаете? Как граф… отец ваш? Не женился ещё? Говорят, у вас новая гувернантка? И как она? Неужели не кричит на вас? И не шлёпнула ни разу? Как она выглядит? Молода? Красива?

Но дети молчали, как воды в рот набрали. Говорить с матерью ни один из них не желал. Видя, что они молчат, даже принесённое мороженое не лижут, она повернулась к всё так же стоящему рядом камердинеру.

— Что скажете, господин… э-э…

Он не стал уточнять своё имя и сразу ответил на вопрос менторским голосом:

— Леди Йена молода, хороша, с детьми обходительна и им очень нравится. Как и их магистрам, так как теперь у детей выучены все уроки.

— Да? Любопытно… откуда такая взялась?

— Видите ли, графиня… когда я приехал от своих родителей, у коих гостил три дня, леди уже была в замке, и у нас всех, кто работает на графа Льёнанеса-Сильмэ, нет привычки наводить какие-либо справки о тех, кто там работает. Его сиятельство строг в этом плане.

Графиня подскочила, как ужаленная:

— Что вы себе позволяете!? Вы обязаны называть не только титул, но и имя! И вы его прекрасно знаете!

— Прошу прощения, я не помню вашего нового имени, — сухо ответил камердинер. — И, если вас так интересует новая гувернантка, вы всегда можете приехать в Хойвелл Лэнс и поинтересоваться у милорда.

Графиня Пантэрри, даже не попрощавшись с детьми, выскочила из ластен тало, хлопнув дверью. Лониэлла хихикала в ладошку, слушая их перепалку, а Мэйнард, когда мать их покинула, встал и с самым серьёзным видом пожал руку камердинеру.

Придя домой, они, конечно, рассказали о встрече и отцу, и гувернантке. И никто не ожидал, что дама, всё же, заявится к ним. Но вот, сидит, чирикает там что-то.

— Не трепыхаемся, идём строгие, воспитанные, Лонэшка — спину выпрямить, Мэйчик — ты сама серьёзность, галантность и всё прочее. Сейчас усаживаешь нас по очереди, только потом садишься сам. Едите молча, и только половину того, что будет лежать в тарелке. Не бойтесь, догонимся потом на кухне. Всё, пошли!

И они вошли…

Дверь с треском распахнулась. Причём, это не они сделали. Это сделал стоявший в дверях… сэр Бэрримор. Раньше там, собственно, стоял кто попроще, но не сегодня. Все вздрогнули, не исключая ни хмурого графа Петруса, так и не сказавшего ещё ни одного слова с той минуты, как появилась бывшая жена, ни ухмыляющегося графа Виторуса, поглядывающего на болтающую без умолку “милую” Кэтти, как он с иронией её назвал, как только увидел сегодня. А леди Кэтти и вовсе подскочила, пороняв с перепуга всё, что было в руках — вилку, нож, салфетку с колен.

— Миледи Йена Кир-Илна, граф Мэйнард Петрус Льёнанес-Силмэ и графиня Лониэлла Петрус Льёнанес-Силмэ!

Енка хихикнула про себя и подумала, что не хватает палки такой, с набалдашником, чтобы Сэмка постучал ею по полу. Силён, бродяга! Все трое прошли, задрав носы кверху, подошли к столу, Мэйнард церемонно усадил обеих дам (гувернантка оказалась посередине), сам уселся справа от неё. Шок, собственно, был у всех, Петрус поскорей уткнулся в тарелку, закрывшись вазой с цветами, а Горыныч с развесёлым видом разглядывал свою Люси и строил планы, как она уделает графиню. А в этом он точно не сомневался. Графиня, выдохнув, села, слуги поменяли уже уроненные столовые приборы и салфетку, и она тут же обратила свой взор на Клубничкину. Про еду она напрочь забыла.

-”Ну, да, молодая, вроде, даже… симпатичная… Неужели он-таки клюнул на эту? Но это же из разряда неразборчивых связей! Не может он… У него же принципы..”

Вдруг гувернантка, мельком взглянув на леди Кэтти, прошипела:

— Графиня, что вы себе позволяете?

Миледи вздрогнула и переспросила дрогнувшим от неожиданности голосом:

— Кто? Я?

— А вы тоже графиня? — ледяным голосом поинтересовалась леди гувернантка. — Я прошу прощения за недоразумение, граф не представил нас. Это ЕГО упущение, — Клубничкина просканировала графа Петруса таким взглядом, что ему захотелось спрятаться под столом.

— И — нет, я обращаюсь к леди Лониэлле, — повернулась к девочке, которая в первую секунду не поняла вообще, что она натворила, но потом сообразив, что леди Йена отыгрывает задуманное, покивала:

— Я больше так не буду, миледи.

— Ещё одно замечание и придёшь сюда в следующий раз только к завтраку.

За столом установилась тишина. Миледи Кэтти нервно теребила салфетку, но потом обратилась к бывшему мужу:

— Милый, может, ты предст… — она не успела договорить.

Енка резко постучала по краю бокала для вина ножом:

— У нас не разговаривают за столом, миледи. Какой пример вы показываете детям? Как можно воспитать детей правильно, если за столом бардак?

- Что за столом??? Да вы…

— Дети, встаём. Благодарим графа, отца вашего, за пищу. Отныне, милорд, мы будем обедать в детской. Там не в пример приятнее и никто не отвлекает от трапезы.

Она что-то шепнула каждому, и они посеменили к отцу. Тот настороженно наблюдал за ними, не зная, что эта троица задумала. Викторус веселился вовсю, откинувшись на спинку стуле. Наконец, дети дошли до отца и… он “услышал”, как леди Йена прямо в голове у него произнесла:

- “Вот болван… Догадается или нет? Руку им протяни!!

И он, не спуская с неё взгляда, медленно протянул детям руку, которую они… поцеловали! Ширд возьми! Он убьёт её! Что она творит! А дети завершили ритуал поклоном с приседанием и отсеменили обратно к ней. Леди гувернантка уже их ждала. Как только они подошли, встали слева и справа и пошли на выход. Благо, проход был широкий.

Как только сэр Бэрримор закрыл за ними дверь, раздался слоновий, не иначе, топот, который заглох где-то в районе холла. Ещё с минуту у всех был столбняк. Слуги так же таращили глаза, не зная, что можно ожидать от графа в этой ситуации, но разрядил обстановку, разумеется, Викторус. Он хохотал до слёз, махал рукой с зажатой в ней салфеткой и вытирал их, никак не комментируя произошедшее, но Петрус, отмерЕв, взял себя в руки, и строгим голосом сказал брату:

— Боюсь, граф, вы тоже будете вынуждены ужинать на кухне за неподобающее поведение.

Графиня смотрела на них полными ужаса глазами:

— Это что, правда? Вот ЭТО она сделала с детьми всего за неделю? Её надо немедленно уволить! Это же не человек! Это монстр!

— А вот это уже интересно.

Бывший муж встал излишне резковато, откинув стул, который подхватил стоявший сзади Тихезис. Кэтти притихла, сложив руки на коленках, как примерная девочка и опустила на них глаза.

— Вы находите методы её воспитания не приемлемыми для МОИХ детей, сами так ни разу и не попробовав их воспитывать? Какой же вы пример подаёте дочери, миледи? Как изменять мужу? А потом и второму? Думаете, слухи до нас не доходят о вашем преотвратном поведении? И вы смеете утверждать, что гувернантка, которая читает сказки детям, целует их на ночь, вышивает с Лониэллой и строит замки с Мэйнардом, рассказывает им о звёздах и делает элементарно уроки, она не достойна их? То, что вы увидели сейчас, малая толика того, что она успела сделать с детьми всего за неделю. Я благословляю небо и брата, который мне её прислал, и, если она согласится, продлю контракт на год.

Петрус припечатал свои слова, стукнув со злости излишне сильно ладонью по столу.

— И попросил бы вас не путаться у неё под ногами и не мешать воспитательному процессу.

— Ннноги… мммоей здесь не бббудет, — прошипела графиня, — не провожайте, граф! — и прошествовала на выход.

Двери открылись перед ней, как по мановению волшебной палочки, и она помчалась вон из замка. Замок проводил её мерзким подхихикиванием, как, впрочем, и Горыныч с Сэмом. Только Сэм делала это сугубо глубоко внутри.

— Надеюсь, она больше сюда не явится, — пробормотал Петрус и крикнул Викторусу, — да прекрати уже ржать, как лошадь Пжевалского!

Замолчавший-было Горыныч снова рассмеялся:

— Пржевальского. Она и этому научила?

— О, чему только она нас тут не научила. Я выписываю себе все её словечки в блокнот и учу, чтобы понять, что она говорит. Удивительно, но дети понимают её с полуслова.

— Кстати… ты не спрашивал, кто её мать? Мне было бы любопытно узнать.

— Нет, не спрашивал. Может, сам спросишь?

— Попробую, — кивнул Горыныч.

Дальше обед проходил в неспешной беседе давно не видевших друг друга родных братьев.

А в это время несносная гувернантка и её подопечные сидели на кухне и с аппетитом поедали всё, что им подкладывал шеф-повар Коллинз.

— Ешьте, ешьте, я специально всё не стал подавать, как знал, что вы ко мне заглянете, — и по привычке подмигнул детям.

Они вспоминали, что было в обеденной зале и то и дело смеялись.

— Встреча, которую вы так боялись, прошла на наивысшем уровне! — провозгласила Клубничкина и подняла свою кружку с мятой, — за успех нашего далеко небезнадёжного дела!

Хорошо, что ни один из графов не спустился к ним… А то бы увидели картину Репина “Приплыли” — все дружно, включая детей с гувернанткой, повара, Сэма и вездесущего Треика, подняли кружки и дружно чокнулись ими. Сделав по глотку, вся компашка крякнула и поставила кружки на стол. Они ещё долго веселились, пока повар не выгнал с кухни всех, кроме своих помощников.

— Все вон! Ужин скоро, а у нас и дракон нигде не валялся!

Поднявшись с детьми в их комнаты, Ена внезапно почувствовала себя жутко уставшей. Велев близняшкам заняться, чем бог на душу положит — порисовать, повышивать, почитать, в конце концов, и так далее, сама же улеглась в кресло-качалку и замерла в нём, слегка покачиваясь. Она пыталась понять, что её так утомило. Или тревожит? Или ещё что там такое с ней происходит? В одном она была уверена, что приход этих двух — Горыныча и бывшей супруги графа, точно были лишними в их уже довольно размеренной жизни… Если, конечно, можно было назвать эту жизнь таковой. Но им всем она нравилась и эти двое в неё никак не вписывались, нарушали какой-то баланс, что ли. Но, с другой стороны… Захотелось вдруг ухватить Горыныча за ручку и уйти с ним домой. Она дико скучала по матери. И, по слухам, он завтра “уходит” туда. А когда вернётся теперь неизвестно. Что это недоразумение-мамаша надолго смылась, она не сомневалась. Не было же её столько лет, обходились без неё… Енка закрыла глаза и задремала. Но сон не слишком помог в разрешении её задачки. Открыла глаза от того, что дети опять разругались. Но в этот раз обошлось без криков и швыряний предметов друг в друга. Чего они не поделили, Енка разбираться не стала. Быстро поднявшись, сгребла обоих и прижала к себе. Не одной ей плохо сегодня. Мать, какая бы она ни была, всегда мать… И всегда больно, когда она вот так легко меняет детей на половой член, скажем прямо. Конечно, она детям это говорить не стала. Просто крепко обняла и поцеловала в их пушистые макушки. Потом они сидели все вместе в кресле и Клубничкина пела им песенки из своего детства — Паровозика, Енотика, а ещё свою самую любимую — про облака. Уже к вечеру все в замке почти выучили её наизусть, потому что они в три глотки орали её, бегая по коридорам и галереям, лестницам и подсобкам:

— Ах, облакаааа! Белогривые лошааааадки!

Ах, облакаааа, что вы мчитесь без огляяяядки!

Не смотрите вы, пожаааалуйста, свыыыысока,

А по небу прокатиииите нас, облакаааа!!!

Граф Виторус, слушая их вопли, кусал губы и скрипел зубами…

— Да… Хойвелл, ты спёр у меня самое ценное, что у меня было. Да, я сам виноват. Не сберёг, не смог… Да понял, понял… Уйду сегодня же… Ближе к ночи.

Но пришлось уйти раньше.

Глава 15

Звонок через кристалл застал его в кресле у камина. Хотя тот и был без огня, но, всё же, создавалась видимость уюта и Нового Года, которого в этом мире не хватало ему уже. Правда, до него было ещё далеко.

Звонил Эвирт, его дальний приятель, из местной полиции:

— Не знаю, где ты, но если дома, в своём Хойвелле, то быстро вали оттуда. Ваша, сугги, графиня Кэтти накатала на тебя целый роман, что ты, вопреки всем постановлениям, живёшь преспокойно в замке и привёз какую-то неизвестную мадам, которая портит жизнь её детям. Ты только послушай — ЕЁ детям! Короче, за тобой выехали.

— Да… Ты не шутишь? Где они? Шерд, шерд… Всё, я понял.

Быстро спустившись к брату, пересказал всё, что услышал от Эвирта и, обняв его, спустился вниз:

— Сэр, сэр Бэрримор, — обратился он к неизменному Сэму, — я вынужден откланяться… Сейчас тут будет полиция. Меня тут НЕ БЫЛО. Если одной особе и привиделось что-то, то это только её проблемы. Мы поняли друг друга?

— Я понял вас, милорд, — кивнул Сэм-Бэрримор.

И не успел граф скрыться за своим портретом, как Сэм уже, нажав на свою пимпочку, созвал всю прислугу в холл и сказал замогильным голосом:

— Графа Виторуса здесь НЕ БЫЛО! Ни для кого и ни при каких обстоятельствах. Если у кого-то недержание словесное, пусть прямо сейчас отбывает в отпуск на недели две, как минимум.

Никто не хотел в отпуск и все, закивав, разбежались по своим повседневным делам. Ену и детей предупредил граф Петрус. Он выловил компанию в коридоре, когда они шли, обнявшись, и распевая про свои облака, “кстати, занятная песенка…” и выложил всё, как есть. Дети вцепились в неё мёртвой хваткой:

— Не отдадим!

— Сейчас надо выстроить стратегию. Не бегать и не вопить, а быть чинными и благородными, показать всё, чему вас научили гувернёры. Все, что были у вас. Я вызвал и господина Зоненграфта. Все вместе мы справимся. И, если вы не поняли, напоминаю, вашего дяди здесь не было. Графине Пантэрри-Хантэрр всё привиделось.

Два раза повторять не надо было. Все всё поняли и уже через полчаса встречали представителей полиции: кэпа Сиагейла с парочкой подчинённых, рангом поменьше. Кэп, разумеется, почтительно поздоровавшись с графом, заявил, что намерен говорить с милордом строго конфиденциально, а его подчинённым попросил разрешения опросить слуг. Сэр Берримор вызвал всех снова.

— Чтобы господам из полиции не пришлось носиться по замку за каждым, — поклонился он с достоинством представителям власти.

— Что ж, — скривился и махнул рукой Сиагейл, — говорите здесь. А мы, смею надеяться, поговорим с милордом с глазу на глаз, — он посмотрел на величественно стоявшего у начала лестницы милорда, облокотившегося на довольно внушительную часть перил с львиной половинкой тушки в самом их начале.

— Прошу, — пригласил он кэпа и, пропустив вперёд, пошёл следом.

— А где ваши детки? — как бы невзначай, спросил тот.

- Где им быть, у себя, в детской, с гувернёрами, — не преминул подчеркнуть.

— Даже так? — поднял брови кэп. Он не рискнул спросить, почему двое, знал не понаслышке о крутом нраве обоих близнецов.

— У меня двое детей, господин Сиагейл, причём, один из них мальчик, другой — девочка. Резонно, что у меня два гувернёра для них — мужчина и леди.

Такая простая вещь не приходила в голову бедному кэпу и сейчас его визит не казался таким уж и важным. По крайней мере, в отношении загадочной гувернантки, о которой уже ползли слухи по городу. Но посмотреть на неё ему очень хотелось.

Они вошли в кабинет и уселись друг напротив друга. Кресло посетителя опять стояло почти на середине комнаты и кэп чувствовал себя крайне неуютно.

— Я вас слушаю, — граф буравил полицейского взглядом и у Сиагейла от этого замораживались сердце вместе с печенью.

— Поступило заявление от матери ваших детей… — выдавил он, наконец, — и в связи…

— У моих детей НЕТ матери. Есть только отец, — отрезал граф. — Женщина, которая навещает их раз в пять лет, не может быть матерью.

— Ну… да, я согласен, — пробормотал кэп, — но официально, по документам, она мать, и…

— А вот теперь я хочу подать встречный иск, о том, что у них нет матери. С последующим запретом этой женщине, которая смеет ею называться, подходить к ним ближе ста верстов. Отныне она для нас, для нашей семьи — дукаан.

Он положил перед собой бумагу и застрочил по ней пером. А бедный кэп обомлел. Дукаан! Если граф добьётся своего, то её объявят “лишённой чести”, а это значит — изгнание отовсюду, её не смогут принять ни в одном порядочном доме! Для женщины, леди, привыкшей к вольному распорядку в своей жизни, к визитам и принятию у себя визитёров, это означает…

— Милорд! Может, не будем так горячиться, — осторожно сказал он. — Даже я понимаю, чем это для миледи закончится.

— Вы будете мне указывать, что я должен делать? Я, в первую очередь, должен защитить своих детей от разных кривотолков. А гррррафиня, — рыкнул Петрус, не сдержавшись, — распространяет всяческие слухи как о них, так и о их гувернантке, это, в свою очередь, кидает тень на меня, их отца. Так что… Леди Пантэрри-Хантэрр не оставила мне выбора.

Он встал и положил заявление на край стола, ближе к кэпу. Тот, закусив толстую губу, подойдя, взял его двумя пальцами и положил в возникшую в руках синюю папочку.

— А теперь я хотел бы, всё же, побеседовать с вашими… гувернёрами. С обоими.

— Без проблем, — холодно ответствовал граф и активировав кристалл, сказал негромко, — попрошу леди Йену Кир-Инну и господина Зоненграфта зайти в мой кабинет.

Они пришли буквально через минуты три. Цок-цок-цок — раздалось в коридоре. Открылась дверь и вошла сначала гувернантка, а следом гувернёр. Или камердинер? Ну, ширд с ним, пусть зовут мужика, как хотят… Эти двое встали перед стражем порядка, спокойные, со строгими взглядами, как и положено воспитателям таких деток, как эти, графские, о которых уже легенды ходили по городу из-за их проказ и непослушания. А она ещё и надменно этак вскинула подбородок…

— Э, господа, мы пригласили вас с тем, чтобы… — он замер, с открытым ртом. А что, собственно, он должен у них спросить? Как продвигается воспитательный процесс? А ему-то какое дело до этого? Махнул рукой и сказал, посмотрев на гувернантку:

— Да что я буду ходить вокруг да около. На вас, леди, поступило заявление, что вы портите детей, неправильно как-то влияете на них. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Она заложила руки за спину. Выпрямилась и стала, кажется, даже выше кэпа.

— Я бы хотела узнать, кто написал и что именно я нарушаю в воспитании детей?

— Написала их мать, графиня Пантэрри-Хантэрр…

— Ах, эта особа, которая видела их… припомнить бы… лет пять назад? Господин… не припомню, представились ли вы, меня, если что, нанимал его светлость граф Петрус Льёнанес-Силме. Перед ним и только перед ним я в ответе. И ещё перед детьми. Милорд, — она подняла глаза на графа, — позовите детей, — и снова посмотрела на Сиагейла, — и не вздумайте их пугать чем-то. Тогда вам даже граф не поможет, — она зловеще оскалилась.

От её слов у бедолаги даже мурашки пронеслись не только по спине, но и по всему телу, а волосы встали дыбом. Через несколько минут раздался топот по коридору и вот они предстали перед ними, два сорванца. Да полно? Они ли это? Испуганные округлившиеся глаза, губы дрожат… Чего они так испугались?

— Дети… — его голос внезапно осип и Сиагейл откашлялся, — дети, скажите, как вам ваша новая гувернантка, нравится или… не очень? Не хотели бы вы заменить её на другую?

Вперёд сделал шаг парнишка. Сурово сдвинул брови, чем сильно напомнил своего отца, он решительно, сжав кулаки, ответил:

— Нет! Я бы эту леди ни на кого не променял!

К нему тут же припорхнула сестрёнка.

— Нам никого не надо больше, — прошептала она, и вдруг, подбежав к гувернантке, ухватила её за руку:

— Не отбирайте у нас леди Йену!

Рядом, с другой стороны, тут же встал и брат. Они держали её за руки и смотрели на кэпа такими глазами, что у него, которого подчинённые называли между собой Дукэлвен (лишённый сердца), что-то дрогнуло внутри… Он отвёл глаза от этой троицы и задумался. Потом посмотрел на графа и кивнул в их сторону:

— Они, конечно, могут идти. Остался вопрос, один, к вам и вашему брату.

Петрус отпустил с внутренним облегчением детей с гувернёрами и, изогнув бровь, поинтересовался:

— А при чём тут мой брат? И где я его возьму, чтобы вы, господин Сиагейл, могли задать ему интересующие вас вопросы?

— Один вопрос, всего один, — примирительно поднял руки в протестующем жесте Сиагейл. — Ваша… бывшая супруга утверждает, что он был у вас на обеде сегодня, тогда как ему предписано отбывать наказание в местах очень и очень отдалённых.

— Смею вас уверить, что его здесь не видели уже более десяти лет. Кого она видела, эта леди, которой верить я бы не советовал совершенно, понятия не имею.

— А как же утверждение миледи, что вашу гувернантку привёл именно граф в ваш дом?

Петрус рассмеялся, раскатисто и весело:

— Вот у неё и спрашивайте, как так получилось, что гувернантку привёл граф Виторус, которого здесь не было… дайте подсчитаю… впрочем, неважно. Я даже не уверен, что узнаю его, когда он вернётся к нам. Вы представляете, сколько лет мы не виделись? И сколько ещё… Мне на тот момент было меньше восемнадцати. Я, конечно, послал прошение королю о его помиловании. Ведь его наказание несоизмеримо с тем, что он сделал для народа, города. Пора бы и простить, как его, кстати, так и его друга, Гринга. Жду. Трудно сказать, когда Его Величество, Венценосный Джун Ониккирс I, соизволит дать ответ.

Граф склонил голову на бок:

— У вас ещё остались вопросы? Если нет — я бы попросил оставить нас в покое. У моих детей сегодня ответственное мероприятие. Не хотелось бы отменять его по такому незначительному случаю, как это мелкое недоразумение.

Кэп подскочил и стал прощаться:

— Да, наверное, мы так и сделаем. Покинем ваш замечательный замок. Всё, вроде, выяснили… Мы же всё выяснили?

Граф пожал плечами:

— Для себя я лично выяснил всё.

Встретив своих подчинённых, сержанта Галтеруса и рядового Бартелотта, кэп выпроводил их из замка. Уже садясь в свой экипаж, что дожидался за воротами, кэп сказал:

— Бррр, в замке этом невозможно находиться долго. Озноб по спине так и гуляет. Как они живут в нём! Неудивительно, что графиня, бывшая его, сбежала оттуда.

— А мне понравилось… — вдруг выдал Бартелотт. — Люди все такие душевные. Вот выйду на пенсию, приду сюда в садовники проситься. У них сад дикий какой-то, неухоженный.

— Зато оранжерея, говорят, великолепная. — задумчиво ответствовал кэп.

А сержант промолчал. Проходя в холле мимо картины графа, которого разыскивали, он учуял магический след. Свежий. Конечно, он обязан был тут же сообщить об этом кэпу, но… Он, скорее, согласился бы с рядовым Бартелоттом. И поэтому промолчал. Да и графиня эта ему не нравилась. Бросить детей! Подумать только!

Так что, доехали они до участка в полном молчании.

Глава 16

Несмотря на полученный стресс, ни Ена, ни дети не планировали отсидеться и забросить идею похода в палатках и у костра. И чтобы звёзды в небе… Конечно, в идеале это можно было бы сделать в саду, действительно, сильно заброшенном. Клубничкина не раз любовалась этой его частью, куда выходили её окна. Дикие джунгли с дикими тварями… Она усмехнулась. Не такие уж они и дикие. Просто одичавшие котята. Стукнувшаяся в окно пичужка напомнила, что надо собираться в поход. Открыла створку и впустила кехличку:

— Залетай, принесла что-то?

Птичка уселась на её плечо и протянула в клювике записочку. На ней были нарисованы два человечка с огромными сумками рядом с ними. Ена засмеялась:

— Собрались, котята. Идём, Винси, туристы ждут!

Гувернантка поднялась к детям и проверила их “рюкзаки”. Они были неподъёмными. Близняшки стояли рядом и сопели недовольно и виновато. Особенно Мэй.

— Я же должен САМ нести это, правда, же леди Йена?

— Должен, но ты столько натолкал туда, что я сомневаюсь, что это хоть кто-то поднимет, — вздохнула она. — Давай проверим, мой милый лорд, что там напихано.

Она стала выкладывать всё обратно, а он ревнивым взглядом осматривал всё, что она перекладывала:

— Зачем нам в походе твоя шпага?

— А если хищник нападёт? — суровый взгляд из-под бровей.

— А, да, не подумала про хищников… А кто будет хищником, ты уже договорился? Треик или сэр Бэрримор? Может, Винси назначим Летящим Ястребом?

Близнецы переглянулись и захохотали. Представили, наверное, попугаистую Винси ястребом. Проверив и его сумку-рюкзак, и Лониэллину, Ена решила, что к походу они готовы.

— Отряд! Стройсь!

Ребятишки, хихикая, выстроились позади неё один за другим — причём, Мэй встал сзади, хотя, можно было предположить, что захочет занять главенствующее место хотя бы перед сестрой, но… нет! Не зря Енка рассказывала про разных “рыцарей”, оберегающих беззащитных красоток. “Рюкзаки” были нацеплены на спины и болтались сзади, при ходьбе то и дело плюхая по их попам. Так, дружной троицей “отряд” прошествовал по всем коридорам, лестницам, провожаемые слугами, которые, хихикая не меньше детей, махали им платками. Даже пугливая Лизбет и та улыбалась, провожая троицу. Проходя по холлу, остановились напротив сэра Бэрримора.

У каждого теперь было имя на индейский манер — леди была Вождь… Просто Вождь, как она им заявила, Мэя назвали Суровый Бизон, а Лониэллу — Дождевая Капля. Сэма-Бэрримора теперь звали Страж Вигвама. Дойдя до Стража, отряд крикнул, топнув одной ногой и постучав себя по груди кулаком:

— Хо-хо!

На что тот ответил им со всей серьёзностью, не дрогнув ни в одном месте:

— Хау! — поднял кулак кверху, но потом тоже постучал себя по грудной клетке. У Клубничкиной затряслись плечи, но поворачиваться она не стала, чтобы не нарушить стихийно возникший ритуал. По широкому стеклянному коридору с такой же крышей, только полукруглой и полупрозрачной из-за обвивших её разных толстых стволов и ветвей с разной величины листьями, они торжественно прошли до оранжереи и вошли под своды больших, разветвлённых деревьев, пальм и высоких кустарников с шикарными, огромными цветами нежно голубого цвета.

- “Надо будет выучить всю эту флору-фауну”, - озираясь по сторонам и раздвигая ветки и лианы в разные стороны перед детьми, подумала Енка. — “Красиво, однако…”

Над головами лениво пролетело несколько кехликов, но только одна приземлилась гувернантке на голову.

— Нет, ну ты обнаглела совсем! Моя голова тебе не гнездо! — она покрутила головой, но та и в клюв не подула, так сказать. — Вот наглая…

Близняшки хихикали и сильно не оглядывались по сторонам, так как всё было привычно, не раз уже исхожено, но их гувернантка не была бы Енкой, если бы не придумала для них хотя бы парочку пакостей. Внезапно откуда-то взялись разноцветные бабочки и, воспользовавшись тем, что дети отвлеклись на них, она неожиданно “исчезла”.

— Ээээ, а где леди Йена? Ой, леди Вождь!

— Ничего себе…

— Леди! Леди Вождь, вы где?

— И что делать?

— Пойдём назад, Мэй… ой, Суровый Бизон.

— Ещё чего! Может, она в беде! Упала, ногу сломала, головой ударилась и лежит без сознания? Помнишь, она рассказывала! Пошли искать!

Енка тем временем, накинув на себя коричнево-зелёное покрывало, найденное у экономки, мадам-сэры Феротти, в её кладовых, притаилась за самым широким деревом. Потом решила немножко их расшевелить и сначала постонала, а следом повыла. Дети кинулись на звуки стонов, проигнорировав завывания:

— Ты слышал, Бизон? Ей совсем плохо! Вон как подвывает! Наверное, точно ногу сломала!

— Конечно, какие корни торчат то тут, то там, видела?

— Когда она умудрилась упасть, что мы и не заметили…

— Как мы её лечить будем? Или за папой сбегать?

Тут она не выдержала и выпрыгнула перед ними, благо, что они были уже почти рядом:

— Привет!

Капля, предсказуемо, завизжала, подпрыгнув, но Мэй, “умудрённый” опытом Суровый Бизон, выстоял, не моргнув. Вернее, сморгнув, конечно, но не сильно.

— Рад. Рад, что вы живы и здоровы, леди. Тащить не придётся…

Она засмеялась, приобняла и потащила их дальше уже в охапку. В следующую ловушку попали все трое. Забылась немножко… Сетка накрыла всю троицу уже почти у привала.

— И что делать будем? — поинтересовался Бизон.

Возмущённая Винси не попала с ними и теперь летала вокруг и пищала.

Леди Вождь вытащила из-за голенища своего сапожика приличный такой тесак и показала ему:

— Что-что… резать! — и в своей любимой манере поклацала зубами.

Они засмеялись. Постаравшись отвернуться от детей так, чтобы не поранить, не дай боже, она начала перерезать тонкие, но прочные, нити. Через десять минут с сетью было покончено и в образовавшуюся прореху “туристы” по очереди выползли наружу.

— В следующий раз вы будете делать всё это сами… А ещё надо будет в земле ям нарыть и ветками закидать. Идёшь, идёшь и потом — ррраз! И свалился! А внизу какой-нибудь саблезубый тигр…

— Ого! — Лониэлла-Капелька округлила глаза, — а что это за тигр такой?

Просто Вождь приставила указательные пальцы ко рту и пошевелила ими:

— Это тигр вот с такенными зубками!

Они переглянулись:

— А… такие бывают?

— У вас — не знаю, у нас только на картинках остались. Всех съели.

— Кто???

— Кто-кто… Люди, конечно. Вечно голодные люди… Итак, мы пришли. Первый привал! Ура! Дошли все живыми. Костёр и перекус. Показываю, как зажигать костёр с одной спички! Смотрим и запоминаем.

Дети скинули “рюкзаки” и повалились на землю.

— Встаньте, — строго сказала Вождь. — Нельзя просто так лежать на земле. Под себя надо что-то подкладывать. И не потому, что можно испачкаться, а потому, что можно что-то себе застудить. Предполагается, что вы шли долго и все мокрые и уставшие. Поэтому сначала расстилаем под себя коврики.

Коврики, старенькие и уже потёртые прикраватные половички, были свёрнуты в трубочку и прикреплены верёвочками к многострадальным сумкам. Близнецы вскочили, отвязали их и, расстелив, завалились сверху.

— Привал пять минут.

— Есть, леди Вождь! — Бизон дурашливо поднял кулак над головой и помахал им.

Через десять минут дети поднялись и принялись усердно помогать разжигать костёр. Клубничкина с видом гордого превосходства раскладывала тонкие поленья в виде "колодца”, вынутые из её “рюкзака”, вложила внутрь тонкую кору, пучок сухой травы и смятый клочок бумаги из её тетрадки. Близнецы смотрели с любопытством. Бизон пропихнул свой кусочек бумажки и этим развалил “колодец”. За что тут же получил щелбан в макушку.

— Аккуратно, Буратино! Твой длинный нос нас доведёт до цугундера.

Накануне “читали” сказку про Буратино и сегодня они иногда были её героями.

— А я Мальвина, да ведь? — захлопала в ладоши Дождевая Капелька

— У тебя волосы не голубые, — тут же “спустил “ её на землю брат.

— Ерунда, волосы всегда можно покрасить, — хмыкнула Просто Вождь, — я вот красилась каждые выходные в разный цвет. Даже розовой была.

Капелька в восхищении растопырила глаза и сложила ручки на груди, а Бизон пренебрежительно фыркнул. Они, всё же, сложили снова “колодец”, запихали по очереди всё, что туда могло поместиться и она зажгла спичку. Поднесла и… ничего не получилось. Задымилось и — пшик! погасло. Второй, третий раз так же не увенчались успехом. Тогда закалённый жизненными трудностями Суровый Бизон отодвинул их и сказал:

— Отойдите, женщины! Это дело как раз для мужчины.

А никто и не возражал. Хочет попробовать, почему бы и не попробовать. Поход учебный, пусть учатся. Но Бизон пошёл другим путём. Он уселся у “колодца” и протянул к нему руки. Сидел довольно долго, минут пятнадцать. Женщины тем временем расстелили покрывало и выкладывали на него то, что можно было есть без приготовления на костре — фрукты, хлеб, холодное, уже готовое мясо. Бизон понуро подошёл к ним и шлёпнулся на свой коврик.

— Ничего не вышло.

— Не расстраивайся, в другой раз получится, — обнадёжила его Просто Вождь, повернулась к злополучному костру и увидела, что он начал загораться потихоньку. Дымок, по крайней мере, стал виться вверх. Она покосилась на мальчишку.

— А мне кажется, у тебя всё получилось, — и, оглянувшись на кусты, незаметно за спиной показала кулак. В кустах кто-то тихонько фыркнул.

Бизон подпрыгнул и уставился на разгорающийся костерок.

— Ой, надо же… А я и не увидел.

— Рано сдался, — примирительно сказала Просто Вождь. — Дела надо всегда доводить от конца. Ладно, чего развалились? Садимся в кружок и подбрасываем веточки.

Близнецы с восторженными лицами уселись у разгорающегося костра на корточках, подпихивая в него те самые веточки. Свет он него играл на счастливых лицах, глаза блестели ярче звёзд…

- “Вот и обещанные звёзды”, - глядя на них, хмыкнула Енка.

Неожиданно сзади кто-то покашлял и они удивлённо подняли головы. Собственно, только для детей неожиданно. Она давно почувствовала чужое… ну, как чужое… хм… присутствие.

— Папа!

— Ой, папа пришёл…

— Милорд? Как вы здесь? Просто мимо проходили? — состроила удивлённые глазки Клубничкина.

— Ну, по слухам, я уже давно не милорд и тем более, не папа, — поморгал глазами и поднял их к прозрачному куполу, — а…. как там… Вождь Вигвама, кажется. Я правильно произнёс? — он уставился на неё, а дети, закрывая рты ладошками, захихикали. Граф повернулся к ним и строго сказал:

— И нечего ржать над отцом, как эти… кони Пррржевальского. Шерд! Язык же сломать можно…

— Да, о великий Вождь Вигвама! Тут без бутылки не разобраться, однозначно, — засмеялась Просто Вождь…

- “или Вождя… Вождина, может?”

— но мы обойдёмся простым напитком — молоком с печеньками. Дети, доставайте колбаски, картошку, будем сейчас готовить ужин.

Капля и Бизон помчались опустошать “рюкзаки”, а Ена повернулась к главарю банды и сказала:

— Раз уж вас принесло сюда, то помогайте. Надо палатки поставить и кто-то обещал обеспечить нас звёздами, — она выразительно поиграла бровями.

— Всё будет, раз обещал, то обязательно исполню обещанное, — он приложил к груди кулак. Правда, стучать не стал.

Просто Вождя, тьфу, Вождь всё же, потащила его к своим сумищам, и они вдвоём вытряхнули содержимое на траву. Три свёрнутых в рулоны куска ткани по очереди разворачивали и вешали на положенные на рогульки мкжду двух палок, вертикально врытых в землю (он и зарывал под чутким руководством младшего Вождя) и потом каждую сторону оттаскивали в сторону и крепили уже там каждый угол. Получились неплохие навесы.

— Вообще-то… вообще-то, мы не рассчитывали на гостей, поэтому палаток только три.

— Ну, знаете! А могли бы и пригласить. Я, всё-таки, отец! А меня в поход не берут, игнорируют. А я, между прочим, тоже не ходил в походы… просто так. Чтобы просто у костра и со звёздами.

— А где…

— Да будут вам звёзды! Чуть позже. Когда с едой разберутся, — он кивнул на детей, которые всё так же, сидя на корточках, держали колбаски на палочках в огне. Жир стекал в огонь и шипел. Они переглядывались и смеялись. Оба взрослых засмотрелись на них и граф, скосив взгляд на гувернантку, увидел, как она улыбается.

И вдруг он увидел, в чём была его дочурка.

— Лониэлла, что это на тебе надето? Я не понял… Что за штаны?

— Мои, пап, я свои ей дал для похода, и рубаху тоже.

— Как ты могла? Ты же девочка!

— Я не поняла, граф! Во-первых, вас сюда не звали, чтобы вы нам делали замечания, — Просто Вождь, кажется, превратилась в Бизона и тыкала в него пальцем, прямо в грудь, — а во-вторых… Как вы себе представляете поход в платье — у костра, по всяким кустам и ямам, а опасности разные с дикими зверями?

— Какие ямы, какие звери? Их тут отродясь не было никогда!

— Это у вас их не было! У нас есть всё! Правда, в первом походе обойдёмся просто небольшими испытаниями. Первый этап мы прошли, костёр второй этап. Третий — приготовление еды, потом игры всякие. Ну, как пойдёт. Потом спать в палатках. И, главное — охрана лагеря! По очереди. Очень хорошо, что вы пришли, будете охранять последним, — она снова тыкнула ему в рубаху и он почувствовал её ноготочек на собственной шкуре.

По спине прошёлся озноб. Ух… даже в глазах потемнело… Кто и когда (кроме него, разумеется) вот так защищал его детей?

- “Ведь всё сочиняла, что не любит…”

Пока они препирались, дети снова умчались к костру и уселись дожаривать колбаски.

Но она вдруг нахмурилась и рванула к ним.

— Тааак, а нам с Вождём Вигвама колбаски пожарили, пока мы палатки ставили?

Дети подскочили и виновато уставились на неё:

— Нет ещё, мы и эти ещё не пожарили.

— Да? Ну, ладно, прощаю… на первый раз. Картошку не кидали ещё?

— Ну вы же сами сказали, что костёр должен прогореть для картошки, — захлопали они глазками.

— Экзаменую по ходу дела, — взъерошила обоим волосы. — Смотрите, уже можно и кидать.

Картошка лежала, заранее приготовленная, в ряд, осталось только брать и закапывать в горячую золу. Конечно, они боялись это делать и нерешительно переглядывались перетаптывались, толкая друг дружку локтями. Енка, как будто, и не видела этого, взяла одну и, положив у самого края костра, стала толстой палочкой подпихивать в золу и закапывать этой же палочкой. Они тут же принялись повторять за ней. Причём, неучтённый турист тоже пристроился и так же пихал одну из картофелин. Потом дети напряжённо ждали, когда она ипечётся и то и дело толкали с двух сторон Вождя:

— Уже? Всё? А теперь… пора, да?

Она молчала, только зыркала на них сердито и шипела:

— Как же я терпеть не могу… — они тут же подхватывали вместе с ней, — детей!

— Изверги, все соки из меня выпили, — хмыкала Енка, отпихивая наглые рожички от себя, — ну, что за нетерплячка! Скажу, обязательно. Вот, кстати, пора перевернуть, а то один бок сгорит, а второй будет сырой.

Все кинулись переворачивать свои картошки и снова ожидание. Но, чтобы не пихались и не вопили под ухом, она устроила им бег с препятствиями. Давно граф так не хохотал!

То они скакали в мешках, бывших “рюкзаках”, то прыгали на одной ножке наперегонки, то она заставила их ползать между кустами, наказав перед этим: — “и не дай бог вам задеть хоть один!” И чуть не проворонили свой ужин. Учуяв подгоревшую картошку, кинулись вытаскивать её палочками наружу.

— Леди… Вождь, а как вы ели горячую?

— Смотрите, она дымится!

— И чёрный бок какой!

— Легко ела. Но у вас ручки очень нежные ещё. Вот через пару лет, наверное, тоже сможете. А чёрный бок — гарантия, что внутри она супер просто… Ммм… А запах! — она втянула шумно запах картофелины, что перекидывала из рук, в руки и услышала шёпот близнецов:

— Ну? Говорил же, дракон она!

— Да… вижу… Но вот с магией…

— Да есть она у неё! Она же нас насквозь видит! Чуть соврал — уже всё знает…

Она засмеялась и разломила, наконец, картофелину. Ох, красота! Все потянули носами — запах был просто сногсшибательный!

— А соль кто-нибудь взял? Нет? Ну и ешьте без соли…

Енка, усевшись на свой коврик, похлопала по нему рукой, давая понять некоторым, что можно присесть рядом и стала с наслаждением, постанывая от ностальгии, есть картошку вместе с кожурой. И пальцы, и рот стали чёрными.

— А так разве можно? — шёпотом спросил Бизон, завороженно глядя на её действа.

— В походе, друг мой, можно всё! Так что — ешь и не сомневайся. У нас в лагере действовало правило “десяти секунд”…

— Что за правило? — заинтересовался главный Вождь.

— Всё, что упало и пролежало не более десяти секунд, можно есть совершенно спокойно. Считается, что никто не успел на этот священный кусочек залезть.

Он недоверчиво уставился на неё:

— И что… Никто не болел?

— Нет, конечно. У нас был доктор замечательный, мы его звали доктор Пилюлькин… дети, я вам потом про него расскажу. У него была куча лекарств буквально от всего!

Дети, пока она читала лекцию, начали сначала осторожно, потом смелее кусать свои картошки и уже через минуту были чёрными, как и она.

— Это уголь, ваша светлость, а он полезен для организма. Чистит его изнутри.

Енка съела и колбаску, и картошку и теперь запивала всё тёплым, подогретым в котелке молоком.

— Поели, гаврики? Кто будет молоко с печенькой?

— Я, я, — завопили они, распугивая, кстати, мелких птах оранжереи.

— Подставляйте кружки.

Вскоре все притихли, только попивали молоко (и граф в том числе, пытаясь вспомнить, когда пил его…) и хрумкая печенюшками. Она зорко следила за ними — вот глазки стали моргать чаще, вот уже и открываться не хотят. У Капельки кружка почти выпала из рук, она вздрогнула, снова в неё вцепилась и последними усилиями воли попыталась откусить печеньку. Енка кивнула графу, который сидел к дочери ближе, и он понял — отобрал осторожно кружку, остатки печенья и, взяв девочку на руки, отнёс в палатку, что была посередине. Енка пошла следом и накрыла её пледом. Она уснула через секунду. Подойдя к костру, увидели, что Бизон свернулся калачиком и сладко посапывает. В углу рта торчала недоеденная печенька… Его так же отнесли в его палатку и накрыли пледом.

— Эх, а звёзды они так и не увидели, — с досадой сказала Енка. Граф подошёл слишком близко и сказал почти на ухо:

— Думаю. Это не последний их… наш поход. Успеют увидеть и звёзды, и зверушек в нашей оранжерее.

Енка поёжилась — дыхание колыхнуло её волосы на шее, а он продолжил:

— А вам могу прямо сейчас показать.

— Да? Буду признательна… — Енка слегка отодвинулась. Вот ещё… Она не покажет ему, как приятно его присутствие рядом. Что она рада, что граф припёр… пришёл к ним и помог ей. Конечно, она справилась бы и сама, но разносить детей по палаткам точно не планировала.

Граф поднял руки к куполу и, сделав какие-то манипуляции, раздвинул его в разные стороны.

— Там уже была щель, для дыма, а теперь мы откроем пошире и всё увидим. Костёр уже не горит и не мешает.

Его шёпот щекотал ей нервы.

— Нам, — так же шёпотом, ответила Енка, — костёр и побольше этого не мешал увидеть их. Мы же в поле были.

— Ну, сейчас вот так… — теперь он первым сел на коврик и потянул её за руку. Енка послушно пристроилась рядом и задрала голову. Небо открылось во всей своей красе, и она восхищённо уставилась в него.

Звёзд было много. Вспомнился то ли стишок, то ли песенка из детства — “ а луна была лунявая, лунявая и звёзды в небе так и понатырканы”. Фыркнула и повернулась к графу, чтобы поделиться и… наткнулась на его глаза, которые были в опасной близости. Он не звёздами любовался, а ею. У неё лихорадочно заметались в голове мысли, но, увы, Енка не успела ни до чего додуматься. Он просто взял, в наглую, и поцеловал! А она! Она! Вместо того, чтобы треснуть по наглой графской роже, взяла и ответила. Мысли все враз улетучились. Целовались долго, упоённо. Потом откинулись на коврики, лежали и бездумно смотрели в небо. А там совершали свой извечный круговорот и звёзды, и луна… Так и уснули, в обнимку.

Через часа два проснулся Бизон.

- “Наверное, пора на дежурство”, - озабоченно подумал мальчик, выползая из палатки. Увидев отца в обнимку с гувернанткой, он расплылся в улыбке, посидел рядом на корточках, и уполз обратно. И спал до утра, продолжая улыбаться от уха до уха.

Глава 17

Тем временем Горыныч, ещё пока шёл по порталу, связался с Грингом и договорился о встрече в “Небе”, в прежнем аэропортовском кафе. И, когда вышел, сразу направился туда. Приятеля ещё не было и пришлось выпить три чашки кофе, пару виски и съесть одну маленькую, круглую шоколадку, прежде чем тот притащился. Вернее, шёл он довольно быстро, но с достоинством, как положено почти шефу местной полиции. Он с шумом плюхнулся на стул, который жалобно крякнул под ним, тут же пересел за другой столик, что освободился и был экипирован двумя удобными креслами, и поманил Горыныча:

— Иди сюда, а то я мебель кофейную переломаю.

Горыныч засмеялся и пересел к нему.

— Ну, рассказывай, что случилось. Кофе и коньяк, — сказал Гринг тут же подлетевшему к нему официанту. И снова повернулся к Горынычу. — Что хотел-то?

— Меня сдала полиции бывшая жена Петруса. Прикинь, овца какая. Не ожидал. И телегу накатала на нашу Люси.

— Да ладно! С чего бы?

— Понятия не имею. Мы так хорошо общались с братом, и вдруг — прямо к обеду заявилась, — Горыныч хохотнул, но был зол и даже не скрывал этого. Желваки так и играли на скулах, а глаза просто метали молнии. — Но Люси её так отделала на этом обеде, что та летела дальше, чем видела!

— Что? Она её побила?

— А, нет, ей не надо бить, чтобы наказать кого-то, словесно всё. Ну, я так и думал, что она ей спуску не даст. Но, вот, разозлилась графиня не на шутку и заявление написала. Теперь снова возник вопрос — раз Люсьена, по твоим словам, оборотница, то из наших она или нет? Я чего к тебе… ты же не был у меня ни разу. Я тебе координаты выстрою, выкинь меня хотя бы до половины, а дальше я сам. И так магии кот наплакал, так ещё и потратился там немного. Ты же здесь ближе к источнику, а ехать на перекладных — самолётом, поездом… нет ни желания, ни времени. Хочу как можно быстрее разыскать её мать и пообщаться.

— А ты до сих пор не знаком с леди мамой? — иронично поднял бровь приятель.

Тот отмахнулся:

— Да не успел ещё. Занят был, всё уламывал девушку, понимаешь… не до матери было. Ну, так что? Поможешь?

Гринг кивнул:

— Отправлю, и до самого дома. У меня и, правда, источник есть хороший. Мне сейчас некогда показывать, в следующий раз покажу обязательно. Пошли, отправлять буду, а то у меня операция может сорваться, я на минутку. И не забудь сказать потом, кто она. Мне тоже очень интересно, — баронет нахмурил брови.

Виторус хлопнул его по спине:

— Пошли, не хмурься, а то отправишь куда-нибудь за Сахалин или на Колыму.

Заржали оба и пошли на выход. Они зашли в один из подсобных помещений и там провели расчёты по координатам. Открыли портал и через пять минут граф был перед домом Люсьены.

— Вот шерд, как я… он… так. Ведь строил буквально в квартиру к себе, — пробормотал он, — совсем свихнулся с ней…

Но, подойдя к дому ближе, с изумлением увидел на кухне свет.

- Ого! А это что? Не может же быть, чтобы она раньше меня попала домой… Тогда кто там? Ну, а вдруг, всё же, Люси?

Он метнулся к подъезду и бегом поднялся на этаж. Пошарил в карманах и, найдя искомое — ключ от квартиры, попытался её открыть. Но у него ничего не вышло. Тогда подёргал ручку — тоже безрезультатно. Снова пошурудил ключом… и тут что-то щёлкнуло и дверь медленно открылась. Горыныч, толкнув её и не обратив внимания на то, как она то ли скрипнула, то ли писнула, вошёл в коридор и… получил чем-то тяжёлым по голове, тут же отключившись.

Сколько провалялся в отключке, он не знал. Очнулся от того, что кто-то тащил его за подмышки и бубнил над головой:

— Оёёёй… это же начальник… Енка меня убьёт… Вдруг убила…

Женщина! Горыныч моментально внутренне подобрался. То, что его убивать не хотели, он понял. Но кто эта смертная, покусившаяся на его многомудрую голову? Разумеется, на затылке глаз у него не было, и поэтому не мог увидеть, чтобы идентифицировать несчастную. Разумеется, он тоже не собирался её убивать, но выгоду для себя от нападения уже видел. И даже две. А, может, и больше. Голос был явно знаком, а, значит, и его обладательница — тоже. Вспомнить бы ещё её…

Притащив мужчину в комнату, девушка чем-то скрипнула и явно села, выпустив его из рук. Он брякнулся на пол, но подавать признаков жизни пока не спешил. Ждал, что она ещё придумает. Тем более, что голова гудела похлеще улья. Она потыкала его босой ногой. Потом вздохнула:

— Вот уродятся такие бугаи, а потом фиг на диван положишь. У, боров! — снова потыкала большим пальчиком ноги.

— Леди… — сказал он тихо, не выдержав такой наглости, — вас не учили, что тыкать в человека ногой — неприлично?

Впрочем, он успел сказать только “Леди” и пару букв к ней — девушка взвизгнула и, перепрыгнув через него, ланью ускакала на кухню, остальное уже договаривал в пустоту. Хлопнула дверь. Ага, ещё и закрылась. Он усмехнулся, задвижек или каких-то замочков там отродясь не было, поэтому открыть не составит труда. Но он опять же — не спешил. Он так и остался лежать на ковре, благо, тот был у Люсьены пушистым. И стал стонать… Раз, два… На третий раз дверь скрипнула и через секунды три появилась в дверях довольно худенькая девушка с жёлтыми волосами. Что они крашенные, было ясно видно с одного полувзгляда. Осталось узнать девушку. Пока — никак. Глаза его были едва полуоткрыты и то, что голова раскалывалась, тоже не давало сфокусироваться на узнавании.

— Мне водички бы, — прошептал умирающим голосом (и ведь не врал на этот раз), — и на голову мокрое полотенце, — дал, всё же, инструкции перепуганной девице. Та мухой метнулась обратно. Пока бегала, Горыныч приподнялся кое-как и прислонился спиной к дивану, удобно устроив голову на его сидении. Всё же, чем она так его “обезвредила”? Не иначе, как сковородкой. Он снова закрыл глаза. Вот так и погибнешь… в расцвете лет, ни за что, ни про что. Да где она там запропастилась?

— Сестраааа… — жалобно позвал он. И вдруг услал в ответ:

— Что, пациент, с горшка сдувает? Форточку закрыть? — и хихиканье, тоже очень знакомое. Если глаза не открывать, то вставал образ — девица высокая, худая, в платье выше… ооочень выше, колен и каблук, как у его Клубничкиной. Кажется, её подружка из “Метелицы”. Как же её звать? И губы ещё были, вроде, как натуральные…

— Тамара! Вспомнил!

- Ой…

— Да не бойся, бить не буду. Я и встать не могу, если что. Знатно ты меня приложила. Чем? Сковородкой?

— Ага… А чего! Я тут уже какой день одна, между прочим… никто и не заходил, и не звонил ни разу, а тут ключом дверь открыть пытаются. А я девушка хрупкая, слабая…

Он захохотал было, но тут же схватился за вискИ:

- Да дай уже воды! Вот садистка! Как и Люсьенка, одинаковые вы.

Она снова ойкнула и притащила, наконец, кружку с водой и мокрое полотенце, с которого стекала ручьём вода.

— Что, выжать не могла как следует?

— Да я ж говорю — слабая я, не выкручивается у меня никак.

— Ну, буду мокрый лежать весь, что поделаешь. Потом сушиться… Это же на всю ночь дело затянется!

Она сначала поджала губы, а потом надулась, как мышь на крупу:

— Это вы на что намекаете?

— Ни на что, ни на что! Боже упаси! — он со страдальческим вздохом поправил мокрое полотенце на голове. И правда, был уже весь мокрый с этой заботы. — Ладно, иди сюда, помоги подняться, я на диван перелягу.

— Какой диван! Я там сплю! А я куда? — девушка возмущалась так смешно, что он невольно хохотнул, но сказал с самым серьёзным видом:

— Ты мне, Тамуся, сотрясение мозга сделала, так что обязана уступить самое мягкое и удобное место. Но диван, вроде, раскладной был… Так что, я могу и подвинуться.

Она снова запыхтела, но подала руку и потащила кверху. Горыныч, кряхтя, поднялся и упал на диван, оставив полотенце на ковре.

— Тьфу на вас, — плюнула в его сторону Томка, — и чего вас принесло-то сегодня сюда? Ностальгия по Енке, что ли?

— А ты как хотела? Старая любовь не ржавеет!

— Никак я не хотела. — Тамарка уселась в кресле и от злости рвала на себе подол футболки. — Я хотела в тишине и покое пожить, пока она в отпуске, а тут вы на мою голову.

— Ну ты сама посуди — иду мимо… совершенно случайно, заметь! А в окнах любимой свет горит. Вот что бы ты подумала на моём месте?

— Что? Что… Воры? Ну, или, что она подруге ключи дала?

— А проверить не мешало.

— Ага, вот вы и проверили… своей головой, — не удержалась, чтобы не съехидничать..

— Да, ошибочка вышла. Так меня ещё никто не ловил…

— Ладно, может, поедИте? Поделюсь, так и быть, своим ужином.

— А что там у тебя? — с опаской спросил Горыныч. Он помнил, что Люсьена категорически не хотела его кормить у себя и у неё каждый раз ”внезапно” исчезали продукты из холодильника и шкафов.

— Не привередничайте, больной, — строго сказала девушка и пошла на кухню.

- “А походка, почти как у Люсьены”, - подумал он и закрыл глаза. — “Эх, Люси, Люси… Кстати… раз они подруги, то, может, она знает, где живёт мать Люсьенина?” И, как только Томка появилась с подносом в руках, он тут же стал задавать наводящие вопросы.

— Томочка, а вы с Люси домами дружите или так, сами по себе?

Она устроила у него на коленях поднос с тарелками и пошла было на кухню за своей, но обернулась у дверей:

— Я сейчас вернусь и удовлетворю ваше любопытство!

Он чуть не поперхнулся хлебом, который откусил первым.

- “Не, а что… я был бы не против… удовлетворить”. Но девушка уже ушла и не увидела, как его глаза алчно заблестели…

***

Вернувшись и поставив тарелку на стол, Тома уселась на стул и подвернула под себя ногу. Чуть помедлив, начала есть, изящно оттопыривая один мизинчик. Но уже через минуту забыла о манерах и болтала без умолку обо всём и ни о чём, облизывая пальчики, обмакивая хлеб в соус. Рассказала, как ей надоела мать с её упрёками и нравоучениями: “а я-то взрослая уже, поэтому и смылась к Енке!”, начальник на работе, который то и дело то хлопает её по зад…, “ой, простите, простите! Но даже заступиться некому!”, то торговля плохая, а обвиняют, опять же, её, как менеджера. Рот не закрывался, даже когда она ела. Как она умудрялась не подавиться и не выронить ничего из него, оставалось только диву даваться. Наконец, тарелка у Томки опустела, и она уставилась на него:

— Ой, вы что-то спрашивали… — и похлопала невинно глазками.

Горыныч давно уже всё съел и ждал, когда этот “везувий” остановит своё “извержение”. И вот настал тот миг…

— Да, да, я интересовался немножко вашей дружбой. Вы домами дружите или только сами с собой — ты и Люси, Люси и ты.

— Мы дружим давно. Мамка когда-то давно развелась с моим папахеном и мы уехали жить в деревню, вернее, посёлок, ПГУ… ПГС…

— ПГТ*, может быть?

— А, да, точно, вечно я путаю эти буквы. Там садик и школа были. Так вот, мы с садика с Енкой. Так что давно уже вместе. И, да, мамки наши знаются, но не сказать, чтобы шибко дружили. Моя всё время фыркает, что тётя Аня гордая слишком, и чего её, такую фифу, занесло в такую дыру. Ну, со мной-то Анна Тулиевна была простая и общалась, как и с Енкой. Но тут, почему маманя фыркала — Енкина никогда не ругалась ги матом, ни просто, и ни ей, ни мне не разрешала. Сразу подзатыльник. А моя в этом попроще. Может так завернуть, что хххрен развернёшь, — она весело рассмеялась. — Ну и поднаддать, не так, как тётя Аня, не полотенцем, допустим, а ремнём, если я что натворю.

— И где этот посёлок, я прослушал?

— Да в десяти кэмэ от города. Это Инсарово, слышали, может?

Он кивнул.

— А как вы с мамой в городе-то оказались?

— Легко! Бабушка, папина мама, померла и мне, как единственной внучке, отписала свою квартиру. Мы и переехали. Аккурат заканчивали школу. Пока маманя вещи перетаскивала, документы оформляла, мы с Енкой сдавали экзамены. Я жила у них. А потом мы с ней жили у меня, учились в вышке. Мать не возражала, ей Енка всегда нравилась.

Тамарка рассказывала, как и всегда, просто и бесхитростно, то болтая одной ногой (другая так и была под попой), то стаскивая с полки книги и, посмотрев название, некоторые ставила обратно, некоторые перелистывала и, если из книжки что-то выпадало, радовалась, как маленькая, чуть в ладоши не хлопала. Она и тогда, в “Метелице”, была такой же. Он разглядывал её, как некий экспонат, который руками трогать нельзя, но очень хочется. Он думал раньше, что так можно относиться только к Люсьене, любить, желать, но — табу до определённого момента, до того самого… А теперь смотрел на эту девушку и недоумевал — ещё одна такая же. Не зря они и росли вместе, и учились. Разве что работают в разных местах.

- “Интересно, если с Тамусей этой замутить, мне голову не открутит её подружка?” — он хмыкнул и спросил:

— А женихов не делили никогда? Ну, тебе понравился, а Люси себе отобрала или наоборот?

Она расхохоталась:

— Шутите? Где Енка, и где женихи. Скорее я выйду замуж, чем она себе найдёт кого-то, — зыркнула на него и, отведя взгляд, пробормотала, — после вас она разочаровалась в мужчинах. Сказала, что, если тот, кого она ЧУТЬ не полюбила, такой, то и все такие.

Он закусил нижнюю губу и грыз её в досаде. Да, сам виноват. Ну да что теперь… Может, когда-нибудь и оттает… Хотя… как бы брат не отобрал. Сам же разрешил. О чём жалел с первой минуты. — “Ладно, что там у нас на повестке вечера… ”

— А я не помню вот, Томочка, я спрашивал или нет, много за губы свои отдала? Почём нынче силикон?

Она засмеялась и кинула в него книжку:

— Ну вас, какой силикон, свои такие.

— А пойдём-ка мы с тобой на кухню, красавица, — чувствуя, что начал заводиться, не смотря на звон в голове, Горыныч решил выпить кофе там, подальше от интимной обстановки.

Они сгребли посуду и пошли на кухню. Томка мыла её, пока закипал чайник, а он нарезал колбасу, лимон, наломал шоколадку и разлил коньяк, что стоял в холодильнике, как НЗ. Томка уселась за стол, снова поджав под себя ногу и подперев одной рукой щёку. Она смотрела на него так просто, без какого-либо кокетства, как на обычного человека, а не сердцееда, на которого вешались все девушки и женщины их офиса и не только, что он успокоился. И отвечал ей тем же — дружескими улыбками, шутками и, если вначале в мыслях была ещё некая идея по её соблазнению, то теперь он даже думать об этом забыл. Перед сном они договорились через день встретиться и вместе отправиться в этот посёлок.

Ночью ему снилась Люсьена. Она ничего не делала, просто стояла и смотрела на него. Но как-то не так, как раньше. Без злости, заносчивости, хмурых бровей и прищуренных настороженно глаз, ожидая с его стороны диверсии или подвоха, а грустно и как-то… мимо. Чуть-чуть, но мимо. Он даже оглянулся посмотреть, куда она смотрит. Но ничего там не увидел, только стену, смутно что-то напоминающую. Снова посмотрев на Люси, увидел, что она уходит. Он позвал, но она не обернулась и не остановилась. Побежал, чтобы остановить, и даже догнал, но, когда она обернулась, увидел губастую Томку.

Проснувшись весь в поту, он долго размышлял над увиденным, но ни к чему не пришёл. К Томке его не тянуло… ну, почти. Он и сам не понимал, влечёт она его, как женщина… подруга его девушки. А Люсьена пытается удалиться от него все пять лет и никак не удаляется. Стена позади него обретала черты знакомого особняка, полыхающего огнём…

— Врёшь, не отберёшь… — пробормотал он, снова забегая то в возникший перед ним особняк, то из него, вытаскивая оттуда детей, девушек, женщин, а пожар всё полыхал и полыхал, обжигая руки, лицо, шею…

Томка проснулась под утро от его криков:

— Неси! Уноси… дальше, сгорят! Горят… Ты видишь… Воды… больше, больше! Не хватает, ты же видишь… как жарко…

Она в ужасе металась между ним и ванной, мочила полотенце, обтирала его всего, скинув с мужчины одеяло, уворачивалась от его сильных, несмотря на бред и слабость, рук, потому что он пытался “спасти” и её. Потом затих и долго лежал так, тихо, но тяжело дыша. Вдруг открыл глаза и позвал тихо:

— Эрика, иди ко мне… Я так скучаю. Простишь меня? Я дурак, да, знаю… Прости. Не успел…

И снова был бред, крики. Почему ей и в голову не пришло вызвать врача? Растворила жаропонижающие в кружке с водой и поила его, как получалось, обливая и его, и себя, и постель. Потом вспомнила про уксус и всего обтёрла. Через час Горыныч затих. Томка то и дело подходила и слушала — дышит или нет? Дышит… Глянув мельком на часы, пришла в ужас — два часа дня! Затемнённые шторы были плотно задёрнуты, и она так и не поняла, что уже давно день. Работа её полетела в тартарары… И пропущенных звонков от начальства было не счесть. Всё, теперь её точно уволят… Наступило отупление от бессонницы и бесконечной беготни. Она обхватила голову руками, усевшись на пол и прислонившись к ножке стола, и застыла в такой позе, задремав первый раз за ночь.

Горыныч очухался часам к пяти. Открыв глаза, первое, что увидел, Томку, свернувшуюся калачиком на полу и закутавшуюся в толстый, плюшевый плед. В комнате воняло чем-то прокисшим или… фу, кажется, это уксус.

- “Что она им делала тут?”

Подняв руку, чтобы убрать прилипшую к лицу прядь волос, понял вдруг, что воняет уксусом именно от него. Попытался встать, но почувствовал страшную слабость и рухнул обратно. Что тут было? Но будить девушку не решился. Просто тихо лежал и ждал. А она спала сном праведника, даже не шевелилась. Только сопела под пледом, укрывшись по самую макушку. Часам к семи она потянулась и широко зевнула.

— Ну и ночка, чтоб её, — пробормотала Томка. Высунулась и посмотрела на Горыныча. Тот лежал, закинув руки за голову и с любопытством смотрел на неё.

— Вы проснулись? Как себя чувствуете?

— Сейчас нормально. А что здесь было?

— Вы не помните?

— Том, что ты всё мне выкаешь, — поморщился Горыныч, — и да, не помню ни шиша. Так что — рассказывай.

Она уселась и, обхватив коленки руками, прислонилась к ним щекой:

- Ой, я даже не знаю, как это назвать. Тут всё было — температура, бред, пожары, кого-то вы… ты спасали… спасал, Эрику звал. А что горело-то?

Он нахмурился.

— А какое сегодня число?

— Сегодня… — она кинула взгляд на телефон, что лежал рядом с ней, — двадцать седьмое апреля.

— А… ясно…

— Ну, если тебе и ясно, то мне нет, — Томка подняла голову и в глазах загорелось такое любопытство, что он рассмеялся, хоть и нехотя.

— Много-много лет назад был в одном доме пожар и мы с другом спасали его жителей, двадцать седьмого апреля. Но я давно не вспоминал его… вот так, сурово, как в эту ночь, — он снова понюхал себя и решительно спустил ноги на пол, — надо пойти и вымыться в ванне от уксуса этого.

Она округлила глаза:

— А ты сможешь? Не свалишься там? А то снова ударишься головой, меня Енка точно зароет!

Он хмыкнул и сказал с серьёзным выражением лица:

- А мы ей не скажем. Будешь дежурить под дверью. Как плохо станет, я тебя позову, — прищурился, а в глазах заплясали чертенята. Томка вздохнула:

— Пойдём, провожу. Вот ведь… навязалось приключение на мою голову.

Конечно, он только делал вид, что опирался на её руку. Дойдя до ванной, самостоятельно зашёл и прикрыл дверь.

Тамарка действительно уселась по дверью на табурете с телефоном в руках. Она открыла “змейку” и играла, стараясь провести её по лабиринту, а Горыныч напустил пару и залез в ванну. Он ждал, что вот-вот ему полегчает, но становилось только хуже. Почему так, он не понимал.

— Что за шерд… — процедил он сквозь зубы, — неужели та история не отпускает… или так звезданула Тамуся по голове, что в голове всё перемешалось? Тома! — позвал он и та тут же засунула нос в щёлку:

— Что? Помочь выйти или потереть спинку? — она хихикнула. В ванне была настоящая парилка, и его почти не было видно. Горыныч помахал рукой и рыкнул:

— В кармане камень лежит, серый, принеси.

Томка не стала спрашивать, что за камень, мало ли… И, порывшись в пиджаке, нащупала красиво огранённый камень.

— Вот… этот, да? — она сунула его ему сквозь клубы пара. Тот кивнул и, забрав искомое, слабо махнул ей на выход.

- Иди, задохнёшься.

Томка ушла, решив, что, если надо будет, позовёт, а она пока сварганит ужин, чем и занялась.

Горыныч напитал камень паровой энергией и вызвал Гринга:

— Слушай, я совсем никакой. Сегодня отрубился напрочь. Снова крыша поехала от тех воспоминаний, ну, ты знаешь… Но узнал, всё же, где живёт мать Люсьены. Это Инсарово, у нас тут, неподалёку. Зовут Анна Тулиевна Клубничкина. Можешь пробиться ко мне сюда? Настройся, я попробую тебе навстречу кинуть пару нитей.

Через минут пять Гринг стоял уже под дверью квартиры. Осмотревшись, нажал на звонок.

— Кто там? — подбежала Томка к дверям.

— Доктор, — донёсся из-за двери бас.

— Да? — озадачилась девушка и крикнула в ванну, — эй, Горыныч! Ты вызывал доктора?

Но тот не ответил. Она испугалась не на шутку и открыла дверь. Мужчина — гора просто! приподняв застывшую столбом в изумлении Томку, переставил её в сторону, а сам рванул в ванную, как будто знал, где “пациент”. Оттуда вышел через секунду, держа Горыныча на руках, и отнёс в комнату на многострадальный диван.

— Фу, чем воняет у вас? — повёл он недовольно носом.

— Уксусом, — обиделась Тома. — У него температура была высокая, а её всегда уксусом нужно сбивать. Ну да, воняет, зато помогает.

— Его пить надо? — поднял бровь “доктор”.

— Неее, обтирания делать, — хихикнула девушка.

— Окна можешь открыть? Хоть чуть-чуть проветрить всё это, — он повёл широким плечом.

— Диван выкинуть надо, — вздохнула она, — я на него много пролила.

— Ладно, с диваном потом, сейчас с этим кадром надо разобраться. Ты пока посиди на кухне. Есть чем заняться?

— Ну да, я ужин там готовила.

— Во, точно, дело нужное. Мяса побольше и, желательно с кровью, — он поиграл бровями, а Томка вытаращила глаза и умчалась готовить “мясо с кровью”.

Вспомнила один рецепт, но не знала, подойдёт ли. Заглянула в комнату, чтобы спросить и увидела, как Горыныч висит в воздухе посреди комнаты, а “доктор” стоит рядом с раскинутыми руками и что-то бормочет. Она вытаращила глаза ещё больше, чем перед этим, и попятилась. Мужчина не обернулся, но рыкнул:

Вон, быстро! Сгинь!

Девушка умчалась на кухню и забыла, что она тут делала вообще. Села на табурет и потёрла лоб. Она же чем-то тут занималась… Рассеянно огляделась по сторонам. А, точно, ужин готовила. Вот растяпа, как могла забыть? Томка набросилась на продукты и с ожесточением кромсала их — чистила, мыла, резала, жарила, тушила, варила… Только вот выкинуть из головы парящего в воздухе Енкиного ухажёра никак не могла. Что за доктор к ним пришёл чуднОй? О, лёгок на помине… Не успела подумать, как мужчина появился в дверях. Впрочем, он так задумчиво стоял, прислонившись к косяку, что она могла поклясться, что встал там не сию минуту, а значительно раньше. Поджав губы и нахмурив брови, она спросила:

— Ну? Как он там? Полёт нормальный?

Мужчина, до этого буровивший её взглядом, расхохотался таким громовым басом, что она вздрогнула.

— Чего?

— Честно, не думал, что ты вспомнишь, как он летал. Ты гипнозу, внушению не поддаёшься?

— Ещё чего, — фыркнула она, — сама кому хошь, чего не хошь внушу и втюхаю, мне по работе это положено.

— А и кем ты работаешь? — со смешком интересуется мужчина.

— В торговле, — она уселась поудобнее и спросила, — есть-то будет кто или я зря, как на маланью* свадьбу, готовила?

Он отлепился, наконец, от косяка и подошёл к сотейнику. Открыл крышку, посмотрел, понюхал и повернулся к Томке, загнув бровь чуть не к волосам:

— И это всё?

— Что??? Да вы… ты… да я…

— Ладно, ладно, — примирительно прогудел ей чуть не в ухо, — я пошутил. Давай, накладывай. И себя не забудь.

— А этот, ваш пациент?

— Пусть ещё поспит, ему полезно.

Томка пожала плечами, спит, и спит. Ей-то… Пока они ели, мужчина уж слишком задумчиво её разглядывал. Вот положит кусок мяса в рот, или овощей ложку, смотрит на неё и жуёт, жуёт… А сам смотрит ТАК задумчиво-внимательно, что ей хотелось под стол залезть. Из-за этого и не поела почти.

— Ну, вы что-то засиделись, господин доктор. Кстати, могли бы и представится, раз уж есть даже остались, — она оттопырила обиженно губу.

Он встал неспешно и, склонив голову, представился:

— Гринг Персиналь, прошу любить и жаловать.

Тамуся хихикнула:

— Иностранец, что ли?

— Вы очень догадливы, девушка. А вы?..

— Что я? А, я… Тамара Степанна я, царица здешняя, — произнесла с интонацией актрисы Нины Масловой — царицы Марфы Васильевны.*

Иностранец явно видел этот фильм, потому что снова захохотал.

— Я и правда, сейчас уйду. Но надо поговорить, Тамара Степанна.

— О чём?

— О вашем пациенте, — он кивнул в сторону комнаты.

— А нечего и говорить. Вот очухается и пусть валит в свою… эту, как её, контору. Он женихается к моей Енке, так что мне не резон его держать здесь.

- Енка — это подруга?

— Ну да, в отпуске она, а я от матушки своей сбежала. Достала своими нравоучениями. Приедет Енка, сдам её с рук на руки этому, Горынычу. Господи, я даже не знаю, как его зовут!

— Ну, для тебя — Виктор.

— А, ладно. Витя, так Витя. Что с ним делать, как проснётся? А то вдруг снова хуже будет?

— Вот об этом я и хотел поговорить…

Мужчина отодвинул тарелки от себя подальше и буквально завалился на стол, приблизившись к Томке через стол почти вплотную. Она испуганно отодвинулась:

— Чегоооо? О чём там ещё говорить, не о чём говорить, — бухтела она, с завидной скоростью собирая тарелки в одну кучу, баррикадируясь от него.

— Да ты выслушай сначала, потом будешь мыть свои тарелки и возмущаться, — ухмыльнулся он уголком рта.

— В общем, расклад такой. Забудь о своей подруге. Она больше не вернётся сюда. И жених её совсем другой. А этот, конкретный, что лежит в комнате, этот твой и ты должна взять его с потрохами.

Она замотала головой в испуге, но постепенно наливаясь яростью:

— Что вы… ты такое говорите??? Как она не вернётся? Моя Енка? Да я сейчас тебе бошку той же сковородкой приплющу! Будешь рядом лежать со своим дружком! Ишь, что выдумал! — она и правда, подскочила, схватив первую попавшуюся тарелку и кинулась на него. Была скручена, обезврежена в ту же минуту и теперь он держал Томку, прижав спиной к своей каменной груди и сдерживая то и дело норовившие вцепиться в него руки.

— Шустрая, сил нет. Не кричи, разбудишь раньше времени, не даст же поговорить. Выслушай молча, а потом будешь вопить, думать и так далее. А то рот заклею, чтоб не шумела.

Она притихла, даже стала успокаиваться от его спокойного голоса.

— Итак, расклад такой — твоя подруга нашла или в самое ближайшее время найдёт СВОЕГО мужчину, понятно это?

Томка кивнула, шмыгнув.

— Этот — не её и не был её мужиком никогда, с самого начала. Когда-то случилось несчастье и его девушка попала к очень плохим людям. Мы с ним там и познакомились, когда спасали и её, и других таких же, попавших в переплёт. Она там погибла, сгорела. А Енка твоя на неё похожа. И это всё решило. И взять не может, потому что обидит её этим, и уйти не может, потому что — она похожа на ту, другую. Вот… Сейчас я провёл диагностику… ну, ты видела, — он заглянул ей в лицо, опустив голову чуть не к носу. Она кивнула, сглотнув с перепугу.

— Вооот… Да… Короче, ты как раз та, что ему нужна. Со своей сковородкой, как раз подходишь, — он хохотнул. — Я ещё не досказал, не дёргайся. Его прокляла одна бабка за то, что в доме том сгорела её внучка, на безразборный секс, пока не встретит ту, единственную. Но он её не найдёт, типа, потому что нет её в этом мире… Ну, там, где мы жили… — он слегка подзавис, задумавшись. Хватка ослабла и Томка вынырнула рыбкой из-под его рук, снова усевшись на табурет и поджав по привычке ногу под себя.

— Да, ты его, однозначно. По всем параметрам. Просто он ещё этого не понял. Ты смотри, ни за что его не бросай. Будь рядом. Он поймёт это, скоро. Потому с ним всё сейчас и приключилось — температура, жар, бред этот, что Енка ушла и связь оборвалась окончательно, нарушилась. А тут ты появилась и его, как это…

— Колбасит?

— Во-во, самое то сказала, — снова криво улыбнулся. Но ему это шло, лицо оставалось очень добродушным.

— А сейчас-то что мне делать? Ну, проснётся он, а я такая — “здравствуйте, я вся ваша”! Да?

Гринг фыркнул.

— Не знаю, — залез в свои волосы пальцами и поворошил их. — Ждать, когда он очухается, мне не резон. Давай адрес матери Енкиной, надо ей от дочки привет передать, чтобы не волновалась.

Она снова нахмурилась:

— И тот спрашивал про неё, и ты теперь. Что вам всем от неё надо?

— Шоколада, — улыбнулся во всю ширь своей челюсти. — Вернусь, расскажу. Давай адрес, поеду я уже.

Тамуся начирикала адрес на бумажке и пододвинула по столешнице к нему. Глянув на неё, мужчина кивнул и встал:

— Всё, я пошёл. А ты — действуй!

И, не успела она раскрыть рот, чтобы спросить:

— А бумажку… — …как дверь хлопнула, и “доктор” смылся.

— Чтоб вас всех… Вот попала… Что за… Мой, обалдеть просто! Такой мужик и мой? Пойду гляну, что ли, повнимательнее, а то, вдруг второй сорт подсунули.

Она, хихикая тихонько, шмыгнула в комнату и, присев на край дивана, стала его разглядывать. Грудь вздымалась неровно, урывками, как будто то ли воздуха не хватало, то ли что мешало ему дышать. Пошла, открыла фрамугу на щёлочку, всё же, ещё не май месяц, и снова присела рядом. За окном опустилась ночь и в комнате было темно, только с кухни свет падал тонкой полоской, не доставая до дивана, но лицо было видно. Крутой подбородок выделялся сразу. Нос тоже был крут, почти грузинский. Скулы квадратные. Брови густые и сейчас очень нахмуренные, несмотря на то, что лежит без сознания и должен быть расслаблен.

— И что мне с тобой делать? — прошептала она.

Внезапно его глаза открылись и он уставился куда-то перед собой расфокусированным взглядом. Потом облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и сказал чётко:

— Любить, что же ещё.

И тут же сгрёб её и одним рывком уложил рядом с собой. Она только и успела пискнуть. Горыныч зарылся носом в волосы и потянул запах:

— Без мяты… Кончилась? не она… — перевернулся на живот, положив тяжёлую руку на Томку и отрубился. Так и лежала, пока не уснула…

=====================

*ПГТ — Посёлок Городского Типа- Инсарово

*Маланьина свадьба — означает обильное застолье и имеет под собой реальные события с реальной Маланьей.

* царица Марфа Васильевна — из фильма “Иван Васильевич меняет профессию”

-

Глава 18

Выйдя из квартиры, где валялся “раненый” приятель, Гринг спустился на полупролёт, быстро выстроил портал до этого Инсарово и был там через пять минут. Вспышка и всё. Туда попал или нет? Он стоял через дорогу, в лесной заградительной полосе, Тот дом, который, как ему казалось, был нужен, стоял третий от портала. Его встретили дружным гавканьем местные мохнатые стражи, подняв истошный лай:

“ Кто? Что? Чужак! Что надо? Зачем? Гаввв, гаввв!!!!!”

Защёлкали замки на дверях, захлопали двери… От вспышки произошёл сбой в электричестве, вот народ и зашумел. Хм… ладно. Теперь надо выяснить, тот дом или нет. Подошёл и понял, что боится стучать. Сердце стучало гулко и часто.

- “Будет жаль, если ошибся”, - подумал он и не успел взбежать на крыльцо, как дверь открылась нараспашку и женщина на пороге, тревожно всматриваясь в его тёмный силуэт, спросила:

— Кто здесь?

Он сделал к ней шаг и глухо спросил:

— Это… я. Не боишься так открывать ночью, неизвестно кому?

Она качнулась и рухнула ему в руки. Он бережно взял свою драгоценную ношу и занёс в дом. Дверь мягко закрылась следом.

Обморок был недолгим, слава богам. Смотрела на него заплаканными глазами, но улыбалась счастливой улыбкой.

— Аннарэн, не плачь, всё позади. Я нашёл тебя. Теперь осталось только к дочери перейти и будем все вместе.

Она дёрнулась, удивлённо вскинув брови:

— Откуда ты знаешь про дочь? И куда перейти?

— Граф Лохикармэ-Силмэ, Горыныч, по-местному, сказал, он к ней всё это время подкатывал, не зная, кто она. А потом она исчезла и он попросил найти. Я и нашёл. Её к себе заманил их зАмок. Она же поехала в отпуск в Клининград, а там тот самый коридор, помнишь?

Она кивнула, тесно прижавшись к мужчине.

- Так это тот самый Горыныч, её начальник? Ну и ну…

— Да, его сюда сослали. Как ты-то здесь оказалась? Я же вас в Калининграде оставил.

— Девушки куда-то все разбежались. Даже не знаю, остался кто там. Да и стали какие-то личности вокруг крутиться. Может, казалось, может, ещё что, но я взяла за лучшее уехать и подальше.

— Многие вернулись обратно, суд был. Дочь тут родилась?

— Нет, я несколько раз переезжала, всё казалось, что следят. Сюда уже пятилетней привезла.

— Спасибо, что графа сюда отправили. Фотка есть дочкина? Дай посмотреть.

— Ты так и не увидел её?

Он покачал головой:

— Нет ещё.

— Сейчас. Выпусти, я альбом возьму.

— Нет. Потом тогда. Я всё ещё боюсь, что это мираж… — он гладил женщину без зазрения совести, за все места, благо, на ней был простой халатик на пуговичках, которые уже, практически, все были расстёгнуты. Неожиданно услышали оба, как кто-то поднимается по ступенькам.

— Да что за шерд! Всё, уходим!

— Куда, сумасшедший?

В дверь затарабанили.

— Аня, Аня, видела вспышку? Не знаешь, что это такое было?

— Откроешь? — прошептал он.

— Она так и будет стучать, а потом пойдёт в окна заглядывать и в них ещё постучит.

— Хм… Сейчас… — он тихо встал и подошёл к двери. Положил обе ладони на неё и замер. Через минуту соседка спустилась со ступеней, кому-то громко отвечая:

— Да спит, наверное, наверняка не видела ничего, — и ушла. Вскоре стало тихо. Только собаки лениво перегавкивались.

— Здорово! А я так соскучилась по магии!

— Ничего, скоро всё у нас будет с тобой, и дом, и магия. Потерпеть немножко осталось.

Он поцеловал её, и они замерли в этом поцелуе, о котором оба мечтали столько лет, обнявшись так, что её почти не видно было в его огромных руках… Вот уж и правда — “и пусть весь мир подождёт…”

Утром Анна проснулась первой и, легко поцеловав Гринга, убежала на кухню. Улыбка не сходила с её лица. Пока готовила завтрак, он тоже поднялся и вышел к ней.

— Привет…

Аннорэн прильнула к нему:

— Боже, как я мечтала о нашей встрече!

— И я искал, но, во-первых, по тем документам, что тебе оставил, а во-вторых, всё же, одну. Не уверен был на тот момент, что у нас всё получилось.

— Да уж, вышло, как вышло, — кивнула она. — Слава богам, что нашлись.

— А я сразу подумал, что это ты, когда мне имя назвали. Проанализировал и понял — ты. Анна, Тулиевна… ну и фамилию перевела на русский*. Ловко! Но всё равно волновался…

После завтрака они долго прощались. Анна никак не хотела отпускать:

— Страшно… снова одной оставаться.

— Не останешься, я при первой возможности опять приду. Теперь буду прямо сюда портал строить, чтобы не пугать твоих бдительных соседок.

Они поцеловались на прощание, и он “ушёл”. Аннорэн вздохнула. Неужели годы одиночества закончились? Дочь выросла, так и не зная, ни кто отец, ни кто сама… А теперь попалась замку. Зачем она ему? И как забрал, непонятно. Может, вернётся ещё? Интересно, как она реагирует на магию? Хоть глазком бы увидеть! Женщина засмеялась и быстро оделась. Надо идти на работу.

Гринг выскочил в своём гараже и, заведя машину, тоже ринулся на работу. Он брал пару отгулов по просьбе друга и теперь надо было их отрабатывать. Заявился на работу и сразу отправился по вызову — столкнулись машины и есть погибшие. Столкновение — дело гибэдэдэшников, а вот трупы — уже его работа.

Закрутившись, вечером еле выдохнул и, зайдя в кафе, за чашкой кофе с неизменным коньяком, решал — идти к своей любимой или уже до выходных подождать? И только настроился, как кто-то позвонил по кристаллу. Ну, кто, кроме Виторуса. Посмотрев, хмыкнул — точно, он. Интересно, что там у них, сложилось что или нет? Сунув в уши наушники-гарнитуру от сотового телефона и положив его перед собой, типа, по нему разговаривает, он сжал кристалл в кулаке.

— Что хотел?

— Вот так сразу — что хотел? Может, я похвастаться хотел… Это ты мне невесту подсуропил? Она же подруга Люсьены! Как ты мог?

— Не понял, что там у вас произошло, — сделал вид, что не при делах. — Вообще-то, вы оба взрослые люди. Ей не 16 и даже не 18.

— И что? Она тут скандал мне закатила, что Люси выходит замуж за другого, а чего такому замечательному парню, как я, пропадать просто так в одиночестве. Ты улавливаешь? Откуда ей может быть что-то там известно о Люси? Ясно же, что твоих лап дело! Колись! Что ты про неё узнал?

— Ничего особенного, кроме того, что ты мне сам говорил, как отдал все бразды правления в руки брата. Или ты передумал?

— М… поймал, да. Не то, чтобы передумал, но вдруг у них не сладится и я её утешу и, может, она уже выйдет за меня замуж.

— Не выйдет, — вздохнул Гринг, — Хойвелл не просто так её умыкнул к Петрусу. Так что смело можешь делать своё предложение этой замечательной девушке со… сковородкой. Ахахахах!

- Смеёшься, да? У меня до сих пор голова раскалывается.

— Зато мозги на место должны встать. Или помочь им надо и ещё раз треснуть?

— Да ну тебя, — обиженно засопел Горыныч. — Я, если честно, не знаю, что с ней делать. Сидит, смотрит, глазищи таращт.

— Ты как, очухался после вчерашнего?

— Очухался… Да, кстати, что она там болтает… отстать, Тамуся, дай поговорить… что я летал по комнате?

— Хм… У тебя произошло… шерд, надо, всё же, встретиться. Сейчас… Ждите.

Он быстро свалил в туалет и оттуда к ним в квартиру. Парочка сидела на кухне, уставившись в тарелки и молча ела.

— О, ужин! А у меня маковой росинки ещё не было во рту!

Томка застонала:

— Сейчас этот гад всё подъест! Вон, в кастрюле, иди, накладывай сам.

Он подошёл к указанной кастрюле и заглянул туда:

— Ооо, это что-то необыкновенное! Запах! Мммм….

Наложил себе с горкой в глубокую тарелку пюре, из сковородки выудил кусок рыбы и уселся с треском (табуретки под ним) около Горыныча, который упорно смотрел в тарелку. Лицо его было красным.

— Рассказывайте, — он с удовольствием голодного человека положил ложку в рот и зажмурился, — хорошо-то как… А то всё по кафешкам да ресторанам.

— Ничего себе, — пробормотала Томка, — а чего так? Один, что ли, до сих пор? Не маленький уж, вон какой вымахал!

— Уже не один — он подмигнул ей и тут оживился Горыныч:

- Неужели нашёл?

— Да, она.

— Ну ващщще! Я рад, брат, рад! Это что выходит, моя… твоя дочь???

— Выходит, — кивнул Гринг, расплываясь в довольной улыбке.

— Так сейчас, что, не от своей, раз такой голодный?

— С работы. И моя дочь не твоя, понял? Всё, забудь про неё. Ты, конечно, завидный жених, не спорю, но… всё. На этом точка.

— Поэтому Томку подсунул?

Она вскочила, как ошпаренная, перевернув табурет и Горыныч невольно вжал голову в плечи. А Гринг захохотал так, что у соседей залаяла собака.

— Я вам не какая-нибудь там! Может, и были у меня мужчины, но я тоже искала, ждала, того самого. И не позволю в моём собственном доме меня оскорблять! — она постучала ложкой по столу. — А то сейчас кастрюлю с пюре на голову надену! — и повернувшись к Грингу, выпалила, — и ничего у нас не было! Так что — и рассказывать нечего.

Мужчины принялись с двух сторон её успокаивать, уверяя, что никто ничего не имел в виду такого, что её любят такую, какая она есть.

— Кастрюлю с пюре — это же просто садизм какой-то! — Гринг подмигнул Горынычу поверх её головы и слинял, раз уж случилась такая “оказия”, к свой, без сковородки, слава богам… а Горыныч, “посыпая голову пеплом”, обнял Томку и поцеловал, чтобы, собственно, заткнуть вопящий рот. Оторвавшись от затихшей девушки, он выдохнул и сказал ей прямо в нос:

— Шерд… Не распробовал… Давай повторим, может, со второго раза распробую… — глаза его стали масляными и зажглись в них хищные огоньки. Кажется, её аромат перебивал Люсьенин. Он и сам удивился.

Они пробовали, пробовали, потом ещё пробовали и, наконец, распробовали… Уже на диване. Но он оказался для такого дела неудобным, и парочка свалилась на пол. Посмеявшись, решили и здесь попробовать. В общем, угомонились только к утру.

Гринг оказался у Аннорэн посреди комнаты и, оглядевшись, её не увидел. Зато увидел альбом с фотками, который лежал, как для него, на столе, открытый на странице с девочкой, со смешными косицами. Он подсел к столу и стал смотреть листать альбом. Девочка была на фотках где-то с годика, наверное. Он смотрел и сжимал челюсти, чтобы банально не разреветься. Вот ведь… А могли бы жить все вместе, и он видел бы, как она растёт… Возил на закорках, таскал бы ей шоколадки и прятал в карманах, чтобы она его обыскивала и, найдя, весело смеялась. Он столько лет прожил и понятия не имел, что у него есть дочь. Эх…

Две тёплые руки легли ему на плечи и скользнули под воротник. Он поймал одну ладошку и прижал к своим губам.

— Как я тебя люблю… Столько лет прошли без вас! Уму непостижимо! Сколько нам надо навёрстывать!

— Зато вот так — раз! И сразу всё, и я, и дочь, — она тихонько рассмеялась и ткнулась губами куда-то в волосы.

— Сижу и горюю, что дочь росла без меня.

— Ничего, много ещё времени, вот приедет, я вас познакомлю и будете навёрстывать.

— Прям даже страшно. Как думаешь, она поверит, что я — это он?

— Поверит. Мы с ней никогда не обманывали друг друга. Ужинать будешь?

Он кивнул:

— Конечно! Ты меня тогда так и не успела накормить.

— Да уж… зато живы остались, — она поёжилась и потянула за руку, — пойдём…

***

Пришедший на работу босс поразил своей серьёзностью всех. Был он слегка помят и бледноват, морщился от громких голосов и скрипа стульев. Каждодневное совещание проходило в обычном режиме — народ собирался ни шатко, ни валко, позёвывая и поёживаясь. Незамужние дамы, воспрянувшие от того, что уволилась главный финансист, Люсьена Кирилловна, и, по слухам, окончательно, которая была главной преградой к замужеству на Горыныче, посмеивались и кидали на него призывные взгляды. Мужчинам пофиг было, кто на ком женится, со своими бы разобраться и шумно усаживались за стол, а он посматривал на всех из-под бровей с совершенно суровым видом. Это настораживало. Неужели кто-то накосячил? Они начали переглядываться — чей отдел? Но он ни с кого конкретно стружку не снимал, поговорили о планах на сегодня, посмотрели, кто что сделал за ту неделю, похвалил одних, жёстко поругал других и распустил так быстро, что. даже кофе не успели попить, кто с собой принёс.

После этого он вызвал Нину Петровну, свою неизменную секретаршу.

— Подготовьте приказ о зачислении на работу нового сотрудника, вернее, сотрудницы. Записываете? В отдел снабжения… Голикова Тамара Степановна. Образца… Да вот, сами посмотрите, накарябала, как курица лапой. Должна подойти к двум часам.

Нина Петровна взяла бумажку, на которой и правда, было написано, как в рецепте от врача, и ушла к себе. Там заполнила все данные и отправила в отдел снабжения. Пусть теперь сами разбираются, нужна она им или нет. То, что дама — протеже Виктора Горяновича, ей и в голову не пришло. Раньше он, по крайней мере, никогда никого не приводил. А то бы сразу — в отдел кадров отнесла.

Вскоре, отдел снабжения загудел, как улей — им, хоть и надо было сотрудника, но Павел Андреевич, главснабженец, уже приготовил это место для своего племянника. И все это знали. И тут такая подстава! Что за Тамара такая Степановна? Откуда? Главное — чья???

В два часа, как штык, заявилась новая сотрудница. Строгий тёмно-серый костюм (Енкин, своего такого ещё не было), средний каблук чёрных туфель (не рискнула на высоких ходить, как подруга), причёска — высокая, убранная до волосинки, крупные серьги и макияж в меру и в цвет костюма — всё должно было говорить, что девушка серьёзная и уж точно не во вкусе босса. Она зашла к начальнику СнабОтдела и пробыла там ровно пятнадцать минут. Вышла и поднялась в отдел кадров — устраиваться. Оттуда её отправили к шефу, знакомиться с новой сотрудницей.

Зайдя в секретариат и наткнувшись на строгий и изучающий взгляд Нины Петровны, Томка струхнула. Вот никого не боялась, везде прошла, задрав (в меру) нос, а при виде строгой секретарши стушевалась. Она, пожалуй, чем-то напомнила ей мать. То ли взглядом, то ли тонкими губами. Подойдя к столу, сказала чуть дрогнувшим голосом:

— Мне назначено…

— Голикова Тамара Степановна?

— Да.

— Ждите, я доложу о вас.

Нина Петровна исчезла в кабинете за дерматиновой дверью тёмно-зелёного цвета. И через секунду уже пригласила её войти. Ой, страшно! Поджав губы, вошла и закрыла дверь за собой.

Разумеется, она была впервые здесь, в его кабинете, и первое, что сделала войдя, стала с любопытством оглядываться. В правом углу сразу увидела красивую высокую вазу с тремя заклеенными трещинами и одного кусочка явно не хватало, она видела дырочку, в которую запросто можно было засунуть палец.

Горыныч сидел слегка напряжённый и следил за ней так, как будто за спиной Томка всё ещё держит сковородку. Голова побаливала, несмотря на бурное

перемирие.

Пока она осваивалась, рыская по кабинету и взглядом, и руками, он вспоминал.

Первой его реакцией в ту злополучную ночь на их “объединение” было осознание, что секс может быть не просто так, от физиологии тела. Томка оказалась той ещё затейницей… Но ничего пошлого не было. Она стеснялась, хихикала, трепетала в его объятиях и не только в объятиях… Ни одна женщина не заставила бы его покраснеть от воспоминаний. Скорее, он бы долго вспоминал, с кем был в том месяце или в тот раз. Как сказал Гринг? Произошёл стык. Дата плюс к ней появилась ЕГО женщина. Интересно, почему он её не уловил в первый раз, не отреагировал? Понравилась — да, но не более. Ведь была мысль замутить с ней, когда уедет его Люси… Хотя, уже не его. Относился к Томке снисходительно, как к ребёнку… Ага, хорош ребёнок. Он хмыкнул. Вспомнил сон после всего — как, взявшись за руки, они летали где-то в небесах…

А девушка тем временем обходила кабинет и подходила всё ближе к заинтересовавшей её вазе.

— Это её Енка разбила в тот раз?

Он кивнул и память услужливо напомнила свист летящего в голову степлера. И потом — БАМЦ! ваза разлетелась на три части. Её хотели выбросить, но он не дал и самолично склеил. Вот только дырочку нечем было заткнуть. Тамуся остановилась совсем рядом с ней, а потом и вовсе наклонилась над горлышком и покричала в неё:

— Ууу! У! — потом вскрикнула и повернулась к ему, — можешь перевернуть её?

— Зачем? Уж не хочешь ли ты разбить её об меня?

— Хаха! Смешно, — хихикнула она, — не, там внизу, на дне, что-то белеется и сверкается. Мне очень хочется посмотреть, что это такое.

Он удивился, чтобы это могло быть. Когда клеил, не помнил, чтобы там что-то оставалось, но послушно встал и перевернул многострадальное произведение искусства. Что-то затарахтело по стенкам и из злополучной вазы выпали два предмета — кольцо, что он дарил Люси, и… тот самый недостающий осколок. Он уставился на них, как на привидения.

— Ой, колечко! — восхищённо уставилась на него Томка и даже захлопала в ладоши.

— Это ты специально туда засунул? Знал же, какая я любопытная!

Горыныч невольно рассмеялся, облегчённо выдохнув.

— Да, — кивнул он, — как ты угадала. Ты, наверное, обладаешь магией, не иначе!

— О, да, я та ещё магичка, — фыркнула Томка и нагнулась над кольцом. — Ой, а это что?

Он снова напрягся. Ну ни минуты спокойной с ней!

— Вот… — она на ладошке протянула осколок, о котором он забыл при виде кольца. — Мне кажется, Витечка, что это как раз вот для этой дырочки, на твоей вазе.

Она подошла и стала пристраивать его и так, и этак.

— Всё! Клей тащи! Я пристроила!

Он вытащил тюбик клея из стола и с каким-то странным чувством внутри стал его откручивать. Тело покрылось мурашками, руки задрожали, но он намазал осколок по краям и приладил к дырке. Всё подошло идеально и, как только он его приставил и прижал, как что-то произошло, как мини взрыв. То ли в голове, то ли в кабинете… Он, как бы, видел дальнейшее со стороны — вот он стоит перед Томкой на одном колене и говорит те самый заветные слова:

— Я люблю тебя! Ты — моя жизнь! Ты — моё всё! — и надевает то самое кольцо, отвергнутое Люсьеной. Которое стоило, между прочим, как хорошая машина. И оно идеально подошло на её пальчик. А после этого они стали самозабвенно целоваться, забыв напрочь, где они… Заглянувшая к ним на шум и возгласы секретарша в шоке закрыла дверь и встала к ней спиной, загораживая ото всех, кто заходил за чем-либо к боссу.

— Он занят…

— Директор не может…

— У директора совещание с… министром по телефону разговаривает, — и так ещё пару часов.

А парочка целовалась и целовалась… и не видела, как ваза, вспыхнув, лишилась всех трещин и стала одним целым, как и была до того.

==================

* Анна — Аннарэн — Солнечная, Тулиевна — Туэлли — Огонь, Клубничкина — Мансикк- клубника

*Анна Тулиевна Клубничкина — Аннорэн Туэлли Мансэик

Глава 19

А в замке жизнь налаживалась. Прошёл, всё же, суд, по настоянию графини Пантэрри-Хантэрр. И был ею с треском провален. Позорное имя, что кинул ей бывший муж граф Льёнанес-Сильмэ, Дукаан-лишённая чести, перечеркнуло всю её светскую жизнь, да и всю остальную тоже. Личная жизнь вылезла наружу и стала достоянием общественности, о ней писали во всех газетах, шушукались на всех мероприятиях и балах, и второй муж решительно выпроводил её в загородное имение. Так что можно было больше не бояться, что она появится и испортит им жизнь, по крайней мере, в ближайшем будущем.

Целых две недели гувернантка пыталась избегать графа, занятого, кстати, беготнёй по судам. По крайней мере, минимизировала эти встречи и перевела их в строго официальное русло. Даже спать перешла в детскую.

Она боялась… Жутко боялась того, что могло произойти. Казнила себя за тот поцелуй, посчитав себя легкомысленной особой. Да, он разведён, да, суд оправдал её “вторжение” в жизнь детей, увидев положительную динамику в их поведении и учёбе. Но не оставляло ощущение нереальности всего, что происходило вокруг. Как будто этакий затяжной сон и вот-вот она проснётся или в Калининграде, или вообще дома. А, может, даже ещё в самолёте на подлёте к Калининграду. Хохочущий замок, дети, которых она полюбила всей душой, Петрус… Граф! Целый, настоящий граф… Да ещё такой, от которого дух захватывало, от одних воспоминаний об их походном поцелуе млела, мутилось в глазах и слабели ноги. Ну откуда всё это могло взяться? Только и могло, что присниться.

— А когда я проснусь, как же мне горько будет и обидно… — Енка лежала в кресле качалке и всё думала и думала о нём, о несносном графе. Приползла Элька и втиснулась сбоку. Через пять минут притащился со своим одеялом и Мэй.

— Эй, двигайтесь! Я тоже хочу, — воскликнул он недовольно, и они стали вжиматься, чтобы принять ещё одного в свою тёплую компанию. Вскоре дети, убаюканные очередной сказкой о Сивке бурке, сладко сопели, а она думала:

- “Ну и как просыпаться без них? Я ж от тоски по сну помру в реалии”.

Дверь бесшумно открылась и на пороге возник граф. Лёгок на помине… Она подняла на него глаза и щёки вспыхнули румянцем.

— Вы вовремя, они как раз уснули. Это уже в обязанности вошло у вас — разносить их по кроватям, — стараясь скрыть смущение, пошутила она.

Граф кивнул и, легко подняв дочь, перенёс в кровать. Следом и сына. Она по привычке чмокнула каждого и тихонько вышла, прикрыв двери. Он слегка дотронулся до локтя леди Йены и сказал тихо:

— Приглашаю отметить окончание суда.

— Да ну? Неужели всё закончилось? И что там? Что сказали? К чему пришли? — забросала она его вопросами.

— Всё решилось в нашу пользу, так что, думаю, за это поднять по бокалу вина, — он значительно поиграл бровями.

— Да, согласна, можно, я не против, — закивала, изобразив улыбку, а сердце глухо забилась. Почему она боится? Ну, поцелуются ещё разок. За эти недели он и не вспомнил о ней ни разу, скорее всего. А они с детьми и пирог успели испечь, и в войнушку с бомбочками водяными поиграть, и в поход снова ходили в оранжерею, только уже просто чисто познавательно — дети рассказывали свой гувернантке о тех растениях, что там росли, о живности, что водилась и искали новое место для нового похода, каникулярного, пригласить ещё детей и пожить с неделю там… Слава богу, что никаких хищников не было. Уроки почти все шли хорошо. Единственно — урок труда у Мэйнарда хромал — если с Лониэллой Клубничкина могла повышивать, пошить что-то, то он этим не хотел заниматься. Зато пристрастился к рисованию и терроризировал сэра Бэрримора фехтованием, у которого это дело было поставлено очень даже неплохо. Можно было наблюдать их бои в главном холле, где они начинали, а потом в азарте парочка могла перемещаться по всему замку. То и дело слышно было:

— Хак! Атакую!

— Наступаю! Маневрируй!

— Перенос! Атака!

И всё в этом духе. Слуги старались не попадаться им под ноги, но к таким играм относились с пониманием — граф обязан уметь держать оружие в руках.

Так что им было, что обсудить за чашкой или рюмкой, как дело пойдёт. Она отвернулась, скрывая улыбку. Нельзя показывать, что ей понравилось его предложение, а то, не дай боги местные (она так их и не выучила ещё) отмечать даже ничего не станут… Вдруг дело и не дойдёт до отмечания, а сразу перейдёт к “десерту” в виде сладких, головокружительных поцелуев. Граф вёл её в кабинет, слегка придерживая за локоть. Она некстати вспомнила, что давно не занимались письмом. Пора бы восстановить, что ли, занятия, раз у графа все дела завершились столь прекрасно.

- “Вот сейчас и предложу… позаниматься. А то давно уже отлынивает граф”. Они вошли, и она открыла уже было рот, чтобы предложить позаниматься, но… растерялась — в комнате была зажжена всего одна свеча, правда, толстая и высокая, но одна, и стояла она где-то в глубине кабинета, куда девушка ещё не ходила. Как-то недосуг было. Они предсказуемо прошли туда, и Ена увидела столик с её любимым драконьим графином, фруктами и мелкой закуской в виде кусочков сыра, ветчины и особым способом приготовленной рыбы. Отдельной горкой в глубокой вазе лежали маленькие пирожные. И свеча в середине всего этого. Граф Петрус галантно усадил девушку на диванчик и сел напротив. Свет свечи отражался и плясал в его глазах и они особенно напоминали сейчас глаза хищника, того самого, Бонифация…

— Ну, что ж, поднимем наши бокалы за завершение, и довольно быстрое, надо сказать, нашего общего дела. Вы же тоже переживали, не так ли, леди Йена? — он посмотрел на неё, наливая вино и так горячо стало, как будто резко выглянуло солнце и прямо над головой

“Бонифаций” налил красивое, переливающееся огненной лавой в свете свечи, вино и передал один бокал ей. Они выпили по глотку и замолчали. Как будто оба боялись нарушить ту хрустальную тишину, что воцарилась в комнате. Енка протянула руку к фруктам и взяла апельсин. Он был очищен уже, оставалось отделять дольки и есть. Что она и делала — отковыривала одну и клала в рот, другую — туда же… А граф сидел, откинувшись на спинку дивана и, слившись с тенью, следил за каждым её движением, только глаза горели оранжевым, как те же апельсины. Снова потянулся к бокалу, и она невольно сделала то же самое.

— За что на этот раз?

— Можно… за вас? Вы столько сделали для меня, для моих детей… И, леди Йена, хотел вам немного рассказать о… драконах. Наверное, не раз слышали о них от нас. И недоумевали.

— О, да! Везде драконы, во всех названиях, во всех рассказах. Что это? Просто, типа, традиций? Сказки? Легенды? Дети не раз меня так называли, — она тихонько фыркнула.

— Ну, в общем, да, мы и есть потомки драконов. Давно хотел рассказать. Ну, чтобы знали, были в курсе того, с кем живёте… под одной крышей. Причём, не одного, так сказать, вида, а разных. Вот у вас, там, — он мотнул головой куда-то себе за спину, — все одинаковые?

— Нет, конечно, разные расы есть, — всё ещё не сильно веря в его слова, задумчиво сказала Енка. И на всякий случай вцепилась в ножку своего бокала, как бы прячась за ним. — Если перечислять, думаю, часа на три дело растянется. И традиции разные, и внешность у каждого народа. Ну и языки тоже.

— О, даже языки! Интересно… Нет, языки все у нас одинаковые. Так вот… Есть просто драконы, ящеры, так сказать, есть змеи воздушные, водяные, есть волки или собаки, кому как нравится, птицы, и даже кошачьи.

Она слушала, сначала скептически подняв бровь, но потом рассказ захватил, и она сидела, забыв и про вино, и про апельсин, подалась вперёд и слушала, заворожённая больше, скорее всего, его глазами, которые то и дело вспыхивали огнём, чем рассказом.

— И что? Какой вы?

— Я льёнанес, львиной породы.

Енка оторопела от такого стопроцентного попадания и рассмеялась:

— Да не может быть такого! — и не обращая внимания на его обиженный вид, продолжила возбуждённо, — я ведь сразу дала вам определение — лев Бонифаций!

Он очень удивился:

— А… почему Бонифаций?

— У нас мультик есть про него. Как он в Африку ездил в отпуск и там развлекал местное население. А… как поверить в то, что вы лев? Ой, а жена… ну, бывшая! Постойте, не говорите, сама попробую догадаться. Она тоже из кошек, Пантэрри… пантера, что ли?

— Да! Так и есть. Как вы догадались? — он так удивился, что вскочит и, пробежавшись вдоль стола туда-сюда, присел с ней рядом. — Причём, “рыжая пантера”

— Вас “вычислила” по глазам. А графиню по ассоциации — фамилия сильно смахивает на наше слово — пантера, Пантэрри. Странно, почему рыжая-то? Она, вроде, не рыжая.

— Просто с подпалинами по бокам, ближе к животу. Есть у них в семье что-то вроде легенды семейной. Что одна представительница их рода прыгнула через заградительный огонь во время какой-то свары, войны, чтобы попасть в дом, где остались её дети, и не рассчитала прыжка, попала как раз в середину. Выпрыгнула сразу, но живот опалила.

— Теперь мне становятся понятны и споры детей, кто они. Особенно Мэйнард очень не хочет быть льёнанесом, — она хихикнула. — А по какой причине?

- У нас дед какой-то там дальний был классическим драконом. Вот и он мечтает об этом. Кстати, наш Виторус тоже классический.

— Угу, знаем мы, кто он классический.

— Ну, тут всё сложно, на самом деле, но говорить не буду. Пусть, если что, сам рассказывает.

За разговором незаметно выпили почти весь кувшин. И Петрус давно уже завладел её руками, причём, обеими. Сначала просто держал в своих, потом стал поглаживать, то тыльную часть ладони, то нижнюю, и это было так… мурашечно, что хотелось просто закрыть глаза и млеть. И она на миг закрыла их. Тут-то несносный граф и подловил её, как будто специально ждал этого момента. Он снова поцеловал её. Но не сильно-то и долго. Отодвинувшись, встал и прошёлся снова по небольшому пространству этого закутка. Наконец, остановился. Всё это время она молча наблюдала за мужчиной и сердце отстукивало в груди:

— Бух, бух-бух, бух-бух-бух, — всё сильнее и быстрее.

Остановился как раз напротив, но через виераспойт. Сегодня он вполне оправдывал своё предназначение — говорить правду и только правду. Ну, или, хотя бы, выговориться. Наконец, собрался с духом и сказал:

— Я… хотел бы обозначить, сказать… Йена, леди… шерд, я боюсь, честное слово! Я люблю вас и хотел бы, чтобы вы стали моей женой. Вот… — он, как фокусник, достал коробочку — ярко-красную, обвязанную золотистой ленточкой. Не стал ждать, пока она, с широко распахнутыми глазами, смотрела то на него, то на коробочку, сдёрнул ленту и вытащил оттуда кольцо. Большое, массивное, с огромным рубином. Быстро, пока девушка не пришла в себя и не сбежала, чего он боялся больше всего, надел на безымянный палец и оно тут же сжалось и село так, как будто и было там всегда. Поднял руку с кольцом и поцеловал сначала пальчики, потом ладошку.

— Йена, только не говори “нет”… Я просто не переживу!

— Нет…

Он дёрнулся и рухнул на колени перед ней, обхватив за талию и уткнувшись в живот лицом:

— Не отпущу!

— Да нет же, — забормотала она, — я хотела сказать, что не хотела говорить “нет”. Я… тоже люблю вас — тебя и близняшек, этих несносных, любознательных, смешных и таких милых… — руки сами зарылись в его шевелюре и перешли на шею, потом нырнули под ворот рубашки. Петрус рыкнул и, вскочив на ноги, накинулся на неё, как жаждущий из пустыни до источника. Предыдущий поцелуй был не в счёт. Припал к губам и долгих пятнадцать минут они целовались самозабвенно и замок замер, притих… Потом они сидели в обнимку и, хихикая, кормили друг друга, кто что со стола стащит. И снова целовались и Енка взъерошивала его волосы, слегка царапая голову своими коготками и вдруг сами собой вспомнились стихи:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме…

Петрус закрыл глаза и сжал девушку так сильно, что она пискнула. Он встал и, подхватив её на руки, понёс из кабинета через другую дверь, не выходя в коридор, к себе. И там тоже горели свечи по разным углам, отбрасывая причудливые тени на стенах, потолке и их лицах. А потом… сам замок, не иначе, этот несносный Хойвеллл, читал им шёпотом Пастернака…

…На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал…

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно….

Глава 20

Утром, после бурно проведённой ночи, Ена боялась поднять на него глаза и пряталась в одеяле, а Петрус пытался её откопать. Они возились, снова смеялись и, раскопав свою леди, он притянул её к себе и просто лежал, закрыв глаза и вдыхая запах волос.

— Ты знаешь, чем пахнешь?

— Шампунем?

— Нееет, — смеётся он, — не шампунем. Тут смесь яблок, апельсина, корицы.

— Мы пирог делали с яблоками и корицей. Тебе досталось?

— Пирооог??? Нееет, не досталось! Придётся вам повторить. Специально для меня.

Хотела сказать, что без вопросов, сделают, но тут с треском распахнулась дверь и на пороге возникли близнецы. Енка услышала их топот чуть раньше и успела юркнуть под одеяло. Щёки снова запылали.

- ”Ой, как стыыыдно!”

— Папа! Нигде нет леди Йены!

— Мы всё обыскали! Нигде нет!

— И никто её не видел!

И они со всего размаха… прыгнули на кровать к отцу. Завизжали все трое — Ена, потому что девчонка как раз прыгнула на живот, а они оба — потому что завизжала она.

— Вот она!

— А ты уже плакала, что Хойвелл отпустил её, плакса!

— А вы уже поженились?

— А когда свадьба? Я хочу вести к алтарю, вместо твоего отца.

— А я, чур, фату понесу!

— Ты теперь будешь нашей мамой, да?

— Ура, у нас тоже мама будет! Папа, а колечко? Колечко подарил?

— О, смотри, какое красивое! Красное, отлично, то, что надо!

Дети накинулись на неё, прихватив и папу, и устроили кучу малу на кровати. Визг стоял на весь замок. Енка перестала прятаться, потому что бесполезно было, и принимала и поцелуи, и обнимашки, целуя детей и обнимая в ответ. По щекам, не переставая, текли слёзы.

…Сэр Бэрримор на цыпочках уходил к себе на пост. Он, проходя, конечно же, совершенно случайно, как, впрочем, все в этом замке, услышал достаточно, и теперь шёл на свой пост, смахивая скупую слезу. Он “потрепал” замок по стенке и прошептал:

— Спасибо!

Прошёл месяц с их помолвки, но замок всё ещё не открывал двери и Енка продолжала гулять по оранжерее или у открытых окон. Сегодня дети что-то расшалились, девушка, продолжая за ними присматривать, рассердилась на непослушание двух кривляющихся “обезьянок” и прикрикнула:

— Всё, не прекратите своё баловство, уйду от вас. И живите тут сами, как хотите.

Близнецы как раз уселись на широкий со стороны комнаты подоконник, суживающийся дальше, превращая окно в узкую бойницу, и болтали ногами, толкаясь, споря и щипаясь. Услышав угрозу, засмеялись, знали, что Хойвелл держит её крепко, а девушка, не глядя, махнула в их сторону рукой и… детей, как ветром сдуло дальше по подоконнику к окну. Хорошо, что оно было узким и они банально застряли в нём. Да и Хойвелл их придержал. Они уставились на неё:

— Ты видел, Мэй?

— Видел, не слепой. Вот! Говорил же, есть в ней магия, а ты не верила. Пошли, папе скажем.

Они быстро удрали, а Енка и внимания не обратила на это, с досадой думая, что Петрус уже третий раз предлагает пожениться, но она не хотела без матери это делать. И теперь раздумывала, как же её сюда привезти. До Калининграда это была не проблема, а вот дальше… Пустит ли маму замок в переход этот?

Увидев, что дети сбежали, она пошла их разыскивать и нашла в холле, где они повисли на отце, что-то ему взахлёб нашёптывая. Он увидел свою леди поверх их голов и посмотрел так, что ей жарко стало. Всё же, взгляд у него — просто рентген какой-то.

— Йена, любовь моя, ты себя хорошо чувствуешь? Что-то бледненькая…

— Да уж, я два месяца, практически, сижу взаперти, — вздохнула она, — какая я должна быть? — и она снова махнула рукой. Ветер от её взмаха взъерошил им всем волосы.

— Ого! — дети с отцом переглянулись. И опять она ничего не поняла, просто не обратила внимания.

— Ты уезжаешь? Далеко? Надолго? — подошла и потянулась за поцелуем, целуя сама.

— В общем, на пару дней. Мне надо в столицу. Меня король вызывает.

— Зачем? — она в тревоге заглядывает ему в глаза.

— Думаю, по поводу моего прошения о помиловании брата. Я подавал уже давно, наверное, подошла очередь для рассмотрения.

— Удачи, мой дорогой! Мэй, ты за старшего, понял? Два дня ты — главный в доме! Пошли, папу проводим, я до дверей, а вы до кареты можете пробежаться.

Они пошли к выходу и там снова отец их расцеловал и вышел. Дети побежали следом, а Енка прислонилась к открытому косяку, махая рукой, и вдруг поняла, что двери никуда не уезжают и не закрываются. Она сделала шажок наружу и поняла, что спокойно может выйти. И зайти, наверное, тоже. Замок больше не держит её. Почему-то не стала говорить об этом прямо сейчас.

- “Приедет, и скажу”, - подумала с улыбкой, — “интересно, с чем это связано? С помолвкой? Решил, что я теперь никуда не денусь, и стал доверять?”

Она зашла обратно, пока никто не увидел и встала у колонны. Дети, проводив отца, вернулись и взяли её за руки с двух сторон.

— Обед у нас, кажется, по расписанию, — неуверенно сказал ”глава” дома, и поднял на неё глаза.

— Угу, раз обед, значит, надо идти. А чего отец голодный уехал? Хотя, если король вызывает, тут не до обедов. Что ж, пошли! Ведите меня, графьяшки, будем кушать! Спросим заодно, может, его накормили до того.

— Ты тоже теперь графишка, — смеётся Элька.

— Ну, нет, я Анжелика, маркиза ангелов!

- А ангелы кто, мы?

— О, да! Вы мои ангелочки, однозначно, несносные.

— А кто эта Анжелика?

— Кто? Пожалуй, вам рановато знать об этой девушке. Лучше я буду…

— Когда же ты мамой-то станешь? — с досадой говорит Мэй, — мы ждём, ждём…

Она остановилась. Хороший вопрос… А ведь теперь она может и сама привезти маму. Два месяца она ничего не знает про Енку, где она, и что с ней. Оглянулась на портрет Горыныча, который, как упал в прошлый раз, так и висел с треснутым стеклом. Хотя… Она поморгала — стекло было сегодня целым. Интересно… Дети потянули её в обеденную залу, и она позволила им себя утащить. Обед прошёл без казусов. Юный глава дома ухаживал за дамами, зорко следил за переменой блюд и раздавал слугам указания — кому добавку дать, кому налить побольше напитка.

Так, в тишине и покое, прошло два дня. Енка ещё пару раз проверяла — не померещилась ей свобода передвижений? Нет, всё в действии. Даже выходила ночью с Винси, кехличкой, на плече через задние двери оранжереи и сидела на ступеньках, глядя в звёздное небо и строя планы, как она выйдет на аэровокзале и полетит домой. Гулять по Калининграду она не собиралась… Быстренько домой, маму в охапку, и назад! Она уже ”поговорила” с Хойвелл Лэнсом об этом и он, кажется, не возражал. По крайней мере, молчал. А молчание, понятное дело, знак согласия. Два дня пролетели и все с нетерпением ждали графа, сидя в холле на стульчиках напротив входа. А вот и стук колёс вперемешку с копытами лошадей! Дети взвизгнули и бросились во двор, а Ена, по привычке, встала в дверях. С улыбой смотрела, как они обнимаются, висят на нём, подпрыгивая, кто выше допрыгнет до его плеч макушкой и сердце наполнялось таким теплом, что хотелось любить всех… Даже Горыныча… Тьфу, не к ночи будь помянут…

Наконец, Петрус добрался до неё и обнял, как всегда, зарывшись в её волосы. Неожиданно Енка, прижавшись к его груди, почувствовала запах, исходящий от его тела. Странно, раньше этого не было. Он часто дразнил её, что она пахнет умопомрачительно яблоками с корицей и на вопрос, чует его запах или нет, с удивлением понимала, что нет, ничего не чувствует. А сегодня учуяла какой-то аромат… чего-то жаркого, горячего, как от костра, полыхнуло так, что она задохнулась, и это её взволновало и слегка возбудило.

- “Ой, рановато как-то, дети ещё не спят… Надо позвать, может, господина Зоненграфта?” Но от поцелуя не отказалась. Потащила его за руку:

— Нам поговорить надо. Сэр Бэрримор, не знаешь, наш Зонненграфт здесь сегодня? — спросила, проходя мимо Сэма.

— Да, миледи, — поклонился он.

— Тогда… позови его и попроси занять детей. Нам с его светлостью поговорить надо. Мы же оплатим его неурочные часы? — она посмотрела на Петруса.

— Конечно, — кивнул он, — какой разговор. — А о чём у нас разговор?

— Скажу наедине! — хитро улыбнулась она.

Господин Зонненграфт уже спускался по лестнице, поскольку ещё не успел уехать со вчерашнего дня, а дети, поняв, что у них будет сейчас мужчина, а не леди Йена, бежали ему навстречу, заранее оговаривая их прогулку.

Енка завела Петруса в его кабинет и усадила за виераспойт. Диванчики были очень удобные и она прилегла головой на его колени.

— Пит, твой Хойвелл отпустил меня.

Он заглянул ей в лицо и, подняв бровь, поинтересовался:

— Это все новости? — как будто знал об этой, первой.

— Разумеется. Хотя… нет, не все, — она вздохнула. — Понимаешь, я же всё ждала, что хоть кто-то привезёт маму, но никто не везёт. Ты же сообщил брату своему, что мы вместе и собираемся пожениться? Кстати, что тебе сказал ваш король?

— Ответ положительный, — граф нагнулся и поцеловал её, — и для него, и для его друга, который тоже в ссылке. Но я не могу до него достучаться. Он не выходит на связь, и я даже не знаю, что думать.

— Странно… Слушай, — она повернулась боком и смотрела на него уже сбоку. — Наверное, мне, всё же, придётся ехать. Как раз всё узнаю и скажу об амнистии для них обоих. Заодно увижусь с мамой и привезу её на свадьбу. Как тебе план?

— Никак- помрачнел Петрус.

— Ой, слушай, — перебила она своего мужчину, — а я чувствую теперь твой запах… Ты пахнешь костром и ветром, — она засмеялась.

— Что ты сказала? Ты теперь различаешь мой запах? Впрочем, это было предсказуемо… После того, как мы стали жить вместе. Но… как ты себя чувствуешь? В тебе просыпается магия. Ты знаешь это?

— Откуда? — удивилась Енка, — я не замечаю и не чувствую ничего.

— Дети сказали, и я сам видел перед отъездом. Ты их смахнула с подоконника в тот день. Ручкой — раз! махнула и они чуть не вывалились в окно.

— Нет, честно, не видела, — Енка огорчилась и запоздало испугалась, — как же это я не увидела? А если бы они вывалились? Ужас какой! Как такое событие прошло мимо меня? Странно, всё же… Неужели я смогу магичить? Здорово, наверное. Но сначала, всё же, надо привезти маму.

— Я ещё попробую достучаться до Виторуса. Подожди пару дней, не спеши так!

— Ладно, ты только приехал, я не могу так сразу тебя покинуть, — хихикнула и запустила коготки под рубашку. Он подхватил Енку и утащил в своё логово, как она называла спальню Петруса.

Через два дня она стояла с вещами, так сказать, “на выход”. Дети, вцепившись в её руки, рыдали и не хотели отпускать:

— Не уезжаааай! А вдруг он тебя обратно не пуууустит???

— Йенаааа… Ты же ненадолго?

Она целовала их поминутно, обнимала, сама плакала и клятвенно заверяла, что всего на пару недель, не больше — потому что туда дорога и обратно может занять как раз столько времени.

— Ждите, снусмумрики! Я скоро! — и повернулась к хмурому Петрусу. Детей забрал за стойку сэр Бэрримор и там утешал конфетами и вытирал их зарёванные лица, смахивая незаметно свои слёзы.

Граф обнял Енку и долго так держал, не отпуская.

— Я хочу надышаться тобой, чтобы хватило до твоего приезда.

— И я… — прошептала она.

Кое-как оторвавшись друг от друга, они повернулись к портрету Виторуса. Тут же появилась дверь, и она открыла её. Через мгновение Енка скрылась ото всех и уже не слышала дружного рёва близнецов. Выйдя через портал на аэровокзале, она огляделась по сторонам и решительно пошла на выход, в сторону города.

— Такси! У меня телефон сел. Можете отвезти в отель Holiday Inn Kaliningrad 4*?

Глава 21

Гринг сегодня с ночи торчал в аэропорту. Надо было встретить одного “князя”- пахана с зоны, которого пасли с самого Дальнего Востока, где он отсидел пару лет и теперь летел на родину самолётом. Он несколько раз прошёлся от табло с объявленными прибывшими рейсами до терминала, откуда выходили прибывшие теми самыми рейсами, и, постояв там немного, шёл обратно. “Князя” не было. Ни на том рейсе, номер которого ему дали, ни на других последующих. Злясь и на себя, и на начальство, что никак не пришлют “замену”, так как и спать хотел, и есть просто зверски, он, развернувшись в очередной раз, натолкнулся на запах… Странно знакомый. Где-то он его уже ощущал. Ещё не поняв, что к чему, пошёл на него и увидел впереди идущую девушку в красных сапожках и тёмно-синем пальто. Красным была и сумка на колёсах, и рюкзак. Кажется, она тяготела к красному. Он непроизвольно, напрочь забыв о бывшем преступнике, пошёл за ней и, выйдя следом на улицу, услышал, как она договаривается с таксистом об отеле. Кстати, не самом дешёвом. Быстро преодолев расстояние между ними, Гринг оказался за её спиной и приветливо поинтересовался:

— Девушка, добрый день! Не разрешите с вами проехаться? Мне тоже в этот отель. Я оплачу поездку.

Она обернулась. Не, за очками, да ещё такими огромными, он не увидел ни глаз, ни лица, но запах остался и даже усилился.

— Да? И вам туда же? Здорово. Садитесь, конечно. Оплата пополам!

Он пожал плечами:

— Как хотите.

Они сели и машина тронулась. Девушка вертела головой, очки перекочевали на голову, и он вдруг понял, кто она — Люсьена Клубничкина. Его дочь. Интересно, почему она не в замке? Сбежала сама или Хойвелл отпустил? Хоть, если попадёшь в лапы к фамльяру, тем более, Хойвеллу, то так просто не вырвешься. В любом случае, она была здесь и ехала с ним в такси.

- “Ладно, приедем в отель — узнаю, точно она или нет”, решил он, хотя слабо сомневался, скорее, по привычке, и откинулся назад, прикрыв глаза и изображая спящего. Тут ехать-то всего ничего, с полчаса.

Отель красиво стоял на берегу реки Преголи. Он вышел первым и протянул ей руку. Девушка секунду подумала и разрешила ему помочь выйти. Что она и сделала с видом королевы. Пока водитель вытаскивал её багаж, Гринг неспеша отправился в отель. Как и предполагал, она процокала мимо него, спеша к стойке. Он не стал возражать, сел чуть в стороне на кресло и сжал кристалл, типа, говоря в наушники:

— Витор, алё, Витор… Да что с тобой! “Куда подевался, непонятно. Который день не могу достать его. Хоть всё бросай и лети к нему”. Оставив кристалл в покое, направился к стойке, впереди предполагаемой дочери оставался один человек. А, вот, отошёл, отлично! Она протянула паспорт администратору за ресепшн:

— Вот, у меня забронировано.

Развернув паспорт, та удивилась:

— Клубничкина Люсьена Кирилловна?

— Да, а что не так, — нахмурилась девушка. А стоявший через пару человек мужчина довольно хмыкнул — она! Не ошибся. И подошёл ближе.

— Что не так? — начала, кажется, злиться Клубничкина.

— Ваша бронь закончилась давно.

— Как она могла закончиться?

— Ну, девушка, месяц уж прошёл.

Грин протиснулся к ним и показал девушке своё удостоверение:

— У меня двойной номер, девушка со мной, — и шепнул ей, — соглашайтесь, меня там не будет, практически.

Она хмыкнула:

— Да и я не собираюсь сидеть в номере сутками. Я согласна, — и в недоумении пробурчала себе под нос, — какой месяц, если я только что с самолёта…

Он покачал головой. Отобрал у неё чемодан, и они, приехав на лифте на четвёртый этаж, нашли номер и Гринг открыл двери. Люсьена зашла и воскликнула:

— Вот это да! — быстро залетела в комнату с огромной кроватью и прыгнула на неё с налёту, — чур, я тут!

Он хмыкнул и занёс следом вещи:

— Располагайся. Я всё равно на диване сплю, сюда и не захожу, если только кто из друзей завалится.

— Отлично!

Енка кинулась распаковываться, а он сел на диван и смотрел на неё через дверной проём, как она летала по комнате, развешивала в шкафу вещи, что-то говорила сама себе и вдруг услышал:

— Хоть здесь от этого Горыныча отдохну. Может, женится за это время. О, надо ему Томку сосватать! Точно! Приеду, так и сделаю. Или, нет, позвоню ей… И пусть попробует её обидеть.

Он чуть не заржал в голос — его дочка, однозначно.

— Тебя как зовут?

— Для друзей, если будете им — Ена, а если не будете, Люсьена.

— Надеюсь, подружимся, — кивнул он.

— Только предупреждаю, ко мне ни в коем случае не подкатывать, я мужененавистница….

— Это ещё почему? — он, пока девушка не видит, улыбнулся во всю челюсть.

- Да потому… — она вышла и плюхнулась рядом. — У меня начальник был…

— Умер, что ли?

— Да тьфу на вас, уволилась я. Так вот… Я в него было влюбилась, а он — бабник! И как такого любить?

— Никак. Оторвать и выбросить…

— Ой, ну его, — она засмеялась, — пусть живёт, только отдельно от меня. Пока не уехала, проходу не давал. Хоть здесь без его надзора поживу, погуляю. Надо экскурсии посмотреть, какие тут есть.

— Не надо, я сам всё покажу. Я в Калининграде живу уже двадцать шесть лет. Знаю каждый уголок.

— Ой, здорово! Сэкономим, — она снова засмеялась. — Не то, чтобы мне денег жалко было, есть, но всё же, я, как экономист, люблю их беречь и знаю, как это сделать.

— Или как дракон…

— Что? — девушка вскинула на него глаза и слегка нахмурилась. Потом встряхнула волосами решительно и заявила:

— Боже, какие драконы… Вот есть я хочу точно, как дракон! Тут же есть ресторан? Отель с виду очень шикарный!

— Конечно, есть. Ты в этом пойдёшь или переоденешься?

Енка осмотрела свои лосины, повертелась и так и этак перед зеркалом и пошла в свою комнату — рыться в вещах. Вытащила шикарное вечернее платье и в недоумении уставилась на него:

— А это откуда?

Оно было красным и переливалось всеми оттенками.

Гринг пожал плечами:

— Я уж точно не знаю, — и вдруг нахмурился, — дай-ка сюда.

— Зачем?

— На минуточку, — забрал платье и стал ощупывать, даже понюхал.

Хмыкнул и кивнул:

— Всё нормально, надевай. Туфли есть под него?

Енка стала злиться. Подошла и ткнула пальцем в грудь, от злости переходя на ”ты”:

— Ты кто такой? Вот, указывать будет, что надевать, что нет. Я понятия не имею, откуда это платье, поэтому я его не надену. Может, Горыныч как-то подсунул? Но как??? Нет, наверное, купила, всё же, сама… Ладно, надену, очень уж красивое. И под кольцо подходит. Кстати, где я его купила…

Она умчалась в ванную, и он услышал, как она запела:

— Что-то с памятью моей стало… Всё это было, было, было и прошлооо!

Он засмеялся и покачал головой. Внешностью она была вся в мать, Анарэнн, а вот егоза такая — это уж в себя, однозначно. Зазвонил телефон. Начальство. Он нажал на вызов:

— Да, слушаю. Я пост сдал. Не лично, пришлось уйти, но видел, как Николаус пришёл. Да я и так проторчал там больше, чем надо! Нет, объект не прилетал. Жрать захотел, вот и ушёл. Где-где… У себя, в номере. Нет, не сплю, сейчас переоденусь и уйду по другим делам. Каким-каким… Семейным. Имею право. Всё, я отключаюсь. Пока! — и нажал отбой. Тут вышла переодетая Енка и он выронил телефон из рук.

— Убить и закопать…

— Эй, это моя фраза! — возмутилась девушка и покрутилась перед ним:

— Ну и как? Норм?

— Норм, — нахмурился Гринг, разглядывая её с ног до головы.

Платье было обтягивающим по самые бёдра, а дальше шла довольно пышная, многоярусная юбка. Вроде, всё хорошо, но… Вот это “но” его и сбило с панталыку — верх был полностью открыт, рукавов не было вообще, только какие-то тонкие перекладинки и те были не на плечах, а ниже, небрежно сдвинуты вниз. Грудь, разумеется, почти открыта. Держалось оно, на его взгляд, только за счёт того, что было узким сверху.

— Я теперь понимаю твоего Горыныча, вернее, его гиперопеку. Выпишу ему благодарность. Хотел в печень, теперь передумал. Только бы дозвониться до него.

— О, кстати! Надо телефон поставить на зарядку.

Клубничкина продефилировала мимо буравившего её взглядом странного мужика, подключила молчавший телефон и увидела кучу пропущенных звонков. А Гринг сорвался и куда-то умчался. Ена не стала ждать, когда телефон полностью или, хотя бы, до половины, зарядится и позвонила матери:

— Мам! Привет! Я долетела благополучно, уже сижу в отеле.

— Привет… Куда долетела? — услышала она несколько удивлённый голос матери.

— Как куда? Ты что, забыла? Я ж в Калининград полетела. Я тебе говорила же… Представляешь, пришла в отель, а мне говорят, что моя бронь снята. Хорошо, попутчик попался хороший, он мне пол своего номера уступил.

— Какой ещё попутчик? Енка, с ума ты там сошла, что ли? Вот, можно тебя одну отпускать???

— Да, точно, надо спросить, как его зовут. Не волнуйся, всё схвачено, тут две комнаты, я в одной, он в другой. Слууушай! Ну он такой шкаф, мама дорогая!

— Не твой Горыныч случайно? — мама хмыкнула невольно.

— Что, я Горыныча не узнаю? — фыркнула дочь. — Ну, как придёт этот человек-гора, я его тебе сфоткаю, чтобы ты не волновалась. Сегодня, наверное, никуда не пойду… ну, гулять там по городу. Завтра уж с утра. Он обещал показать всё. Сказал, что живёт тут лет двадцать пять, что ли. Как раз мой возраст.

— Ты… да, узнай его имя и мне фотку скинь обязательно. Что-то я волнуюсь за тебя…

Пока они разговаривали, Гринг вернулся и кинул ей на диван, где она продолжала сидеть, аж три тонких палантина: прозрачный чёрный с бордовой розой, бордовый, тоже прозрачный и тоже с такой же розой и красный с жёлтыми всполохами.

Она возмутилась и зафыркала:

— Что это ещё такое? Что? Зачем? Я не принимаю подарки от незнакомых мужчин. Заберите немедленно! Или вызову полицию!

— Я и есть полиция. Так что — выбирай любой и идём в ресторан. С голыми плечами ты не пойдёшь никуда, — сказал твёрдо Гринг. — И, на самом деле — забыл представиться — Григорий Андреевич Персиналь, майор полиции.

— Да я и без вас могу сходить в ресторан, — недовольно раздула она ноздри. — И не обязательно выряжаться средь бела дня. Пойду, джинсы надену.

Он шумно выдохнул:

— Правильное решение.

Она крутанулась на каблуках и умчалась к себе.

— Мало мне Горыныча было, теперь ещё какой-то “настоящий полковник” жизнь решил испортить. Мне не нужны няньки! Понятно??? Что за кольцо… Ну никак не могу снять… — бухтела она.

— С мылом не пробовала?

— Не подслушивайте. Попробую.

Она и правда, пошла в ванную и открыла кран. Долго возилась и, наконец, ругнулась:

— Чтоб тебя…

Он заглянул:

— Помочь?

— Ой, как будто у вас лучше получится. Ну, попробуйте.

— Подарок? Похоже на обручальное, — он намылил и палец, и кольцо и попробовала покрутить его вокруг фаланги, но оно сидело намертво.

- “Ясно, магическое. Кто же надел? Неужели Петрус?”

— Да откуда обручальному взяться. Я что-то, в последнее время, явно страдаю провалами в памяти. Интересно, с чем это связано… Ранний склероз? Может, к доктору сходить? Ладно, домой приеду, схожу. Всё, хватит меня мучить, а то без пальца останусь. Пошли уже есть, я с голоду умираю.

— Ты так и не переоделась.

— Да, точно. Ну и ладно. Пусть все любуются такой красотой. Когда ещё увидят? — выйдя во вторую половину, к дивану, подхватила первый попавшийся палантин, накинула на плечи и пошла на выход. Палантин был чёрный, хотя из-за прозрачности, вполне мог быть и серым. Розочка удобно легла как раз между грудей. Гринг ругнулся:

— Шерд!

Она тут же отреагировала:

— Это же какое-то ругательство, да? Так… где-то я его уже слышала. Ну? Вы идёте — нет?

Она вышла, и он последовал за дочерью, которая ещё этого не знала. И как сказать? Он думал об этом с самого начала, но так и не придумал пока. Чуть не признался, когда имя своё ей называл, но банально струсил. Сначала поговорит об этом с Аннорэн. Да, надо ей позвонить, что ли.

Зайдя в ресторан, они, конечно, устроили для посетителей фурор, для мужской части, естественно. Все просто шеи посворачивали. Но Клубничкина шла так, как будто она тут вообще одна находилась, никого не видела, ни на кого не обращала внимания. Гринг посадил её, сел сбоку и тут же услышал откуда-то сзади:

— Вот это папик отхватил цыпу.

Он повернулся, набычившись, в ту сторону и увидел компанию явно подвыпивших шалопаев, то ли приезжих, то ли местных мажоров. Одного, кажется, видел у них в отделении. Скорее всего, был просто свидетелем по какому-то делу, поэтому и не запомнил по фамилии. Рыкнул и повернувшись к ним полностью, ответил:

— Угадал, только не папик, а папа, и не отхватил, а родил. Всё понятно? — и качнул головой вправо-влево, хрустнув шейными позвонками, потом покрутил пудовыми кулаками, типа, разминая кисти рук. Парни тут же стушевались и, уткнулись в свои тарелки.

— Видишь, как реагируют? — нагнулся он к ней поближе. — И это ты ещё платок свой надела.

— Не мой, а ваш. Я его вам верну, — прошипела она.

Тут подошёл официант и предложил фирменный обед от шефа.

— Григорий Андреевич, сегодня суп из телятины и на второе татаки из говядины. Так и тает во рту.

— Неси. Ты что будешь? — повернулся к Ене.

— Не знаю, — она всё ещё просматривала меню, — хотя… Вот, сырная тарелка и баклажаны на гриле.

- Я вино закажу.

— Мне всё равно.

— Joseph Drouhin Beaujolais Villages, два бокала.

— Как скажете. Сей момент.

— Он вас знает, — констатировала Люсьена.

— Да, я здесь живу иногда.

— Прям в том номере?

— Да, прям там.

— Я думала, вы пошутили. А почему здесь, а не дома?

— У меня в Калининграде нет семьи. Поэтому снимаю номер то тут, то там, смотря, где сейчас нужнее по работе. Меня это устраивает. В этом отеле половину стоимости скостили за то, что помог раскрыть некий заговор, — он нагнулся к её уху, — только об этом — никому! Секрет профессиональный, — Гринг подмигнул.

Она ошарашено и несколько восторженно даже посмотрела на него:

— Ого! Здорово… Ладно, вы мне потом расскажете, что за заговор.

Принесли еду и они замолчали, поглощённые каждый в свои мысли. Он снова ругал себя, что не сказал ничего, хотя… он-то рассчитывал, что она дальше после слов об отсутствии семьи начнёт спрашивать про эту самую семью, а она не спросила. А Люсьена думала, что всё как-то странно — от Горыныча избавилась, но теперь у неё некий Григорий, тот же Горыныч, по сути. Но, пожалуй, ещё хуже.

- “Ладно, избавлюсь завтра, в городе”, - размечталась она. Отпивая по глоточку вино, спросила, — а как же мне, всё же, называть вас? Григорий Андреевич, дядя Гоша или, может, ещё как-то?

Он хмыкнул:

— В номере поговорим об этом.

— Как скажете, товарищ полковник!

— Майор.

— Да мне всё равно. Но плох тот майор, что не мечтает стать полковником, — хихикнула Клубничкина. Она порылась в сумочке, своём любимом клатче, и огорчилась, — жвачка закончилась.

— Сейчас закажу, — он кивнул официанту, пролетавшему мимо, — мятную жвачку…

— И кофе тогда уж, капучино… или нет, глясе! Да, глясе.

Вскоре он вернулся с мятной жвачкой и кофе на подносике. Ена быстро сунула жвачку в рот, начала жевать и… выплюнула обратно:

— Фу, какая гадость!

— Что так? — поднял бровь Гринг

— Не знаю. Может, некачественная или срок годности уже истёк?

Он взял пакетик и стал рассматривать. Потом сунул одну в рот — ничего такого, обычная жвачка. Посмотрел на дочь, чуть прищурившись, и, дождавшись, когда она выпьет кофе, кинул деньги на стол и встал:

— Пойдём, поговорить надо. Кажется, назрел серьёзный разговор.

— Сейчас, ага. Разговоры ещё какие-то… Я хочу снимок сделать. Вот так вставайте, ко мне сюда… Сзади пальма, отлично! Не моргаем! Готово! Маме покажу.

— Хорошая идея, — кивнул он и Енка слегка удивилась. Думала, будет телефон отбирать.

Компания лоботрясов проводила их взглядами.

— Думаешь, наврал?

— Кто его знает. Попасём немножко. Больно девка зачётная.

Спина Гринга напряглась, и он повёл слегка плечами.

Поднявшись в номер, Гринг усадил её на диван и устроил допрос с пристрастием:

— Как так может быть, что ты ничего не помнишь ни про платье, ни про кольцо? Это же не булавка в сене!

— Иголка… И не вопите на меня! Это вы в полиции половник, а здесь — никто и звать непонятно как.

— А мне кажется, что ты не просто с колечком, а ещё и с ребёнком! Кого ждём? Мальчика, девочку?

— Что???? Да вы с ума сошли! Я сейчас вас просто прибью! Что за странные предположения? Меня ещё ни один мужчина не касался! Ни один! Понятно!

— А жвачка?

— Что — жвачка? При чём тут она? Скажу вам по секрету — от неё не беременеют, вот! — она подняла вверх руку с вытянутым пальцем.

— Тест. Купи тест.

— Да хоть двадцать!

— Два на всякий случай. Хватит и двух.

— Вам надо, вы и покупайте! — она ткнула его кулаком в грудь, зашипела от того, что ушибла костяшки, затрясла рукой и умчалась в комнату. Тут же оттуда раздалось:

- Мааам! Он вопит на меня! Это не мужик, а не знаю, что! Ты была права, надо срочно сваливать! Представляешь, он велел мне купить тест! Тест! Мне! Я чуть не убила его! Ах, да, фото… я тебе обещала, сейчас скину. Перезвони потом… Я переоденусь пока.

Клубничкина была не просто зла, она была просто в ярости! Какой-то там… пусть майор. Тем более — майор какой-то там из полиции местной, учинил ей допрос! Нет, надо отсюда съезжать и селиться в другом номере. Или нет, найти другую гостиницу. Да, точно. Иначе никакого отдыха не получится. Она начала кидать всё из шкафа обратно в чемодан. И тут перезвонила мама.

— Ну и как тебе этот громила? Шкаф просто! Что??? Что ты сказала? Это мой… кто?

Гринг подскочил с дивана и встал столбом.

— Мама, не шути так. Откуда ему тут взяться и, тем более, выйти на меня так легко. Я только с самолёта сошла, и он меня уже ждал у такси. Нет, я не верю! Какой месяц? Ты о чём? Мама, ты считаешь, что я с ума сошла? Да, сейчас гляну. Не буду я его спрашивать, вы в сговоре, однозначно, — и взвизгнула просто, — я тебе больше не позвоню, раз так! И приеду не раньше, чем через полгода!

Енка кинула телефон на кровать и обессиленно опустилась рядом. Что происходит? Неужели она, и правда, сошла с ума? Что же это такое? То одно, то другое, теперь ещё и это заявление матери — “это твой отец!” Какой отец? Она упала ничком на кровать и заплакала. Вот вам и отдых, Люсьена Кирилловна. Или как там — Гр… Грин… Тьфу, не выговоришь. Кровать вдруг просела под этим самым, Гр…

— Ен, послушай…

— Нет. Выйди.

— Я, правда, твой отец.

— Который нас бросил или выгнал, да? — она швырнула в него одну подушку и уткнулась в другую. — “Как только останусь одна — тут же свалю”. На минутку стало жалко его, что-то кольнуло в груди. Но… нет! Она приняла решение и не отступит. Когда отревелась, незаметно уснула и проспала до самого вечера.

Выспавшись, вышла в соседнюю комнату. Майора не было, зато на

журнальном столике лежали два теста. Когда успел принести? Смахнула их небрежно на пол и подняла трубку внутреннего телефона:

— Принесите в номер ужин. Всё равно что. На одного человека. Шампанского бутылку. Кофе и мороженое три шарика. Какой номер? Блин… А, номер Григория Андреевича, майора полиции. Жду, спасибо.

Может, и надо было на него что-то заказать, но кто его знает, где он, может, уже ужинает. Она улеглась обратно и включила телек. Ужин доставили через полчаса. Парень, невысокий и худой, вкатил тележку и закрыл за собой дверь. Она, не дожидаясь, когда это сделает официант, начала переставлять с тележки тарелки, мороженое, шампанское. И тут вдруг он подошёл вплотную со спины и прижал её к себе. Причём, за грудь, сволочь, ухватил! Приставил к горлу сервировочный нож и сказал шёпотом на ухо:

— Кольцо, быстро!

Зря он так… Пшибздик какой-то… Молниеносно двинула ногой назад и попала шпилькой, куда надо. “Пшибздик” взвыл, нож упал и она, схватив бутылку двумя руками, долбанула, что есть силы его по голове. Перстень на пальце нагрелся невероятно, но потом, когда грабитель упал, снова похолодел.

Гринг вернулся где-то через полчаса и увидел такую картину: дочь сидела на диване и подпиливала ногти, а на полу валялся мужчина с заклеенным ртом и тем же скотчем перемотанными ногами и руками.

— Это что такое? А, старый знакомый! Который на мою дочь в ресторане пялился? Что хотел? — пнув того ногой, он повернулся к Енке. Та пожала плечами:

— Не меня, точно. Колечко понравилось.

— А, ясно.

Он позвонил в участок и вызвал своих людей. За парнем приехала машина.

— Ты с нами? — спросил Егоров, оперативник его отдела.

— Нет, не могу, я всё ещё на задании. Упакуйте его на недельку. А там я чуток освобожусь и приеду. Ножичек не забудьте, улика, всё же. Давайте, здесь запишите свидетельские показания и с меня, и с девушки.

Их развели по разным закоулкам и взяли показания. Сверили — сошлось всё точка в точку и уехали. Гринг вытащил из кармана те самые тесты.

— Иди, проверяйся.

— Да иди ты, знаешь, куда?

Енка гордо подняла голову и прошла к себе в комнату, забрав поднос. Она так и не поела ещё.

— Если хочешь есть, то заказывай сам, я думала, что ты в ресторан пошёл.

Гринг заказал еду по телефону и, дождавшись, завалился к ней с подносом, не слушая её возмущённые вопли.

— Привыкай к семейным ужинам.

Он удобно устроился возле тумбочки и со вкусом ел, чуть не причмокивая. Она фыркала недовольно — своё уже съела, сейчас только растаявшим мороженым лакомилась маленькой ложечкой и задумчиво смотрела на “папашу”. Всё же, с Горынычем было легче справляться, тот уступал ей почти во всём. Зазвонил внутренний. Он быстро перехватил её инициативу и взял трубку:

— Да! — рыкнул так, что она присела и удрала обратно на кровать. — Возместить шампанское? Которое разбилось? Ну, несите. Хотя я лично коньяк предпочитаю.

- Я тоже! — пискнула Енка.

— Вот, правильно, дочка, несите коньяк.

В общем, вечер закончился неплохо… В конце, когда она совсем уж окосела и засыпала на ходу, он спросил у неё про номер телефон Горыныча.

— Дай мне телефон твоего Виктора, шефа, надо бы созвониться.

— А я… его… уд…далила, чтобы не мешался под ногами, вот, — пробормотала она, почти засыпая.

— Тогда подружки своей, Томки.

— Откуда знаешь про подружку? — встрепенулась было, прищурив окосевший глаз.

— Так ты про неё сама и рассказала.

— Эй! А причём тут Томка и Горыныч? — что-то совсем ролики за шарики заходят. Она медленно, по стеночке пошла в кроватку. Какая она классная, большая, мягкая, удоб-б-на-ная…

— Ну, я гляну в телефоне?

— Гляди… — больше она не помнила уж ничего, сладко уснула.

Глава 22

А утром она смылась, как и планировала. Тесты ему гордо выложила накануне ещё на столик, но их там уже не было. Ага, выкинул сам. Как только он уехал, выпив кофе на завтрак, она тут же схватила чемодан, рюкзак и выскочила из отеля. Оглянулась на него. Жаль… Красивый отель и на халяву, но уж лучше самой платить, чем распивать коньяк по вечерам с непонятно откуда взявшимся папашей. Спасибо, конечно, папа, за всё, но… сама, сама!

Вчера она так и не удосужилась посмотреть на календарь, сейчас же включила телефон и посмотрела… Как он там говорил? Шерд? Нееет! ШЕРДИЩЕ просто! Девятнадцатое мая!

— Я спятила? Что за… за… закономерный же вопрос возникает — где я прошлялась целый месяц!? МЕСЯЦ! Мама дорогая! Прилетела и… что? Куда пошла? Куда подевалась?

Снова помянув приснопамятного шерда, потопала на такси. Не успела дойти до стоянки, как тут же к ней вырулила машина:

— Куда ехать?

— Северная, двенадцать.

Он переспросил погромче:

— Улица Северная, дом двенадцать? “Константа”, что ли?

— Нет, — Клубничкина нахмурилась и пошла в другую сторону, по набережной речки Преголи. Нет, не понравился он ей. Вот совсем! И чего орать на всю Ивановскую? Но таксист не отставал:

— Девушка, ну чё, едем-нет?

— НЕЕЕТ!

Он выругался, рванул, чуть не сбив её, хорошо, успела отскочить вовремя к парапету, и умчался, взвизгнув тормозами.

— Ой, мамочки… Нееет! Домой, только домой… Здесь что-то совсем плохо стало…

Брать такси на обочине уже не хотелось, вызвала по телефону и, усевшись в подъехавшую машину, всё предварительно проверив — и номер, и фамилию водителя, назвала дрожащим голосом аэропорт:

— Храброво, пожалуйста.

Так что городом полюбовалась аж два раза — по дороге в отель и обратно.

Через полчаса была уже на месте. Рейсов до Москвы было несколько, можно было повыбирать. Но есть ли билеты? Пошла в кассы. Кассирша нашла место на один только рейс, но и тот только до Питера. Ладно, до Питера, так до Питера, гулять, так гулять. Рейс через пять часов. Ждать долго, но ехать снова в город Ена не хотела. Нет уж, нет уж! Хватит! Почему ей так не везёт? Просто катастрофически! Прав был Горыныч… Одну её отпускать нельзя. Сдав чемодан в багаж, поднялась наверх и села у перил. Другого местечка не нашлось, так что просто сидела и смотрела вниз. Народ сновал, как в ульях пчёлы — туда, сюда. И жужжали так же. Пока пялилась на них от нечего делать, сзади вдруг раздался шум, визг и что-то с грохотом упало. Она подскочила и в испуге повернулась. Два пацана лет семи-восьми, носились между столиками друг за другом.

— Убить и закопать… Что за дети! Эй, бойцы невидимого фронта! Вы что творите? Где родители? Почему за вами никто не смотрит? — закатила глаза Енка, — ненавижу детей… куда, я вас спрашиваю, смотрят ваши родители?

Мальчишки остановились и уставились на неё. Это были близнецы, похожие до одури. И одетые так же — во всё одинаковое.

— Фу, как так можно, одеваться в одно и то же. Вот перепутаются вещи и будете таскать чужие штаны и рубашки.

Они переглянулись и захохотали, толкая друг друга локтями:

— Тётя, это же весело! Думают, что Венька, а это я! Или наоборот. Мы в школе уже менялись.

— Вас не учили, что обманывать нехорошо?

— Это не обман, — упрямо ответил всё тот же пацан и тут же ему поддакнул другой, который Веня.

— Вот, угадайте, кто из нас кто? — и они, “перемешавшись”, встали перед ней, выпятив свои петушиные грудные клетки.

Она неторопливо, но внимательно, их оглядела и ответила:

— Он — Веня, — и ткнула пальцем в Веню. Они растерялись, и она порадовалась — угадала.

— Как вы угадали? — возмущённо завопил тот, что ещё не назвался.

— Я экстрасенс, — сказала Енка, с таинственным видом приблизив к ним лицо. Краем глаза увидела спешащую в их сторону женщину, всю красную и взъерошенную. Даже к бабке не надо ходить, чтобы угадать, кто это, — и я даже знаю, что будет с вами через минуту… Вам сейчас влетит по заднее… число! — и, довольная, захохотала.

Мальчишки сразу смекнули, в чём дело, и рванули в бега, но опоздали — кара, в виде разъярённой матери, их настигла:

— Паршивцы! Я поубиваю вас! — ухватив обоих за воротники, она потащила мальчишек за собой.

Енка, тихо улыбаясь, долго их провожала взглядом, но тут зазвонил телефон:

— Ты где?

— О, папаша нарисовался! Что надо?

— Я спрашиваю — ТЫ ГДЕ?

— На бороде. Всё, погостила и хватит. Покидаю ваш замечательный город через пару-тройку часов.

— Я так и думал… Сиди на месте, я сейчас приеду. Провожу, если что.

Вот ещё, ждать она будет… Не нужны ей провожатые. Но в душе загорелся тёплый огонёк. Непривычно, всё же… Впрочем, если сидеть тихо и больше на звонки не отвечать, он и не найдёт. Быстренько вскочила и продефилировала до буфета:

— Кофе, будьте добры! Чёрный. И вон ту булочку.

— Круассан возьмите, они посвежее.

— Ну, давайте его.

Забрав покупки, пошла на место. Правда, не совсем, потому что её место было уже занято. И, если бы она была более внимательна и не смотрела на свой кофе, боясь разлить, то поняла бы, что её нагло обманули — там сидел Гринг, злой и озабоченный одновременно. У Енки чуть злополучный кофе не выпал из рук.

— Ну можно ли так пугать! Откуда ты тут???

— Садись, сейчас немного поговорим. Ты выпьешь свой кофе, и я тебя провожу, — не обращая внимание на её злопыхтение, сказал он, приглашая жестом присесть.

Да чтоб его… Клубничкина с самым независимым видом задрала нос и уселась рядом. Начала пить, причмокивая и закрывая глаза от удовольствия. Гринг засмеялся:

— Если что, я есть не хочу и жажда не мучает.

— Я рада, — буркнула она, откусывая чуть не половину круассана. Вообще-то она намеревалась протянуть время, как можно дольше, но от злости съела несчастную французскую булку в три укуса.

— В общем, дозвонился я до твоего Горыныча…

— Не мой он!

— Да, теперь не твой уж точно, — хмыкнул папочка, — надеюсь, подружку свою убивать не будешь?

— Что? Серьёзно? Томка? Ну вообще, супер! Я как раз мечтала её пристроить. Но, хаха! — она — не я, я только швыряться и умею, а она, хоть и тихая с виду — убить может. Так что — попал он, однозначно!

Гринг захохотал:

- Так и есть! Попал и ещё как! Впрочем, тебя в "деле" я тоже видел… Мы почему дозвониться не могли до него — Тома куда-то припрятала его… переговорное устройство.

— Ой, да, это она умеет, — оттаяла Енка и разулыбалась, — и что, дозвонился, дальше-то что?

— А ничего, — пожал плечами, — ты же домой ехать хотела? Я тебе пробил рейс до Москвы. Пошли, багаж заберём, переоформим на новый.

Она недоверчиво уставилась на Гринга:

— Как тебе удалось?

— Очень просто, по удостоверению. Пошли уже.

Пожав плечами, Клубничкина пошла за ним. Забрали багаж и отправились на регистрацию. Но папа Гоша, он же Гога, он же ещё кто-то там, свернул чуть левее:

— Слушай, надо зайти вон туда, там кабинет начальничка одного, местной полиции, надо ему кое-что передать от моего шефа, — Гринг показал куда-то неопределённо, но совершенно в другую от регистрации сторону, — времени ещё вагон, если что, успеем!

Енка что-то попыталась возмущённо вякнуть, но он тут же добавил:

— По работе, мы ненадолго, буквально пять минут.

Чем ближе подходили к этому “кабинету”, тем тревожнее становилась Енка. Стали всплывать какие-то образы, чей-то плач… В голове замелькали обрывки каких-то разговоров.

— Стой, подожди, у меня что-то с головой, что ли… Какие-то глюки или видения. Хотя… это, наверное, одно и то же, — потрясла она головой.

— Что за видения?

Гринг остановился сначала, но видя, что она хмурится и не говорит конкретно, что именно ей примерещилось, потащил дочку дальше. Они уже дошли до стеклянных, слегка затемнённых, дверей и Енка ухватилась даже за ручку, как в неё снова врезались два пострелёнка-близняшки, один из которых был Веня, а второй всё ещё “мистер х”. Перед тем, как в неё врезаться, они вцепились друг в дружку и молотили почём зря. Столкнувшись с Еной, пацаны ”рассыпались” в разные стороны и лежали теперь на полу и хохотали, да так заливисто, что все, кто наблюдал за ними, невольно смеялись тоже, но у девушки в голове вспыхнуло, как лампочка зажглась:

— Григ… как тебя… Я вспомнила! Дети! Мои Мэйка и Элька… Блииин… Как это я могла забыть? Это же… Блин! Слушай! Надо срочно передать Горынычу, что его и его друга помиловал король и они могут вернуться обратно! Понимаешь?

— Да ладно? Кто сказал? — Гринг схватил её за плечи.

— Петрус… ой…

— Что — ой?

— То и ой… Наверное, твои тесты, всё же, нужны… — она закрыла лицо ладонями.

— Папа всегда прав! — назидательно сказал Гринг, — в сумочке своей найдёшь, я туда положил. Но, чувствую, что уже что-то там "назревает”.

— Да к нам же лететь сто лет и три года, может, ну её, твою контору… — задумчиво отмахнулась от его назиданий Клубничкина, не обратив внимания на то, что тесты “в сумочке”.

— Ты, это, давай, обратно иди, — подтолкнул он её внутрь. — Я сам всё сделаю и значительно быстрее, в два дня управимся.

— Не, мне за мамой, на свадьбу…

— Неужели ты думаешь, что я вернусь без мамы? Я скорее Горыныча оставлю, чем твою маму. Я её столько лет искал.

Гринг снова подтолкнул её к дверям.

— Понимаешь, потом замучаемся с тобой, Ена. Ты забудешь всё снова, как только от коридора отойдёшь, твой мир пока перетягивает тебя. Ладно, уговорила, проведу тебя туда, сдам с рук на руки и улечу уже в ваш Ворславль, за нашими.

Он толкнул, наконец, дверь и затащил туда всё ещё слегка упирающуюся Енку. Она обернулась и, кроме несносных близняшек, никого не увидела. Правда, маячила уже позади них мамаша. Двери за ними закрылись, и отец потащил дочь дальше, вглубь. Но она и сама почти побежала, уже знала, куда. А пацаны, поднявшись, таращили глаза на скрывшихся В СТЕНЕ людей.

Братья, наконец, отмерли и переглянулись. Они видели всё! И как парочка зашла в двери, и как эти двери, закрывшись, испарились…

— Ты видел? — толкнул один другого.

— Да… Обалдеть! До чего дошёл прогресс…

Когда они начали рассказывать матери про исчезнувшие двери, мать покосилась на стену и недовольно протянула:

— Нууу… бабушке своей потом расскажете эти сказки, как приедем. Она меня ими с детства пичкала. Пошли, наш рейс объявили, наконец…

Енкины каблуки цокали на весь коридор. Но, как бы она ни спешила, папаша, совершенно не торопясь, шагал размеренно и спокойно. Только с улыбкой сверху поглядывал на дочь. Как же он уже любил эту спорщицу и непоседу! Добравшись до светящейся стрелки с обещанием пятнадцати шагов в остатке,

Енка уже бегом преодолела эти шаги и быстро юркнула в дверь, открытую на этот раз на маленькую щёлочку. Через тёмную-тёмную комнату, спотыкаясь и поминая почём зря неизвестного ей шерда, влетела в холл. Гринг зашёл следом.

Вся замковая “банда” была в сборе, сидела на скамеечках, стульчиках и смотрела на портрет-дверь, ведущий в портальный коридор. Мэй и Элька сидели впереди. И как только она вывалилась из кладовки, подняли неимоверный визг. Орали все, кроме Петруса. Он стоял и смотрел такими глазами… Енка растерялась сначала и, конечно, оглохла, а потом дети кинулись к ней, чуть не сбив с ног, и повисли с двух сторон. Слёзы градом полились из глаз. Она их тискала, целовала и не могла оторваться. Вся прислуга плакала вместе с ней. Гринг, хмыкнув, обошёл этот “клубок нервов” и приблизился к графу.

— Сдаю с рук на руки. Смотри, обидишь, даже на дуэль вызывать не буду.

— А… вообще-то, никто не собирается обижать. Но не понял, баронет, к чему такие угрозы? Какое отношение, лорд Гринг, вы имеете к моей женщине?

— Самое прямое, — расплылся тот в “очаровательной” улыбке-оскале, — она моя дочь. Так что…

— ЧТО??? Как это может быть? Если она с той стороны, — он кивнул на возникший снова портрет Виторуса.

— Долго рассказывать. Потом. Хотя я там прожил как раз столько же, так что… Но тут такое дело… Мы вернёмся очень скоро и надо бы подготовить в храме место на три свадьбы сразу. Надеюсь, вы, граф, как честный дракон, женитесь на моей дочери? — он сдвинул сурово брови и вперился в Петруса грозным взглядом.

Тот даже рассмеялся:

— Я её уговариваю уже не первый раз. Конечно, лорд Персиналь, это даже не обсуждается. Тем более, что, как я понял, мы ждём прибавление.

— А, да, я тоже это понял. Но она пока отпирается, — ухмыльнулся баронет, — наверное, тогда поверит, когда он на нос полезет…

— Не понял, что на нос полезет?

— Ахаха! Это выражение у них такое есть — когда живот растёт, говорят, что он на нос лезет. Шутка такая.

— Понял, — хмыкнул и граф, и заинтересовался, — а кто женится кроме нас?

— Я с её матерью и твой брат. Он, что, не говорил?

— Нет! Надо же! Он только сообщил, что она сейчас вернётся обратно, чтобы ждали. Охохох! Неужели нашёл кого-то лучше Йены?

— Нашёл, — кивнул Гринг, — как освободился от связи с дочкой, так и мозги освободились. Видимо, тебе сюрприз решил сделать, а я проболтался. Так что, вы тут готовьтесь, а мы скоро прибудем.

Он пошёл обратно и обнял Енку:

— Пока, дочь, дней через пять-шесть жди с мамой. И подругу привезу с Горынычем.

Она засмеялась:

— Ну, ваще! Как же он фирму свою бросит? Не представляю! Буду ждать!

Он чмокнул её неловко в щёку и ушёл. Портрет качнулся и встал на место.

— А мы тебя сначала ждали через две недели, как ты сказала…

— …а потом дядя Виторус позвонил папе и сказал, что ты уже обратно!

— Всё, никуда не отпустим больше!

— Да я и сама…

— Всё, дети, поздоровались, дайте и мне поздороваться, — сделал обиженное лицо Петрус-папа и подхватил её под локоток, — пошли, чай пить будем, твой любимый, с мятой… — они уже поднимались по лестнице.

— Беее… — сказала неожиданно Клубничкина и все уставились на неё, — не хочу. Я хочу клубнику, пиво и… ой, ещё не решила. Но что-то хочу, однозначно. Может, рыбки солёненькой к пиву? Пошли, я подумаю пока идём. Эй! Ты чего застыл как статуй каменный? — и наклонилась к его уху, — у беременных это бывает, — и куснула за мочку уха.

Петрус засмеялся:

— Я так и знал, чувствовал.

— А я — нет! Мой папаша новоявленный и то оказался сообразительней, сразу купил мне тесты, аж две штуки.

Петрус потащил её дальше:

— Что такое тесты?

— А, — махнула рукой, — такая полосочка бумажная, на неё, — она перешла на шёпот, — надо пописать и тогда ясно будет, есть или нет.

— Ого! Интересно! А ты … уже? Посмотрела?

— Нет, я их выкинула, разозлилась и не поверила ему. Я же, представляешь, как вышла оттуда, так всё-всё забыла! Поэтому Гринг меня и запихнул обратно, побоялся, что я так и не вспомню, если уеду далеко. А как подвёл к дверям этим — я всё сразу и вспомнила… Ужас! Не представляю, как бы я жила, если бы забыла про вас!

— Как бы ты ребёнка рожала и растила одна??? Какой же я туперус, что не подумал об этом! Вот балда!

— Ага, стоеросовая, — хихикнула Енка,

— А? Это ещё что такое?

— Да сама не знаю толком, если по слогам разбирать, получается… что там… сто… ер*… ос, ось… Сто еров, что ли? Хаха))) Сто еров!. Была бы дома, погуглила бы и узнала, что это такое*.

Дети, подпрыгивая и то перегоняя их, то снова отставая, хихикали и дёргали Енку за руку. Тем временем они дошли до его кабинета и граф уже планировал затащить её к себе как следует уже “поздороваться”, но близняшки ни в какую не хотели отпускать. Лониэлла начала хныкать и подняла на Енку жалобные глаза.

— Солнышко моё, — девочка сразу прижалась к ней, — мы сейчас все встретимся в столовой, та, что поменьше у вас. И все там посидим за тортиком, который вы сейчас придумаете и закажете нашему замечательному повару Коллинзу. И даже можете ему немножко помочь! Скажите, что папа просил для вашего развития.

Дети переглянулись, закивали и помчались на кухню. Петрус проследил за ними и, дождавшись, когда они исчезнут из коридора, втащил Енку в кабинет. Схватил в охапку и стоял так, вдыхая запах её волос.

— Такое впечатление, что тебя не было неделю, не меньше… А то и больше. Дети ноют, я хожу, как будто что-то потерял. Меня спрашивают что-то, а я — ”А? Что?”, совсем сбрендил, как ты говоришь. Туперус и есть…

— Ты уже два раза себя так обозвал. Не соглашусь с этим… Ты — любящий, внимательный, к тому же мною любим и… и… вообще, самый мой любимый мужчина! Дракоша…

Он нагнулся и алчно поцеловал её. Потом потащил к заветной двери в спальню:

— Идём? Про свадьбу будем завтра думать.

Енка засмеялась и пошла следом, держась за руку.

Через часа два послышался топот стада бизонов (а кто ещё будет так топать?) и в кабинет затарабанили. Высунувшая из-под одеяла нос Енка посмотрела смеющимися глазами на Петруса:

— Откроешь?

— Ну, нет! Одеваемся!

Они бросились одеваться и Енка успела первой. И как раз вовремя — дверь распахнулась и близняшки радостно сообщили:

— У нас торт готов!

— Вот это у нас и тооорт получился!

— Вы, прям, удивитесь!

— Пошли, пап, мам…ой!

Енка обняла Эльку и тут же подскочившего Мэйчика:

— Любимые мои! Можете называть уже так, мамой, мы скоро всё равно поженимся. Так что — тренируйтесь.

— Ура! А когда жениться будете?

— А где свадьба? В храме?

— А…

— Тихо! — рявкнул отец, сурово сдвинув брови. — В малую залу — шагом марш!

— Дети, ведите, раз всё готово, торт ждёт нас!

Они сразу ухватили её с двух сторон и потащили в обеденную залу. Енка, хихикая, оглянулась на почти мужа и побежала с ними. В зале, в центре стола, на огромном блюде возвышался торт. Они подвели Ену к нему и стали хвастаться:

— Вот это… Видишь, надпись? Это я сделала!

— А я лопаточкой приглаживал бока! Смотри, как ровно! И вот эту полосочку вокруг — тоже я!

Упс… И что там? Она, учила, конечно, с Петрусом, но маловато как-то…

— Ну, какие молодцы! Красота какая! Слова очень трогательные! — выкрутилась она. Дети просияли, похлопали друг друга по ладошкам и уселись с двух сторон от Ены. Петрус притворно вздохнул:

— Как ты появилась, меня совсем забыли эти детишки.

Мэй тут же подскочил:

— Папа! Папа, я к тебе сяду, чтобы ты не скучал! — и пересел к нему.

— А леди у нас остались неохваченными, — сказал граф, но тут же возник сзади обеих леди сэр Бэрримор:

— Я позабочусь, милорд.

Петрус хмыкнул и кивнул. Ена осмотрела величину торта и покачала головой: — Нам даже вчетвером его есть неделю. Может, отдадим на кухню остатки?

— Разумеется, они потому такой и сделали, — засмеялся граф.

— Ладно, пробуем?

— Папа, давай режь уже, я очень хочу попробовать торт, который испекли мои несносные, но жутко любимые, детки!

Дети хихикали и подпрыгивали от нетерпения. Уж торт точно они делали впервые. Ну, как делали… Тихезис, самый тощий слуга в замке, разливал лордам вино из того самого кувшина с драконьей головой, а детям — сок, по запаху похожий на клубнику, из другого, у этого была ручка-дракон.

Клубничкина фыркнула, глядя на кувшины — сплошные драконы! Она помнила, что у них нет оборота, по каким-то причинам боги отказали им в этом уже лет сто, но, видимо, традиции и тоска по образу оставались сильны. Потом спросит подробности. Конечно, торт был выше всяких похвал! Виновница торжества расхваливала всех — и повара, и помощников. Съев кусочек, поняла, что больше не сможет. Быстренько глотнув вина самую малость, попросила налить сока. Он, действительно, оказался клубничный, и ей пришёлся по вкусу.

— Петрус, а есть ещё такой сок? Очень вкусный!

— Сделаем, — кивнул он.

Торт унесли, дети умчались, но с требованием прийти к ним в детскую, что Енка и пообещала. И тут же, дождавшись, когда за ними закроется дверь, спросила шёпотом, то и дело оглдываясь на двери:

— Что они там написали на торте?

— Эх, неуч, так и не выучила.

— Кто-то плохо учил, думал всё время не о том!

— Ладно, ладно, сдаюсь! — засмеялся граф, — там написано: “Хорошего дня, мама!” Вот.

Енка поморгала в смущении, но была довольна. Они ещё посидели вдвоём в опустевшей зале, усевшись рядышком. Никто не мешал им, и они, наконец, поговорили спокойно. Девушка рассказала поподробнее, как вышла из дверей в аэропортовский вокзал, как тут же забыла, где была, и куда намеревалась лететь вообще.

— Представляешь! До сих пор мурашки по спине! Хорошо, на меня наткнулся мой… отец. Спасибо ему. Я поехала в отель, а он увязался за мной и мы поселились даже в одном номере. Так неожиданно… вдруг заиметь отца уже в приличном возрасте…

Об их спорах, ругани и о том, что к ней там приставали, угрожали и даже хотели снять перстень, Клубничкина скромно промолчала, но продолжила рассказывать про отца.

— Я ему не сильно поверила. И даже, когда маме фото отправила, а она подтвердила, что это он, не поверила. Ну, или… скорей, психанула. Удрала от него и хотела улететь уже домой, как и собиралась, к маме. А он меня нашёл в аэропорту. Как??? Там столько народу, а он всё равно нашёл, — она шмыгнула носом.

— Ты скоро так же будешь всех находить, — довольно откинулся на спинку стула Петрус, вытерев салфеткой её слёзки. — Раз ты тоже из нашего, драконьего, рода, то всё проснётся постепенно. Я думаю, ближе к родам. Интересно, кто там? — он нагнулся и прижался ухом к плоскому животу.

— Через девять месяцев узнаем.

— Почему через девять? Наши женщины ходят всего семь.

— Серьёзно? Слава богам вашим, что не как слонихи! — рассмеялась обрадованная Ена, — полгода — совсем ерунда! Петрус, послушай. А у отца моего родители остались живы, не знаешь?

— Даже не знаю, он же Виторуса был приятель всегда. А зачем тебе?

— Ну, как, они мои, получается, дедушка и бабушка, а мы же свадьбу играть будем. Надо, наверное, их пригласить… — Ты права… Я об этом и не подумал.

- Наверное, и ваших в Горынычем родителей надо позвать. — Хаха! Это и не обсуждается! Конечно, позовём! Знать бы, из какого рода твоя мать. Можно было бы и их обрадовать, что дочь жива. Как её зовут?

— Анна Тулиевна Клубничкина.

— Хм… Это имя мне ни о чём не говорит…

— Ну, как-то она говорила, что мой отец называл её Аннарэн.

— Это значит… солнечная. Тули-ев-на… Тул… Знаешь, был у нас с таким именем один дракон… Правда, имя звучало Туалли Мансикк. А мансикка — это… клубника… Вот! Может, это и он. Если принять во внимание, что твоя мама фамилию перевела на ваш, то сходится. Слушай, завтра всё равно в храм ехать надо, наведу справки заодно.

— Может, и нас возьмёшь с детьми? Я у вас ещё нигде не была. А так — прогуляюсь. В Калининграде так и не получилось погулять.

— Отличная идея! Это ты хорошо придумала! И в “Дракончике” посидим, и в парке погуляем.

Ена засмеялась:

— Дракончик — зелёный который?

— Да, этот, детское ластен тало. Они любят туда ходить. Но, представляешь, я с ними там был только пару раз, не больше. А с матерью и вовсе ни разу. Только с Зоненграфтом или гувернантками, может, ходили, развлекались. Видимо, я тоже был так себе отцом.

— Ну, они любят тебя, не огорчайся так уж сильно, — Ена погладила его по руке и граф прижал девушку к себе теснее. — Давай, я пойду, всё же, к детям, а ты составь список, что мы завтра будем покупать, куда сходим, кого навестим. За ужином всё обсудим с детьми, и я их уложу спать.

— Опять со сказками?

Ена кивнула и огорчённо вздохнула:

— Если бы не забыла всё и доехала до дома, как планировала, непременно привезла свои детские книжки, почитала им. У нас хорошие сказки, повести для детей, рассказы. Поучительные, весёлые, как родину любить, — она засмеялась.

— Это как?

— Ну, ты не знаешь, как родину любить?

— У драконов это в крови.

— Я рада. Но лишним не было бы.

— А можно, я приду послушать?

Она засмеялась и чмокнула в щёку:

-Ты и так всё время подслушиваешь. Приходи, конечно.

Наконец, они разошлись каждый к себе — она на четвёртый этаж, к детям, он в кабинет.

Зайдя к себе и плотно закрыв дверь, граф взял кристалл связи и стал вызывать то Гринга, то брата, кто первый отзовётся. Отозвался первым Гринг:

— Что-то случилось? У вас проблемы? — взволнованно рыкнул он.

— Нет, всё хорошо, я просто хотел попросить сделать твоей дочери подарок.

— Что за подарок? — озадачился баронет.

— Книги… Она по ним, прям, тоскует. Особенно по детским, она же им постоянно рассказывает то сказки, то истории разные.

— Это всё?

— Если что-то ещё скажет, передам.

— Ладно, давай пока.

На этом они расстались и граф сел составлять план на следующий день.

****

Ена поднялась в комнату к детям и была встречена тишиной. Детей не было видно. Она прошлась туда-сюда, сделала вид, что ищет их и “озадаченно” протянула:

— Странно, куда они могли подеваться? Может, их украл кто-то? Боже, что я буду делать? Что папе скажу? (“Надо побольше трагизма” — подумала Клубничкина…)

Со стороны шкафа послышалось сдержанное хихиканье, а из-под кровати подозрительное шуршание и глухой удар, явно, головой о её низ. Она со всего размаха прыгнула на эту кровать и оттуда раздался сдавленное “ой”. Кровать сама по себе не прогибалась, но тот грохот, что создала Енка, был достаточно громким и неожиданным для лежащего под ней Мэя.

— Так нечееестно! Вы меня напугали!

— А, представляешь, как вы меня напугали? Пошли в детскую, все это знают, а здесь — тишинааа… И мёртвые с косами стоят…

С грохотом распахнулись дверцы шкафа и оттуда вывалилась испуганная сестричка:

— К-к-какаие мёртвые?

— Я пошутила, — успокоила её леди Йена, — это у нас есть фильм один, детский, — она хихикнула, — эта фраза оттуда.

Дети уже не раз слышали и про мультики, и про фильмы, и ныли, что тоже хотят посмотреть на них. Вот и сейчас стали прыгать вокруг неё и хором выкрикивать “кричалки”:

— Хотим, хотим, мультики, мультики, кино, кино!

— Да хоть обкричитесь. Кто вас пустит на ту сторону? Папаша ваш? Да он со страху помрёт и за вас, и за меня. И со мной не отпустит ни-ког-да! — она поводила перед их носами пальцем.

— А если он пойдёт с нами? Неужели ему самому неинтересно?

— Нууу… Я скажу, конечно, но что из этого выйдет… не могу знать. Давайте дождёмся ваших… наших первопроходцев, дядю Виторуса и отца моего, Грига. Может, с ними смотаемся. И я в том числе.

Они угомонились и пристали уже с другим:

— Расскажите, как вы сходили туда, на “ту” сторону? Было что-то интересное?

— О, да! — память услужливо подсказала и “показала” её замечательный подвиг с бутылкой.

— Кстати… Надо вашего папу попросить, чтобы пригласил какого-то мастера по боевым искусствам для вас ОБОИХ!

— Зачем? Я не хочу учиться драться! — запротестовала Лониэлька, а Мэй толкнул её плечом и сказал вполне серьёзно:

— Я же не всегда буду рядом. А вдруг какой сугги* попадётся? И что ты будешь делать? Махать руками и звать на помощь? А, может, и не окажется рядом никого. Правильно предлагает леди Йена.

Она прищурилась:

— А чего это вы меня так официально называть начали? Вроде, мы перешли на “ты”, и кто-то торт приготовил с такими тёплыми словами про маму? Который мы ели всем замком и съели, между прочим, до последней крошки, вот! — она ткнула в каждого близнеца пальцем.

— А… ты… не будешь сердиться? Нас отругали, сказали, что ещё нельзя, примета плохая, вы же ещё не поженились…

— Хм, хм…Я, вообще-то, в приметы не верю, но, чтобы вас, снусмумриков, успокоить, так и быть, разрешаю.

Ена вздохнула и махнула рукой.

— Садитесь на ковёр, и мне подушку приволоките.

Они умчались за подушками и одеялами. Устроив себе и ей гнёздышки, приготовились слушать.

— Ну, вышла, значит, я из этого коридора и…

Енка вдохновенно врала, обходя знакомство с отцом по касательной — то есть, познакомились на стоянке такси (“это такая повозка, типа, наёмной кареты”), оба поселились в одном отеле, но в разных номерах, потом вдруг выяснилось, что он отец.

— А как выяснилось-то? — дети не могли не поинтересоваться таким вопросом.

— А, да это просто — я его сфоткала с собой вместе и отправила на мамин телефон. Она его узнала и сказала мне.

Что такое телефон, они, конечно, тоже уже знали и видели его не раз.

— Вы, что, не виделись с ним раньше?

— Нет, они с мамой потерялись, пока отец спасал из горящего дома других женщин и детей, ну, тут, у вас ещё.

— О, так он тот герой, что поймал тех суггов в знаменитом доме вместе с дядей Виторусом?? Ничего себе, папа у вас! Молодец! И что потом? Вы сразу полюбили его, да, леди Ена?

Она вспомнила, КАК она его “полюбила” и нервно хихикнула:

— Ну, как сразу. Вот вы — вы сразу меня полюбили?

Дети переглянулись и закивали:

— Нет, не сразу. Но понравилась… вы сразу.

— Не такая, как другие, те старые были, говорили, что детей любят, а сами губы кривили всё время…

— А помнишь, Лоэнька, как одна губы не кривила, улыбалась всегда, а сама так и щипалась, так и щипалась!

— Дааа, — тут Лониэлла сама скривила губы и, уже чуть не плача, добавила, — а папа не верил, говорил, что мы очередную гувернантку выживаем ни за что. А потом сам увидел и выгнал.

— Ваш отец — самый лучший, знаете об этом?

Они радостно закивали.

— Другой бы искал вам то и дело мать новую, а он только гувернанток. Цените!

- Ну, вас-то мы выбрали, сами, — с гордостью заявил Мэйнард.

— И я вам бесконечно благодарна, снусмумрики! Что бы я без вас там делала? Умерла от тоски.

— Ну, а что дальше-то было? — свернули они снова к рассказу о её недолгом путешествии.

— Когда? Где? Что? Вы меня уже запутали.

— Ну, там, в том городе.

— А, сходили в ресторан, отметили это дело и на этом, как бы, всё… да… А потом я сильно соскучилась. Поняла, что хочу вас увидеть и вернулась. Отец, мой который, пообещал, что сам к маме моей съездит и привезёт её. Так что я теперь вся ваша!

— Вас не было два дня! И вы за это время ничего там не увидели? Один отель и всё? — обвинили они её и Элька потыкала пальчиком в коленку, торчащую из-под одеяла.

— Ээээ… Ну, было там одно… или два? Парочка, в общем, приключений. Расскажу, так и быть, только папе — ни слова! Это строго между нами- большооой такой секрет! Даёте слово молчать?

— Дааа!!!!!!

— Ну, тогда слушайте…

Петроус, завершив все дела, сходил к сэру Бэрримору, узнал, как обстоят дела в замке, так как, в сущности, именно к нему стекались все сведения и, отдав парочку-тройку распоряжений, решил сходить перед ужином проведать детей. Уж больно тихо было в замке, как приехала несносная, любимая, длинноногая, пепельноволосая, глазастая… в общем, его Йена. Он был уверен, что она пошла отдохнуть, но что тогда делают дети одни? Ведь второго гувернёра сегодня уже не было.

Насвистывая лёгкий мотивчик (если что, это была песенка про облака — въелась, прям, хоть кричи!), он поднялся на четвёртый этаж и, уже подходя к дверям, услышал, как сын с тревогой довольно громко спрашивает:

— Леди, леди Йена, прям так, с ножом?

— Ой, как страшно! — пищит дочь. А леди вещает чуть не замогильным голосом: — Да, он схватил меня, прижал к себе…

Что??? Кто там её прижал?

— … и говорит: “Перстень или жизнь!”

— А ты, ты что?

— Ой, мамочки, страшно-то как…

— А я кааак дам ему ногой по… э… по ноге, в общем, и, пока он матерился и скулил, как шелудивый пёс, хватаю бутылку и по башке ему — хрясь!

— Убить и закопать, леди Йена, вы просто эта… супергерой! — это сказал Мэй…

Дверь с треском распахнулась и ворвался взбешённый граф — отец и жених в одном лице.

— Кто тебя к себе прижимал? Это что ещё за страшилки на ночь? Я же теперь с ума сходить буду…

— Ты только и услышал, что меня к себе кто-то прижимал и всё? — оттопырила губы Ена, — а про ножик не услышал? Между прочим, мне чуть палец вместе с перстнем не отчекрыжили!

— Отче… что?

— Чуть не отре… ой, кажется, я заговорилась. А ужин скоро? — она поморгала глазами, как бы смахивая наваждение. — Я тебе потом всё подробненько расскажу, — и, повернувшись к детям, добавила, подмигнув, — а потом пришёл мой герой, мой отец! И спас меня. Вот. И уже после этого я решила вернуться домой, то есть, к вам. Всё, наверное, ужин накрывают, как думаешь, Петрусик? — она уставилась на него невинными глазками.

Он постоял, побуравил её своим “фирменным” взглядом, от которого у детей невольно вжимались головы в плечи, а ей хоть бы хны. Улыбается. Мурашки, если и посетили, только совсем другого плана.

— Идёмте. Да приведите себя в порядок. А то валялись тут, валялись…

— Вам, граф, просто завидно, что не додумались поваляться с нами! Спорим, что я права?

Он хмыкнул:

— Даже спорить не буду, пошли уже.

Он взял себя в руки и при детях не стал её “пытать”.

- “Ничего, ещё вся ночь у нас в впереди…” — зловеще думал он, глядя, как она, цокает на своих шпильках (он уже знал, как называются её каблуки).

После ужина она снова умчалась к детям.

- “ Вот ведь… какая же она врушка! Говорила, что детей ненавидит, — в который раз с досадой думал он, меряя свой кабинет широкими шагами, — а сама так там и сидит с утра до вечера!” Устав бегать без толку, он уселся в самом дальнем углу, возле виераспойта*, и уставился в одну точку.

Наконец, услышал шаги и приготовился обрушить на неё весь свой гнев (на самом-то деле — тревогу, конечно), но вдруг они процокали мимо и замерли, кажется, у спальни.

- “Ага, решила отделаться от разговора, понятно, испугалась… Ну, ничего, сейчас я и там её обо всём расспрошу, всёооо вытрясу из неё, всю правду…”

Он поднялся и, пройдя весь кабинет по периметру, вошёл в спальню. Его личная Клубничка-Мансикка, уже лежала в постели, натянув одеяло по самый нос, и выглядывала оттуда, лукаво поводя глазками. Он только головой покачал. Что с ней делать?

Быстро разделся и нырнул к ней.

— Ох, какой ты холодный! Иди сюда, погрею, — промурлыкала девушка.

— Может, по бокалу вина?

— Не, мне нельзя. Я уже за обедом пила, хватит.

— Наше вино не действует на детей. Ты же помнишь, что я — хоть какой, но маг, и могу заговорить что угодно… кроме тебя, моя Мансикка, — уже шёпотом добавил, нагнувшись к её губам. Подарив Енке лёгкий поцелуй, спросил снова, — ну, принести?

Но она притянула его к себе и поцеловала. Оторвавшись через минуты две, выдохнула:

— Потом… Надо было заранее приготовить. Сейчас мне не до этого… Соскучилась…

Он не стал возражать, тем более, что и сам очень хотел эту “клубничку”. И только где-то часа через полтора усталые, но счастливые, они оба сразу вспомнили про вино:

— Ты что-то говорил про…

— Принести…

— …вино?

Засмеялись и он быстренько притащил из кабинета и “дракона”, и бокалы, и корзинку с фруктами. Пока ходил, Ена, накинув лёгкий, длинный халат, уселась перед камином на шкуре местного медведя, перед этим зажгла свечи и подбросила дров в слабый огонёк. Граф устроился рядом и разлил вино по бокалам. Выпили и он вдруг сказал задумчиво:

— Вот как ты умудряешься всё перевернуть так, что мы ни разу не поругались? И я бегаю, как мальчишка, то туда, то сюда.

— Жалеешь об этом? Ну, что бегаешь?

— Нет. Что удивительно, мне это нравится — делать тебя счастливой. Но, всё же, хотелось бы большей откровенности.

— Я думала, отец всё рассказал.

— Нет, не успел, некогда ему было.

Она кивнула и вздохнула:

— Хорошо, сейчас расскажу.

Она поведала от самого начала, до того момента, как помчалась по коридору, вспомнив вдруг всё, к ним, в замок. Как она радовалась, что вспомнила и казнила себя, что неожиданно чуть всё не забыла.

— Я благодарна проведению, что встретила этого, своего отца, Грига. Да, трудно было привыкнуть к мысли, что у меня, как у всех, он есть. Даже подтверждение мамы не сразу разрушило это недоверие. Зато он сразу сообразил, почему я не помню ничего. Простишь меня?

— Да за что? За то, что ты такая красивая? Кстати, насчёт кольца. Оно имеет некоторые свойства защитные, для своего владельца. Так что, в любом случае, этот сугги не смог бы тебе ничего сделать.

— Да? Вот ведь… А я переживала, что чуть не убила человека.

Он нахмурился вначале, но потом ехидненько этак скривился:

— Перстень… или, скорее, камень, в живых бы, навряд ли его оставил. Хочешь, проверим?

— Как? — вытаращила Енка глаза.

— Ну, я сымитирую нападение, и ты посмотришь его в действии.

— Ты с ума спятил? Ага, сейчас я буду на тебе проверять. А вдруг камень не остановится? И что я делать буду после этого? Кому буду доказывать, что не виноватая я, ты сам пришёл? Нет уж, нет уж. Ты лучше расскажи, что это должно происходить, чтобы я вспомнила, действовал он или нет.

— Камень нагревается и надо его просто направить на “злодея”. Он сам сделает с ним всё, что сочтёт нужным.

— Да, да, точно! Я помню, что перстень так нагрелся, что терпеть невозможно было. А как двинула мужика по башке, так и он успокоился. Надо же… Буду знать. На тебе проверять не буду, и не проси!

Она вдруг вспомнила:

— Петрусик, дети просят отвести их в кино. Как думаешь, можно будет им устроить экскурсию?

— Ну, не знаю даже. Может, дождёмся твоих? С ними было бы понадёжнее как-то. Сама знаешь, какие наши детки. Да и ты… глаз да глаз за вами нужен!

— Я им так же сказала, что лучше Грига подождать.

— Умница ты моя! — он снова поцеловал её. — Так и сделаем. А почему, всё же, Григ? — он уже и в первый раз хотел уточнить, но созрел только сейчас.

— Ну, я сокращаю, его же зовут Григорий…

— Э… Гринг, вообще-то.

Енка похлопала ресницами.

— Да? Его там называют так, Григорий Андреевич. А фамилию не запомнила. Какая-то то ли французская, то ли итальянская… Перс… Перн…

— Персиналь, — хохотнул Петрус.

— А… Поняла. Это он там на земной лад переделался, как и мама. Как говоришь, Гринго?

Он снова засмеялся:

— Гринг. Просто баронет Гринг.

— Что? Баронет? Это как?

— Его папа барон. Сын баронет. Хотя, он уже взрослый и тоже может зваться бароном-младшим.

— А я… кто я тогда?

— Баронесса, разумеется, как дочь своего отца.

— Убить и закопать… — Енка “упала в обморок” на подушки и закатила глаза.

=============================

* ЕР — устар. лингв. название буквы «ъ»

*стоеросовый —

1) В. И. Даль первым зафиксировал слово «стоеросовый» и первым предложил этимологию слова. Она была воспринята литературной традицией, а затем и лексикографией. В словарях лексему стали определять, как «растущий стоймя, о деревьях», относя его к грубым, просторечным, употребляющимся в бранных выражениях. Даль производил ее от слова «стоерос», состоящего из двух частей. Это «стоя» плюс «рост». Однако не все этимологи согласны с такой интерпретацией, считая ее лишь догадкой Владимира Ивановича, и предлагают свои варианты.

2) Он рассматривает значение прилагательного «стоеросовый» как «стосуковый», основываясь на том, что «ерох» — это «сук», а «ероховый» значит «сучковатый», «шероховатый». Таким образом, «дубина стоеросовая» — это дубина, которая имеет сто еросов, сучков, то есть неотесанная. Некоторые лингвисты возражают против такого толкования, мотивируя это тем, что слово «ерос» нам неизвестно, также, как и его значение. Другие снимают это возражение, указывая на наличие в русском языке прилагательного «ероховый» — «сучковатый». Что касается чередования согласных звуков «х» и «с», то превращение одного в другой можно объяснить народной этимологией. И расстояние от «стоероховый» до «стоеросовый» представляется более близким, чем от незафиксированного «ставросовый».

Глава 23

Гринг из замка в Ворславль попал довольно быстро. Дорожка уже проторённая. Припорталился сразу в дом к Аннарэн и опять его любимая была на работе.

— Шерд… Надо её отсюда поскорее забирать… Мыслимое ли дело, чтобы моя девочка работала.

Он прошёл на кухню и начал готовить еду к её приходу. Пока шкворчало на сковородке мясо, он переговорил с Виторусом и сказал, что свадьба дома через неделю. Горыныч недоверчиво переспросил:

— Ты уверен, что номер пройдёт? Мы же с тобой, как бы, не въездные…

— Уверен. Я Енку встретил, и она передала, что Петрус ездил к королю и тот помилование нам подписал, обоим.

— Ааааа! — завопил тот в кристалл. — Ой, сейчас всех в офисе перепугаю, — и тут же заволновался, — а пройдём? Вдруг Хойвелл мою Тамусю не пропустит, заартачится?

— Ты что, брат, она твоя пара, тут и к бабке, как говорят, ходить не надо. Он не посмеет. Но, всё же, я тебе говорил, есть у меня и ход один, и источник магии, где я подзаправляюсь, если что. Меня несколько раз взрывали, и я туда уползал для лечения. Так что…

— О, как. Нигде тебе покоя нет. И кто покушался?

— Ну, я ж в полиции работаю. Сам должен догадаться.

— Да, точно. Ты где сейчас?

— У Анни.

— Понятно, отключаюсь.

Гринг хмыкнул. Ишь, как обрадовался… Когда Виторус так открыто радовался чему-то? Очень уж сдержанный всегда. Ну, кроме женщин, конечно. Выглянув в окно, увидел Аннарэн, уже подходившую к дому. Быстро стал нарезать хлеб, выкладывать горячее на стол и почти успел. Она открыла дверь и тут же закричала:

— Я знаю, что ты тут! На кухне?

Он засмеялся и вышел. Обнял и поцеловал. Анни прижалась к нему.

— Долго буду привыкать, что не одна. Если бы Енка не поехала в этот Калининград, ещё неизвестно, когда встретились бы.

— Теперь не расстанемся. Петрус, жених Енкин, обещал нам всем троим свадьбы сделать в один день в храме Эрг’Ра. Ты в курсе, что наша дочь носит дракончика под сердцем?

Он обхватил Аннарэн за талию и повёл на кухню.

- Что? Когда успела? Первый раз в отпуск улетела и нате вам. А ты откуда знаешь? — опешив об известии про беременность дочери, пропустила мимо ушей про три свадьбы. Гринг усадил её за стол и дал вилку в руки.

— Мы ж с ней виделись в отеле, ты знаешь.

— Она сама тебе об этом сказала? Ну, про беременность. Подожди, мне руки надо вымыть…

— Нет, я почувствовал. И Петрус потом подтвердил.

— Это кто — брат который Горыныча?

Анна ушла в ванную, но дверь оставила открытой. Гринг расхохотался:

— Да, он. Готовить будут три свадьбы сразу — нашу с тобой, Енкину и Виторуса с его подружкой, Тамарой.

Она крикнула сквозь шум воды:

— Да ты что??? Надо же, неожиданно. Ну, может, с Тамусей и повезёт ему. Хорошая девочка.

— Ты её тоже знаешь?

— Ну, конечно! Девочки росли вместе. И она больше у нас жила, чем дома. Там вечные скандалы, мать недовольная ни семейной жизнью, ни мужем, ни дочерью. Они с садика вместе.

Аннарэн вернулась, села за стол и с наслаждением начала есть — любимый приготовил, так приятно! Она даже зажмурилась от удовольствия.

— А, точно, Томка же со мной делилась как-то. Енка мне мозги запудрила окончательно. Слушай! Какая она классная! Мне всё время хотелось рядом с ней или смеяться, или ругаться, — он захохотал. — А уж спрятать от всех мужиков, так это святое, а то пялятся все, кому не лень!

— Теперь понимаешь, почему Горыныч везде ей или охрану организовывал, или сам присматривал. На самом деле, я ему благодарна за такую опеку, если бы не он, она уже двадцать раз вляпалась бы по самые уши.

— Кстати, да, я уже пообещал, пока только сам себе, что куплю ему ящик коньяка. В отеле чуть пол ресторана не передушил. Мысленно, мысленно! — тут же поднял обе руки перед собой на возмущённые возгласы Аннарэн.

Она засмеялась и махнула в его сторону полотенцем.

— Ешь уже, а то я одна налегаю.

— Тебе как, нравится? Я не знаю, к сожалению, что ты больше любишь…

— Из рук любимого что угодно!

Наконец, они поели и пошли в комнату. Свет не зажигали, но оставили в коридоре, как подсветку.

— Уже деревья цветут вовсю, такие запахи! — Гринг потянул свежий воздух из форточки.

— Да, мне очень нравятся здешние сирень и черёмуха. Может, прихватим с собой?

— Всё, что угодно. Кстати… Говорил с Петрусом, он передал Енкину просьбу, книги собрать. Ей очень надо для его детей.

— Детей? Енка и дети? Она всегда терпеть не могла малышей! А там сколько?

— Двое, близнецы и, кажется, любовь у детей к ней нешуточная.

— А жена… умерла?

— Я не знаю, спрашивать некогда было. Встретимся с Горын…тьфу ты! с Виторусом, можно будет спросить. Давай лучше целоваться. Ну их всех, Петруса, Виторуса… Я летел сюда не для того, чтобы их обсуждать. Сами разберутся, не маленькие. Иди ко мне… Скучаю каждую минуту! — Гринг притянул женщину к себе, обнял и стал целовать нежно-нежно… каждый сантиметр, начиная от губ и ниже…

*****

Горыныч сразу после разговора с Грингом об их помиловании вызвал в кабинет по селектору новенькую из отдела сбыта и Нина Петровна, повторяя его приказ по своей связи, закатила глаза — что ещё можно ожидать от этой парочки? Тамара примчалась, как будто ждала под дверью, маленьким ураганом пронеслась мимо секретарши:

— Добрый вечер, Нинпетровн, — и ворвалась в кабинет, — Вызывали, Викгоряныч?

— Вызывал. Дверь закрой поплотнее и садись. Ну, ты что, как не родная? Иди сюда, — он протянул руку, и Томка уселась ему на колени. — Сейчас поедем в ресторан, а пока предлагаю обсудить один возникший вопрос. Итак… Мне сообщили радостную весть — мой брат женится и нас приглашают на свадьбу. Недели тебе хватит, чтобы собраться?

— Ой, здорово! А на ком он женится?

— Том, на твоей Енке. Только… ай! Не визжи так! Что люди подумают? — рыкнул он, потому что Томка завизжала в самое Горыныево ухо, и он чуть не оглох на него.

— С ума не сходи, подумаешь, свадьба, — он прикрыл глаза и хитро глянул на неё из-под ресниц.

— К Енке мне и пары дней хватит, — она зацеловала его на радостях. Он стал медленно мысленно отсчитывать: "Раз… два… три… “

— Ой! А мне ж надо купить к свадьбе что-то! А у меня и нету! Какой, нафиг, ресторан! Поехали по магазинам!

Виторус рассмеялся:

— Поедем, но завтра с утра. Завтра выходной, вот и пойдём по магазинам. Ты, это… заявление там напиши на недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Я подпишу. Только сильно не балаболь про Енку, уволилась, уехала в отпуск, путешествует… по разным там мирам. Мы ненадолго, как раз на эту самую неделю. И вообще, мне поступило предложение… Переехать в Калининград, там открывают ещё один филиал. Ты как, согласна со мной переехать?

— Шутишь? Да ты от меня никуда теперь не скроешься, — Тома чмокнула его нежно в нос, — я ж умру теперь без тебя. А от матушки скроюсь, наконец. Не думаю, что она туда доедет когда-нибудь.

Он заметно выдохнул:

— Отлично, тогда я соглашаюсь. Иди, собирайся, конец рабочего дня.

— А когда планируется переезд?

— Сразу после свадьбы. А что?

— Да вот, думаю… Маме говорить, куда мы уезжаем? — она коварно улыбнулась и прикоснулась к его уху губами. — Я ей и о помолвке нашей не сказала. Спросила меня, откуда такое кольцо, я сказала, купила на новую зарплату, — хихикнула. — Ладно, я побежала.

Она умчалась и на ходу попрощалась с секретаршей, которая облегчённо выдохнула — обошлось без страстных сцен на этот раз. Но с Люсьеной Клубничкиной было поразрушительней, всё же.

Виторус встретил её у выхода и повёл к машине.

— Куда моя прелесть хочет? — голосом Голлума из “ Властелина колец”, поинтересовался шеф.

— Да уж, куда, — фыркнула, состроив ему глазки, Томка, — как будто у нас здесь великий выбор.

— Ну, так-то да… — потёр ладонью подбородок мужчина. Они сели в машину, и он завёл мотор.

— Есть у меня один ресторан, о котором никто здесь не знает…

— Подпольный, что ли? — у Тамуси загорелись глаза от предвкушения.

— Нуууу, что-то вроде этого, — Горыныч засмеялся. — Только мне туда нужна компания.

— Кого ещё? — недовольно скривила она губы.

— Тебе должно понравиться, — заверил Горыныч. — Сейчас съездим в ваш посёлок, они там живут.

— Что? Кто? Если хотел маму позвать, то, во-первых, я против, а во-вторых, она здесь живёт, в городе.

— Не, другие.

— И сколько их? — она нахмурилась, но уже не недовольно, а пытаясь понять, кто же там живёт и кого он собирается из их посёлка позвать. — Я там из всех выбрала бы только если маму Аню.

— Увидишь, радость моя. Надеюсь, не разочаруешься.

На светофоре он связался с Грингом. Тот был крайне недоволен:

— Чего тебе? Ты не вовремя.

— Помощь нужна, — и он перешёл на какой-то тарабарский язык. Томка слушала и глазами хлопала только. Витечка её владел английским и немецким, она это сама слышала, а этот был явно не из той “оперы”. Наконец, он отложил свой “сотовый” и повернулся к ней:

— Ну, всё улажено. Сейчас встретимся и отправимся в “подпольный” ресторан, — и чмокнул её, — тебе понравится, я уверен!

Он столько раз сказал, что ей там понравится, что она поневоле начала переживать — а понравится ли???

Через полчаса уже въезжали в посёлок и Тома вычисляла, где же остановятся.

— Так и знала, — воскликнула она, — что это мама Аня! Но ты говорил, что там ещё кто-то… Неужели, Енка?

Он хмыкнул:

— Увидишь.

Ввалившись в дом, Томка завопила с порога:

— Мам Ань, это я, Тома! — и, быстро скинув верхнюю одежду куда попало, кинулась в комнату. За столом сидели Гринг с Анни и смотрели на неё, улыбаясь. Правда, у Гринга улыбка была несколько кислой, скорее, ухмылялся, заранее зная её реакцию на него. Томка остолбенела на минуточку и сразу пошла в наступление, невольно копируя Енку:

— А этот что здесь делает? И сюда пробрался! Что за человек!

Гринг и Горыныч оба захохотали:

— Ну, не говорил я тебе, что встреча будет тёплой, — смахнул несуществующую слезу, Гринг.

— Объясняю для некоторых — я отец, причём, законный, твоей подружки, Енки. Понятно?

Тома недоверчиво перевела взгляд на маму Аню:

— Это правда? — и, дождавшись её кивка, сразу успокоилась. — Надо же, ничё себе… зачётно. Вы уже готовы, да, к ресторану? А он, — она ткнула пальцем в жениха, — не дал мне переодеться! Я вся в рабочей одежде, она с негодованием осмотрела себя с ног до головы.

— Купим по ходу дела, не переживай, — вставшая навстречу девушке Аннарэн обняла её и чмокнула в щёку. — Рада видеть тебя и даже не одну, с кавалером! Хорошего жениха себе нашла, — и спросила невинным голосом, — а когда свадьба?

Томка тут же недовольно запыхтела:

— Не знаю, молчит, паразит. Горыныч, он и есть Горыныч!

— Не торопись, солнышко, всему своё время, — ухмылялся во весь рот Горыныч, — ты, это… Мы сейчас пойдём в ресторан, только ты глаза закрой и не визжи, ладно?

— Да чего там визжать… А почему пойдём, а не поедем? — озадачилась она.

— Ну… Кто объяснит? Мне она не поверит, — развёл руками Виторус.

— Да что там объяснять. Верь будущему мужу и все дела, — улыбнулась ей Аннарэн и обняла за плечи. Кивнула мужчинам, — поехали!

— Так поехали или пошшш… — попыталась, всё же, выяснить Томка.

Всё случилось в одно мгновенье. Не успела Тома закрыть глаза, как ей уже сказали их открывать. Только свистнуло что-то в ушах и слегка их заложило. Открыв глаза, увидела, что они в каком-то гостиничном номере, по крайней мере, она так поняла. Повертела головой в недоумении, потом уставилась на маму Аню:

— Это что было? Фокус такой?

Виторус ухватил её за локоток:

— Помчались по магазинам, платье выберем для ресторана.

Она задумалась на минутку и кивнула:

— Только такое, чтобы и на свадьбу Енкину подошло.

Он чмокнул её и утащил к лифтам. Аннарэн и Гринг переглянулись и рассмеялись.

— Просто прелесть, наша Томочка. Очень её люблю.

— Да, она супер! Как она Витору по башке шандарахнула, до сих пор вспоминаю! Хахах!

— Ладно, что там у нас дальше по программе? Ждём нашу парочку обратно с покупками?

— Да они, думаю, через часика два только явятся. Пойдём, погуляем пока?

Аннарэн поёжилась:

— Даже не знаю. Не люблю этот город, вот совсем. После всего, что пришлось пережить в нём…

— Ну, мы недалеко. Хочешь, просто по набережной?

— Ну ладно, пошли.

Они снова воспользовались порталом и выскочили в тёмном переулке, вспугнув двух котов, которые как раз зверски мяукали друг на друга, явно решая, кому нападать первому. Гринг с Аннарэн рассмеялись и вышли на набережную. Весна вступала в свои права, всё же, май — это вам не март, вовсю проклёвывалась зелень, чирикали пташки. Взявшись за руки, они шли, подставляя ветерку лица, смеялись на свои, понятные только им двоим шутки, ели мороженое, которое купили по ходу дела, и, разумеется, по сторонам не смотрели…

Позади них, правда, через дорогу, шли трое парней и один из них приглядывался к Грингу. Наконец, узнал и повернулся к своим:

— Вон того фраерка видите? Гора Арарат, блин…Помните его?

— Что-то знакомое. Спереду бы глянуть.

— Ну ты, Зяблик, сказанул… Спееереду, — передразнил первый. — Это он “закрыл” Птенчика не так давно. Говорят, ему за налёт с ножиком два года паяяют. И девка с ним, вроде, та же. Или нет? Не пойму.

— Спереду, говорю же, глянуть надо.

— Так иди и глянь, — разозлился первый.

— Что ты злишься, Красавчик? Ща забегу наперёд и гляну.

Он трусцой помчался догонять их и, почти догнав, быстро перебежал дорогу. Забежав “наперёд”, обернулся и с просительной интонацией, спросил:

— Закурить не найдётся?

Гринг смерил его сумрачным взглядом и рыкнул:

— Не курррю!

Тот аж присел и рванул обратно. Гринг повёл плечами.

— Вот же ж… рвань, дрянь, срань…

— Что? Ты это к чему?

— Да так… кажется, нам погулять не дадут. Никак не дадут забыть, что я работаю в полиции. Давай, перейдём дорогу — вон там, на светофоре. Ну и в кафешку забежим, в Ibis kitchen. На минутку, — он подмигнул ей. Анна вздохнула:

— Я поняла, идём уж.

Прыткий Зяблик вернулся к дожидавшимся его парням.

— Ну? Они?

— Клиент тот же, а бикса* не та, да и постарше будет, — он хихикнул, — лет на десять точно.

— Кажись, в кафе намылились… Пошли, сядем с ними рядом за его спиной и послушаем, о чём базлают. Эх, надо было тогда ещё узнать, кто такие. Чёт не сообразил. Его фуфел* мне откуда-то знаком.

Они, не торопясь, в развалочку, вошли через пять минут в помещение ресторана.

— И где их тут искать? Тут сам чёрт ногу сломит, — недовольно сплюнул сквозь зубы Красавчик.

К ним сразу подошли два амбалистых охранника:

— Господа, здесь не мусорят…

— Да ладно, ладно, базара нет… Извините. Мы тихонечко посидим вон в том уголочке.

Охранники кивнули и парни прошли “в уголочек”. Только что там делать? Парочку они так и не обнаружили.

— Здесь ещё и бар есть, и этот, как его…паб, вот, где пиво, — открыл, наконец, рот третий.

— Слышь, Седой, молчал, молчал, выдал. Раньше не мог сказать? Куда их идти искать, туда или туда?

— А зачем?

— Тупишь? Надо узнать, где живёт и “попросить”… вежливо, чтобы ксиву свою забрал на Птенчика.

Гринг стоял за серой перегородкой на колёсиках, скорее всего, реклама какая-то, и говорил по телефону:

— Пришли ребят в Ibis kitchen… да, на Московский, 52… Увы, с любимой женщиной пожрать не дадут. Трое пасут… с набережной… Хорошо, мы садимся. Вы скоро? Давайте, не хочется громить мебель. Постараюсь, хехе.

Он кивнул стоявшей поодаль Анни, и они прошли мимо троицы и сели так, чтобы видно было и их, и вход. Сам сел ближе к ним, загородив огромным торсом свою женщину. Сделали заказ и, пока его несли, попивали сухое полусладкое. Анни нагнулась к нему и тихо сказала:

— Ты знаешь, у меня с твоего первого визита начала накапливаться магия. Я ещё немного помню уроки магистра, ну, до того, как меня украли и закрыли в… ну, там, в общем.

Он кивнул и улыбнулся ободряюще, так же шепнув тихонько:

— Не бойся, до стрельбы дело не дойдёт.

— Да я к тому, что смогу помочь, если что.

— Ага, здесь и магией?

— Да кто что поймёт? Подумаешь, ожёг получит кто-нибудь… Мало ли, горячим чаем или супом обварились…

— Аннушка, прекрати, ты мне сейчас дочь напоминаешь нашу. Теперь понятно, в кого она такая авантюристка. Эти, — он чуть кивнул в их сторону, — как раз из-за неё и прицепились сегодня к нам. Она одного по башке бутылкой так долбанула, что в себя долго приходил.

Аннарэн от удивления разинула рот:

— И ты мне это только сейчас говоришь???

Он пожал плечами:

— Не хотел тревожить понапрасну. В конечном счёте все живы остались. И Ена в безопасности, у Петруса в замке.

— Понятно, аферисты одни собрались вокруг меня, — тихонько засмеялась Анни. — Ладно, ждём твоих.

Тут как раз открылись двери и вошли трое мужчин, зорко оглядывающих зал. Гринг с Аннарэн тут же услышали:

— Шухер! Линять надо! Я вон того знаю, что слева, мент, меня закрывал уж не раз.

— Думаешь, они за нами?

— Этому лучше не попадаться на глаза. Ничего не найдёт, а “на всякий случай, чтобы не баловал,” — это его слова, чтоб его, в кутузку посадит на пару-тройку суток. Давайте по одному, расходимся.

Они встали и направились к выходу, но не вместе, а по одному — один сразу, а двое пошли обходить столики с разных сторон, чтобы выйти не вместе. Гринг вытянул ногу в тот самый момент, когда мимо протискивался Седой. Споткнувшись, тот полетел, зацепился за стул и загремел вместе с ним.

— Ох, простите! Что ж вы так, неловко. Смотреть надо! Давайте помогу…

— Нет! Не надо! Я сам, — забился, как в агонии, Седой. Хотя, какой он Седой — просто блондинистый малый и довольно симпатичный. Красавчика настигли за дверями охранники заведения:

— Куда собрались? Вы не уплатили по счёту. А наели, будь здоров. Пройдёмте!

Он сначала было напрягся, но потом быстро сообразил, что надо ответить:

— Так я покурить… Что, нельзя?

— Ага, все сразу? Мы за вами наблюдаем.

— А чего за нами-то?

— Так вы сразу начали хулиганить, плевать на пол, — снисходительно объяснил один охранник. — И похожи сильно на тех, кто тут уже вот так нас кинул.

— Да я первый раз тут!

— Ничего не знаем. Выясним всё и тогда посмотрим, что с вами делать.

Вышли оперативники, выводя Зяблика и Седого. Они не сопротивлялись и не спорили. Видно, им ещё там всё доходчиво объяснили. Но Красавчик никак не хотел смириться с тем, что так и не узнал ничего про “Арарата”.

А “Арарат” остался и, посмеиваясь, взял руку Анни и поцеловал её пальчики.

— А ты хотела магией, — подмигнул он своей женщине. — Всё быстро и без неё сработали парни.

— И что с ними теперь будет?

— Волнуешься за них?

— Нет, просто интересуюсь.

— На пятнадцать суток загремят. А там я приду после свадьбы и разберусь с ними. Кого куда.

Пока Гринг разбирался по работе, хотя и на выходных, и пил вино с любимой, Горыныч с Томкой всё никак не могли определиться, куда идти и где покупать платье. Главное — какое? Витюша настаивал на свадебном салоне:

— Да пусть тоже белое будет, как у Люсьены!

А Тома хотела фиолетовое и, что подруга изменит своим вкусам, мало верила.

— Енка никогда белое не надернет. Вот увидишь, красное будет у неё. А я хочу фиолетовое. Или лиловое, ну, или сиреневое. А в свадебном, может, такого и не быть.

— Короче! Идём в свадебный сначала, не найдём там ничего, пойдём туда, куда скажешь.

Томка захохотала на всю улицу:

— Как будто я тут знаю, что где. Ты приволок, ты и таскай, куда надо.

Горыныч кивнул и стал смотреть по навигатору, куда лучше податься и где они, эти шердовы салоны, находятся. О, вот же… прямо рассадник! “Эдит”, “Счастье”, “Невеста”, “Давай поженимся”! Все в одной куче, практически.

— Всё, я нашёл. Сейчас такси вызываем и едем.

Так они и сделали. Хоть и вечерело уже, но до закрытия они успевали, как минимум, в два, а как максимум, в три. Первым на пути был “Эдит”. Ни ему не понравилось там ничего, ни ей. Он хмурился, но не говорил, почему не нравится, а она не нашла ничего по цвету, всё белое было. А ему не понравилось, что все с открытыми плечами и невероятно откровенным декольте. В общем, обошли три салона — ничего. И тут увидели в подвальчике — ступеньки вниз и сбоку на перилах — “Свадебный салон “Он ❤️ Она”.

— Пойдём? — неуверенно посмотрела Томка на Горыныча. Он махнул рукой:

— Пойдём.

Спустившись вниз, открыли старые, обшитые железом двери, и вошли. Товар был, на удивление, разнообразным, не только белым, но и других цветов разного оттенка: так разыскиваемые Томкой сиреневые, бежевые, голубые, розовые — от самых нежных и светлых, до насыщенно ярких или тёмных. Тамуся пискнула и исчезла между рядами. Горыныч стал искать “своё”. На всякий случай. Знал, что она любит, но и свой вкус и предпочтения не стал игнорировать. Через полчаса метаний, она вынесла к нему на “одобрямс” целую охапку сиренево-фиолетовых платьев. Как он и подозревал, неприлично коротких.

— Пошли примерять, — кивнул ей и потащил за ширму. Вышла к нему в первом, скромно опустив глазки и поглядывая из-под ресниц.

— Тоооома! Оно непозволительно короткое! — тут же выдал свою претензию.

— До сих пор тебя всё устраивало! — возмутилась она.

— Нет, не устраивало! Но тогда мы были на твоей территории, а сейчас мы… скоро, поедем ко мне, там это не принято. Там НИКТО так не ходит! Давай другие меряй.

Остановились на одном — более или менее длинное, до колен и даже чуть ниже, но зато спина… Он махнул рукой:

— Ладно, зато украшения тоже на всю спину. Надо бы ещё подвесить штук пять-шесть, покороче.

И тут же добавил:

— Но это только в ресторан!

— Как в ресторан? А на свадьбу?

— На свадьбу ты наденешь свадебное и, раз не можешь выбрать, я сам его тебе выберу.

— Ты что! Нельзя жениху видеть платье до свадьбы! Примета плохая.

— Ну… мы же на Люсьенину едем, — выкрутился жених. Горыныч решил до последнего не говорить, что им тоже предстоит свадьба в один день и час. “Побьёт, как пить дать”, - подумал он, усмехаясь, но платье уже купил, пока девушка бегала между рядами, и оно лежало у него в пакете. Она прищурилась:

— Ну, ладно. Раз на Енкину…

Вернулись на такси к отелю и увидели Гринга с Анни, которые уже открывали двери "Lastadie".

— Мам Ань, подождите нас! Мы вот они! — закричала Томка и припустила за ними. Гринг придержал двери и, дождавшись их обоих, зашёл следом.

Томка в ресторане бывала не раз, чаще с Енкой, иногда с ухажёрами, но это в своём Ворславле, а тут — совсем другой город, большой и необыкновенно красивый, и ресторан тоже другой. Заглянув внутрь, покрутила головой, хмыкнула под нос:

— Ничего так, зачётно. Думаю, здесь, всё же, покрасивше будет, да и попрестижнее, — и поинтересовалось, подняв носик к жениху, — у нас заказано? Или ждать надо? А то я хочу переодеться.

Гринг обернулся к ней:

— Не переживайте, леди Тамара, всё схвачено, как в аптеке. Горыныч, — он подмигнул другу, — отведи девушку в номер. На карточку, — достал из кармана “ключ”- карту от номера.

— Ой, я тоже с Тамарой схожу! Может, я тоже переодеться хочу? — брови Аннарэн подпрыгнули на середину лба и она мило улыбнулась.

Мужчины переглянулись, покивали своим женщинам и Гринг предложил Виторусу:

— Идите. Витор, проводи дам, я пока закажу столик.

Гринг пошёл дальше, а дамы с Горынычем поднялись на четвёртый этаж. Мужчина завёл их, закрыл номер и ещё и сел на стуле у двери, облокотившись на неё спиной. Женщины зашли с сумками в спальню с кроватью и начали, шушукаясь и посмеиваясь, переодеваться. Каждому наряду досталась порция восхищённых возгласов. Потом притихли и Горыныч крикнул:

— Девушки! вы там где? Скоро?

— На месте, — ответила Томка невнятно, и он забеспокоился. Встал и направился к ним, но они обе взвизгнули и закричали:

— Нет!

— Не входи!

— Нельзя!

Он даже шарахнулся и вернулся снова на свой пост.

— Нельзя, так нельзя, чего орать-то так, — пробурчал себе под нос и усмехнулся. И задумался. За всё время, что он с Томкой, он всего пару раз слышал от неё о матери. А вот о “маме Ане” неоднократно. Все уши прожужжала. Своих родителей Горыныч любил, особенно мать — очень нежно, отца уважал и побаивался даже, не смотря на то, что уже сам взрослый. А у Томки какое-то отвержение матери. Ну, будет у них одна на двоих с… Люсьеной. Чуть по привычке не подумал — “с его”… Увы, нет. И не была никогда, как оказывается.

Но вот дамы, наконец, вышли и встали перед ним в позах моделей. Глянув, просто обалдел! На Томке было то самое платье, что они купили — фиолетовое с бусиками разной длины по голой спине. А Аннарэн надела золотистое, просто великолепное платье с гипюровой вышивкой в верхней части и полосами-лучами по подолу — от бедра вниз.

И была она в нём похоже на свою дочь. Только волосы тёмные. Ну, или дочь на неё. У Горыныча опять кольнуло где-то внутри: не дотягивает Тамуся до его… до своей “мятной” подружки. Уж себе-то он мог признаться — Тома всем хороша и на других он смотреть после неё совсем не хочет, но тоскует по мятной Люсьене… Неужели всё дело только в том сходстве с Эрикой? Он мотнул головой и, подойдя к Томе, плотнее прижал к себе. Как ни странно, но она почувствовала его настроение и с нежной тревогой заглянула в глаза:

— Что? Я что-то сделала не так? — спросила шёпотом.

Он поцеловал в волосы:

— Ты всё делаешь, как надо. Не меняй ничего. Такая ты мне нравишься невероятно.

— Какая? — девушка подняла к мужчине лукавый взгляд.

— Такая… какая есть, эксклюзивная, — он, наклонившись, поцеловал её. — Ну, что, красотки! Порвём этот ресторан вашей красотой?

Они захихикали и вышли в коридор.

*******

При виде Григория Андреевича Персиналя моментально нашёлся столик и его усадили под раскидистой пальмой. Гринг вдруг понял, что место то же самое, где они сидели с Енкой. Невольно огляделся, но никого не заметил подозрительного. На всякий случай “подвесил” незаметно отслеживающе-охранный “маячок”. Пока ждал своих, несколько заскучал. “Что они там на себя надевают? Весь гардероб, что ли?” Меню изучил от корки до корки. Выбрал и себе, и что предложить Аннарэн. Хотел уже звонить, но вот вошла пропавшая было троица и он невольно подскочил им навстречу. Если Виторус знал, что наденет Тома, то он был не в курсе того, что взяла с собой его любимая, и обалдел от своей Анни. Платье оказалось для него полным сюрпризом. Мягкий, невызывающий, макияж был украшением для неё похлеще драгоценностей. Обе выглядели просто сногсшибательно. Гринг бросился им навстречу, схватил Анни за руку и поцеловал:

— Леди… Я… потерял дар речи…

Она зарделась, но, всё же, рассмеявшись, чуть стукнула свободной ладошкой по плечу:

— Идёмте уже, лорд Персиналь, ужин ждёт нас.

Виторус с Томкой заулыбались, глядя на эту картину, и мужчина подхватил свою даму под локоток:

— Леди, вы же понимаете, что у вас нет конкуренток? — мурлыкнул ей на ушко.

— А вот вы явно нарасхват… как там тебя… лорд? Барон?

— Граф, к вашим услугам. И мне абсолютно… фиолетово, — он ущипнул её за фиолетовое бедро, так симпатично обтянутое тканью, — кто и как на меня облизывается, главное, чтобы ты смотрела влюблёнными глазками. Ох, и зацелую я их, когда домой приедем!

Томка мурлыкнула в ответ и потёрлась о его плечо щекой. Наконец, все уселись и накинулись на меню.

Гринг, повернулся к приятелю и сказал, стараясь говорить негромко, но чтобы слышно было через музыку:

— Думаю, нам надо здесь тоже расписаться, в России. Не знаю ещё, что нас будет ждать дома. Может, придётся здесь оставаться и дальше. А так, сожительствовать типа, не хочу, слишком долго искал… — он обнял загребущей лапой Анни. — Да и тебе, думаю, сначала надо тут всё устаканить. Ты же филиал открывать собрался? Томе надо иметь твёрдый статус жены.

Горыныч кивнул вполне серьёзно:

— Ты прав. Думаю, сыграем свадьбы там, — он мотнул головой себе за спину, — и вернёмся обратно, чтобы в ЗАГС смотаться. Это даже не обсуждается. Завтра же домой и в понедельник подадим заявление. Может, даже успеем ещё в Ворславле расписаться.

Они выпили все вместе за будущие свадьбы. Томка чмокнула Анни в щёку:

— Я так рада за вас!

Аннарэн улыбнулась:

— А я за вас!

— Ну, мы ещё неизвестно, когда поженимся, — легкомысленно ответила девушка и Анни открыла в удивлении рот, но поймала предостерегающее подмигивание Горыныча. Засмеялась и ответила:

— Ну, может, тоже скоро, — и повернулась к мужчинам:

— И, дорогие мои, всё же, надо поднять бокалы за ваше помилование, — повертела пустым бокалом, — Гринг, милый, налей нам с Томочкой, мы за вас выпьем. Не знаю, кто и как, а я очень рада, что, благодаря этому, могу вернуться домой и не одна!

Мужчины тут же налили и с удовольствием все чокнулись по земным обычаям. Рады были все, разумеется.

Тома шушукалась с мамой Аней, строила планы, как будет наряжать подружку, как сама вырядится, и от нетерпения готова была прямо сейчас к ней рвануть.

Наконец, наелись, насиделись и Гринг, как "хозяин" города, предложил:

— А давайте я вас отвезу в своё место “силы”. Там классно, думаю, всем понравится.

Поскольку все были согласны, они вышли на тёмные уже улицы Калининграда.

Вызвав такси, Гринг назвал таксисту место, куда ехать:

— На Октябрьский остров.

Они не видели, как следом выскочил Красвчик. Его выпустили-таки, под залог. Он сидел в самом углу, в тени, сверлил взглядом компанию и в досаде грыз ноготь на мизинце. Конечно, он узнал этого громилу. И теперь знал, что он работает в полиции, хотя не удалось (и слава богу!) встретиться с ним в отделении. Всё же, он внушал страх и своими габаритами, и мрачным взглядом. Но сейчас Красавчик думал не об этом. Его занимал вопрос — где, чёрт бы его побрал, он находит таких отпадных тёлок!? Хотя их так назвать даже язык не поворачивался… Хоть та, которая, якобы, его дочь, хоть эти две. Что первая его дочь, он не сильно поверил. Тогда, по крайней мере. Но, рассматривая сейчас его спутницу, склонялся к тому, что, пожалуй, да. Очень уж эти две были похожи.

Увидев, что компания поднялась и пошла на выход, быстро расплатился и, всё ещё стараясь оставаться в тени, пошёл следом. Зачем ему это было нужно, он понятия не имел. Вышел на улицу и увидел, что они стоят у мостовой и громила тычет в телефон. Явно же, вызывает такси. Подняв капюшон чёрной толстовки, пошёл, как бы, в другую сторону, но не выпуская их из вида. Своя машина стояла неподалёку. Хорошо, что услышал бас громилы:

— На Октябрьский.

Класс! Быстро нырнул в свою “Subaru”, завёл мотор и неспеша направился в ту же сторону. Теперь необязательно даже ехать за ними следом, чтобы мозолить глаза. Можно и затеряться в потоке других машин, которых сейчас значительно меньше, чем днём, и просто проехать другой дорогой. Что он и сделал.

=======================

*бикса — красивая девушка, женщина

*фуфел — лицо (жарг.)

Глава 24

Ночью на Рыбном острове (или Рыбачьем, кому как удобно) было невероятно красиво. Там и днём есть на что посмотреть, а сейчас, в свете огней, просто волшебно!

Они прошлись по набережной, под светом яркой луны и женщины не уставали восхищаться. Гринг всё это видел не по разу, а Горыныч как-то давно и буквально проездом. Вернее, пролётом. Поэтому тоже разделял их восхищение, но более сдержанно, одобрительно кивал и соглашался:

— Да… Неплохо, неплохо…

Они ходили, любовались водой в отблесках огней, красивейшими зданиями и, наконец, подошли к одному: на его фасаде висела табличка: ул. Октябрьская, д. 8 и сбоку, на углу — “Русский янтарь”.

— Нам сюда, — кивнул Гринг.

— Закрыто же уже… — прошептала Томка.

— Не переживай, нас никто не увидит, — подвигав губами, как бы разминая их, ответил мужчина.

— Разве что… — Виторус кивнул куда-то за спину.

Гринг хмыкнул:

— Тоже заметил?

— Ну… Он не умеет прятаться. От самого ресторана тащится.

— Ничего, пусть тащится. Вообще-то, он должен был сидеть в участке и ждать меня. Видимо, залог заплатили. Ну, хочет приключений, получит, однозначно. Заходим, — он подержал руки на двери, и она открылась. Компания зашла, озираясь по сторонам. Витрины сплошь были в янтаре.

— Янтарная комната! — восхитилась Тамара, — какая красота!

— Если что, это магазин, руками ничего трогать нельзя, тут же сигнализация сработает, — предупредил он девушку.

— Да я… Я в жизни ничего не брала чужого! — начала возмущаться девушка. Виторус ухватил её за талию:

— Не кричи, сторожа разбудишь. Это Гринг к тому, что руками трогать нельзя, только глазками, да и он не нам говорит, а тому, кто идёт за нами следом. Но услышал он или нет — неизвестно.

— Кого вы там увидели? — удивилась Анни.

— Сейчас проверим, — Гринг снова открыл какую-то дверь, и они вошли туда. — Считаем… раз… два… три!

Но в зале было тихо. По крайней мере, первые несколько минут.

— Ладно, считаем до десяти, — ухмыльнулся Гринг, — раз, два, три, четыре…

И тут за дверью завыла сигнализация, похожая больше на пожарную.

— Успеет смыться — его счастье, не успеет — снова сядет, но уже надолго.

— А нас тут не найдут? — опасливо прошептала Томка.

— Не бойся, они и дверь-то эту не видят.

— Фокусы, да?

Анни засмеялась.

— Маааагия! — вытаращил на невесту глаза Горыныч. Она засмеялась и чмокнула его в щёку.

— Всё шутишь, — ткнула ему длинным пальцем в бок и попала между рёбер.

— Уй… Садистка, я тебе попозже отомщу.

Раздался топот, крик:

— Стоять! Руки! — и растерянный голос:

— А нет тут никого.

— Ищите лучше. Да выключите эту сигнализацию!

Гринг с Горынычем переглянулись — куда делся парень? Допрашивали охранника, но он божился, что никого не видел.

— У тебя морда сонная, кого ты видеть мог, — грозно наехал на него, оперативник.

— Не спал! Как раз смотрел на экран! Вроде, тень промелькнула, но дверь никто не может открыть запросто так! Обязательно сработала бы сигнализация! И она сработала!

— Но не на двери, на витрине. Смотри, дурья башка, витрина вскрыта. Твою дверь вскрыли, как консервную банку! Сидоркин! Иди, монитор промониторь, посмотри, что там видно. Во дела творятся! Нет никого, а дверь открыта. Неужели сбежать успел? Картузов, посмотри отпечатки пальцев на витрине…

Записали всё, что мог рассказать охранник, проверили, что украдено и, пообещав назавтра прийти снова, наконец, выключили свет и закрыли магазин. Охранник ещё походил, уже с фонариком, побубнил чего-то там и ушёл. Наступила тишина. Гринг приложил палец к губам и рванул дверцу, за которой они спрятались, на себя. К ним кулем ввалился парень, заорав с перепугу и перепугав своими воплями Томку с Аннарэн. Если Анни просто отскочила, то Тома, ожидаемо, завизжала. Дверь захлопнулась и снова наступила тишина.

— Вставай, как там тебя, Красавчик, что ли? — Гринг поднял его, как пушинку, за шкирку и поставил на ноги. — Как же тебя не увидели?

— Сссам не пппонял, — заикаясь и тараща в потёмках глаза, заблеял Красавчик. — Я стоял у стенки, вот тут, — он тыкнул в то место, откуда вывалился. — Они ходили мимо и не видели меня! Что это? Что ззза фокусы?

— А, понятно, — кивнул Гринг, — прислонился вовремя, пока магия не закончилась. Вот тебя и прихватило ею.

— Какая, нафиг, магия? Вввы кто, ваще?

— Кто-кто… Ты лучше скажи, чего за нами попёрся?

— Интересно стало. Как ни увижу, всё у вас, майор, тёлки новые и красотки все… Ай!

— В следующий раз прилетит побольнее. Прям, фэйсом об тэйбл, как говорят в Англии, — строго сказал Гринг. — У меня нет ни одной тёлки — только жена и дочь. А вот эта красавица — невеста моего друга, Горын… тьфу на вас, Витора.

— Или апстену, — Тома тоже обиделась, — ишь какой… Тёлки… Ты, наверное, тёлок не видел. Ну да, откуда ж увидеть-то — колхозов давно нет.

— Ничего, Тамуся, можно же и устроить товарищу колхоз, — хохотнул Гринг.

— Но-но! Колхоз, как щас помню, дело добровольное!

— Ой, это только слова, охох! На самом деле, добровольно-принудительное. Читать надо, молодой человек, развиваться. Книжки когда в последний раз открывал? Всё от нелюбви к книгам, — вздохнула Аннарэн. — Моя очень любила читать. Поэтому не шлялась, где попало, а училась с Томочкой в институте. А вы, явно, по наклонной плоскости катитесь.

Красавчик засопел недовольно. Тут женщина, как в воду смотрела, читать он терпеть не мог. Хорошо, предок богат и влиятелен, всё купили, что надо. Но ни в институт, ни в колледж Вова не пошёл, вернее, не сдал пресловутое ЕГЭ. Теперь стоял и не знал, как выкрутиться из ситуации. Он с тоской посмотрел на то место, где была дверь. Куда она подевалась? Что за фокусники его поймали? Этот, дылда, он ведь в полиции работает, а полез, как гопник, ночью в магазин. Да… влип, Вова… Теперь в живых точно не оставят…

— Дяденьки, отпустите, а? Я больше не буду.

— Конечно, не будешь. Я тебя запомнил. Сейчас только пройдём к дракону и всё, отпустим.

— К ккакому ещё дракону?

— А ты не знаешь? Есть тут одно место силы, — майор подмигнул своим друзьям, — мы тут, если что, на экскурсии, — и он захохотал. Его смех оттолкнулся от стены и погас где-то у потолка. То есть, не покинул этого маленького помещения. — Всё, хватит прохлаждаться, вперёд, друзья! Дракон ждёт нас!

Они снова шли какими-то коридорами, переходами и, наконец, пришли… Помещение осветилось каким-то своим светом, потому что Вова видел, что ни одна лампочка не была включена. А горел именно дракон на стене…

Все смотрели на янтарного дракона с восхищением, а Вова с ужасом. Ему казалось, что дракон живой и сейчас повернёт голову к нему, посмотрит прямо в глаза и скажет:

— Что, Красавчик, допрыгался? Ухахаха!

Он попятился, но наткнулся на стену в виде майора.

— Чего ты испугался, глупенький? — женщина легко дотронулась до его плеча, — он не кусается. Правда же, Гринг?

Майор кивнул:

— Нет, конечно, не кусается, а вот силой делится со всеми, кто попросит.

Он первым подошёл и прислонился к дракону лбом и ладонями. Теперь и он тоже светился. Как он это делает? Точно, фокусник…

Майор вытащил какую-то штуковину, похожую на драгоценный камень, и отошёл в сторону. Потом подходили по очереди его друзья и тоже вставали так же и точно так же начинали светиться. Все, кроме девушки. Она не пошла к дракону, похихикала, но покачала головой:

— Вить, давай, я этот ритуал в следующий раз сделаю. Я не совсем понимаю, зачем это надо.

Виторус кивнул и поцеловал её:

— Конечно, это, как и колхоз, дело добровольное.

И тут все посмотрели на Вову. Как раз и майор подошёл к ним, держа кристалл в руке. Тот тоже светился, но не так ярко, просто лёгкой зеленоватой подсветкой.

— Ну, идёшь-нет? — пробасил он над его головой, — если нет, пошли уже в отделение тебя отведу, а то засиделись мы тут.

Красавчик никак не хотел в отделение. Его же только отпустили! Отец столько бабла отстегнул! Точно голову открутит… Он рванул к дракону.

— Я тоже хочу… силу эту… пусть даёт дракон ваш, вам дал же, вот, пусть и мне даст!

— Конечно, даст! Он не жадный! — майор подтолкнул Вову к дракону. И тут парень, во-первых, увидел, что дракон смотрит на него! А во-вторых, ухмыляется! Красавчик попятился, но, видимо, не судьба ему была смыться… Или, наоборот, Судьба вмешалась? Он споткнулся и полетел вперёд головой. Последнее, что он услышал, до того, как впечатался головой в дракона, как ахнула тёл… тётка эта, жена майора и, треснувшись в его хвост, куда-то полетел…

Переглянувшиеся друзья, фыркнули, а женщины уставились на них округлившимися глазами:

— И что? Куда его унесло? Грииинг! Ты же в курсе, надеюсь? — строго спросила Анни.

— Конечно, радость моя, — поцеловал он ей ручку, — я, пока дракон с вами силой делился, с отцом переговорил. Сообщил, кстати, что скоро приеду и сюрприз привезу, — он широко улыбнулся. — Ну и по поводу этого Красавчика сказал пару слов. Его там ждут.

Выйдя уже из помещения, неторопясь, прошли к отелю. Но и там задерживаться не стали — забрали вещи и порталом прибыли в дом к Анни. Напились чаю и разбрелись по комнатам спать, так как все устали и от массы впечатлений, и от бессонной ночи.

Часов в десять первой проснулась Тома и потащилась сначала в ванную, потом на кухню делать завтрак. А на запах шкворчащего сала, залитого яйцами, уже подтянулись заспанные и зевающие дракоши. Томка быстро настрогала бутеры с сыром и колбасой — кому что захочется, и поставила чайник. Наконец, все уселись и быстренько всё смели.

— Так, кофеем заполировали и вперёд! — бодро выдал Горыныч, — надо ехать домой, подсобрать вещи… — Подкупить новые! — безапелляционно заявила Томка. — Не можем же мы в старье приехать на свадьбу подруги?! — Гм, гм… — послышалось со всех сторон сразу.

— Ты собираешься говорить своей дезо’фан-киим* о вашей свадьбе? — Гринг в недоумении поднял брови. Горыныч обречённо вздохнул и только и успел, что заткнуть уши. Томка завизжала так, что у всех остальных их уши заложило.

— Аааа! Правда, что ли? Когда? Когда идём заявление подавать? Надо в тот, что поближе к дому. Да, да, Вить? Я тебя обожаю! — она кинулась ему на шею и зацеловала всего, куда достала. Горыныч только руками развёл и сграбастав свою будущую киим в охапку, поцеловал уже по-настоящему, а не этими щенячьими поцелуйчиками. Гринг с Анни хохотали долго ещё, потом Аннарэн махнула рукой и стала убирать со стола. Наконец, парочка оторвалась друг от друга и Горыныч выговорил своим друзьям:

— Ну и что вы наделали? Чуть не оглохли.

— Зато девушка теперь знает, что ты задумал, — засмеялась Анни, — нельзя же так долго скрывать такую счастливую весть от невесты.

— Да мы только-только помолвку обмыли, — засмеялся и Горыныч, — я тогда еле спасся. Ладно, так и быть — идём сегодня, примут или нет заявление, но хоть узнаем. Вы-то идёте с нами или в Калининграде подавать будете?

Они переглянулись и кивнули друг другу, но ответил, всё же, Гринг:

— С вами пойдём. Если все всё сделали, наелись и тэдэ, то поехали в город.

Собравшись, компания вышла на крыльцо. Весна разогналась вовсю и буквально через пару дней — лето. Пахло распустившимися сиренью, сливой и яблонями. — Эх, хорошо-то как! — потянулся Горыныч и все согласно закивали и поддакнули. День наметился шикарный. И тут из-за частокола донеслось!

— Ань! Привет! Скока гостей-то у тебя!

Горыныч так и застыл с поднятыми локтями на затылке, только голову повернул. Как и все остальные. Опять эта соседка… Аннарэн кивнула ей, приветливо улыбаясь:

— Да, вот, Томочка навестила со своим женихом. А …

— О, Томка, никак, замуж собралася? Наконец-то! А то девка совсем засиделася. А твоя-то как? Не собираится ишо?

— Моя уже вышла, — Анни пихнула Томку, чтобы молчала.

— Да??? А чёй-то молчали-т? Хотяб отметилися тут.

— Она за границу уехала. Там и вышла. Я к ней поеду, привет от тебя передам.

— От это хорошо! Передавай, да!

— Ну, мы уезжаем, Нина, некогда, извини.

— Ну, ехайте, ехайте… хорошего пути вам.

Друзья сели в Горынычеву машину и уехали. Соседка ещё долго провожала их взглядом.

— Жаниииих у ей… Вишь, какого оторвала-т… А про свою наврала, точно. Тока уехала и уже замуж вышла? Ну-ну… Слышь, Машка! — закричала она соседке через двор Анни, что полола с утра огород, — Ирки Голиковой Томка замуж собралася! Вот, приезжала Аньку звать на свадьбу! А они давеча ещё приехали… И только сейчас вышли. Интересно, а чё эт они делали-т сутки в доме?

Соседка встала, потёрла поясницу и ответила:

— За Тому рада, девочка всегда хорошая была. А ты… шла бы огород полоть-поливать, чем подглядывать за Анной. Тьфу… — Мария сплюнула и пошла за дом, подальше от глазастой Нинки. — Падууумаешь… — Нинка покрутила головой и вышла на улицу в поисках других ушей.

Заявление у них приняли. Виторус вёз всю компанию в торговый центр. Там можно было и выбрать что-то для торжества, и сходить в ресторан. Тома светилась прямо. Улыбка то и дело возникала у неё на губах, а глаза блестели, как лампочки.

— Платье и костюм теперь надо купить, — дёрнула Горыныча за рукав.

— Зачем тебе два наряда?

— Да нет, мне платье, тебе костюм.

— Да есть у меня!

— Какой? Тот, в котором ты на работу ходишь?

— Чем он тебе не нравится, — бормочет Горыныч, — я его только на совещания надеваю и по праздникам.

Аннарэн фыркает сначала, а потом откровенно смеётся:

— Гринг так же отреагировал на новый костюм.

— Не понимают они, надо же, чтобы под цвет платья было…

— Не знаю, не знаю… может, ты себе купишь под цвет моего костюма? — хмыкает Горыныч.

— Обязательно! Только сначала купим его тебе. Чур, я выбираю!

Салон машины огласился хохотом. Горыныч даже остановил машину:

— Всё, не могу, она меня сделала сегодня уже два раза! — он пару раз постукал сначала ладонями по рулю, потом даже лбом разок.

— С Томкой точно скучать не придётся.

— А то! — Виторус кинул на Томку смешливый взгляд, чуть склонив голову к плечу. Тома заулыбалась и прислонилась к нему.

— Ладно, поехали уже дальше.

Глава 25

В замке с утра тоже было шумно и весело. Все собирались в город.

Дети были взбудоражены известием о том, что поедут с леди Йеной, граф Петрус волновался, как всё пройдёт в храме, как искать родителей матери своей невесты, о встрече со своими родителями, которые обещали подъехать к кафе “пообщаться с внуками”. Ну, а Енка волновалась обо всём и всех сразу. Но старалась сдерживать свои порывы, всё же, пример должна она показывать или нет детям?

Ей принесли, наконец, те платья, в которых здесь ходят дамы и которые ей купили почти сразу. Ну может, через недели две её пребывания в замке. Их принесла Лизбет, та самая девушка-служанка, что встретилась Ене в первый день её попаданства. Она радовалась так, как будто сама должна была выйти из заточения. Носить было некуда, а примерять — она примеряла. Что не подошло сразу, то подгоняли замковые швеи, Мадеста и Чарфилда. Теперь можно было одевать любое, не боясь, что что-то будет мало или болтаться. Примчались дети. Они уже нарядились — у Мэя короткие штанишки до голенища сапог, белая рубаха с узким кружевом на манжетах и по вороту, чёрная жилетка и коричневая шляпа с короткими полями.

Сестрёнка была наряднее — красное длинное платье с золотистой вставкой и бантиками на груди, кружево и на рукавах перед воланами, и от плечиков до самого низа, скреплённое в поясе чем-то вроде круглой пряжки. Веер завершал образ.

Она хотела пойти с украшением на голове в виде ободка с камешками под цвет платья, но отец был непреклонен — только шляпку!

— Он сказал — “дома в чём хочешь ходи, а в обществе, будь добра, придерживайся правил”, - пожаловалась девочка.

— Раз папа сказал, значит, надо так и сделать.

— Вам, леди… мама, — Мэй засмеялся, — тоже надо будет всё одевать по этикету.

Ена подзависла. Мало того, что надо надеть длинное платье, так ещё и шляпку! Ой, а ещё ж веер. Он крепился к запястью и мог висеть просто так, пока не возникала в нём нужда. Она стала лихорадочно вспоминать фильмы, в которых дамы обмахивались веерами и вздохнула: конечно, будучи ещё девочкой, изображала из себя “светскую даму” или принцессу, но веером была чаще газета.

- “Ладно, надеюсь, не надо будет им махаться!” — подумала девушка и, выгнав Мэйнарда, с помощью Лизбет надела платье, которое лучше всего сидело на её фигуре, нацепила веер, но шляпки нигде не обнаружила.

— А где эта шердова шляпка?

— Внизу, леди, — засмеялась горничная, — там наденете.

— Э… Слушай, Лиз, а у неё есть вуаль?

— Да, есть, вы можете либо закрыть лицо, чтобы никто вас не узнал, либо с открытым лицом, чтобы все видели.

— Ну да, другого варианта нет, — пробухтела Ена. Подхватив подол в одну руку, другую протянув Лониэлле, она пошла на выход.

— Леди Йена! Причёску! — страшным голосом запричитала Лиз. — Вы забыли!

— Блин… А есть чем подкрутить, заколоть?

— Сейчас кликну! — девушка метнулась за дверь, чуть не сшибив графа, который как раз протянул руку, чтобы открыть дверь.

— Ой! Простите, милорд! Я не видела! Я не хотела!

— Ну, как бы ты увидела за дверью, — он потёр ушибленное плечо и махнул рукой, — беги уж, куда бежала. — Леди Йена, вы готовы? О, вы обворожительны! Но чего-то не хватает… — он, сделав беглый осмотр, остался доволен, но прищурил один глаз, видимо, соображая, чего именно не хватает.

— Ах, милорд, видимо, шляпки, — сделала книксен Ена.

Мэйнард с любопытством заглянул в дверь:

— Здорово! Вы такая красивая!

— Мне сейчас ещё будут делать причёску. Может, надену шляпку и не надо ничего делать?

— Э… дорогая… А вдруг нас в гости позовут?

— А, вон чего… Я такой вариант не рассматривала. Ладно, пусть тогда делают. А шляпка хоть подойдёт к платью по цвету, фасону?

— Я сейчас принесу! — крикнул Мэй и умчался.

— Лониэлла, не хочешь помочь брату? — интересуется граф, подняв одну бровь. Девочка посмотрела на Ену, на отца, кивнула, хихикнув, и быстро умчалась за братом.

— Йена… Я в восторге! Тебе так идёт такое платье… длинное! Ты — просто герцогиня в нём!

— Баронесса, к вашим услугам, — засмеялась девушка,

— Скоро мы это исправим… графиня Льёнанес. Звучит?

— Кончено, Я уже знаю, что это значит, поэтому очень довольна!

— Да? Дети перевели?

— Нет, ты сам сказал, — она засмеялась, — забыл?

— Я с тобой всё на свете забываю…

Он притянул её к себе и поцеловал, но только и успел, что прижаться к её губам. В двери постучались:

— Леди… К вам можно?

— О, это мои парикмахеры пришли!

— Удаляюсь, — он поцеловал её пальчики и ушёл.

Зашли сразу три женщины — одна молоденькая и две уже в возрасте, лет сорока на вид. Эти были опытные и работали с волосами решительно, но осторожно, а девушка, лет шестнадцати, ещё пугалась всего, стеснялась, и была только помощницей — подай, принеси, подержи. Сначала волосы долго расчёсывали, смазывали, разделяя на пряди и удивляясь их оттенку:

— Первый раз вижу такие волосы! — сказала негромко одна, та, что расчёсывала. Вторая, наносившая то ли мазь, то ли мастику, поддакнула:

— Необычные, серые.

— Пепельные, — не выдержала Енка. — Этот оттенок называется пепельным.

Они переглянулись, но дальше развивать тему не стали. В результате их трудов, волосы были уложены наверх, подзакручены, подколоты заколками с камнями под цвет наряда и ещё предполагалась шляпка, которую почему-то очень долго нёс Мэй. Но так и не принёс. Видимо надевать надо будет, всё же, внизу.

— Всё, леди, готово, — сказала одна из них, видимо, старшая, и все три отошли от неё на почтительное расстояние, склонив чуть ниже головы и сложив ручки на животе. Ена встала и подошла к зеркалу. Ну, что… Волосы “сидели” на голове, как влитые. Она даже подумала, что их мастика, скорее, напоминала лак для волос, типа “Шварцкопф” или “Прелесть”, чем какую-то притирку. Поблагодарив мастериц парикмахерского дела, она достала косметичку, и, присев у зеркала, стала наносить макияж, попутно косясь на женщин, которые всё ещё стояли позади неё. “Сделав” два глаза, обернулась в недоумении:

— Вы ещё не закончили? Девушки, вы не стесняйтесь, говорите, я, может, что-то делаю не то?

— Вы… сами наносите на лицо крема, помаду… Мы могли бы помочь в этом.

Она закусила губу. Развернулась к ним полностью.

— Я умею это делать сама и неплохо. Другое дело — позволительно ли делать так, как я это делаю. Хорошо, доверюсь вам, а там посмотрим.

Они тут же приступили к работе, попутно интересуясь её косметикой:

— А это что? А это для чего?

Ресницы они, оказывается, не красили, только стрелки рисовали, а в ходу были накладные ресницы. И теперь с любопытством рассматривали её две туши — чёрную и синюю. Несколько раз вытаскивали кисточки, вертели, нюхали, примерялись к своим ресницам и хихикали. Закончили наводить ей красоту и, наконец, попрощались.

Уф… Как, всё же, сложно контактировать с другими людьми в этом мире, не своими, замковыми. Со своими уже так сдружились, что и не обращала внимания, что сказала или сделала не так. “Надо брать уроки. У кого только? Петрус по женским делам навряд ли поможет. Может, Лиз?”

Дверь открылась и Петрус собственной персоной появился в проёме.

— Леди? Вы готовы?

— Да, милорд, — так же чопорно ответила она, слегка присев, и оба засмеялись. — Я бы уже давно была готова, если бы не эти вдруг возникшие женские штучки. — Ну, раз всё закончили… — он вновь придирчиво осмотрел её со всех сторон, от причёски до её шпилек на ногах и покачал-таки головой, — баронесса, вы снова на своих палочках. Смотрите, долго будем ходить, устанете ведь.

— Ну, как только устану, попрошусь на ручки, — фыркнула она.

— А… вот вы стратег, — он притянул её к себе и поцеловал.

— Петрус, ты съел мою помаду, — выдохнула она, когда он оторвался от её губ. — Ну, намажешь же снова? Очень красивая, тебе идёт необыкновенно!

— Угу… пусти к зеркалу, а то так намажу, буду на клоуна похожа.

Но он не спешил отпускать:

— Кто такой клоун? — пожевал её ухо, отчего Ена захихикала и поёжилась.

— Это такой разукрашенный и разодетый в яркие одежды мужчина-артист вооот с таким красным носом! — она сделала кулак и показала ему, приставив его к носу. — Развлекает публику шутками, фокусами.

— А, понял! Это пеллет* по-нашему, они на ярмарках часто бывают. Ну и на праздниках. Может, сегодня в парке увидим.

Дверь с треском распахнулась:

— Пап, мам! Нам давно пора ехать! Уже и карета стоит у ворот!

Они подпрыгнули оба от неожиданности и Енка от испуга прикусила кончик языка. Быстро юркнув из объятий к зеркалу, мазнула почти не глядя по губам помадой и, сунув её в клатч к остальной косметике, помчалась к детям:

— Как вы меня напугали! Ну, снусмумрики, я вам отомщу! Сказки ни за что ни одной не расскажу!

— НЕЕЕТ! Только не это! Можно мне не покупать сладкого? Я согласен!

— А я, а я… Я буду слушаться…

— Ха, как будто ты и так не слушаешься.

— Да, я могу… А так не буду.

Они уже неслись по коридору вниз, а Петрус шёл следом, улыбался и слушал их перепалку.

Внизу все выстроились перед входом. Всё же, леди Йена первый раз отправлялась на прогулку. Как только Ена оказалась в холле, сразу увидела своеобразную вешалку с плечиками и “головой” в виде кругляша, с водружённой на нём шляпкой. Это было самое настоящее чудо в перьях. Она замерла, вытаращив глаза, а все вокруг замерли, глядя то на неё, то на это чудо и ждали. У близняшек глазки были хитрые-хитрые, а граф смотрел на неё с лукавой улыбкой.

Ена отмерла и задала, наконец, интересующий её вопрос.

— Что это? — она грозно посмотрела на деток, которые пытались сохранять на своих физиономиях серьёзное выражение, но получалось не очень. Подошла, сняла, напялила и повернулась к ним:

— Что? Можно ехать? — все начали кто хихикать, кто смеяться, а Петрус подошёл, снял и повесил обратно. Потом хлопнул в ладоши и крикнул:

— Шляпку леди!

— Вот не могут без выкрутасов, — вздохнула Ена, а дети уже выдёргивали перья из злополучной шляпки и засовывали в карман к Мэю.

— Фу, Бизон, вытащи это, мы не в поход идём, а на прогулку едем! Отдай Треику, он спрячет до лучших времён. Треик, спрячь так, чтобы потом вспомнил, куда ты их засунул.

Сэр Бэрримор торжественно внёс огромную коробку и подошёл к Ене:

— Леди…

— Э… Милорд… — она переадресовала “вскрытие” коробки графу. Он не менее торжественно открыл и вытащил другую шляпку, с большущими полями.

Она закусила губу. Конечно, эффектно, но…

— Вам не кажется, что я буду сшибать полями этой шляпки всех прохожих, что будут ко мне слишком близко подходить или просто проходить мимо?

— А нечего им подходить к вам, миледи, близко, — отрезал граф.

— А… Если только с этой точки зрения, — кивнула, пребывая всё ещё в раздумьях, Ена. — Я просила с вуалью. Ну, хорошо, вот с той, с перьями, снимите и к этой пришпан… ой, приделайте.

Вуаль прикрепили и она, наконец, была готова к выходу.

— Ну, что, поехали? Ой, я так волнуюсь… Первый выход в свет, так сказать. Ого! Уже одиннадцать! Встали же ни свет, ни заря специально, чтобы пораньше выйти! Дети! Быстро в карету!

Близнецы подхватили её за руки и потащили на выход. Петрус

вздохнул и пошёл следом — опять они её отобрали. Но у ступенек в карету он помог сначала им, подхватив под мышки и впихнув внутрь, и ей, галантно подав руку. Устроившись, он крикнул кучеру:

— Кусскит, трогай! — и путешествие в новый мир для Ены началось! Или просто продолжилось?

Ена сняла шляпу в карете и теперь сидела у окна, отжав одно у детей. Хотя Элька всё равно устроилась у неё на коленях и безбожно мяла подол платья. Мэй устроился у другого, но не смотрел в него, всё было знакомо и объезженно не раз. Он, как отец, откинулся на спинку диванчика и просто смотрел в противоположную стенку. Губы растянулись в счастливую улыбку, а глаза мечтательно блестели под пушистыми ресницами. Граф посматривал то на него, то на своих девчонок и тоже улыбался. Они с сыном и так были похожи, но сейчас это видно было особенно. Ну, если бы был сторонний наблюдатель. Ена обернулась к нему:

— Петрус, а почему деревья у вас так далеко от дороги?

Он очнулся и повернул к ней голову. Девушка слегка растрепалась, но это придавало ей особое очарование — слегка вьющиеся волосы, раскрасневшиеся щёки, блестевшие радостью и ожиданием чуда глаза…

-”Я постараюсь не разочаровать её ни в чём, чтобы ни на секунду не пожалела, что вышла за меня… когда выйдет, наконец”, - подумал он и переспросил:

— Что, Мансикка?

— Ну, у нас обычно деревья вдоль дороги сажают на расстоянии не более метра-двух от неё, а здесь — вон как далеко.

— О, это история давняя и стрррашная! Всё, как ты любишь -

страшилки на ночь, — сначала вытаращил глаза, а потом засмеялся

граф.

— А что, мы уже приехали?

Дети захихикали: — Нет, нам ещё час ехать!

— Может, расскажешь тогда сейчас? Мы можем сымитировать ночь — занавесим окошки шторками, — поддразнила его Енка, высунув кончик острого язычка и пошевелив им над губой.

— О, нет! Я так не смогу! Ночь есть ночь, так что рассказ откладывается на соответствующее время суток! Но, если в двух словах, то были набеги разных суггов, разбойников и орков…

— Что? У вас тут есть орки???

— Были, — покаянно признался граф.

— Блин… Фэнтези по полной программе… — проворчала Енка. — Не ожидала. Думала, вы тут одни. А эльфы есть?

— А это кто?

— Ну, с ушами такими длинными, красивые, с зелёными или голубыми глазами…

— Ещё мне этих тут не хватало! Никаких алвов! Посмотри на меня…

Девушка развернулась к Петрусу всем корпусом и вытаращила на него глаза. Он рассмеялся:

— Ну, не так, с любовью смотреть надо. Я же самый красивый, согласись!

Она скептически подняла бровь:

— Неа, не угадал!

— Нет? А кто? Неужели…

— Я, конечно, — она фыркнула и засмеялась, — но только после детей! Дети — цветы жизни, наше продолжение, поэтому сначала они, потом… как уже призналась, я, разумеется, а потом уже и вы, милорд. А вы что себе возомнили?

Он откинулся на спинку диванчика и расхохотался:

— Йена, ты самая невозможная женщина во всём мире!

— Уф, — пробормотал Мэйнард, — я уж испугался, что вы поссоритесь…

— Не дождётесь, — засмеялась Ена.

Пока болтали и смеялись, колёса кареты загрохотали по мостовой.

— О, приехали. Куда нас привезут?

— Я велел к главному храму Эрг’Ра ехать, надо это решить в первую очередь. Но вы погуляйте, я один схожу. Там парк неплохой неподалёку.

— Тогда нас можно высадить в парке, а вы — к храму.

— Можно и так, — кивнул граф. — Кусскит! Давай к парку, леди с детьми там выйдут. А мы дальше, к храму.

Ена надела шляпу, расправила вуаль так, чтобы скрыть лицо хотя бы до середины, и выпрямилась в ожидании.

— Деньги! — вдруг вскрикнула она так, что все подпрыгнули, — нам нужны деньги в парке! Давайте раскошеливайтесь, граф!

Он покачал головой:

— Конечно, я не оставлю вас без денег, — и полез в кошель на поясе. Вытащив несколько купюр, отдал Ене и денюжки перекочевали в её клатч. Она похлопала по его боку и с довольным видом сказала:

— Ну, теперь можно и погулять!

Карета остановилась и граф выскочил первым, по очереди помогая выйти Ене и детям. И тут же обратился к ним с прочувствованной речью:

— Мэйнард, Лониэлла, ведите себя хорошо, от леди Йены никуда, ни на шаг! Глаз с неё не спускайте!

— Папа, ну мы же играть будем…

— А вдруг кто-то захочет её похитить? То-то же, — увидев их округлившиеся глаза, с довольным видом заскочил обратно в карету и крикнул:

— Трогай, Кусскит!

Дети и леди Йена помахали карете руками и пошли в парк, у ворот которого их высадили. Сказать, что она была разочарована — ничего не сказать. Для детей не было сделано ровным счётом ничего, только лужайка, где можно побегать, помахать сачком или на палочке поскакать, изображая из неё коняшку, а себя на ней всадником.

— А где карусели или ещё чего-то там? Качели какие-нибудь, например? — скривилась она. — Если будете бегать, то далеко не убегайте.

— Леди Йена, у нас такое бывает в ярмарочные дни. Скоро будет, а пока мы можем сходить в Южный Дворик, там продают сладости для детей, — успокоил её Мэйнард.

— Ну… пошли туда. Где этот ваш дворик…

— На юге, — засмеялся мальчишка.

— Ах, так? Издеваться? — прищурилась леди, — ну, заяц, погоди! Допрыг… — тут её дёрнули изо всей силы за руку… — аешься… Эй, господин хороший, какого лешего…

— Ты же наша, да, — зашептал ей в самое ухо парень. — Ну, точно, наша. Я тут с ночи, никак не пойму, как я тут оказался… Упал, стукнулся головой в нарисованного янтарём дракона и всё… я тут! Майор, гад, встречу, убью!

Она хихикнула:

— Упал, очнулся, гипс… Ты кто вообще? Откуда тут взялся?

— Из Калининграда. Ты же тоже оттуда? — с надеждой воззрился на неё парень.

— Ну… как бы да, оттуда. У меня там отец в полиции работает.

— Не майор ли, случайно?

— А как фамилия?

— Если бы я знал… Его называли как-то странно. В ресторане по-одному, а потом как-то по-другому. Гр… на гэ, в общем.

— Гринг?

— ДА! — завопил он и тут же был пойман за шкирку:

— Кто тут моего сына вспоминает нелестным словом? Куда сбежал, малец? Тебя определили на исправительные работы, а ты в бега ударился. Нехорошо!

Парень повис над землёй, болтая ногами в воздухе и крутя головой. Ена тут же подозвала к нему детей:

— Вот, смотрите, дети, что бывает с теми, кто не слушается в детстве маму с папой. Исправительные работы! Ужас! — и ткнула в него своим маникюром, — я тебя узнала. Ты из той компании, что напала на меня в ресторане! А папочка отправил кое кого из вас за решётку!

Мэйнард тут же подскочил к нему и пнул ногой.

— Лорд Бизон! Что вы себе позволяете! Где ваша выдержка! Всё, мороженки вам не видать.

— Леди… — мужчина, что держал за шиворот Красавчика Вову, а это оказался, конечно, он, был огромен и суров, но, обратившись к ней, нагнулся, тем самым почти усадив Вову на траву. Люсьена задрала голову:

— Я вас внимательно слушаю.

— Из всего, что вы тут сказали, я услышал одно, что вы знакомы с моим сыном, бароном Грингом Вуоретт Персиналем. Это так или я ослышался?

Енка застыла истуканом. Барона Персиналя? Конечно, она с гим знакома, поскольку мама сказала, что он её отец. Неужели вот эта гора — её дедуля? Да он ещё больше папули!

— Что? Гринг — ваш сын?

— Что? Вы… его дочь???

Упс… кажется, она сказала про отца вслух… Тут открыл рот подвешенный “буратино” и изрёк:

— Да, точно, он нам говорил тогда, что это его дочь. Я вспомнил!

И тут же был брошен на траву, отбив при этом заднее место. В который раз…

— Так это об этом сюрпризе он нам говорил с матерью? Девочка моя! Иди ко мне, я тебя обниму! — раскрыл свои огромные ладони дедушка. Ена попятилась от него, боясь быть раздавленной его лапищами.

— А вот давайте без обнимашек. А то сейчас примчится сюда граф и отвертит мне голову, а вас вызовет на дуэль! — она отскочила на пару шагов.

— Кто такой граф? — поднял кустистые брови дед Персиналь. Она обернулась на близнецов и увидела такую картину: Мэй стоял одной ногой на груди поверженного Красавчика, а малышка пыталась обмотать его руки своим пояском от платья.

— Хахах! Ну на минутку отвернуться нельзя! Что творят! Фу, дети, это кака! Бросьте его!

— Леди Йена, он вас обидел там, у вас дома! Отдайте его нам! Мы снимем с него скальп! — сурово заявил мальчишка. Вова дёрнулся с перепугу и, перевернувшись со спины на живот, быстро стал “грести” руками и ногами, пытаясь уползти от “ненормального” семейства подальше. Дед махнул рукой и “обездвижил” пленника.

— Итак, леди… Йена? Я правильно услышал? Расскажите мне поподробнее, кто ваша мама, каких драконов будет?

— Мама? Драконов? — наверное, первый раз в жизни она растерялась. Мама и драконы? Что у неё с ними может быть общего? Разве что — папа… Девушка посмотрела по сторонам и, наконец, ответила:

— Даже не знаю, что вам ответить. Я как-то не уверена в том, кто вы такой. Вижу в первый раз и вот так, с бухты-барахты, верить вам, что вы мой дедушка, как-то не настроена.

Вова вставил свои три копейки:

— Твой папаша кинул меня на картину с драконом, и я вылетел в камине вот у него.

— Угу, поняла… А с какой целью закинул?

— Нууу… Мне грозила отсидка за грабёж, который я не совершал, — и тут же завопил, — это всё он! Он спровоцировал! Он взломал замок в магазине с янтарём и проник туда целой кодлой! А я… — упавшим голосом, — попёрся за ними, из любопытства.

— А кто в этой… кодле был? — интересуется Енка.

— Кто… жена его и ещё двое. Мужика не знаю, как зовут, не помню, а тёл… девушка с ним — Тома, Тамуся. Они так её называли.

Люсьена аж подпрыгнула:

— Божечки, какие хорошие новости! Мама! Горыныч с Томкой! Счастье-то какое! Я б тебя поцеловала, но у меня жених ревнивый, — засмеялась и оглянулась по сторонам, посмотреть, нет ли его поблизости. Петруса не увидела, но увидела целую толпу гуляющих, которые уже совсем не гуляли, а стояли вокруг них, правда, не сильно близко, но всё же, достаточно, чтобы услышать всё, о чём они тут говорили.

— Думаю, нам надо отсюда уходить и как можно быстрее.

Дед, или кто он там был, покачал головой, крякнув так громко, что вспугнул не только птиц, но и всех прогуливающихся и подслушивающих.

— Мы немедленно едем ко мне домой!

— Нет, конечно, ещё чего, — фыркнула Ена, — мы ждём отца этих детей! Он же с

ума сойдёт, если нас не найдёт!

— Тогда разрешите вашу ручку, леди, мы просто прогуляемся до его прихода, — положил её ладошку себе на сгиб руки и неспеша повёл по аллее. — А, кстати, где он? Чем так занят, что бросил такую красавицу одну?

— Не одну, милорд! Я с ней! Я её защитник! — выпятил грудь Мэйнард, насупившись.

— О, да, я подзабыл… Леди Йена, кем приходятся вам эти замечательные ребятишки?

— Я их гувернантка, пока… Но в планах стать матерью. Если они не возражают, конечно…

— Папа пошёл в храм Эрг’Ра договориться о свадьбе! — тут же выдала “тайну” Лониэлла.

— О! Я только-только приобрёл внучку и уже теряю её! Может, в кахвиллу*?

— Милорд, нам обещан был “Зелёный Дракончик”, - заявил Мэй безапеляционно.

— Да? Тогда ведите нас, лорд… Бизон, кажется, в ластен тало! Вперёд!

— Ой, а как же этот, ваш подопечный? — с любопытством спросила Ена, кивнув на Вову.

— А, сам дойдёт, — отмахнулся барон-старший. — У нас привязка, далеко не убежит всё равно. Вставай, “Кхекк”, пошли, в “Дракончике” посидим с детьми… учись у них, как надо быть рыцарем у дамы, — и он подмигнул им, — угощу вас лимонадом. Вы не возражаете?

— Урра! — близняшки помчались вперёд. Они не возражали.

…Граф Петрус доехал до храма довольно быстро. И, как оказалось, его там ждали. Не удивительно… Тут служили богам те ещё храмовники и жрецы! И Видящие, и Знающие, и Помнящие. Так что у входа в величественный храм стоял Алун, один из жрецов-послушников. Он с лёгким поклоном приветствовал графа и тот так же поклонился ему. Затем, повернулся и первым вошёл в храм, как бы показывая его светлости, куда идти. Ну да, видимо, уже знали, что он не просто так тут появился. Шли какими-то лабиринтами, из чего граф Петрус понял, что принимать будут не в самом храме, а во внутреннем дворике. Так и есть. Он тут был, когда разводился с первой супругой. Теперь он хочет жениться. Всё правильно. Проверка на совместимость. Первый раз он был влюблён по уши и не видел изъянов, как и она, видимо. Тогда хватило одной чаши на свадьбе, куда опускали руки. Брак бы не благословили, если бы вода забурлила до кипятка. Всё было чинно и благородно, тихо и спокойно. Сердце сжалось. Что-то сейчас скажет Лот’Сонак Дэймар…

Наконец, его вывели туда, куда он и предполагал — во внутренний дворик. Здесь были только стол и скамейка, крыша, как таковая, отсутствовала, но купол от дождя и прослушивания её с лихвой заменял. По стенам ползли вверх ветви ползучего цветка тунбердии, цветущего раз в году и всего одну неделю.

— Я ждал тебя. Присаживайся, — Дэймар кивнул на скамью у стола, на котором дымились напитки в двух кубках.

— Я хотел раньше, но обстоятельства задержали, — пробормотал граф после того, как приложился лбом к ладони Жреца.

— Всё идёт так, как надо. Не переживай. О твоей просьбе знаю. Помнишь ли о проклятии или надо тебе напомнить?

— Ну, в общих чертах все её знают.

— Говори тогда, зачем пришёл. Я послушаю, — Дэймар откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Петрус кивнул и облизал пересохшие враз губы. Рассказать — значит, сдать с потрохами невесту, что она “оттуда”. Хотя, если так разобраться, без храмового дозволения навряд ли они “туда”, в тот мир, попали. из кубка, вздохнул и рассказал всё и обо всех. Жрец ни разу не перебил, слушал и создавалось впечатление, что он просто спит. Но стоило графу замолчать, как он тут же открыл глаза.

— Сколько свадеб, ты говоришь?

— Три…

— Три свадьбы, значит, должно быть на церемонии три дракона и три драконицы. Одна, как я понимаю, к этой категории не относится.

Петрус обомлел. Да, ведь у брата невеста уж точно не относится к драконам. Он с отчаянием смотрел на старца и мысли лихорадочно носились в голове:

- “Что делать? Что делать?”

— Теперь вспомни пророчество. Или напомнить?

— Думаю, какие-то детали надо напомнить, — выдавил из себя граф.

— Хорошо. Напомню. Итак…

…В стародавние времена драконы все летали. И несколько миров были соединены вместе, и эльфы, и люди, и орки…да, да, дружок, не хмурься, все эти рас были дружны. Но как-то раз один дракон опозорил и себя, и всех драконов, силой взяв одну из эльфийской расы и, так и не женившись даже на ней, отправил обратно родителям. Девушка не доехала до дома. Она исчезла и сколько её не искали, не нашли. Дракон был наказан. Его заковали в цепи и посадили в подземелье, а весь его род был продан в рабство её родителям. Они были первыми бескрылыми, так как были лишены их в наказание за проступок их сородича. Эти драконы недолго прослужили эльфам. Им противно и горько было на них смотреть. Не желая убивать, эльфы продали их дальше, оркам. А те сразу решили, что теперь они на коне, с такой-то силищей! Оборачиваться драконы всё ещё могли, но не летать. Но их силы, как драконов, хватало более чем для того, чтобы разогнать всех противников. Так драконы стали разменной “монетой” в преступлениях.

Орки отправились на войну не куда бы то ни было, а к самим драконам. Впереди шли пленённые, в магических ошейниках послушания, вытаптывали и жгли деревни, а орки грабили и убивали. Поскольку впереди шли свои, драконы некоторое время отступали, жалели их, так как чувствовали свою вину. Но тут вмешались боги. Такое они стерпеть не могли. Орков вымели в одночасье на свою территорию и выставили щиты между всеми расами. Боги были разгневаны на них за то, что сами не решили вопрос, а переложили на других и в результате погибло очень много магических.

И вынесли вердикт:

До тех пор, пока не соберутся под сводами храма три пары из тех, кто был изгнан, и в одной паре будет кто-то из другой расы, но количество драконов останется равно шести, тогда проклятье будет снято. Когда такое событие случится, то в ознаменование этого над храмом взлетит золотой дракон.

— Как ты помнишь, с тех пор все стараются свои свадьбы отмечать по три пары сразу. Но так и не попали под пророчество. У вас много сходится и есть надежда, что именно вы снимете проклятье с драконов. Так что — свадьбам быть. Так и передай брату, графу Виторусу Горянович Лохикармэ-Силмэ и его другу барону Грингу Вуоретт-Свар Персиналю. Как раз через шесть дней будет большой праздник — открытие весенней Ярмарки, подготовка к лету. Какие одежды нужны будут, я передам с Алуном.

Граф Льёнанес-Сильмэ вышел потрясённый. Сказанное Жрецом не укладывалось в голове. Понимал, что говорить об этом нельзя никому, кроме Виторуса и Гринга. И пусть поторопятся, что такое пять дней для девушек! Ничего, пустое место, однозначно.

Но в душе осталось что-то то ли недосказанное, то ли недослушанное. Что стало с тем драконом, который оказался в цепях, в темнице? И почему он вообще на это пошёл, на такое преступление? И, опять же, куда делась несчастная дева-эльфийка?

Он в задумчивости сел в карету и велел ехать в парк. Доехав и всё так же ещё будучи в задумчивости, Петрус обошёл все известные места для детей, но своих там не нашёл. Отбросив рассеянность в сторону, обошёл второй раз, заглядывая уже и в другие места, которые для детей не совсем предназначены. Но и там их не было. Не зная, что делать — злиться или волноваться, неожиданно наткнулся на прогуливающуюся леди Эрлинду Хейна-Сирре, владелицу бюро по найму персонала для знатных особ, под ручку с какой-то ещё леди, ему незнакомой.

— Моё почтение, доброго дня, леди, — кивнул он обеим леди, приподняв шляпу.

— О, граф! Так приятно видеть вас в добром здравии, — замахала кокетливо огромным веером леди Эрлинда. — А почему вы один? Наверное, отдохнуть решили от своих деток, — она хихикнула. — Говорят, ваша новая гувернантка нашла-таки к ним ключик.

Он кивнул вежливо:

— Да, вы правы, с её приходом в замке стало намного интересней жить.

— Она красавица! — вдруг воскликнула женщина, а вторая дёрнула её за веер.

— Ну, а что? Это же правда, — недовольно отмахнулась от приятельницы и её намёков леди, — раз граф отпускает их с этой девушкой, значит, доверяет ей полностью, — и повернулась к графу, — если вы решили к ним присоединиться, то они пошли в ластен тало с двумя лордами. Одного я знаю, а второй неизвестен… странноватый немного, как не от мира сего!

— Вы их видели? Где, в “Дракончике”?

— Да, они…

— Благодарю, миледи, вы меня выручили! Всего хорошего! — он снова приподнял шляпу и рванул через кусты в сторону искомого заведения.

— Вам не кажется, леди Эрлинда, что вы слишком болтливы? — недовольно изогнула бровь попутчица, — пусть бы с нами ещё постоял, поговорил. Когда ещё с графом, холостяком, между прочим, можно было бы поговорить! У меня дочь не замужем.

— Навряд ли граф Льёнанес посмотрит на кого-то, — покачала головой леди Эрлинда. — Раз уж за столько лет не смог забыть свою первую жену, которая оказалась настолько ветренной, что бросила двоих детей на него, то, что говорить о вашей дочери, — с явным намёком пустила “шпильку” дама. И тут же предложила:

— А не прогуляться ли нам до этого ластен тало? Выпьем по стаканчику лимонада!

Приятельница тут же простила её выпад в сторону дочери и кивнула. Глаза у обеих заблестели в азартном предвкушении.

Они прошли под вывеской ластен тало и оказались внутри.

Дед Вуоретт Персиналь в окружении детей и леди шумно возник на пороге “Дракончика", сразу, с порога крикнув:

— Столик нам, да побольше!

Навстречу к ним поспешил хозяин заведения, господин Корнэклиф, с широкой улыбкой:

— Милорд! Какими судьбами? Вот уж не думал, что когда-то увижу вас здесь!

— Привет, Ол, дружище! Вот, встретил… — и тут же получил тычок острым пальцем в ребро, — …знакомую леди, да… с детками. Решил угостить лимонадом.

— А этот молодой лорд тоже с вами? — Ол Корнэклиф кивнул на озирающегося по сторонам Вову.

— Да, это мой новый работник, из провинции. Вот, таскаю за собой, показываю, что здесь и как.

“Работник” фыркнул и, насупившись, засунул руки в карманы.

— Присаживайтесь! Вот прекрасный столик для вашей компании, — господин Корнеклиф показал столик у окна и повёл их туда сам.

Дети рванули первыми и уселись у окна с двух сторон стола, Ена со стороны Мэйнарда, как самого озорного, старый Персиналь с ней рядом, а Красавчику Вове ничего не оставалось, как сесть с краю, со стороны Лониэллы. Заведение, на критичный взгляд Люсьены, было выдержано в старинном духе — всё из дерева — стены, столы, скамьи и стулья. Даже квадратная люстра была деревянной.

Дед тут же сделал заказ и для детей, и для внучки, и себя не забыл. Красавчик сидел, как на иголках, и грыз свой любимый мизинец. Они с утра мотаются по городу и ели только в имении барона на завтраке. А это было очень и очень давно.

Сначала принесли детям. Потом леди. Следом деду. И Вова остался с носом. Стол ломился от еды, но перед ним стоял только бокал с водой. Так паршиво он чувствовал себя даже не тогда, когда его арестовали и засунули в кутузку, а когда отец пришёл выкупать, собственной персоной встретив на выходе. Он никогда бы не поверил, что отец так может — когда приехали домой, отлупил его, как паршивого щенка, ремнём. И предупредил:

— Пикнешь хоть раз во время порки, отправлю обратно.

А мама, хоть и плакала, но не заступилась. И теперь было похоже именно на то, как будто его снова выпороли. Он сидел, вертел в руках бокал и вдруг почувствовал, что его кто-то тянет за рукав:

— Милорд…

Он глянул исподлобья и увидел, что девчонка протягивает ему своё пирожное:

— Угощайтесь. Наверное, наши были последними и вам не досталось.

Вова тут же замотал отрицательно головой:

— Спасибо… эээ… леди…

— Леди Лониэлла, — тут же представилась девочка.

— Да, леди… Лони…элла. Я не ем сладкое. Так что, ешьте сами, — буркнул в ответ и отвернулся. И увидел, как несут ещё поднос. Для него. Он густо покраснел, а барон насмешливо глянул на парня.

Горка мяса, салат, что-то в виде гарнира, но что именно, он ещё не понял. И пирожное. Красавчик быстро осмотрел тарелки “девочек” — у обеих они есть? У майоровой дочки не было, и он тут же предложил ей:

— Леди, у вас нет пирожного, а я не ем сладкое. Может, возьмёте?

— Мне нельзя, — фыркнула Люсьена, — кушай. Тебе глюкоза точно не помешает… для мозгов.

Милорд зарокотал, как бульдозер на холостом ходу, при этом сотрясая стол.

— Вся в Мелисанту! — и повернулся к Люсьене, — Мелисанта — твоя бабушка.

— Ааа… Понятно, — девушка, чтобы не развивать эту тему, стала разглядывать детей и как они едят. Потом вспомнила, о чём планировала поговорить, и снова повернулась к нему.

— Милорд… Вам не знакомо такое имя — Туалли Мансикк?

— Как не знакомо. Не скажу, что мы близкие друзья — они живут в горах. Говорят, что бросили здесь когда-то всё движимое и недвижимое и уехали в старый дом, принадлежавший ещё его прадеду. А что?

— А что вы о них знаете ещё?

Барон нахмурил брови и задумался.

— Что я знаю… Была тут история, связанная не только с ними, многих коснулось Пожар в одном особняке, на окраине города, лишил жизни тогда многих, давно уже, правда. В том числе и их дочь. Некрасивая история была… — он покосился на детей, слушавших их с разинутыми ртами, и замолчал, — гм… Тогда и отец твой попал под раздачу, его сослали куда-то. Но он сказал, что вот-вот вернётся с сюрпризом…

— Что? Вернётся? — Вова очнулся и чуть не опрокинул стул, на котором сидел.

— Да, конечно. Сам король помилование написал. А чего ты так разволновался, кхекк*?

— Ничего, — буркнул “кхекк” и в досаде съел-таки то пирожное, что лежало перед ним.

Внезапно в резко открывшуюся дверь ворвался граф и, увидев компанию у окна, быстро подошёл к ним. Так что уточнять, зачем ему майор, Вова не стал.

— Приветствую, барон, — склонил голову перед Персиналем-старшим и сурово отчитал горничную и детей, — я весь парк обшарил в ваших поисках.

Ена кивнула:

— Простите нас, граф. Так вышло, неожиданно наткнулись на моего… дедушку и не могли отказать себе в удовольствии пройтись с ним по парку и вместе заглянуть в ваш этот ластен. Присаживайтесь. Хотите чай, напиток, лимонад?

Петрус поиграл сурово бровями, но уже оттаял, взгляд потеплел, и он поднял руку, подзывая тарьёлли* к себе. Парень подскочил с уже открытой книжечкой для заказа.

— Что желает милорд?

— Рёбра тушёные есть?

— Нет, увы, это же детское ластен тало.

Граф поцвыкал, скривив рот, и заглянул в тарелку к барону-старшему:

— Всё то же самое… — потом обернулся к своим “девочкам”, - миледи хотят что-то особенное?

— Папа, — пискнула Лионэлла, — я хочу каремпиту… две!

— Будет, — кивнул папа, — а вы, дорогая?

— Благодарю, вас… граф… Я уже сыта. Думаю, что потерплю до дома.

— Лорд Петрус… — начал было барон, но тут с шумом чуть не вбежали две особы, сильно отставшие от графа.

— Ммм… — как от зубной боли, промычал Петрус, — опять они…

Дамы продефилировали по залу, помахали знакомым леди с детьми и, получив приглашение присесть, уселись сбоку, но чуть позади от графской компании. Тут же зашушукались, пригнувшись и закрывшись веерами, и вскоре даже дети стали оборачиваться на них, хотя до этого трещали о своём, выклянчивая что-то вкусненькое у родительниц.

— Барон, милорд, надо отсюда уходить. Дети, надеюсь, вы успели поесть? Леди Йена, а вы ели? — дождавшись её кивка, с шумом встал, — тогда, прошу всех на выход.

Дед Персиналь поднялся и кивнул своему “работнику”. Они дружной компанией вышли из ластен тало и сели в экипаж графа. Места было маловато, но дети быстро распределились по коленям — Мэй сел к отцу, а Лониэлла к Ене. Она прижалась к ней с довольным видом и показала язык брату. Но тот “включил” Бизона и только надменно поднял бровь, прислонившись головой к отцовскому плечу.

— Итак, граф, вы посетили храм…

— Я бы предпочёл говорить обо всём этом у себя в кабинете, — скосил он глаза на сына и дочь.

— Хм… Всё так серьёзно, — пробормотал барон Вуоретт, — хорошо, умолкаю и жду с нетерпением.

В карете установилась относительная тишина, только стук колёс и цокот копыт немного её разбавляли.

Вова сидел в карете с бароном на одной скамье и думал. Вот как так всё получилось? Кому сказать — фиг поверят. Правильно маман говорила: любопытство кошку сгубило. В данном случае — его, Вовку. Предок долго его выходки терпел и платил за косяки разные. Но последний вывел его на новый уровень воспитания — выпорол, всё же. Как же так получилось, что он вляпался в этого янтарного дракона? Он вспомнил, как с воплем вывалился из камина прямо под ноги пожилой паре, что сидели, попивая себе винцо. А тут он… Но его явно ждали, потому что этот папаша того, майора, при виде Красавчика, заржал так, что уши заложило. Отложил свой кристалл, сказав при этом:

— Всё, прибыл твой Кхекк, — и положил его на столик.

Потирая ушибленные плечо и заднюю свою часть, Вовка поднялся и уставился на мужчину и женщину за столиком.

— Ну, что, прибыл для перевоспитательных работ? — хмыкает мужчина.

— Кто? — тупит Вова.

— Да ты, ты, больше тут никого нет.

— А… — да, что-то такое говорил тот, “Арарат”… - а как я сюда попал? Это я, вообще, куда попал? Где я? И те, где те-то?

— Кто — те? Если сын мой, то там и остались, а тебя вот Янтарный выбрал, отметил. Наверное, понравился ты ему, — мужчина захохотал так оглушительно, что даже его женщина поморщилась:

— Вуоретт, прекрати пугать людей. Я-то привыкла за двести-то лет, а мальчика напугал. Проходи, присаживайся. Как тебя зовут?

Потирая плечо (зад постеснялся), он присел на предложенный стул и представился:

— Вова… Владимир!

— Ну, рассказывай, кто ты и почему Гринг тебя отправил ко мне? Только правду говори. Моя жена умеет распознавать, когда врут. Вот сколько бы я ни пробовал ей наврать… да и сын тоже, хехе, никак не получалось. Всегда уличит, — он нагнулся к жене и поцеловал её руку. Она улыбнулась и стукнула его веером по склонённой макушке:

— Выдумщик.

— Не отвлекайся, малец, рассказывай.

“Малец” и начал рассказывать. Что к этому располагало, он не знал. Обстановка ли, внушение… Причём, чуть не с пелёнок. Память откатилась куда-то вглубь и выуживала из его головы такие ранние подробности, о которых он точно не мог бы сам вспомнить. Как сидел на горшке, как крал конфеты из шкатулки, а потом из другой — мамины украшения. И если конфеты съедал, прячась по разным закоулкам огромного дома, то драгоценности напяливал на себя и таскался в таком виде по всем коридорам, как новогодняя ёлка. Это было смешно и его не ругали, похохатывали, трепали по макушке. Но чем старше становился, тем всё обстояло хуже. Благодаря влиянию отца, его денежным вливаниям то в садик, то в школу, учителя вздыхали, но закрывали глаза на его прогулы, двойки и обрастание “вассалами”, которые носили его рюкзак, отдавали завтраки, запугивали девчонок и притаскивали их на задний двор целоваться. И, если в школе до криминала дело не дошло, только пару раз проходил, как свидетель драк, то после школы друзья несколько сменились и, если бы не эта история с Грингом, сначала с его дочерью в одном ресторане, а потом в другом с его женой — то всё могло закончится очень плачевно, так как к нему, вернее, к деньгам его отца, присматривались некие элементы, о которых он и не догадывался, уверенный, что сам такой крутой.

— Ну, не совсем ещё, конечно, но тоже ничего хорошего, — сделал в конце вердикт барон. — Будем работать.

Тут же что-то там побормотал, вытащил ножичек и ткнул себе в мизинец. Выдавилась капля крови, и он её смахнул в рюмку, из которой только что пил вино.

— Давай руку, — потребовал он и Вова, съёжившись и трясясь внутри, покорно протянул её. Проделав с мизинцем красавчика то же самое, капнул следом из какого-то пузырька ещё пару капель. Потом долил вина и располовинил, отлив в другую рюмку. После всех манипуляций одну протянул Вове, вторую взял себе и велел:

— Пей.

— Что это? — Красавчик с опаской посмотрел на рюмку.

— Не бойся, не отрава, — ухмыльнулся человек-”ДваАрарата”. Запомнить новые имена он был ещё не в силах.

— Смотри, вот вторая, видишь? Это моя. И там то же самое, что и в твоей.

— Тогда… пейте первый! — заупрямился Вова, оттопырив нижнюю губу.

— Ты не веришь дракону? — взревел мужик и тут же затрясся от хохота. Оглушил совсем…

Вова с перепугу и выпил. Ну, вином отдавало, да. Кровь не чувствовалась совсем. Покосился на мужика с опаской — нормальный он вообще? Дракооону! Совсем сбрендил на старости лет.

— Дяденька, отпустите меня обратно, а? Можно, я пойду уже? — и полез обратно в камин.

— Совсем ты его запугал, — покачала головой жена громилы. — Ты в камин-то не лезь. Он только в одну сторону открыт сейчас. Оттуда — сюда. Пойдём, я накормлю тебя. Голодный, наверное? Меня зовут леди Гортэнния, — она взяла парня за руку и повела за собой, что-то ещё приговаривая очень тёплым голосом, даже каким-то завораживающим.

И он пошёл за ней, как телёнок. Пришли на кухню, судя по куче висящих на стене кастрюль и сковородок с одной стороны — рядом с огромной печью, которая располагалась посередине стены, а напротив висели пучки лука, вроде как чеснока, какой-то зелени и ещё непонятно чего, то ли фруктов, то ли овощей. Не кухня, а столовая в их школе. Посреди стоял такой же огромный, как и всё в этом доме, стол со стульями вокруг него. Пока он оглядывал кухню, женщина накрыла на стол и усадила его:

— Кушай.

Сама села напротив, сложила руки на столешнице, как примерная ученица, и смотрела на него с любопытством. Потом сказала вопросительно:

— Ты ведь с ТОЙ стороны… Как там живётся людям?

Вова уже начал было есть, но тут подзавис:

— А где я? Что значит — “с той стороны”? А щас мы где? На какой?

— То есть, он отправил тебя, ничего не объяснив? Вот несносный мальчишка! Вернётся — получит у меня! Ты ешь, ешь пока. Потом поговорим.

И он наворачивал, потому что и правда, проголодался. Сказывалось и волнение тоже. Такой аттракцион не каждый день бывает. Стукнулся башкой и — здрасьте вам, вывалился из камина. Фокусы же, не иначе…

— А ещё майооор… — пробормотал он, — фокусник.

Леди Гортэнния тихонько засмеялась, подлила ему и себе в кружки что-то из кувшина. Так они и сидели в тёмной кухне с одной свечой на столе между ними. Потом она отвела Вову наверх и показала комнату:

— Тут можешь поспать. Завтра всё остальное.

И он пошёл спать, кивнув леди… “надо же, леди…” и, упав в огромную кровать в полкомнаты, отрубился в одну секунду.

Потом был новый шок, утром уже. Когда они сидели в той же комнате с камином и ему рассказывали о мире, в который он попал и вернуть обратно сможет только тот, кто отправил, то есть майор полиции и по совместительству их сын, барон Гринг Персиналь. А когда ему сказали, что они тут все драконы — Вова потерял было сознание. Его тонкая психика не выдержала этого. Но быстро очухался, к слову. И дальше уже слушал более спокойно. Ну, драконы и ладно. Чем люди не тешатся… Главное, чтобы не придумали ещё чего-то этакого.

— А зачем, всё же, я… мы пили кровь тогда?

— Да что там той крови было, всего две капли. Обычная привязка, чтобы не сбежал. А то вдруг захочешь “попутешествовать” по стране в одиночку, а ни документов, ни имени никакого. Вова — это не имя. Для нас, по крайней мере. Начнут тебя спрашивать — кто сам, откуда, кто отец, где живёшь — что отвечать будешь? — и, увидев, как Вова надулся, нахмурив брови, кивнул, — вот то-то. Так что, дальше ста метров от меня, от дома, ты никуда не сможешь удрать. По дому будешь перемещаться без проблем, а выйти куда подальше без меня — никак. Ну, увидишь ещё.

Им накрыли в этой же комнате завтрак и после него лорд “дракон” повёз его в город — знакомить с миром. Познакомил, да…

Когда увидел дочь майора в красивом, длинном платье, обалдел просто. Действительно, такую тёлкой не назовёшь. Вскоре карета, въехав в кованые ворота, остановилась.

==================

*пеллет — клоун

*кахвилла — кафе

*кхекк — красавчик (норвеж)

* тарьёлли — официант (финск)

*каремпита — пита со взбитыми сливками

Глава 26

Уже поднимаясь по ступеням, граф Петрус вдруг застонал:

— Вот я… — и тут же покосился на Енку.

— Что случилось, милорд, — поинтересовалась баронесса, без пяти минут графиня.

— Мы договаривались с моими родителями встретиться в “Драконе” этом, с детьми.

— Ого! Надо им сообщить, что обстоятельства вынудили быстро вернуться назад, пусть едут сюда, — тут же нашла выход из положения девушка.

— Ну, да, это выход, — пробормотал он, — сейчас скажу. Вы идите, я сейчас… — он задержался на крыльце, а барон со своим “работником” и Люсьена с детьми зашли в холл.

Прислуга почтительно встречала, выстроившись с двух сторон, и принимала у прибывших их мелкие вещи — шляпы, трости. Впрочем, трость была только у барона Персиналя.

Вова озирался и только диву давался, как живут некоторые… Вроде, люди, но, вроде, и не люди. Легенду о том, что они потеряли крылья и не могут летать, он не знал, а раз не летают, то и не драконы. Так, выпендрёжники. Барон же был приятно удивлён, как их встретили:

— Молодцы, прислуга у вас — просто великолепна! Не то, что мои разгильдяи.

Неожиданно встрял Вова:

— Я у вас из прислуги видел пока только повара и того, кто вам еду приносил.

Барон захохотал:

— Ничего, друг мой, теперь, когда у меня есть ты, мы это дело исправим, — и хлопнул того по плечу так, что парень икнул и присел.

— Что вы творите, меня на исправление к вам прислали, а не калечить, — прошипел он, зыркнув на “хозяина”.

Все с любопытством поглядывали на них, но барон не спешил всем подряд рассказывать, какого “работника” ему послала судьба в виде собственного сына.

— Идём, идём, ворчать положено старушкам, вроде моей супруги, и то она не ворчит.

— Вы же не лупите её по спине со всей дури, — продолжал бухтеть Красавчик, потирая плечо.

Барон Вуоретт снова захохотал и по привычке хотел снова его похлопать, но Вова вовремя отскочил.

— Ладно, ладно, не буду. Экий ты нежный.

Тут зашёл граф Петрус и повёл их наверх. Клубничкина уже увела детей, не стала слушать препирательства деда с Красавчиком. Сами разберутся, не маленькие. Они зашли в детскую и она велела им переодеться и умыться.

— Мы, что, снова есть будем? — простонал Мэйнард.

— Нет, но вы с улицы, так положено.

— Ну мы же не водяные драконы, — хихикает он, — чтобы в воде полоскаться то и дело.

— Я, наверное, как раз водяная, — взъерошила мальчишке волосы Ена, — потому что люблю мыться, просто, страсть как.

— Не, вы сами написали, что любите плеваться огнём, так что вы точно огненная.

— Ну, посмотрим, посмотрим, но это всё равно не отменяет ваши чистые мордашки и ладошки. Так что — вперёд…

— …и с песнями! — хором завопили близнецы и помчались в гардеробную, переодеваться.

Ена хотела повытаскивать шпильки из причёски, но вовремя вспомнила, что должны приехать родители Петруса и не стала. Услышала, как стонет Лониэлла.

— Элла, тебе помочь?

— Если вас не затруднит… — пропыхтела девочка. Ена зашла к ней и увидела, что та застряла в платье и никак не могла стащить его.

— Ну и как ты это сделаешь, если у тебя шнуровка не развязана? Повернись-ка… — девушка быстро расшнуровала платье и тут обратила внимание, что пояска и нет.

— Пояс куда подевался? Потеряла?

Девочка растерянно стала оглядываться, но нигде его так и не обнаружила.

— Наверное, в парке остался, когда я… этому, дяденьке, руки завязывала.

— Хаха три раза, дяяяденька, — засмеялась Клубничкина. — Кстати, уточнить надо, сколько ему лет, этому “дяденьке”. Какое надо надеть платье к визиту бабушки с дедушкой? Что они любят? Цвет, фасон?

— Ну, им больше нравится, когда мы не шумим, сидим тихо, — сказал, сделав недовольную физиономию, Мэй.

— А я чтобы показала все свои вышивки и сидела, потупив глазки и сложив руки на коленях, — вздохнула Элька.

— Пф… А вам, что, жалко порадовать дедулю с бабулей? Приготовьте заранее и свои отметки, достижения по учёбе, и вышивки. А ты, Мэйка, давай принеси свою картинку, что выжигали с Бэрримором.

— Ну, там больше он же, я ещё не могу огнём, как он.

— Неважно, ты тоже помогал — рисовал, держал, поворачивал.

Мэйнард заулыбался, вспоминая, как он “поворачивал” деревяшку под струйками огня Сэма-Бэрримора. На самом деле, она лежала на чурбанчике и именно его мальчик и поворачивал.

Дети бросились за своими “прелестями” и достижениями, а Ена, вздохнув, теперь думала, в этом платье идти встречать их или переодеться. Если бы встретились к ластен этом тало, то она была бы в этом, а теперь… Может, как и дети, переодеться? Зашёл граф и разрешил её сомнения:

— Через полчаса приедут родители, пойдём, выберем тебе платье. Ну и… м… помогу переодеться… — промурлыкал ей на ушко.

— Граааф! Ё-моё, — она засмеялась, — помощничек, тоже мне. Ладно… сейчас. Дети! Как всё приготовите, приходите к папе в кабинет и всё туда несите.

— Леди, леди! А показать им, как я фехтую?

— О, конечно! Будет чудесно. И хорошо бы вашей стряпнёй накормить, но, увы, всё съедено. Ладно, в другой раз. Всё, надеюсь на вас, что вы жутко воспитанные и нас с папой не подведёте.

Близняшки засмеялись и пообещали, что будут почти такими же, как при леди Пантэрри-Хантер.

— Хм… прозвучало, как угроза, — граф Петрус на минуту озадачился, но потом махнул рукой, — им не привыкать к шалостям моих деток. Пойдёмте, леди гувернантка, надо вам помочь, однозначно…

Они ушли, а брат с сестрой тут же начали собирать всё, чем могли

похвастаться перед родными.

— Эх, скорей бы свадьба! — вздохнул Мэйнард, — а то надоело её леди звать.

— А мне Беррикана сказала, что мачехи все злые, а сначала притворяются добренькими… Мне кажется, наша не такая… Как думаешь?

— Твоя Беррика туперус белобрысая. Сравнила мачеху какую-то и нашу леди Йену. Попадись она мне…

— Ой, не трогай её, Мэйчик! А то она нажалуется своим, а они нашим и нам же и достанется.

Мэй неохотно кивнул:

— Ладно, пусть живёт.

Они даже не заметили, когда почти перешли на лексикон леди гувернантки. Собрав всё по сумочкам, пошли в папин кабинет.

Тем временем, папа усердно помогал несносной гувернантке одеваться. Или раздеваться, если быть точным.

— Граф, прекратите меня провоцировать, сейчас прибудут ваши родители, — хихикала она, пытаясь увернуться от помощи, но не преуспела в этом.

Он целовал её шею, открытую и такую манящую, и уже спускался ниже по декольте, но в дверь деликатно постучали.

— Войдите! — с досадой крикнул Петрус, быстро её осмотрев и поправив кружево на груди. Зашла Лизбет. Присев перед ними, пролепетала:

— Ваши родители, милорд…

— Шшш… да, услышал, иду. Ступай, передай, что сию минуту буду.

— Мне показалось, или вы хотели упомянуть некоего шерда? — лукаво улыбнулась Клубничкина.

— Э… вам показалось, засмеялся он. — Что ж, вам повезло, хотя… придётся самой переодеваться. Безобразие! Прислать Лизбет?

— Да, не возражаю, с ней будет быстрее.

Граф вышел, а Ена начала осматривать свои наряды.

Люсьена задумалась… Что бы такое надеть, чтобы понравиться будущим родственникам? Она почему-то трУсила, как они её воспримут. Понра или нет? Впрочем, чего волноваться с такими защитниками, как близнецы. Они за неё горой. Да же? или нет? Вдруг под давлением некоторых… взрослых они передумают? Ладно, как там говорят? Перед смертью не надышишься… Именно, так. Пришла, проскользнув в комнату, Лизбет и встала перед ней.

— Что желаете надеть, леди?

— Посмотри вот эти три, — Енка разложила уже их на кровати и теперь показывала горничной. — Какое лучше?

Лизбет со знанием дела осмотрела платья, потом перевела взгляд на леди и взяла песочного цвета.

— Вам надо надеть на сегодняшнюю встречу вот это. Оно лучше всего подходит, потому что это фамильный цвет Льёненасов.

— Ну да, — пробормотала Клубничкина. — Мне теперь в красное обряжаться не комильфо. У нас супруг будет львиной породы, пустыня там, пески разные… Мне этот цвет не подойдёт, но что на себя не напялишь ради высоких гостей, — она вздохнула и подмигнула горничной. — Надеваем!

Она быстро переоделась. Лиз только немножко помогла сзади и теперь Ена рассматривала себя в зеркале.

— Ну, так, ничего. Туфли есть под него?

— А как же! — Лиз тут же притащила из гардеробной подходящие туфли.

Ена их надела, прошлась — всё было супер. Хоть цвет и не нравился особо, но он совсем её не портил. Горничная усадила леди Йену в кресло и поправила причёску.

— И вот… — достала из кармашка фартука длинную коробку, — это милорд передал для вас.

Она открыла её, и девушка ахнула — там лежали, переливаясь красным золотом украшения.

— Ух… Ничего себе… плохого…

Лизбет надела подвеску с крупными оранжевыми камнями, похожими на янтарь. Но такого насыщенного янтаря она не видела никогда. И такие же крупные, длинные серьги. На дне лежал перстень. Она надела его на правую руку, так как на левой был помолвочный, но горничная замотала головой:

— Нет, нет, на правой только обручальное можно надевать. Так что и этот перстень на левую руку.

Подвигав в недоумении губами, растягивая их, Енка перенадела украшение и теперь два огромных камня красовались на её руке. Но в коробке ещё примостилась цепочка с камешками по форме серёг, но меньших по размеру — браслетик. Его прицепили на запястье.

— Теперь вы готовы! — девушка сложила руки перед собой и с восхищением смотрела на Люсьену. Она смутилась:

— Да ну тебя. Смотришь, как на звезду какую.

Лизбет хихикнула:

— Идите, вас ждут.

— Уф, с богом, Парасю, — вспомнила как раз к месту Енка изречение их соседки тётки Нины. И вышла. Не успела пройти и пары шагов, как выскочил откуда-то сбоку граф и сграбастал в свои лапищи.

— Волнуешься? Я тоже. Сейчас дети прибегут, и мы пойдём все вместе.

Судя по топоту ножек, близняшки уже были рядом. Вылетев со ступеней и, чуть не влетев в стену на всей скорости, но, захохотав, быстро подлетели к ним и встали с боков — Мэй взял отца за руку, Лониэлла её. На этот раз они надели тоже соответствующие случаю наряды песочного цвета с разными оттенками, у Мэя темнее, у Лоньки более золотистые. Так, дружной компанией, они и пришли в обеденную залу, где их ждали гости.

И снова в дверях стоял любимчик сэр Бэрримор. С изящным поклоном он открыл им двери и Льёнанесы с гувернанткой вошли в залу. На этот раз Ену усаживал сам граф Петрус, а дети, как всегда в последнее время — сели по бокам от неё. Дальше он прошёл к родителям выказать им своё почтение.

— Мэйнард, Лониэлла! — воскликнула красивая высокая, но несколько сухопарая, женщина. — Вы не хотите поздороваться с бабушкой Лэйвинеей?

Дети посмотрели на отца, на гувернантку и, дождавшись их кивка, встали и чинно подошли к чете Льёнанесов-старших. Мэй запечатлел поцелуй на руке бабушки Лэнвинеи и кивнул почтительно дедушке Райнарду, а Лониэлка сделал общий приседон и, как и положено послушным деткам, чинно развернувшись, с достоинством самого сэра Бэрримора, вернулись на место.

Петрус делал вид, что его это всё вообще не касается и накладывал себе в тарелку еду, а Енка и вовсе не смотрела в их сторону. Просто боялась. И тоже накладывала себе еду. Не глядя. И уже этой еды там было… на ту самую Маланьину свадьбу. Руки подрагивали. Всё же, она первый раз знакомится с потенциальными свёкрами. Вернувшиеся дети, как по команде, положили на её колени свои ручки и она, на удивление, тут же успокоилась. Одарила их нежной улыбкой. Мэйнардик смотрел на неё таким взглядом, в котором так и читалось:” — Ну ты чего? Соберись, тряпка!”, от чего хотелось смеяться, а Лониэлька с такой любовью, что хотелось плакать. Что она и сделала… Неожиданно даже для себя. Слёзки одна за другой покатились по щекам и Енка, как будто испачкавшись соусом, быстро вытерла лицо салфеткой. И — вот оно!

Мама-бабушка вдруг заинтересовалась ею:

— Кто эта прекрасная леди? Петрус, я слышала, что ты взял новую гувернантку и она вполне подошла нашим внукам. Это она?

У Люсьены включилась вредная Клубничкина, та самая, гонявшая Горыныча. Она сжала до белых костяшек вилку, что держала в руках, и уже хотела достойно ответить, типа, могла бы, бабуля, и у неё спросить, кто она такая, но тут Петрус… милый, как она его любит! взял инициативу в свои руки и встал:

— Хочу познакомить вас со своей невестой. И сразу объявляю — свадьба через неделю. Я уже был в храме Эрг’Ра и сам Лот’Сонак Дэймар одобрил его. Моя избранница баронесса Люсьена Гринг Мансикка Персиналь.

Вот так… Всё собрал в кучу. Она выпрямилась, как положено баронессе, и взглянула прямо в глаза опасности, то есть будущей свекрови. Родители переглянулись и покивали друг другу, типа, нормально, баронесса… а нам говорили…

— Мы видим, — опять взяла инициативу в свои руки мама жениха, — что вы любите друг друга. А как дети? Это немаловажно. Их даже не один, а двое! И они очень и очень… разными бывают.

Тут Ена посмотрела на Петруса и кивнула. Он понял. И тогда Ена поднялась и, посмотрев по очереди на обоих родителей, ответила, положив на макушки детей руки:

— Это просто дети. Со своими предпочтениями, своими плюсами и… плюсиками. До того, как я их увидела, я детей вообще на дух не переносила, но эта гвардия меня покорила. И, кажется, это взаимно. Мы любим друг друга. Надеюсь, что и мы с вами найдём общий язык.

Она улыбнулась, как уж получилось, и села. Близнецы снова ухватились за неё.

— Ну это же прекрасно! Горян, да скажи же что-нибудь, — толкнула вдруг бабушка мужа, — что я одна отдуваюсь.

Он встал, откашлялся и, как большинство мужчин в этом мире, басом, сказал: — Сын, я рад, что ты нашёл достойную женщину и для себя, и для семьи. Надеюсь, вы будете счастливы, а мы будем счастливы этим… вашим счастьем.

Махнул рукой и сел. Кажется, все всё сказали, но тут встал барон Персиналь. Ну, как же без него…

— Я хочу сказать по поводу своей внучки. Очень рад за неё, очень. Скоро приедут её родители и семья вся соберётся под родным небом. Это важно, да…

— Барон! А ведь да, девушку Петрус назвал вашим именем! А я как-то не обратила на это внимания! Вот это да! Выходит, ваш Гринг скрывал от вас свою семью? — бабушка всплеснула руками.

— Ну… как скрывал… просто они были вместе в изгнании… — выкрутился барон, поняв, что и сам не знает, как оказалась там жена Гринга, но нашёл вполне верный ответ, удовлетворяющий всех. Разумеется, Ена не стала уточнять, что и как. Пусть пожилые люди (которых так назвать и язык бы не повернулся) тешут своё эго.

Дальше обед прошёл в самом лучшем виде, так как все познакомились… почти. Остался “за кадром”, так сказать, Вова Красавчик. Он молча ел, почти не поднимая голову от тарелки, наблюдая за всем происходящим исподлобья. Хоть еда была вкусная и никто ни в чём не упрекал. И боялся только одного, чтобы, не дай бог, не обратили внимание и на него. Но на него смотрели… исподтишка, потупив глазки, из-под ресничек. Лониэлла очень жалела парня. Конечно, он сам виноват. Не надо было леди Йену обижать, но теперь он был такой несчастный… И если взрослые пришли к какому-то всеобщему мнению, то она была в раздрае. Обед закончился даже весело. Бабушка начала светскую беседу, её поддержали все, и даже Енка что-то там вещала. Она здесь была “на новенького” и ей было всё интересно. Родители Петруса тактично избегали темы иномирья невесты сына, а она не спешила делиться этим. Успеется… Надо сначала навести мосты. Поэтому с интересом слушала их беседу и иногда что-то говорила, типа:

— О! Правда? … Неужели! … Как здорово!

Ну и так далее. И все остались довольны, вынеся ей вердикт: красивая и скромная. Наконец, муторный (для Енки), обед закончился и все направились в кабинет для беседы, по подводу свадьбы… как бы. А там как пойдёт. Потому что их (свадеб) было несколько больше, что для родителей как Петруса, так и Горын…ой, Виторуса, станет сюрпризом. Детей забрал господин Зонненграфт и Ена оказалась свободна. Пойти в кабинет? Что она там услышит… всё и так уже известно, а что не знает, Петрус расскажет ночью. Вдруг вспомнила про подопечного “дедушки”. Ну и где он? То, что его не взяли в кабинет, она была уверена, то есть, видела, что он туда не пошёл. Интересно, куда подевался? Она спустилась в холл.

— Сэм, сэр Бэрримор, а не видел случайно того малого, что привёл с собой барон? — обратилась она к Сэму.

Сэр обмахивал невидимую пыль с полочек, бардюрчиков и всего, где она могла бы присутствовать. Он повернулся к леди и сообщил:

— Видел, миледи. Он ушёл с детьми и сэром Зонненграфтом.

— Вот неожиданность… Пойду, посмотрю, чем они там занимаются. Они в детскую пошли?

— О, нет! В оранжерею. Маленькая леди изъявила желание показать её гостю.

— Ещё одна неожиданность, — пробормотала баронесса Клубничкина и рысью помчалась в оранжерею. Переступив порог, она не сразу их нашла, но определила их нахождение по “щебету” кехлички Винси:

— Кхер, кехр! Кхе, кхер!!!

Быстро сориентировавшись, где она кхекает, Ена наткнулась через пару-тройку шагов на прогуливающуюся парочку: Лониэллу и Красавчика Вову.

Самое интересное в этом было, что девочка одной рукой держалась за его руку, а второй плавно водила то в сторону одного дерева, то другого и рассказывала, как называется, какие цветы на нём или плоды произрастают. Кехличка сидела на плече брата, который скептически-настороженно смотрел на них. Господин Зонненграфт шёл чуть в стороне со скучающим видом, но, так же, как и Мэйнард, бросал настороженные взгляды на парочку. Парень же шёл, как на расстрел, такое отчаяние было на его физиономии. Енка даже хрюкнула, фыркнув. Неужели сидеть в КПЗ было на порядок лучше? Ходи себе тут, цветочки нюхай. Ничего, папочка приедет, научит его… цветочки любить. Некоторое время шла позади, незамеченная ими и слушала лекцию и о фауне, так сказать, и о флоре.

- “А молодец какая! — думала Люсьена, — ведь и двух слов связать не могла, смотри, как осмелела!”

Тем временем они вышли к их любимому месту сбора, к походному кострищу. Вова удивился, увидев костровое место:

— Это что, у вас в оранжерее костры жгут?

— О, да, леди Йена научила нас ходить в походы. Мы сюда ходили.

— А это идея, между прочим, снусмумрики! Ведь теперь мы можем и в саду поход устроить! Под открытым небом! — мечтательно посмотрела на купол бывшая гувернантка, выйдя к ним.

— Юхууу! — возопил Бизон, а Капелька захлопала в ладоши.

— Мам, когда пойдём? — ухватила Лонька её за руку.

— Надо с папаней вашим согласовать. После их совещания в почти Мытищах.

— Каких?

— Где?

— Да в кабинете у себя. Они там обсуждают наши свадьбы. Вы ведь знаете, что свадеб три будет?

— Трииии???

— А я слышал, да! Только не понял, кто ещё жениться будет.

— Открою вам секретик. Это будет ваш любимый дядя Виторус и мои родители! Вот!

Дети подняли писк, визг и начали гоняться на радостях друг за другом. Господин Зонненграфт пошёл аршинными шагами за ними, а к Ене подошёл всё ещё смурной Вова.

— Слышь, леди…

Она весело фыркнула.

— Ну, я не знаю, как обращаться. Слушай, помоги отсюда удрать, а? Вот… зуб даю, больше никуда не влезу, и, эта, учиться пойду.

— Ты зубами-то не разбрасывайся, — она, хитро сощурив глаза, улыбнулась. — Учиться — это здорово! Похвально даже где-то. Но помочь ничем не могу, честно. Из этого замка можно уйти только с разрешения самого замка. Вот так. Он меня месяц почти держал, двери не открывал. И это ещё я невеста графа, а ты ему никто. Так что только твой… мой дедуля может отпустить и ещё папуля, — она хихикнула. — Представляешь, то никого, кроме мамы не было, а то родни — куча целая! — она доверительно посмотрела на парня. Потом дотронулась до руки. — Не расстраивайся так уж сильно, непривычно, конечно, среди дракош жить, но вполне привыкнуть можно. Он застонал:

— И ты туда же с этими драконами! Они тут на них совсем повёрнутые, что ли?

— Ага, — охотно закивала Клубничкина, — и не только повёрнутые, они ещё и сами драконы, — засмеялась уже откровенно, — зря не веришь. Если хвостов нет, это ещё ни о чём не говорит. Так что — лучше тебе принять правила игры тире жизни местной и наслаждаться этой самой жизнью.

Он с тоской посмотрел ей вслед, так как леди пошла к детям, уже гоняющимся за бабочками.

- “Они ведь не её дети? И чего носится с ними, непонятно… Ладно, пойду искать “хозяина”, как-то же надо перевоспитываться. Глядишь, и отпустит за хорошее поведение. Может, и правда, принять правила и не выпендриваться?”

С этими мыслями Вова отправился обратно, через стеклянный переход в холл. Как ни странно, в холле было пусто. Хотя Вове было всё равно на это, потому что он правил внутризамковых не знал ещё. Осмотрелся и увидел портретную галерею. Заложив руки за спину, прошёлся, разглядывая портреты, скорей всего, обитателей этого замка. И наткнулся на этих двух, близняшек, ещё малышей тут. Они стояли во весь рост и держали за руки женщину. Но, если брат с сестрой были прорисованы чётко, до мельчайших подробностей, то облик женщины как бы скрывался за лёгким облаком и был смазан. Никакой конкретики.

— Вот странно, — пробормотал он, — и кто их мать? Почему такие секреты?

Он и так, и этак разглядывал портрет, даже потёр наслёнявленным пальцем её лицо, но не преуспел. Неожиданно чья-то тяжёлая рука легла на его плечо и Красавчик непроизвольно присел. То ли и правда, показалась тяжёлой, то ли от испуга и неожиданности.

— Вот ты где, — громыхнул над его головой барон. — Что, интересуешься генеалогическим древом семьи? Правильно, — закивал головой парню, — юная леди очень даже симпатичная вырастет.

Вова даже подпрыгнул:

— Какая юная леди! При чём тут она? Вы что, фон барон Ламанческий, выдумываете, она ещё ребёнок, а вы мне к ней присмотреться предлагаете! Совсем, то ли? — прошипел со злостью.

Барон Персиналь озадаченно изогнул бровь:

— Какой, какой барон? Вообще-то, барон Персиналь, запомни, друг мой, а по поводу того, что маленькая, так и ничего, вырастет, — он ему подмигнул, — но такую леди надо уже за собой оставлять сейчас, потом женихи набегут и всё, опоздал! Я вот так чуть свою жену не упустил. Пришлось вызывать её жениха на дуэль.

Вова рот разинул:

— И что?

— Что, что… Дуэль не состоялась. Пожалел его, задохлика. Он чуть не рыдал, типа, влюблён по уши. Ну, я тогда сделал хитрый ход, — подмигнул парню, — договорился с её отцом, чтобы слух пустил, якобы, я их разорил в пух и прах. Когда эта информация дошла до женишка, он сам сбежал. Вот так-то! — барон снова хотел хлопнуть Красавчика, но, увидев, как тот болезненно скривился, не донёс ладонь, а просто опустил, слегка, попутно, пригладив его шевелюру.

— А можно спросить? — решился Вова. Его никак не отпускал облик матери ребят. Барон важно кивнул:

— Давай, спрашивай.

— Почему мать не видно у них на портрете?

Дед мельком глянул на картину и, нагнувшись к его уху, прогудел, типа, шёпотом:

— Через неделю приходи, посмотрим. Должна проявиться. Хотя и так уже проглядывается, если присмотреться.

Он отошёл на шаг и, склонив голову то к одному плечу, то к другому, посмотрел на полотно. Вова тоже глянул и, то ли из-за слов барона, то ли и правда сложил два плюс два, но увидел проступающие черты лице его знакомой леди Ены.

— А кто была до этого?

— Была да всё, нету. Жива, не бойся, но боги вычеркнули её из их жизни. Теперь в их магии будет преобладать и моя кровь тоже. Молодец, девочка! Вся в меня! — Он захохотал довольно и поэтому не так громогласно.

Вова в очередной раз нащупал в кармане ленточку. Вернее, поясок, что он тогда подобрал и засунул в карман, чтобы отдать этой близняшке. Но не отдал.

- “Потом отдам” — скособочил рот чуть не к уху, прищурив при этом один глаз.

— Ладно, идём, со всеми этими разговорами я проголодался. Может, накормят уже в этом доме, — барон пошагал прочь, и Вова потащился следом.

Глава 27

Тем временем, Гринг увёз Аннарэн к себе в Калининград. Они решили расписаться там. Горыныч с Томкой оставили своё торжество в Ворславле. Всё же, как бы девушка не злилась на мать, но лишить её такого удовольствия, как свадьба единственной дочери, никак нельзя. Приближалась суббота, на этот день свадьба и была назначена.

В его Стройкорпорации женщины пребывали в трауре. Как уж узнали, неизвестно — Томка божилась, что никому ни слова не сказала:

— Ты что? Они бы меня ещё тогда разорвали на кусочки, я что, враг себе? Когда пришла только работать — все уши прожужжали, какой шеф у нас супермен и красавчик! Так что я решила — нет уж, нет уж, жизнь дороже, — она таращила глаза, округлив и рот для достоверности.

— Ладно, — махнул он рукой, — будем надеяться, что выедем сразу после свадьбы к Грингу и Аннарэн.

Томка уже знала, что Гринг — барон. Когда услышала в первый раз,

сразу закивала:

— Да, слышала, есть такие. Это вроде графа, да?

— Да, — кивнул, хмыкнув, барон.

На этом она успокоилась и больше не интересовалась этой темой. Итак, расписываться решили каждый у себя, но после росписи — встретиться, всё же, придётся в Калининграде. Поэтому Горыныч теребил с утра в субботу невесту, названия на сотовый:

— Эх, Тома, плохая была идея тебе выезжать из дома. Уже бы собралась под моим чутким руководством.

— Если бы мы ночевали вместе, то до сих пор бы в постели кувыркались, — ответила она, одной рукой на плече придерживая телефон, другой напяливала свадебные туфли. Платье, как Горыныч и решил, было то, которое он купил для этой цели.

Томка долго фыркала, даже плеваться хотела, но под нажимом двойной “артиллерии” матери с женихом, ворча и даже стукнув Витюшу по плечу два раза ладошкой, надела его. Фата была ещё нежнее, как и туфли. Их она купила, как только увидела платье, и разнашивала все эти дни. На вопрос Витечки “зачем”, удивилась:

— А если я натру мозоль? И буду ходить хромать. Оно тебе надо — хромую невесту?

— Не надо, — кивнул серьёзно Горыныч, — зачем мне хромая невеста? — и уворачиваясь от очередного тычка под ребро, продолжил, — я просто возьму и понесу на руках. Ну или закину на плечо и так потащу тебя в свою пещеру.

— Ахаха, очень смешно, — скривилась Томка, но лицо светилось довольством. Не смотря на его заверения, она продолжила их разнашивать и сегодня они сидели на ногах, как родные. — Всё, не отвлекай, я уже обуваюсь. Причёска есть, фата на месте, букет… Букет! А, вон он. Паспорт! Ой, где паспорт?

— У меня, не ищи.

— Хорошо… Что ещё? Маникюр… Лежит, не сковырнулся.

— Губки накрасила? А то забудешь, будешь мне мозг выносить.

— Иногда надо и вынести его, — тут же нашлась Тамуся, хихикая, — проветривать его надо обязательно… иногда! Ты приедешь за мной или на чём я должна до ЗАГСа добираться?

— Нееет, дорогая, сказала, же, до свадьбы я тебя видеть не должен! Так что… за тобой заедет твой шеф, Павел Андреевич. Уже должен быть, выгляни в окно.

Томка отодвинула штору и посмотрела во двор.

— Ой, и правда, стоит! Всё, отключаюсь! До встречи, — она послала три поцелуя и, открыв окно, помахала рукой:

— Павел Андреевич! Давно стоите? Я уже выхожу!

— Стой, я поднимусь!

Томка озадаченно посмотрела вниз и пошла открывать двери. Шеф поднялся не один, с Ниной Петровной, как ни странно, вручил ей букет и кивнул на секретаршу:

— Будет тебе этой, подружкой. Должны быть у вас серьёзные люди.

Томка кивнула. Енки не было и ей всё равно было, кто у неё будет в подружках на свадьбе, Нинпетровна, так Нинпетровна. Женщина был в красивом светло-сером костюме и с высокой причёской. Начёс, наверное. Закрыла двери и они пошли к лифту. Тут же выскочила соседка напротив и закричала:

— Горько! Горько!

— Тёть Лида, чего шумим, — засмеялась Томка, — это не жених, целоваться с ним отказываюсь.

Тут подошёл лифт и они умчались от разобиженной тёти Лиды вниз.

Волновалась ли Томка? Скорее, нет, чем да. Они сели в машину и отправились к жениху. А она просто сидела и ждала этой встречи. С её Горынычем. Он встретил их на автостоянке, вымеряя шагами расстояние от входа в ЗАГС к стоянке с машинами. При виде них подобрался и с букетом наперевес ринулся к невесте.

— Том, ты — просто красавица! Невероятная! Слов нет, чес слово!

Тома млела от его слов, обнимашек и поцелуев прямо в губы… Тут она и очнулась:

— Эй! Витюша! Сейчас всю помаду съешь! Прекращай!

Он засмеялся, подхватил её под ручку и потащил ко входу. Их свидетели шли сзади и тихонько переговаривались.

— Вы верите в их такую внезапную любовь? — спрашивал Павел Андреевич. — Совсем недавно он сходил с ума по Люсьене Кирилловне.

— Как бы он по ней не сходил с ума, женится на Тамаре, — резонно заметила секретарша. — Странно всё же, куда она подевалась… И потом, не наше это дело. Я лично ему желаю счастья. Может, и правда, Томочка та, кого искал.

— Может быть, да… Жизнь покажет.

Они вошли следом за парочкой в помещение ЗАГСа. Там уже сидели Томины родители. Порознь, через пару стульев и друг на дружку не смотрели. При виде дочери под ручку с таким красавцем во всех отношениях, оба родителя стушевались. Вот чего-чего не ожидали от своей свиристёлки, так, что отхватит такого мужчину. Отец одобрительно хмыкнул, а мать поджала губы. Горынычу показалось даже, что она позавидовала дочери. Он поднял иронично бровь и прижал Тамусю к себе покрепче.

- “Не, такую маму нам не надо. Им с Люси вполне хватит одной Аннарэн на двоих. Впрочем, обе выходят замуж, так что и в мамах нужда, как бы, отпадает”.

Так и стояли, он шептал ей всякую всячину на ухо, а она потихоньку начинала мандражировать, пока не объявили их сольный выход:

— Брачующаяся пара Виктор Горянович Кармесильев и Тамара Степановна Голикова! Просим вас пройти в зал регистрации!

Витор так и не отпускал Томку из объятий. И теперь, взяв за руку, почувствовал, что ручка-то трясётся! Ага, волнуется, малышка. Он чмокнул в щёку и шепнул:

— Том, не трясись так, я и сам боюсь,

Она скосила на него взгляд и засмеялась:

— Ну тебя, я не верю.

Но вот они переступили порог зала и встали на ковровую

дорожку. Рядом тут же материализовались свидетели. Сзади пристроились Томкины родители. А ещё дальше — любопытные коллеги, как Томкины, так и просто из офиса.

Тома подошла к столу и ей показалось, что отключилось у неё всё — и зрение, и слух, и всё остальное. Женщина что-то говорила, она кивала, но совершенно ничего не слышала. А, вот, Витя ручку суёт… И даже показал, где надо расписаться. Девушка поставила свою подпись и посмотрела на жениха. А он так улыбается ей… Божечки, неужели его можно было не полюбить? Вот Енка балда… Но всё! Отказалась — значит, всё! Теперь он её! И в подтверждение этого шеф взял её пальчики и надел на один из них восхитительное кольцо! И тут же сунул в руку другое, протянув свою руку. Вот! Точно, надо же надеть кольцо и ему. Тома справилась с этим довольно быстро, несмотря на мандраж. И тут он поцеловал её! М… так бы и стояла вечность… Как же он целуется, мама дорогая! Но их прервали на самом интересном месте:

— …разрешите объявить вас мужем и женой! Вот ваши паспорта.

Витюша забрал оба паспорта и положил в карман пиджака. Взял снова за руку и повёл на выход. А потом подхватил на руки и донёс до машины. Сзади завистливо завздыхали женщины, но на них шикнула Нина Петровна и они замолчали. Дальше кортеж доехал до ресторана. Они выбрали тот, где впервые встретились — “Метелицу”. Сегодня он был закрыт для всех.

— А что, пусть твои оторвутся по полной, — хмыкнул Горыныч. — Надолго запомнят зато.

Сам он не планировал здесь задерживаться более первых двух “горько”. Дальше их путь лежал в Калининград и по его коридору в замок. Вот визгу будет! Так-то она уже привыкла “переходить” туда-сюда, а тут — сразу к Люси и может устроить маленькое землетрясение местного значения. Пока шли, Горыныч немножко отстал и тут же к дочери подстроилась мать.

— И где ты такого мужика себе откопала? — услышал он и насторожился, вдруг спасать надо будет Томку.

— На работе, где же ещё. Он мой начальник, — Томка слегка напряглась. Рассказывать матери о нём не хотелось совсем.

— И почему твоя подруга-то не приехала? То не разлей вода, а тут и на свадьбу не приехала, — съехидничала маман.

Томка сжала губы. Говорить, что Енка тоже выходит замуж и они сейчас, совсем скоро, к ней поедут, она не собиралась. И мать продолжила:

— А где твоя любимая Анечка? Ты с детства ею бредила, — упрекнула она дочь.

Тома не успела ответить ничего. Между ними вклинился муж Витя и, ухватив жену за талию, повёл в зал, украшенный шариками, букетами и всякой всячиной. На ходу обернувшись к тёще, очень серьёзно сказал:

— После этих слов навряд ли Тамара будет вас любить больше. И уж встречи ваши я точно ограничу.

Мать фыркнула и отстала. Увидев бывшего мужа, пристроилась к нему.

Посоветовавшись с Ниной Петровной, они решили расправиться с букетом, который несколько помялся, пока ездили в ЗАГС. Не надо было его брать с собой. Надо было оставить в машине, но уж что теперь. Потенциальные невесты выстроились в рядок, и Томка кинула цветы через спину. Огого! Что там началось! Девушки кинулись его ловить, выбивая друг у дружки, две столкнулись лбами и полетели под ноги к остальным четырём… В общем, куча мала получилась очень даже весёленькая. А букет был растерзан на несколько частей и достался всем.

После того, как чуть не надорвали животы, глядя на это представление, жених с невестой хотели сразу и улизнуть, но бдительная Нина Петровна вернула их за стол. И началось:

— Счастья и деток вам, как звёзд на небе!

Услышав это пожелание, Тамуся аж подпрыгнула и прошипела:

— Чтоб вы сами столько нарожали! Мне и одного хватит за глаза…

— Чтоб хотелось и моглось!

— Ну, с этим мы спорить, надеюсь, не будем? — мурлыкнул котом Матроскиным на ухо Горыныч. Она подняла на него глаза, хитрые-прехитрые и послала воздушный поцелуй. Который тут же перешёл в разряд “горьких”. Гости принялись считать:

— Раа-аз! Дваа-аа! Три-ии! — на двадцати все сдулись и принялись за еду, а Горыныч, скосив на них глаза, определил, что никто на них не смотрит и сказал ей на ушко:

— Пора, нам пора ехать, мама Аня твоя ждёт нас.

Томка кивнула и они потихоньку улизнули. Секретарша только головой покачала, глядя на них. Тамара напоследок кинула через плечо взгляд на мать — ей усиленно подкладывал на тарелку салатик Павел Андреевич, свидетель, и она кокетливо посматривала на него. Вздохнув, девушка ухватила мужа за руку, и они через минуту исчезли прямо из фойе. Гардеробщик потом долго божился, что “видел своими глазами, как они растворились в каком-то зелёном кольце огня!” и что он не пил ни грамма! Но ему никто не поверил…

Они заранее договорились встретиться в аэропорту и поэтому Горыныч настроил портал на него. Велев Томе, как всегда в таких случаях, зажмуриться, он открыл портал и перенёсся с ней… в женский туалет. Ну, промазал, с кем не бывает. Когда они вышли вдвоём из кабинки, в туалете сначала установилась гробовая тишина, но потоо-ом! Что им в спину только не “летело”! Правда, словесно. Одна только умудрилась разглядеть на голове Томки фату и захохотала:

— Со свадьбы сбежали, понятно.

Что там потом ещё говорили и как обсуждали обалдевшую совсем молодёжь, они уже не слушали, выскочили наружу и, взявшись за руки, смеясь, рванули наверх.

— Пойдём в “Небо”, мы обычно там встречаемся, — сказал Виторус, и они поднялись в кафе. Парочка уже их дожидалась на обычном месте. Увидев друзей, замахали им и Гринг крикнул им так, что мальчик-официант чуть не выронил то, что нёс на соседний столик: — Витор, дружище! Тома! Идите сюда!

Тома сняла фату ещё при выходе из туалета, засунув её в карман пиджака Витюши, из которого она торчала теперь сиреневым шарфиком. Услышав зов, посмотрела и увидела маму Аню. Она тут же взвизгнула и бросилась к ней. Аннарэн поднялась навстречу. Они обнялись и Анни от всей души поздравила девушку с новым статусом жены. Неожиданно Томка заплакала. Анни растерялась:

— Томочка, зайка моя, что случилось? Неужели этот… этот… посмел тебя обидеть??? Да мы ему сейчас!

Но Тома помотала головой:

— Нет, нет, что ты! Это я от счастья! Что Витя со мной, ты с нами! Я и мечтать о таком не могла, — она всхлипнула. Виторус обнял её сзади и сделал Аннарэн большие глаза, типа, “потом объясню”. Она кивнула и, сев, потянула её за руку:

— Садись, Томочка. Мальчики, кофейку нам организуйте с пироженками.

— И с шоколадкой! — пискнула Тома. Она села рядом с мамой Аней и положила ей на плечо голову. — Я и правда, счастлива. Если честно, и не надеялась уже. Как проклятая какая была — не успею познакомиться, вроде, хороший, но как только познакомлю с мамой — всё, как отрезает. А тут… Твой муж мне его прям насильно всучил. И вот… Я его с ней и не знакомила до самой свадьбы. Когда сказала, что замуж выхожу, она аж подпрыгнула! А от вас обоих идёт такое тепло, я купаюсь в нём просто. С детства. Маман моя обижалась, но мне с ней было холодно. Понимаешь? — она посмотрела сбоку на Аннарэн.

— Понимаю, солнышко. Ну, бывает, что я могу сказать… видела это и говорила с ней, но она только о себе и думала. Поэтому и папа твой ушёл от вас, что замёрз рядом с ней. Увы… Я, кажется, поняла… Что-то было на свадьбе?

Томка махнула рукой и вытерла слёзы:

— Да фиг с ней. Я вот тебя увидела и так обрадовалась, что не передать! А мы скоро с Енкой увидимся? Я так соскучилась!

— Скоро, Томочка, буквально через часик.

— Ой, я её просто раздавлю в объятиях!

— Но, но! Вот не надо мою дочь давить! — возразил подошедший барон. — На вот, жуй пирожное, шоколад. Говорят, они поднимают настроение.

Напротив плюхнулся Виторус и с тревогой заглянул ей в глаза:

— Ты как, в порядке? Так и знал, что откат будет. Дай-ка, вытру салфеткой слёзки твои, а то сейчас свою косметику размажешь.

Томка оттопырила свои губищи и подставила ему лицо. Гринг смотрел, одобрительно улыбаясь, и показал за его спиной обеим женщинам большой палец.

Напившись кофе и слопав и своё пирожное, и мамы Ани, Тома успокоилась окончательно и уже весело шутила, вспоминая эпизоды со свадьбы:

— Я кинула букетик, а они ка-аак ринутся его ловить! И давай раздербанивать на веточки! Упали, такое устроили!

— А в ЗАГСе ты была, как замороженная, я до тебя докричаться не мог, — хохотнул Горыныч, — я тебе: “Том, Том”, а ты ноль эмоций, только следила за мной, что делаю.

— А как поцеловал там после всего, я и отмерла, отморозилась, — улыбнулась довольно Тамуся. — Сама не знаю, что это было. Вы про себя-то расскажите, мам Ань, вы-то поженились или на потом отложили?

— Нам нельзя на потом. Мы же пара и дочь вон какая вымахала! Поэтому — да, поженились. Никому говорить не стали. Но ушлые полицейские откуда-то узнали и устроили нам шоу! — засмеялась Аннарэн.

— Да уж, отпросился у начальства и он, как раз, всем и проболтался, — посетовал майор Персиналь, — мы из ЗАГСа вышли, а там стоят, в ряд машины поставили, и давай сигналить! Пришлось тащить их с собой в ресторан.

— А букет кидали?

— Там две только женщины были и обе замужем. Но, по просьбе администрации ресторана кинула букетом в официанток. Тоже весело было.

Отсмеявшись и подняв Тамусе настроение, засобирались.

— Ладно, друзья, пора нам. Встаём и вперёд! — поднял всех барон, подхватывая огромные баулы, типа челночных.

И вот тут все увидели, как умеет волноваться Горыныч! Он ухватил жену покрепче и, чуть не заикаясь, сказал:

— В-вот теперь и мне стр-р-рашно. Что Хойвелл выкинет? Отсюда далеко до твоего дракона? — повернулся к Грингу. — Ну, если что…

— Такси есть, если что, — хмыкнул Гринг и, глянув на приятеля, присвистнул, — да ты, никак, побледнел, граф! Не волнуйся, в любом случае мы с Аннарэн вас не бросим.

— Я сейчас не против, как Люси, выпить перед “полётом” сто грамм, — пробормотал позеленевший от волнения граф.

— А нету! — хихикнула Тома.

— Это у тебя нет, — добродушно сказал Гринг, а у меня — как в этой, вашей Греции, всё есть.

Он достал из кармана свою портативную заначку коньяка — маленькую, с ладонь, бутылочку, и протянул Горынычу:

— Бери, от сердца отрываю.

Но Виторус отказался:

— Хойвелл, гад такой, терпеть не может запах алкоголя! Так что я поволнуюсь немного.

— Это, я не понял, у вас в замке сухой закон?

Граф рассмеялся нервным смешком:

— На обедах выпиваем, конечно. А вот при переходе туда-сюда артачится.

— Какой Хойвелл ваш хороший… Я его уже люблю! — Тома улыбнулась со значением. — А что это за сумищи тащите?

— Да Еночка просила привезти ей кое-что, и мы сами для себя саженцы взяли, махонькие, с черёмухой, берёзку одну, да так, по мелочи ещё.

Так, в болтовне, пришли к той самой стене и встали вплотную. Но она не отреагировала. Горыныч стукнулся пару раз о неё лбом.

— Я так и знал! Тебе жалко, что ли, двери открыть? Кто хозяин, в конце концов???

Гринг чуть отошёл и, достав кристалл, с кем-то переговорил. Кивнул и подошёл к графу:

— Сотрясение себе не сделай. Нас завтра ждали, поэтому “переход” и не настроен. Я переговорил с твоим братом, сейчас всё сделает.

Виторус сконфуженно улыбнулся и скорчил смешную физиономию. — Том, будешь лечить моё сотрясение?

— Подлечу, а как же, — закивала она.

— А как будешь лечить?

— Зацелую до смерти! Ой! Двери… открылись… Ну, что, нам сюда?

Он снова покрепче ухватил её под руку, и компания вошла в полумрак коридора.

Коридор прошли довольно быстро. Тома оглядывалась по сторонам, но ничего примечательно не увидела. Даже дверей, в которые пыталась зайти Енка в свой первый визит. Свет был местами — по ходу их продвижения, темнота окутывала всё спереди и сзади, давая увидеть не дальше своего носа.

— Вииить, а куда мы идём?

— Как куда? К подружке твоей. Тут недалеко, не бойся.

— Я с тобой ничего не боюсь, — шепнула она ему на ухо.

Витор расплылся в довольной улыбке. Наконец, они дошли до стрелки и через минуту попали в кладовку. Снова загремело в темноте — то ли ведро, то ли швабра. Достигнув противоположной стены, Горыныч нажал в волнении на нужное углубление и дверь открылась. Компания вышла в холле и Томка тут же попала в объятия подруги, которую не узнала с первого взгляда. Уж такую Енку она точно не готова была увидеть — при причёске, в длинном, красивом платье! Только по голосу поняла, что это она. Наобнимавшись с Томкой, Енка увидела, наконец, маму и бросилась и ей на шею:

— Мамочка, как я соскучилась, ты даже не представляешь! Меня замок не выпускал, в плен взял. Знаешь, как его зовут? Хойвелл! Представляешь! И он любит хохотать зловещим голосом. Правда, я уже привыкла. О, Грин! Привет! А, и Горыныч тут. Том, Том, тебя можно с женихом поздравить?

Енка на радостях строчила, как из пулемёта. Тома, разглядывающая холл и всех, кто тут находился, с робким интересом, повернулась к подруге:

— Не женихом, мужем! — она гордо задрала нос. Но тут же засмеялась и подошла к Горынычу, — разрешите представить вам моего супруга: Виктор Горянович… ой, Вить, а какая у тебя фамилия? Я не помню.

Все засмеялись. Это только Тома и могла — выйти замуж и забыть фамилию мужа. Впрочем, она была, и правда, сложноватая. Как говорил он сам, “без ста грамм и не выговоришь”.

— Забудь её. Пока, по крайней мере. Здесь у меня другая фамилия. Может, тебе она больше понравится, — и поцеловал жену в щёчку.

Подружек отпустили “погулять” по замку, всё же, Тома в замках никогда не была. С ними, разумеется, увязались дети с новой бабушкой, и барон, шикнув на Вову, велел ему идти с ними, как представителю мужского начала в помощь Мэйнарду.

— Для защиты девичьей чести! — сказал он со значением. Кто или что могло этой самой чести угрожать, он, разумеется, умолчал. А мужчины с Аннарэн прошли в кабинет, чтобы снова поговорить о свадьбах.

Сэм Бэрримор распорядился отнести туда закуски, фрукты, вино и слуги быстро накрыли стол. Даже быстрее, чем хозяева с гостями дошли до кабинета. Потому что Аннарэн тоже было любопытно всё, что она видела перед собой.

— Гринг, а что это за стеклянный вестибюль?

— Это проход в оранжереи, там бабочки, птички, мелкая живность некусачая, — поведал Петрус. — Дети любят там бывать.

— Потом с девочками сходим сюда обязательно, — кивнула женщина, — посмотрю, как всё устроено и у Гринга, глядишь, сделаем такое же. Мы с собой саженцы привезли.

Барон-старший шёл позади всех и ждал, когда сын познакомит с женой, но тот не спешил. Кивнул ему и мысленно передал, что чуть позже.

Вскоре привели вновь прибывших в кабинет и устроились у виераспойта, как всегда.

— Итак… Виторус, барон Гринг, послезавтра у нас свадьбы, по местным законам. Ты своей паре уже сказал об этом? — спросил Петрус у брата.

Тот покачал головой:

— Нет ещё, думаю, сейчас ей скажет об этом леди Люсьена. А если не скажет, то сам уж как-нибудь. Если что, не удивляйтесь, она любит повизжать.

— Ха, не она одна, — хмыкнул Петрус, — большинство женщин любят это дело.

Гринг повернулся к Аннарэн:

— Что, ты тоже?

Она улыбнулась:

— Нууу, смотря какой повод, а то можно и повизжать, почему нет?

Мужчины засмеялись. В двери постучали и после разрешения войти от графа Петруса, зашли двое слуг с подносами, на которых лежали горками маленькие кексики и пирожные. Барон Вуоретт оживился, он-то уже всё знал, в принципе, так что сразу стал налегать на рёбрышки, принесённые ранее. Петрус продолжил:

— Должен сегодня прибыть из Храма молодой жрец с инструкциями

по поводу проведения: что делать там, во что одеться и так далее. Ждал его с утра, но пока нет. Для вас лично повторю о пророчестве.

Он рассказывал и у только что прибывших поднимались брови и округлялись глаза. Аннарэн была настолько впечатлена, что даже вскочила и стала прохаживаться по кабинету:

— Не значит ли всё это, что храмовники вас тогда специально обвинили во всём, чтобы выслать из страны? Ведь сказано, что пророчество сбудется у тех, кто был изгнан.

— И теперь, когда мы все здесь в сборе, можно подсчитать, сколько драконов войдёт под своды Храма, — кивнул Петрус. — Итак…

Барон Вуоретт быстрее всех сосчитал:

— Шестеро! Три пары, шесть драконов.

Виторус покачал головой:

— Пятеро, моя жена не дракон.

Барон-старший удивился:

— Как не дракон? А кто? И что из этого следует? Как быть? Храм не обманешь, однозначно, значит, никаких золотых драконов не будет. Нет дракона в Храме, нет и над Храмом.

— Есть одно предположение и надежда… моя леди Йена ждёт пополнение, малыш будет через шесть месяцев. Ну, мы были несколько несдержанны.

Гринг пошевелил бровями:

— Ну, раз женишься, то всё в порядке, граф Петрус, а то… сам понимаешь…

— Я женюсь не просто, как честный дракон, но и как любящий свою женщину мужчина. Без неё ни я, ни дети не мыслят своё будущее, — Петрус хотел обидеться, но тут его хлопнул по плечу любитель этого дела, барон-старший:

— Я в вас, граф, не сомневался! Но это же замечательно! Скоро станем с Гортеннией прадедушкой и прабабушкой. Приеду, обрадую её.

— Барон… — Аннарэн занервничала, — ни Виторус, ни Гринг ничего не знают о моих родителях, что с ними, как живут, где. Вы знаете о них хоть что-нибудь?

— Что-то такое и внучка спрашивала, хотела пригласить их на свадьбу. Они живут у самых гор, после всего, что тут было уже лет двадцать, что ли, назад. Сразу уехали. Князь Туаллин Мансикк дэр’Айзер и супруга его, княгиня Мириэлда Мансикка дэр’Айзер. Мы можем напроситься к ним в гости. Правда, они не принимают никого особо, живут в уединении, но можно что-то придумать.

— Может, они заинтересуется тем, что я вернулся… — предположил задумчиво Гринг, — всё же, я был в изгнании и они наверняка это знали. Надо попробовать. Есть связь с ними?

Барон покачал головой:

— Нет, нету. Говорю же, живут очень уединённо.

— Тогда… тогда сказать, что-то, типа того, — заволновалась Аннарэн, — что есть сведения обо мне. И, если вы вдруг решите поехать туда, то мы с Енкой вместе с вами поедем, — и повернулась к Грингу:

— И это не обсуждается!

Он поцеловал ей руку:

— Дорогая, как скажешь. Я разве против?

На этом и остановились. Возник вопрос, как это осуществить. Виторус взял свой кристалл и через минуту уже связался со своим другом:

— Привет, Эвирт, дружище! Я уже дома и совершенно легально. Наш

милостивый король Венценосный Джунн Ониккирс I подписал нам помилование. Спасибо! Ещё и за тот раз, вовремя ты сообщил, я успел… Но я вот по какому делу. У вас же в полиции есть все данные о потерпевших в те годы?.. Да, меня интересует… князь Туаллин Мансикк дэр’Айзер… Его дочь ещё пропала тогда. Но я… мы с бароном Персиналем привезли сведения о ней. Связь-канал нам не настроишь на его кристалл? О, спасибо! Тогда мой настрой, потом переделаем, если надо будет. Всё, привет супруге.

Он отставил кристалл, тот стал остывать и цвет меняться с зелёного на салатный.

— Ну, вот… Кто будет говорить? Гринг, может, ты? — протянул тому кристалл. Тот нагрелся снова до тёмно-зелёного цвета. Мужчина кивнул. Все в напряжении ждали. Гринг дёрнулся, дождавшись ответа, кивнул всем сразу и заговорил:

— Добрый вечер. Князь дэр’Айзер? Это барон Персиналь-младший. Да… Я по делу… По милости нашего короля Его Величества, Венценосного Джунн Ониккирса I вернулся, наконец, на родину и имею честь сообщить вам, что приехал не один, а с семьёй. Смею надеяться, что моя жена — ваша дочь.

Все ахнули.

— Барон, мы же договаривались потихоньку подготовить! — воскликнул Петрус, — так же можно и умереть от неожиданности!

Гринг поднял руку, пресекая разговоры.

— Я не могу по кристаллу удостоверить вас в этом. Мы хотели бы навестить вас завтра все вместе… Ээээ… Где мы сейчас? В замке графа Горянович Льёнанес-Силмэ. Да, вместе с Аннарэн и… Что? Где вы? Уже в пути… Понятно.

Он повернулся к жене и сказал растерянно:

— Он сейчас будет здесь…

Она прикрыла рот руками:

— Боже мой, что ты наделал! Что-то я боюсь… Меня всю трясёт.

Гринг обнял её, прижав к своей мощной груди.

— Не волнуйся, всё будет хорошо…

Тут открылась дверь и первым вошёл сэр Бэрримор, пропуская в кабинет очень высокого, худощавого мужчину с совершенно белыми волосами и суровым взглядом. Одет он был довольно-таки небрежно для визита: рубашка и штаны из мягкой ткани, явно, домашние и сверху — халат. В общем, в чём застал его разговор, в том и “прибыл”. Единственное, что он успел переодеть, так это туфли. Он быстро оглядел всех острым взглядом, чуть наклонив голову вперёд, и остановился на Аннарэн. Подошёл к ней всё так же стремительно и протянул руку к лицу. Гринг, всё ещё прижимающий её к себе, напрягся, не зная, что можно ожидать от князя, но тот просто отодвинул с её лба волосы. До сих пор лоб закрывала чёлка, довольно длинная, которую Анни чуть накручивала слегка у концов, и теперь все увидели справа у виска родинку в виде то ли месяца, то ли чего-то похожего на него. Видимо, это было последней каплей для него. Увидев этот "месяц", князь пошатнулся и его тут же, подхватив, усадили в кресло. Аннарэн бросилась к нему и, упав на колени, со слезами на глазах смотрела на отца. Дрожащей рукой он дотронулся до её головы.

— Аннарэн… Нас уверили в том, что ты сгорела… А ты вон какая стала… Спасибо, спасибо богам! И ты даже замужем.

— Да, и у нас есть дочь, взрослая. Папа, послезавтра состоятся наши свадьбы здесь, в Храме.

Он помолчал, видимо, собираясь с мыслями и, наконец, спросил:

— Как давно вы вернулись?

— Час назад.

— Спасибо… что не забыла нас. Мать твоя сегодня, надеюсь, будет спать спокойно. В первый раз за всё время…

Тут он увидел, в чём одет и сконфузился, запахивая халат:

— Простите, я сам не свой был, когда к вам ринулся. Ну, я, пожалуй, отправлюсь обратно, обрадую Мириэлду.

— Князь, может, по бокальчику? — старый барон выдвинулся вперёд и приподнял свой бокал. Но тот покачал головой и отказался:

— Нет, пожалуй, покину вас до времени. Надо обрадовать жену. Как сказать ещё… Слава богам, что не была при нашем с вами разговоре…

Он поднялся, обнял дочь и вышел из кабинета.

— Ну, вы, барон, прямо дипломат, да… — сказал Виторус. — Так же можно и убить наповал.

Тот явно был смущён.

— Сам не знаю… Совсем не хотел, а оно само вылезло. Анни, прости… — он обнял жену. Она вздохнула:

— Да уж… Теперь молим богов чтобы он не напортачил и правильно всё сказал маме.

****

Князь, отец Аннарэн, вернулся в свой загородный особняк туда же, откуда, сломя голову, рванул к дочери — в свою спальню. Он лежал в тот момент на диване, читая местные крантены*, какие новости в их городе и мире вообще. Как раз разбирали очередной скандал с гувернантками в доме Льёнанесов, когда он увидел, что кристалл связи сильно нагрелся. Обладая сильными ментальными способностями, он сначала настроился на то, чтобы считать всё с собеседника сразу и не терять время на пустые разговоры с ним. Но то, что он "услышал", повергло мужчину в шок и он сразу ответил:

— Слушаю. С кем имею честь? Да, я вас помню, барон… Что? Моя дочь? Что вы можете знать о моей дочери? Что? Жива? И замужем? Я немедленно иду к вам! Где вы находитесь?

И вот он перед ней. Князь узнал дочь с первого взгляда,

но хотелось удостовериться, и он отодвинул чёлку. Да, вот и "месяц"… Его девочка… Силы оставили мужчину и, если бы хозяева замка не подхватили его и не усадили в кресло, мог и упасть, да…

Теперь была задача задач — как сказать Мириэлде об этой вести, чтобы она в этот раз не умерла уже от радости. Как в прошлый, тот раз. Он еле выходил её. Буквально носил на руках целый год.

Неожиданно дверь открылась и Мири сама вошла к нему. Тихонечко прошла и села в уютное кресло у камина. В последние годы магия огня уходила из неё и она мёрзла. Туаллин накрыл её тёплым пледом и присел рядом, придвинув к креслу тяжёлый стул.

— Мири… — начал он, но она перебила его, заговорив одновременно с ним:

— Ты куда-то ходил?

— Как догадалась?

— Я как раз входила к тебе, когда ты кому-то говорил, что уже идёшь. Прямо в халате… — она пытливо глянула на мужа. — Что такого могло случиться, что ты, не переодевшись, умчался куда-то?

— Представляешь, со мной связался один сумасшедший. Столько наговорил, что я не знаю, что там правда, что нет. Стоит ли вообще говорить тебе…

— Ну, ты скажи, что он говорил, а мы вместе решим,

сумасшедший он или нет.

— Он утверждает… можешь себе представить! говорит, что наша девочка, наша Аннарэн, не погибла тогда. Ну, я и отправился, чтобы высказать ему всё, что думаю о том, как непорядочно издеваться над теми, кто пережил такое…

— Ты даже не стал его слушать? — Мириэлда повернулась к нему и спустила ноги на пол. — А вдруг… ну, вдруг! он и правда что-то знает об этом?

— То есть, если он утверждает, что она жива и может её нам показать, тебя это не удивило бы? — он пытливо посмотрел на жену. — А если это враньё, от слова до слова и та, кого нам покажут… показали бы, совсем не она, а притворяется ею?

— Скажи, — она схватила его за руку, — ты видел уже её? Тебе там, где ты только что был, её показывали?

Дождавшись его несколько смущённого кивка, Мириэлда вцепилась в него уже двумя руками:

— Она? Скажи! Ты не мог ошибиться. Скажи же! — Мири снова опустилась на край кресла. — Знаешь, мне уже с неделю снится один и тот же сон. Что наша малышка переступает порог нашего дома с маленькой девочкой за руку. Подводит ко мне и говорит:

- “Мама, мы вернулись”. А девочка — она же, только маленькая совсем.

— А ты, как… выдержишь такую встречу? Я видел её, да.

Думаю, это она. И она на самом деле не одна вернулась, с

семьёй — муж, дочь. Но ты… твоё сердце…

— Боги! Я должна её увидеть! Должна просто дотронуться до моей девочки и тогда совершенно точно смогу сказать, она или нет. Но ведь, Туали, сны эти… не могут быть насмешкой богов, как думаешь?

— Хорошо, дорогая, сейчас свяжусь с её мужем…

— Да кто он? Кто её семья?

— О, это известная фамилия у нас, слышала, скорее всего, ещё по тем событиям, бароны Персинали. Их сын, Гринг.

— Да, помню… Его выслали из страны тогда, обвинив в поджоге.

— Это оказалось ложью. Он спасал девочек и король наш отменил наказание, позволив им вернуться. Всё это время они были вместе, где, я не понял, но и не слушал, может, и не говорили даже.

— Боги! Я знала, знала, что она жива! Ведь её так и не нашли тогда, помнишь? Пожалуйста, Туали, — она вновь вцепилась в него, — умоляю, уговори их встретиться со мной! Обещаю, что не буду ни умирать, ни падать в обморок!

— Обещать, не значит, сделать, — пробормотал князь, — а то обманешь и на радостях что-то такое выкинешь…

— Ты ведь будешь рядом, правда же?

— Конечно, дорогая, — он поцеловал её руки, — сейчас… Ты отпусти меня, дай, я кристалл возьму.

Он усадил жену снова в кресло, подошёл к столику и взял кристалл. Через минуту ему ответили.

— Барон Персиналь? В общем, мы готовы встретиться с вами со всеми — и с Анни, и с дочерью вашей. Да, она готова к встрече и уверяет, что не будет умирать от радости. Разве что поплачем вместе, — его голос дрогнул. — Ждём…

Они появились не в спальне, подобно ему, а, как положено гостям, у парадного входа. Дворецкий проводил их, а экономка Теэзи Флёгвлокк препроводила в кабинет, куда чета дэр’Айзер перебралась, успев переодеться. И вот дверь открылась, и они появились на пороге. Может ли мать сомневаться, её ребёнок перед ней или нет? Особенно, когда рядом стоит её молодая копия. Княгиня встретила гостей стоя и, увидев входящую Аннарэн, тут же кинулась к ней и крепко обняла:

— Девочка моя, я верила, верила… уверена была, что ты жива! Слава богам, что я дожила до встречи с тобой!

Конечно, женщины, что с них взять… наверное, могли бы думать мужчины, глядя на них, но нет, не думали. Они отворачивались друг от друга. Вот вам и драконы… Анни притянула дочь к себе и показала заплаканной матери:

— Мама, посмотри, это наша дочь с Грингом, Люсьена.

— Я поняла, что дочь. Вы же, как одно лицо. Правда, тогда ты была моложе.

Анни кивнула — семнадцать лет. Мать не проверяла родинку, она, конечно, сердцем поняла, что перед ней не фикция, не обман, а дочь, которую не видела долгих двадцать пять лет. Мужчины первыми очнулись и усадили своих любимых на диван, а сами устроились в креслах рядом, напротив.

— А вот теперь, пожалуй, можно и по бокальчику, — вдруг хлопнул себя по колену князь. — Замьён, принеси-ка нам вина!

— Ты не пил уже, не знаю, сколько, — покачала головой Мирри.

— О, конечно! Я только глоточек, — успокоил её Туаллин.

Вино принесли, к ним орехи, фрукты. Все устроились вокруг столика и выпили по бокальчику. Одна Ена не стала пить, поморщившись — вино отдавало травами, в которых пробивался запах мяты. Она почему-то чувствовала себя крайне неловко при этой встрече. Что влияло — беременность или, то, что ничего до этого не знала о родителях ни матери, ни отца, о котором и вовсе не подозревала до недавнего времени. Может, просто растерялась. Но хотелось со страшной силой обратно, к Петрусу и детям. Кажется, именно отец обратил внимание на то, что она попросту мается от своей ненужности в данный момент. Мама была поглощена родителями, а они оба — не при чём, так сказать. И он взял инициативу в свои руки.

— Дорогие, надеюсь, мы теперь будем видеться чаще. Но давайте обсудим животрепещущее событие, которое произойдёт послезавтра в Храме — наши три свадьбы. Событие это состоится в десять утра. Мы, разумеется, ждём вас около Храма минут за пятнадцать до этого действа. Правда, нам ещё не сказали ни во что мы оденемся, ни кого пустят в Храм, но зато все, кто будут снаружи, смогут, если повезёт и мы окажемся теми самыми… — он со значением поиграл бровями, — наблюдать и любоваться над Храмом Золотым Драконом.

Бабушка ахнула:

— Вы думаете? Неужели? — и тут же озадаченно поинтересовалась, — а кто женится? Почему три свадьбы?

Тут оживилась Енка, и подробно рассказала и о своём женихе, и о родителях, чью свадьбу в Калининграде она пропустила, и о подружке, которая выходит замуж за брата её жениха.

— Вот интересно… Ты помнишь, Мири, — обратился к жене Туаллин, — там есть что-то в легенде, об эльфийке, которая войдёт под своды Храма. Люсьена, детка, как зовут твою подружку? И не из алвов ли она?

— Томка алвийка? — Ена уже знала, что эльфов здесь и так, и этак называют. — Ну, это было бы интересно, — засмеялась Ена, — уши у неё нормальные, но я, как вернусь в замок, посмотрю, пощупаю обязательно.

Они весь вечер провели в особняке родителей Аннарэн и только поздней ночью вернулись обратно, еле расставшись с ними и договорившись, что завтра они уже к ним прибудут с ответным визитом.

====================

*крантены — печатные листы, газеты

Глава 28

Надо ли говорить, что их с нетерпением ждали, практически, все в замке! Детей еле уложили и пела на этот раз им песенки Томка, кое-как уговорив близняшек, что она заменит их любимую мамулю. Такого слова они ещё не знали и, пошушукавшись, согласились на временную замену.

— А сказки вы умеете рассказывать, леди Тома? — закинули они удочку.

— Э… Про колобка могу…

— Знаем! — хором закричали они.

— А про Теремок?

— Это где биорн на него лёг? — Енке в своё время пришлось заменять медведя на более понятное им слово, обозначающее одно и то же, в сущности, медведя. Но Тома такого слова не знала и поэтому с радостным возгласом, типа, неа, не он! начала рассказывать про тот же теремок, только с медведем. Но они не дали закончить, заявив, что знают эту сказку.

— Блииин… — взвыла Тома, — да какую вы не знаете-то? Она вам, что, все пересказала? А что вы скажете про Золушку? Она длинная и красивая.

— А про что там? — интересуется, высунув носик, Лониэлла.

— Там про то, как у девочки умерла мама, а папа женился на другой,

с двумя своими дочками.

— Про мааачехууу, — тянет недовольно Мэйнард, — не надо, мы про эту туперус не хотим. Правда же, Лонька?

— Правда, — обиженно сопит девочка, — наша мама хорошая.

Тома взгрустнула маленько.

— Повезло вам с Енкой, я вам даже завидую. У неё и мама Аня классная, и она тоже. А у меня… Эх! — махнула рукой и засопела не лучше Лониэллы.

— А что у тебя, Тома? Мамы нету?

— Если бы не было, наверное, было бы легче, — вздохнула она, — а то так, что есть, что нет. Мне повезло вот с Енкой подружиться и с её мамой. Моя меня никогда не любила.

Наступила тишина в детской. Томка себе грустила, дети себе, так как тоже оказались в таком же положении — мама их оставила… Потом зашушукались и через минут десять встали и подошли в ней. — Тома, мы тебя любим. Вот! — сказала Лониэлла и взяла её за руку.

Рядом встал брат и взял за другую руку:

— И ты будешь нашей старшей сестрой. Хочешь?

У Томки защипало в глазах и она попыталась скрыть слёзы, но, так как они стояли и смотрели в упор, это было сделать невозможно. Увидев такое дело, они забрались к ней в кресло, предварительно закутавшись в свои пледики, и стали кресло-качалку раскачивать. А Лонька затянула тоненьким голоском:

— Спяяяят устааалые игрууушки…

Томка заулыбалась и стала подпевать. Потом вспомнила одну песню, которую пела мама Аня и перехватила их инициативу. — Я вам сейчас драконью колыбельную спою.

— Ты знаешь драконью? Здорово!

— Да, хотим, хотим!

И Тома запела:

— Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя,

Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала,

Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь,

Мне б увидеть сон твой когда-нибудь.

Баю-баю-бай, ветер, ветер — улетай,

И до самого утра я останусь ждать тебя.

Мне бы небо чёрное показать…

Мне бы волны, чтобы тебя укачать,

Мне бы в колыбельную тишину,

Точно корабли, проплывают сны.

Баю-баю-бай, ветер, ветер — улетай,

И до самого утра я останусь ждать тебя.

Баю-баю-бай… Баю-баю-бай…

(песня из к/фильма “Он — дракон” Жени Любич)

…Когда к ним потихоньку проскользнула прибывшая, наконец, Енка, то увидела такую картину — они все трое спали на ковре. Дети прижимались к Томке, а она, в кои-то веки, лежала, не свернувшись калачиком, а во весь рост, притянув их к себе поближе. Позвала Петруса и он уложил детей по местам, сама же разбудила “няньку” и уволокла спать к себе в комнату. Там они пошушкались немножко: Енка рассказала, как прошла встреча с родителями мамы Ани, а Томка, сонно зевая, поведала, что дети испорчены сказками напрочь и ещё — её, Енкиной, любовью.

— Они про мачех слушать не хотят, — нещадно разевая рот в зевоте, пожаловалась она.

— И как ты их уболтала? — засмеялась подружка.

— Я вспомнила ту песенку-колыбельную, драконскую. Ну, помнишь, из фильма, там её пела девчонка. Раз десять спела, пока они на пол не перебрались ко мне.

— А ты, что, на полу пела?

— Ну, да, как мы раньше с тобой, помнишь? Мама Аня пела, а мы подушек накидаем на пол и там так и засыпали. Всё… я ушла, — она заползла на кровать

и отрубилась моментально. Енка укрыла её и ушла к Петрусу узнавать

последние замковые новости. А что они были, она не сомневалась.

Хойвелл проводил её добродушным смешком. Она, не глядя, провела ладошкой по стене и он чуть не замурлыкал от удовольствия.

**********

Зайдя к жениху, Енка увидела его в задумчивости замершего перед ворохом одежды у кровати.

— Что это? — она приподняла верхнее нечто и, подержав невесомую ткань, опустила обратно.

— Их Храма прислали. Это то, в чём мы туда войдём. Хочешь примерить? Всё одинаковое по пошиву, только расцветки разняться.

— Дай угадаю… — она стала раскладывать кучу на отдельные четыре по цвету. — Наши вот эти? — ткнула в почти оранжевые. Он кивнул, улыбнувшись. Потом сгрёб всё и унёс в свой кабинет. Когда вернулся, Енки не увидел. Хм… куда она делась… Но долго думать не пришлось, его несносная и неугомонная женщина высунулась из двери в бассейн:

— Ты не хочешь освежиться? У меня нервы никуда. Надо немножко их в порядок привести.

Конечно, он хотел! Почему бы и не поплавать вместе. Быстро разделся и рванул к ней. Купальник с неё полетел неизвестно куда:

— Я так скучал целый день! Гости, гости… Подойти ж невозможно! — возмущался он, обнимая и целуя её в воде. — Хоть бы сюда никто не влез. Должны все уже лечь спать… А ты куда подругу уложила?

— К себе, а что?

— Её же Виторус ждёт у себя! Искать ведь будет! Лишь бы не здесь… — он снова начал целовать свою Йену.

А Виторус, и правда, потерял Тому. Заглянул в детскую и, не увидев её там, пошёл, что называется, “по запаху” и нашёл, мирно сопящую, свернувшуюся калачиком посреди кровати. Осмотревшись, никого больше не увидел и забрался к ней под бочок, зарывшись в волосы носом. Он тоже скучал целый вечер без неё.

Конечно, Вова встретился с майором. Но они так и не поговорили, а Вова очень хотел узнать, когда его отпустят домой. Хотя… тут прикольно. Они вернулись в замок барона Вуоретта порталом и это тоже было прикольно. Как на американских горках — уууух! и ты уже на месте. Леди Гортенния ждала их и тут же стала поить чаем или что это было в кувшине? с чуть подсохшими, но подогретыми, булками. Вкусно. Он выпил аж две кружки и съел три булки. И кружки прикольные, глиняные. Он думал, что противно будет в рот брать, но они были то ли отполированы, то ли чем-то таким покрыты, но похожи на их обычные кружки, с земли. Только легче раза в три. Он даже её в руке взвесил, ещё когда пустая была. Сегодня он снова задрых без задних ног. Только мешала какая-то штуковина, которая то и дело всплывала во сне. Понял ближе к утру — ему покоя не давал портрет. Очень хотелось посмотреть на конечный результат. Проснувшись утром, лежал и думал — магия, чтоб её… Как так получается? То порталы эти, то мать с портрета исчезает, а вместо неё эта, майорова дочка, появиться должна. Он покачал мысленно головой и хотел снова уснуть, так как стоявшая ещё тишина очень к этому располагала, но тут дверь открылась и вошли мужчина с женщиной. Приподняв в недоумении голову — кого ещё с утра пораньше принесло, Вова посмотрел на вошедших, но они, совершенно не смущаясь, встали перед ним и мужчина, чуть поклонившись, сказал:

— Приветствуем вас и ждём, когда вы будете готовы, чтобы подогнать по вашей фигуре наряд для свадьбы…

Вова пулей вылетел из постели:

— Какой свадьбы?? Я не хочу! Они там, что, совсем, что ли???

Женщина хихикнула и отвернулась — на Вове были одни “боксёры” и, если раньше он думал, что выглядит в них очень сексуально, то теперь мнение несколько поколебалось, так как он увидел себя в зеркале напротив кровати — тонкие, волосатые и совершенно незагорелые ноги сильно ему не понравились. Мужчина же и бровью не повёл:

— Все идут на эту свадьбу. У нас давно уже не было столько пар — целых три! Милорд предупредил, что вы можете не захотеть идти смотреть, взлетит дракон или нет, над Храмом, но просил передать, что вам всё равно придётся его сопровождать.

Вова сел обратно и вытер натурально выступивший с перепугу пот. Вот ведь… Чего только спросонья не померещится. Кивнул:

— Сейчас оденусь. Или не надо? Я вам в каком виде нужен?

— Нам всё равно. Вы, что, не шили никогда наряды на себя?

Вова застыл, прикусив нижнюю губу и соображал, что бы сказать?

— Ну, родители сами всё это делали, — промямлил, наконец, он, — без моего участия.

Он накинул быстро рубаху и штаны, что любезно ему предоставили для перемещения по городу бароны. Наряд немного великоват, но Красавчику было всё равно, что само по себе его удивляло — у себя он тем ещё щёголем слыл и последователем последнего писка моды. А тут надел чё попало и ладно. Его всё равно здесь никто не знал. Одетый Вова встал перед мужчиной и уставился вопрошающим взглядом — “ну, я готов, одевайте”.

Тут же мужчина хлопнул в ладоши и крикнул:

— Заходим, не задерживаем.

Дверь распахнулась и вошли сразу четверо мужчин, но, скорее такие же, как и он сам, совсем молодые парни. Он ревниво глянул на их ноги — но в их штанах не было видно, такие же худые или нет. Вову окружили и завертели в разные стороны, измеряя всё, до чего можно было добраться и измерить.

— Цвет какой предпочитаете? — и увидев, что Вова снова стоит, таращится, мужчина спросил по-другому, уверенный, что так будет понятней:

— У вас какой дракон?

Красавчик мысленно застонал — опять эти драконы! И решил пойти ва-банк:

— Обычный, как положено, огненный.

Не только мужчина, но и женщина, посмотрели на него несколько скептически,

но Вове принимать надменный вид было не привыкать. Кажется, он попал в струю и нахмурил сурово брови. Портняжки, как он их окрестил, больше ничего не стали говорить, взяли свои писульки и ушли. Вова выдохнул и, развалившись на постели, улыбнулся довольно. А что, тут довольно неплохо, если так рассудить. Можно недельку перекантоваться.

Птица “обломинго” прилетела уже на завтраке. Довольно скудного, надо сказать. Вчера даже ужин ночью и то был как-то поинтереснее. Кусок чёрствого хлеба и кружка воды. Даже не чай или что они тут пьют. Красавчик оттопырил губу и, поймав насмешливый взгляд “босса”, скривил рот. Кажется, начинается его перевоспитание.

— Не кривись. Всё в жизни надо заслужить…

— Я что, собачка, что ли, — огрызнулся он, — это они за кусок будут на задних лапках бегать.

— А, точно, ты не собачка, — задумчиво сказал барон, — ты дракон, огненный.

И захохотал так, что его баронесса заткнула уши и возмутилась:

— Вурр, ты совсем распоясался. Пусть мальчик помечтает, ему же не светит это, как всем остальным.

— Что — не светит? — спросил Вова у леди Гортеннии.

— Ну, стать драконом, летать в облаках… Раз ты с той стороны, немагичной. И, тем более, стать огненным драконом! Это, знаешь ли, дружок, не каждому дано.

Вова закусил губу. Приколисты и сказочники… Но, с другой стороны, магия у них есть, это он видел своими глазами. Чем чёрт ихний не шутит… Его глаза заблестели азартом:

— А что надо сделать, чтобы получить магию? Это стоит денег? Сколько?

Они переглянулись и барон Вуоретт уже спокойно и деловито ответил:

— Родиться здесь у родителей с магией.

Вова обиделся. Сплошной блат кругом…. Круговая порука. Без связей никуда.

— И зачем вы мне тогда сватали эту, Лониэльку, если она магичка, а я нуль без палочки?

— У нас чудеса случаются иногда. Всё, вставай, пошли работать.

— Я ещё не поел, — надулся парень.

Леди похлопала его по руке:

— Это был не завтрак, если что, лёгкий перекус. Завтрак впереди! Как Вуоретт сказал — его надо заслужить, заработать аппетит, так сказать, — она встала и величественно махнула рукой, — всё, идите, мальчики, мы с нашим Хьюстом будем думать, чем вас удивить.

Ничего не попишешь, тут все повёрнутые на перевоспитании. Вова встал, тяжело вздохнув, и потащился за бароном.

Ничего, в итоге, они не делали. Этот старикашка (сам говорил, что ему уже аж 300 лет почти!) таскал его с визитами по разным домам. Они уехали в город на таратайке какой-то с открытым верхом. Если бы в кино её показали, то назвали бы, наверное, каретой. А Вовка обозвал так, потому что гремела по выложенной булыжниками мостовой и тарахтела так, что все зубы чуть не повышибал себе. Когда, наконец, остановились в первый раз, у него ещё долго всё дрожало внутри. В этом, первом доме, фон барон оставил его в прихожей или как там… в холле, не хухры-мухры. Впрочем, да… потолки высоченные, куда их потолку дома в четыре метра, которыми так гордится маман, ерунда просто. Да в этом холле можно танцы устраивать! Огромное помещение, всё выложенное мраморной (на вид) плиткой, колонны такие же, уходящие куда-то в верхотуру. Вова задрал голову посмотреть, где же они заканчиваются, но не увидел. Может, потому, что вверху понатыканы были очень яркие светильники, которые слепили глаза.

— Посиди тут, — важно изрёк этот “драконище” и ушёл, больше ничего не сказав. Небось, жрать пошёл сам, а Красавчику тут сидеть, голодать.

- “Ладно, буду терпеть”, - решил парень, — “может, зачтётся за перевоспитание”.

Не прошло и пяти минут, как к нему подошли местные слуги и, окружив, с интересом принялись рассматривать. Вова, как всегда, был недоволен излишним вниманием к своей персоне. Но решил быть вежливым до скрежета зубов.

— Тебя как зовут? — спросил самый любопытный и разговорчивый. Вова немножко завис — как назваться? У них тут имена — язык сломаешь, а его фантазия была не настолько богатая, так себе, если честно, чтобы придумать что-то такое-этакое. Вспомнил близнеца и ляпнул:

— Мэйнард.

— Ты что, из благородных?

— Наверное, бастард.

— Чей? Думаешь, самого барона?

— Нет, сына его.

— Его сына выгнали в изгнание.

— Да я сам его недавно видел! С двумя женщинами входил в особняк к этим, что живут в горах, А, Мансикк, вспомнил.

— И что ты там делал? Это же шерд знает, где!

— Что, что… Дела там у меня были.

Они разговаривали так, как будто Вовы тут вовсе не было. И это его вполне устраивало. Как будто он находится на передаче “Пусть говорят”. Только эти — в центре, а Вова зрителем, вертя головой на каждого говорившего. Наконец, все выговорились и уставились на него. Красавчик стоял с самым задумчивым видом, пытаясь вспомнить, кто такой бастард. Слово было красивое, но у них оно было явно не в почёте. И чуть было не спросил у собравшихся вокруг него любопытных о значении этого слова.

— Что? — спросил он на их ожидающие ответа взгляды. — Вы столько спрашивали, что я не знаю, на какой вопрос отвечать первым.

— Так ты нам скажи — ты правда бастард барона?

— И какого, какого из них?

— Я сын своих собственных родителей, никаких баронов не было и нет, — отмахнулся Вова. — А имя давал… — сразу мелькнуло воспоминание от маман — “ а имя тебе дал дядя Боря, мой брат” — дядька мой дал имя. Это у него друг был с таким именем, вот меня так и назвали.

— Понятно… Не бастард, значит.

И во взглядах, и в голосах было сплошное разочарование. Людям хотелось развлечения и пищи для сплетен. Увы, Вова им не дал их. Не к одному же ему “обломинго” прилетать, хехе. Челядь разбрелась кто куда, у каждого было своё место и дело в этом огромном доме, один Вова остался не у дел и впервые в жизни почувствовал свою никчемность. Оглядевшись, увидел парнишку помладше него, разноцветными перьями, собранными в пучок, сметавшему пыль в дальнем углу. Веничек был то на длинной палке, то на короткой. Интересно… На кнопочке, что ли? Он, делая вид, что ему всё равно, подошёл к парнишке поближе и увидел, что никакой палки нет вовсе. Сметя пыль с одних бардюрчиков и завитушек настенных, паренёк просто подкидывал веник с перьями вверх и тот сам всё делал уже там. Потом щёлкал пальцами, тот спускался вниз, и он продолжал своё дело в другом углу. Вова только присвистнул. Опять магия, чтоб её… И такая тоска его обуяла! Последний служка владеет магией, а он нуль без палочки! А дома-то! Дома он огого кто и без этой дурацкой магии. Вдруг увидел камин чуть в стороне, за колонной, и тут же созрел план — свалить! Срочно свалить домой! А что, вдруг из этого как раз и уйдёт к себе, на “свою” сторону! Оглянувшись по сторонам и не увидев никого, кто бы мог за ним наблюдать, Вова потихоньку, опять же, делая вид, что просто прогуливается, разглядывая картины и всякие канделябрики на стенах, подошёл к камину и стал его осматривать. Может, есть кнопочка какая? Пощупал даже. Уже хотел перелезть через прикаминную решётку, но тут услышал своего барона, окликающего его во всю свою лужённую глотку:

— Эй, кхекк, ты где? Нам пора!

Вова быстро рванул к нему, чтобы тот не догадался, что он задумал побег. Молча подошёл, молча вышел следом и так же молча сел в таратайку. Как только барон уселся напротив, тут же протянул ему что-то, завёрнутое в бумагу.

— Угощайся, это пирог с мясом.

Хотел было Красавчик гордо отказаться, но в животе голодные рулады вводили симфонии МЯСКОвсого и ЧАЙковского одновременно. Сглотнув слюну, взял пирог и посмотрел на барона.

— Я же ещё не заслужил, вроде, — смотрит исподлобья.

— Мне слуга нужен живым и здоровым, — подмигнул гадский “дракон”. Хоть и не хотелось Вове верить в такое, но факты вещь упрямая. Кивнул и стал есть.

Таким образом они проехались ещё в три дома. И каждый раз Вова присматривался к каминам. Но больше такой лафы не было, как в первом доме. Да и еду барон больше не приносил. Выйдя из последнего особняка, барон Персиналь поинтересовался у подопечного:

— Ну, что, домой обедать или в трактир?

Вова ответил быстрее, чем подумал:

— Домой!

Они сели снова в экипаж и барон сказал кучеру:

— Едем домой.

Трясясь в обратном направлении, перевоспитуемый думал, а почему бы порталом не махнуть? Чего они трясутся-то так? И, конечно, не удержался, чтобы не спросить:

— Л-лорд Пер-рсиналь, можно сп-просить?

Тот кивнул и вопросительно поднял в ожидании брови.

— А чег-го мы тряс-с-сёмся по этим дор-рогам-гам, а не премищ… ай! — прикусил язык, — щамся порта-тал-лом? Ррраз! И дома, за сто-лом-ломмм.

— Это затратно очень… — ответил фон барон.

Вова тут же навострил уши: затратно — значит, покупает-таки магию дедуля! Вот же врун…

— …по энергетике и количеству магии. На пустяки истратишь, а вдруг дело важное какое появится, а сил построить магический переход не будет. Вот и ездим по таким дорогам. А были бы с крыльями, — размечтался барон, подняв голову к небу, — взлетели бы и уже через пять минут были дома. Ладно, что мечтать…

— Д-дороги-ги мож-но-ннно было бы и выр-ровнять-нять, а то з-зуб на з-зуб не-е попа-пад-дает.

Вот удивительно, но этот мечтатель говорил и не заикался, как Красавчик. Привычка или снова магия? Летуны, блин… Мечтает он. Вот из-за одного этого пойдёт завтра на эту свадьбу тройную, чтобы увидеть на их рожи разочарованные. Вот уж он посмеётся тогда, позлорадствует! Вова тоже теперь сидел, мечтал и похихикивал.

Вскоре приехали в замок баронский и Вова выдохнул. Наконец-то, земля… Он вышел из таратайки, пошатываясь, как с корабля. Есть с чем сравнить, знаем, плавали. Был как-то с маман в круизе. Он сделал пару шагов, слегка пошатываясь, а тут и барон подоспел, чтоб его… и по привычке положил на его плечо руку. Вова и рухнул под такой тяжестью.

— Чтоб вас… — пропыхтел он, лёжа на дорожке перед коваными воротами, — вот никак нельзя меня в покое оставить?

Вуоретт расхохотался и, подхватив тщедушного “работничка” подмышку, потащил в замок. В таком жалком виде и занёс его в дом. Ну, хорошо ещё, гостей нет никаких, совсем можно же со стыда сгореть. Барон занёс его и, поставив у стеночки, пошёл, вопя на весь дом:

— Мииилаяяя! Мы вернулись! Что у нас на обед? А я то бы и от повторения завтрака не отказался! Ты как, повтор или новый завтракообед? — повернулся к Вовке, который стоял злой, как сто пиратов. Но услышав о еде, решил оставить своё настроение за дверью, которая как раз медленно захлопнулась за ним. Кивнул и ответил довольно скупо, для себя:

— Выбираю второе.

— Ну, я так и думал. Как думаешь, если мы руки не помоем, сильно нас побьют?

Барон шутил, подмигивал, как будто целых полдня не измывался над Вовой. Но тот держал лицо — брови сдвинул, губы сжал и ничем не выдавал своих чувств.

- “Продержаться… Всего неделю. Я выдержу, я выстою… Русский я или нет, в конце концов,” — вдруг вспомнил он о своей принадлежности к своей родной расе. Барон повернул явно на кухню, и Красавчик пошёл за ним.

Руки они, всё же вымыли. Иначе баронесса грозилась выгнать и больше никогда не их кормить. Вообще всё как-то странно было в этом замке. Никаких толком слуг не было. Разве что повар. И то, когда они зашли, леди снимала фартук и сама отмыла руки. Барон с удовольствием ей поливал из кувшина. Вова вспомнил маму — она дома палец о палец не ударяла, “не комильфо, что люди подумают!” “Люди” — это подружки их круга. Поэтому у них были повариха, тётя Галя, экономка Лидия Сергеевна, водитель для матери Пётр Николаевич — отец сам рулит, любит это дело, а, да, садовник, парочка горничных. Они уборкой занимаются. Прям, ломовые лошади, а не горничные. Им маман столько работы придумывает вечно, что Золушка, наверное, обрыдалась бы над ними. А тут бароны… И замок вон какой! Интересно… Вова задумчиво ел, ворочая в мозгу то, что увидел вчера и сегодня. Вон, у той, как её, Лоньки, как её брат называет, у них слуг полон дом. Он вспомнил сэра Бэрримора и хмыкнул. Надо же, и тут есть такой. Потом какой-то парниша крутился, вроде него, за столом тоже слуги туда-сюда ходили.

— Вова, — неожиданно обратился к нему барон Вуоретт, — а скажи на милость, почему тебя мой сын назвал Кхекк?

Вова обиженно оттопырил губу.

— Понятия не имею. Я такое слово не слышал даже.

— Ну, у нас так называют того, кто себя любит и красуется сильно перед другими.

Вовка моментально покраснел, как рак, и возмущённо воскликнул:

— Да фамилия у меня такая! Красавин! Поэтому друзья… — тут он несколько снизил обороты, — в общем, все в школе называли Красавчик. Вот и майор ваш тоже туда же.

— Ааа, понятно! Значит, никакой ты не Кхекк, просто заблудился, и забыл, где фамилия, а где кличка, — глубокомысленно ответствовал Вуоретт…

Вова дёрнулся было недовольно, но… промолчал. Что-то и спорить расхотелось. Да и есть, кстати, тоже. Хотя он уже умял и суп, который отродясь не могла подсунуть мама, и мяса кусок такой вкуснотищи, какой не ел ни дома, ни в ресторанах Калининграда, а на десерт были огромной величины клубничины, но они тут назывались по другому. Как же леди их называла? Ман… чего-то там. Но вкус был другой, не было той кислинки, что у земной клубники. Поскольку его никто не отпускал, Вова сидел и ждал, когда наестся барон. Его супруга уже тоже закончила трапезу и, как и Вова, ждала, когда насытится этот фон Проглот. А он и не торопился. Ел и рассказывал, как интересно он съездил и кого навестил, кому рассказал о значимой свадьбе, вернее, свадьбах.

— Не представляешь, как все были шокированы! Сколько удивления, радостного ожидания! Вот, что бы кто ни говорил, а я уверен, что всё получится! — Вуоретт говорил вполне искренне, подзабыв о своих сомнениях у Петруса в замке. — так что, придут все! Надо будет устроить у нас большой бал и застолье. Как думаешь, Ния?

— Не знаю, надо срочно пригласить тогда поваров в помощь нашему, пригласить слуг. Представляю, как оживится наш замок! Но надо это всё согласовать с графами Силмэ. Вдруг они захотят у себя устроить всё?

— Мы ближе от Храма живём, — подумав, ответил Вуоретт, — но ты права, я переговорю с ними.

И взглянул на Вову:

— Помой посуду и приходи ко мне в кабинет.

Вова остолбенел. Кто, он будет посуду мыть? Да он дома и ложку никогда за собой не мыл! И кружку не ополаскивал! И… снова промолчал. Сжав губёшки, встал и стал собирать тарелки. Он не видел, как усмехнулся барон, поверх его макушки и улыбнулась леди. Блииин! А где раковина-то? Он огляделся по сторонам, но так её и не увидел.

— А в чём мыть? Где у вас раковина?

— Что? — барон остановился уже в дверях, а леди повернулась, почти выйдя из-за стола.

— Ну, куда положить посуду? У вас же нет посудомоечной машины, а раковину я тоже не наблюдаю.

Барон Персиналь озадаченно уставился на парня:

— Машина? Что за машина? А у вас, что, есть такая?

— Есть, — буркнул Вова, — засовываешь в такую коробку железную, на кнопку нажимаешь и она сама стирает, если бельё и моет, если посуда, кастрюли там, стаканы. Ну, там, порошок надо ещё кинуть.

— Да как же она без рук моет-стирает? — никак не мог понять барон, — что-то ты темнишь, дружок. Не сочиняешь ли?

— Могу нарисовать. Я немного рисую, — без ложной скромности сказал парень. Он, и правда, умел рисовать, но, в основном, это были задастые и грудастые девицы, денежные купюры (правда, только половинки, которые он с приятелями сворачивал и подбрасывал под ноги прохожим, развлекаясь). Но, если постараться, то мог и срисовать, и нарисовать по памяти что-то.

— Всё, пошли во мне в кабинет!

— А посуда?

— Потом вымоешь, пошли! — барон потащил парня за руку за собой.

Зайдя в тот самый кабинет, где он вывалился из камина, Вова уселся за внушительный стол, что стоял у окна. Барон уселся в своё кресло и придвинул Вове большой белый плотный лист бумаги и перо в чернильнице. Красавчик завис. Потом, голосом школяра из мультика, перейдя на фальцет, воскликнул:

— А это чего у вас тут? Ручка, что ли? И как она пишет?

Барон поднял брови:

— То есть, как она пишет. Берёшь в руки и пишешь. Ну, или рисуешь. Что не так?

Закусив губу, Вова осторожно достал перо и стал разглядывать. Конечно, тут же поставил кляксу на чистый лист. Но это его не смутило, он страшно развеселился и, подняв руку с пером вверх, с пафосом воскликнул:

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный! Или нет… не то… Вот! На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел… Пушкин, блин блинский с пером! Хахах!

Вова опустил свой горящий восторгом взгляд еще на пару клякс и стал усердно пририсовывать к ним носы, уши и в конце концов у него получился слон с огромным ухом и бабочка с усиками. И так увлёкся, что забыл, зачем его сюда притащили. Наконец, Вуоретт Персональ Привёл его в чувство вопросом:

— Наигрался? Рисовать свою машину будешь?

— Ой… ну, я просто потренировался, у нас такими давно уже не пишут, лет двести. Ща нарисую.

Он начал выводить посудомоечную машину, какую помнил по своей кухне. Потом понял, что нарисовал просто коробку, а как она работает, не видно. Стал рядом рисовать в открытом виде, так сказать, в разрезе.

— Вот в эти решётки складывается посуда. Они выдвигаются, чтобы удобно было уложить посуду. Потом затаскиваются обратно внутрь и закрываются дверцей. А, там ещё такие таблетки пихают, с помощью которых и моется всё. Вода поступает по трубам и, под давлением, всё отмывает. Вот…

— Интересно, — скептически оглядел барон его художества, — я подумаю, что можно сделать в этом направлении.

Вова пожал плечами. Он мог бы сказать, что у них всё работает на электричестве, но не стал. Как объяснять про него, он не знал. Пусть фон барон Умниковский сам думает, как и что. В конце концов, у него ж мааагия есть! Красавчик хихикнул.

— И чего сидишь? Иди, посуда сама себя не вымоет, — не отрывая взгляда от каракулей, пробормотал барон. Вова вздохнул и отправился обратно. Как только за ним двери закрылись, барон хмыкнул ему вслед, весело улыбнувшись и, вытянув ноги под столом, стал думать, как эту штуку привести в действие.

Красавчик притащился на кухню, налил в лохань горячую воду, стоявшую наготове на печи, и сгрёб всю посуду в неё. А чем мыть-то? Он и дома этим не озадачивался, а тут и подавно понятия не имел. Посуды было очень много. Вот когда он пожалел, что в нём нет ни капельки магии. Так бы махнул рукой и ррраз! Посуда вся вымылась! Он размечтался и тут же получил подзатыльник. Это был повар, как его… Забыл. На хлюста похоже.

— Чего размечтался? Мой, давай, — и грозно сверкнул глазами. Вовины мечты враз стухли, и он спустился на грешную землю.

— Чего сразу драться, — возмутился себе под нос, и чуть погромче, — чем мыть-то?

— Руками, чем-чем. Никогда не мыл, что ли?

— Нет, я… художник.

— А это что ещё такое? — вытаращил глаза повар. Вова растерялся.

— Ну, те, кто рисует…

— Вывески, что ли, для таверен и лавок?

— Ну, и это тоже. А ещё картины, портреты.

Повар упёр руки в бока:

— Если ты такой умелец, намалюй меня. Вот прям таким, как я есть — в куртке,

колпаке и…

— …грязном фартуке?

Повар недовольно глянул на фартук. Он, и правда, был заляпан.

— Пятна можно и не малевать. И, если будет похоже, сам вымою посуду.

— Ну, мне нужна бумага, карандаш.

— Это что за зверь?

Вова в отчаянии возвёл очи к небу:

— То, чем рисуют!

— А, грифель! Понятно. Сейчас, минуточку!

Повар убежал, а Красавчик приуныл. Что за страна, как тут жить, когда они элементарного не знают? Малевать вывески! Мама дорогая! Всю жизнь мечтал. Зашла леди и поинтересовалась:

— А где Хьюст? Нам ужин надо обговорить. Намечаются гости.

Вот оно, имя! И, правда, похоже на этого, хлюста. Вовка мысленно поржал, но тут же подобрался и очень галантно, склонив перед леди голову, поинтересовался:

— А могу я узнать, леди Гортензия, кто прибудет?

Леди улыбнулась.

— Что такое гортензия?

— А… вы не Гортензия? — растерялся парень. Меньше всего он хотел обидеть хоть как-то эту милую леди.

— Леди Гортенния, к вашим услугам, — она снова улыбнулась.

— А, ясно, немножко перепутал, — смущённо кивнул он. — У нас это цветок и, между прочим, очень красивый. У матери на даче целых два куста растут.

Тут примчался Хл… Хьюст, то есть, с огрызком бумаги, но довольно большим, и грифелем, который, как и подумал Вова, был обычной палочкой-стержнем, без “рубашки”. При виде баронессы, повар резко затормозил и снова набросился сурово на Вову:

— Как? Ты ещё не вымыл посуду? Ты что себе позволяешь?

Красавчик пожал плечами:

— Вы же сказали, что сами вымоете, мне не доверяете, вдруг, разобью её. Я ведь только и умею, что грифелем по бумаге водить.

Он никогда за словом в карман не лез и теперь тоже не был намерен “прогибаться под этот изменчивый мир”, то есть, под выкрутасы повара. — Вы принесли, что хотели? — Вова поднял на Хьюста невинные глаза.

— Принёс, — буркнул тот и кинул искомое на стол.

— Что это? — заинтересовалась леди Гортенния, — бумага? Для чего?

— Ну… ваш повар не поверил, что я рисовать умею и принёс бумагу, чтобы я нарисовал что-нибудь. Вот, думаю, кастрюлю, что ли, нарисовать?

Повар зыркнул на него и неожиданно рассмеялся:

— Нет, врёшь, я просил меня нарисовать, а не кастрюлю. Так что —

садись и рисуй, раз пообещал. А я, так и быть, посуду сам помою. Мне уже и к ужину готовиться надо.

— Хьюст, по поводу ужина… надо пригласить твоих помощников, у нас сегодня будут гости, — сказала довольная леди, — прибыл сынок наш с женой и дочерью! Представляешь!

— Ох, миледи! Уж ради вашего Гринга я расстараюсь! Да ещё с деточкой! Сколько же ей годчков?

— Я так обрадовалась, что даже не спросила. Всё узнаем, когда они прибудут. Вечером!

Вова сразу наябедничал:

— Если речь идёт про майора, то дочь его огромная дылда! И лет… наверное, даже больше, чем мне.

Миледи и повар переглянулись. Но он тут же её похвалил:

— Но красивая, очень даже. И добрая, хоть и ехидная.

Миледи рассмеялась:

— Да есть в кого, если что. А тебе сколько лет, в таком случае?

Он смутился. Врать не хотелось, а признаваться, что только школу и успел закончить и ему всего восемнадцать, говорить не хотелось, но под внимательным взглядом миледи он сказал, хоть и через силу:

— Восемнадцать. Но скоро будет уже девятнадцать!

Она не стала ни охать, какой он маленький ещё, юный, ни жалеть или смеяться над ним, а сразу перешла к делу:

— А ты права рисуешь? Тогда садись вот здесь и рисуй Хьюста, как обещал.

Его усадили на стул со спинкой и дали, наконец, грифель. Он сидел, то скрючиваясь, то откидываясь назад и глядя, как бы, со стороны, закрывал глаза, прищуривался — в общем, со стороны можно было подумать, что он выпендривается, но нет, Вова творил! Он рисовал с вдохновением, с усердием, даже язык высовывал, облизывая губы. Всё это время повар мыл посуду, шинковал, резал, поглядывая на него иногда, а леди Гортенния сидела и смотрела, как парнишка рисует. Наконец, он закончил.

— Всё… — выдохнул он и вдруг, посмотрев на рисунок, растерялся, — ой…

— Что ой? Не получилось? Вместо меня кастрюлю нарисовал? — съехдничал Хьюст, но Вова зажмурился и потряс головой.

— Сам не понимаю, как так вышло… Леди Гортенния, я … вот… — он протянул рисунок леди. Та взяла его и подняла брови:

— Ты же ни разу даже не взглянул на меня! А кто эта девушка? Или…

— Да, внучка ваша, ну, как запомнил её.

— Она вылита я в молодости… Какая взрослая девочка… Я уже боюсь этой встречи. Говоришь, она добрая?

Повар уставился на Вовку и сверлил его убийственным взглядом. Он был очень сердит. Но Вова снова взялся за грифель:

— Не сердитесь, сейчас и вас нарисую.

Через пятнадцать минут показал законченный рисунок повару.

— Как? Нравится? — с волнением спросил его. Тот долго рассматривал, потом положил на стол, разгладил как следует и кивнул.

— Дома повешу на стенку. Похож… очень. Спасибо. И вали уже отсюда, — махнул на него рукой. — Нечего тебе тут делать.

Два раза Красавчику повторять не надо было. Он выскочил из кухни, на ходу удивляясь, что не заметил, когда ушла леди Гортенния. Вечером встретится с майором… Ух! Всё ему выскажет! Воспитатель хренов!

Глава 29

Пока оставим Вову с его ожиданиями и отправимся в гости к Хойвеллу Лэнсу.

Замок с утра проснулся от воплей и визга.

…Близнецы проснулись рано и, крадучись пробрались в спальню к леди Йене, забыв, что она перебралась к их отцу. И, зайдя, не глядя, нырнули под одеяло… Увидели подставу и они, и Томка. Отсюда и визги с воплями. Дети пулей вылетели из спальни и, уже не крадясь, а топоча на все этажи, помчались в отцову спальню.

Томка пришла в себя сразу и потянулась от души, зевнув сладко… Дети, что с них взять. Не так они её напугали, как сами перепугались, увидев, что это не их Енка. Она хихикнула и огляделась. Интересно, где муж? Мужа не было.

— Ну и где его носит???

Тома встала, быстро привела себя в порядок и отправилась на поиски. Может, спросить у Енки? Вдруг знает! Но сначала сама пошла на поиски. Она пошла на первый этаж, в холл, и только спустилась со ступеней, как муж налетел на неё, запыхавшийся, явно торопился. Хм…откуда? Схватив Томку в охапку, он закружил её и, как только поставил, зацеловал просто.

— Ты чего такой, как из рогатки тобой выстрелили? — подозрительно спросила она, прищурившись на него.

— Тамуся, я и так тебя любил уже, но теперь — просто до безумия! Пойдём, поедим на кухне? Есть хочу — зверски!

Томе не надо много для того, чтобы успокоиться и принять к сведению признания мужа. Она расцвела, как маков цвет, и пошла за ним. Выпросив у Коллинза кружки и кипяток в чайнике, Горыныч вытащил из кармана упаковку… с кофе!

— Тадааам! Смотри, что я приволок!

— Ты домой бегал, что ли? — вытаращила она глаза, — посреди ночи?

— Вот не поверишь — так захотелось кофе, хоть плач! Вскочил, быстренько сбегал в Калининград и купил. Ты же рада?

Томка расплылась. Конечно, рада! Кофе с утра — напиток богов, однозначно! Пока он заваривался, они сидели, ели кашу, похожую на пшёнку, с маслом, когда вдруг спустилась к ним Енка.

— А я и думаю, откуда тут кофе взялся? Ты, что ли, привёз? — ткнула пальцем в бывшего шефа. Тот расплылся в улыбке:

— Ага, я.

— Молоток, — кивнула ему. — Ещё есть? Угостите даму…

— Папироской? — фыркнул он.

Она подняла брови:

— Не курю и вам не советую. Давай, не жадничай.

Петрус пришёл в самый разгар веселья.

— Что тут у вас за собрание? — недовольно зыркнул на брата. Вот хоть тресни, он до сих пор ревновал свою леди к нему.

— Мы кофе пьём, будешь?

— Что это? — заглянул в кружку к Енке, — запах интересный, я бы сказал, соблазнительный, а вот цвет… — он поцвыкал губами, — странный какой-то.

Енка встала:

— Я тебе сейчас сама сделаю.

Она взяла ковшик с водой, поставила на огонь и, когда вода закипела, кинула ложечку молотого кофе. Потом стояла, следила, чтобы не вытекло ничего, дула, помешивала и вот, уже отставила и налила Петрусу в кружку, добавив немножко молока. Всё это время он стоял позади и следил за её действиями через её голову, а она периодически облокачивалась об его грудь затылком. Наступил торжественный момент — снятие пробы. И Горыныч, и Томка с Енкой обожали кофе. Кстати, Гринг тоже его любил, после коньяка особенно. Настала очередь Петруса.

— Запах просто божественный, — сказал он, втягивая кофейный парок от чашки в себя, — а вкус… давай уже кружку, — он отобрал кружку и под напряжёнными взглядами сделал глоток. Посмаковал во рту, закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям, и изрёк:

— Без молока, думаю, будет лучше!

— Урааа!

— Наш человек!

Это завопили Горыныч с Томкой, а Енка просто улыбнулась и чмокнула в щёку.

— Я рада, будем теперь пить его по утрам вместе.

Коллинз начал их уже выпроваживать, ворча на всех сразу:

— Милорд… сами потом будете ругаться, что завтрак вовремя не подал. Забирайте свой напиток и там допивайте, у себя. Мне печь нужна и стол, конечно!

— Всё, уходим, уходим! Пошли уже, там дети наверняка уже в нетерпении, когда мы к ним придём.

— Ну да, когда мы уходили, они остались на кровати валяться, — хихикнула Енка, — пойдём выгонять их из нашего гнёздышка.

Они всей гурьбой вышли, наконец, из кухни, а Коллинз взял недопитую кружку Томки и осторожно понюхал. Запах понравился. Он кивнул сам себе и вдруг увидел оставленный пакет с порошком. Понюхал его. Сморщился и, поставив на место, принялся готовить завтрак.

Дети болтались, как неприкаянные, по холлу и приставали то к Бэрримору, то к Треику. Появившиеся родственники вызвали новый всплеск энергии и близнецы устремились к ним.

— Твоя мама сказала, что привезла нам книги! Пойдём, поищем? — тут же пристали в Ене.

— Оооо, здорово! Не забыли! Конечно, уже бежим! Петрус, мы пойдём сумки разбирать! Тома, ты с нами?

— А как же! Витя, мы в детскую пойдём, если что — я там.

Горыныч кивнул:

— Хорошо, а мы с графом пойдём в его кабинет, — и наклонившись к его уху чуть ближе, прошептал одними губами, — поговорить надо.

Петрус несколько озадаченно приподнял бровь и кивнул. Надо, так надо. И они разошлись каждый по своим этажам. Мужчины уселись за виераспойтом, на котором так и стоял кувшин с вином, оставшийся с прошлого раза.

— Что хотел сказать? — Петрус был несколько напряжён.

— Давай выпьем, расслабимся и я всё расскажу. А где Гринг?

— Не видел ещё с утра.

— Не хочется всё повторять десять раз. Позову-ка его с Анни, им полезно это услышать. Особенно Аннарэн, — он налил вина и себе, и брату, и выпил одним глотком. Петрус в изумлении, поднял брови до почти волос. Пригубил своё вино и, поставив бокал на столик, вызвал по кристаллу Гринга.

— Алло, бароша, ты где? Ладно, ладно, я немного выпил, с кем не бывает. Аннарэн с тобой? Ну, понятно. Мы ждём вас в кабинете Петруса. Есть разговор.

Младший граф разглядывал старшего и понять не мог, что с ним. Таким он его ещё не видел никогда — во всех движениях, словах сквозило сильное возбуждение, нервозность, но пока ничего не говорил, ждал Гринга, хотя видно было, что давалось ему это с большим трудом.

Персинали пришли довольно быстро. Сели за столик и Виторус снова налил, на этот раз всем.

— Итак… Сегодня ночью, уложив свою ненаглядную спать, я отправился к ней домой. Вернее, к её матери. Адресок-то у меня был…

… Найдя ночью Тому в спальне у Люсьены, Виторус расслабился было, улёгшись рядом, но почему-то ему не спалось. Что-то мешало, однозначно. Как колючка в штанах. Он перебирал все события до перехода и после и понял, что зацепило его и не отпускало. Слова Томы о том, что мать расстраивала все её свадьбы. Зачем? И почему у неё такая нелюбовь к ней? Недолго думая, он быстро переместился к дому и застал мать любимой как раз входящей в подъезд. Он её узнал даже в темноте. Интересно, откуда она так поздно возвращается? Впрочем… Он быстро догнал женщину и, придержав дверь, зашёл следом. Сначала она испугалась, настороженно взглянув на мужчину, но тут же узнала зятя. Испуг сменился удивлением.

— Вы? Один? А где Тома?

— Спит. Я к вам, поговорить надо.

— О чём? — она насмешливо скривилась, — уже понял, что не на той

женился? Надо было со мной говорить до свадьбы, а теперь

поздно.

— Вот мне тоже интересно, что вы такое говорили женихам, что они бросали вашу дочь, так и не доведя до алтаря. Здесь будем говорить или, всё же, пригласите к себе?

Она вздохнула, как-то сразу устав и опустив плечи.

— Пошли, — махнула рукой и они поднялись на четвёртый этаж. Войдя в квартиру, Вероника Игоревна прошла на кухню и поставила кипятиться чайник.

— Люблю на ночь выпить чаю, — сказала ему.

Горыныч кивнул и сел на табурет, а тёща, налив себе чай в маленькую чашечку с букашками и листочками, устроилась на диванчик кухонного уголка.

— Вы-то будете чай? Налить? — вдруг “спохватилась” Вероника Игоревна. Он мотнул головой, что означало “нет” и положил руки на стол, всей своей позой показывая, что ждёт её рассказа. Она вновь вздохнула.

— Начну издалека. Вся моя родня по женской линии — не отсюда, не из этого мира. Хотите верьте, хотите — нет, — она пожала плечами, — но это так. И все мы это знаем с детства. Мамы или бабушки рассказывали эту… историю или легенду, называйте, как хотите. Я в неё поверила сразу, а вот Томка никого не слушала, не воспринимала это, как предназначение свыше для нашего рода, слушала, как сказку, не более. В одно ухо влетало, в другое вылетало. Только эту, соседку, Аньку, и слушала. У них почти и жила всё время. С мужем развелись — у нас это тоже, как бы, “традиция” — родила девочку и всё, мужчина не нужен больше, он своё дело сделал. Спасибо ему, что помогал, пока Томка не выросла. Вот, квартиру отписали со свекровью для неё. Но, так понимаю, вы тут жить не будете?

Он кивнул ей, но комментировать ничего не стал.

— У дочери два имени, если что — одно земное, Тамара, для всех, второе для избранного, для мужа. Она их, женихов, ко мне приводила, но не было ни одного, кто бы ей подошёл, это было видно сразу. Кому квартира приглянулась, кто мне начинал глазки строить. В общем, я всем им говорила, что она… дурочка, не в себе. И все сразу по-тихому уходили. А вас она показывать не стала. И, так понимаю, раз пришли что-то узнать, то и вам есть что мне рассказать? Кто вы? — она посмотрела, прищурившись, и Горыныч сверкнул глазами.

Поскольку, задав вопрос, она смотрела на него, то увидела эти зрачки, удлинившиеся вертикально и вспыхнувшие ярким светом.

Женщина вскочила на ноги:

— Не может быть! Откуда? Откуда вы… тут? Вы же… дракон… да? Я не могла ошибиться! Но на свадьбе вы не показали себя. А, теперь понимаю, как вы исчезли тогда. Гардеробщик не врал про зелёный огонь, он видел ваш переход. Неужели ей повезло и она нашла того, из проклятья?

Горыныч кивнул.

— Я тоже знаю эту легенду, у нас её знают все, но никому и в голову не приходило искать ту девушку, эльфийку. И мне, в частности, тоже. Я всё бегал за Люсьеной, а про Тому узнал сравнительно недавно. По чистой случайности…

— Ничего не бывает в пророчествах случайным. Всё закономерно. Вы-то как попали в этот, богами забытый, городок?

— Значит, не совсем забытый, раз мы здесь все встретились — и Аннарэн, с Люси, и я, и вы с Томой.

— Аннарэн? Кто она?

— Одна из нас. Её муж, отец Люсьены, обладает даром видения и, когда у меня был ежегодный откат после одного события, которое и послужило моим и его изгнанием сюда, он это чётко увидел.

Заметив её непонимающий взгляд, пояснил:

— Ну, что мы с Томой — пара, избранная причём.

— Но вы же, драконы, сразу это видите…

— Не в моём случае. Так уж получилось. Долго рассказывать. Ну, я всё понял. Через день у нас будет свадьба в Храме Эрг’Ра и должно сбыться пророчество. Хочу пригласить вас. Вы — часть этого пророчества.

— Я… — она растерялась. — Даже не знаю… Раньше, в молодости, часто мечтала туда попасть, но сейчас…

— Вы должны быть, — сказал Виторус с нажимом. — Пророчество сбудется, стена падёт и два народа снова будут соседями. Вы сможете вернуться к своим.

— Кто там свои? Алвы? Или, как их тут называют, эльфы? Я для них чужая. Не знаю. Только если ради пророчества… А как же муж, отец Томы? Его надо звать или обойдутся без него в пророчестве?

— Раз он оставил вас так спокойно, то, вполне возможно, что и не нужно звать…

Именно в это время затарабанил кто-то в дверь. Горыныч поднял бровь, а она усмехнулась.

— Вот и ответ на ваш вопрос. Это муж. Открывать или как?

— Открывать, — кивнул зять.

Ворвавшийся мужчина был взбешён дальше некуда. Уставившись на Горыныча, он зло сверкал глазами, но, по мере узнавания, успокаивался и, в конце концов, пришёл в полное недоумение, как и жежна до этого.

— Что тут делает ночью муж нашей дочери?

— Степан, он пришёл узнать кое-что о Тамаре, подробности.

— Опять врёшь, что она дурочка?

— Нет, рассказала правду.

Степан уставился на неё, потом перевёл взгляд на Горыныча.

— И как вам, зятёк, эта правда? — мужчина уселся рядом с женой на диванчик.

— Нормально зашла, — хмыкнул зятёк, — я сам такой же, так что…

— Он дракон, тот самый, — вздохнула Вероника. — И у них будет свадьба… завтра или?

— Послезавтра.

— Вот, приехал пригласить туда.

Он схватил жену за руки:

— И что? Вэл, и ты ещё раздумываешь? Ты, что, не хочешь?

— Не знаю… Мы там никогда не были. Мне повезло встретить тебя, я благодарна богам за это. Может, поэтому и Тасмариэль нашла своего… дракона. Наверное, надо, но я боюсь.

— Всё получилось у нашей девочки. Теперь… я уверен, будет снято проклятье. Нам надо вернуться, Вэлориэль.

Горыныч повернулся к мужчине всем корпусом:

— Кто вы? Вы же тоже не отсюда?

Он усмехнулся.

— И да, и нет. Мы перерождаемся здесь… слишком часто, потому что давно живём по земным законам. И приходится искать друг друга. Не всегда везёт. Поэтому и разводы, в конце концов. Но нам повезло. Мы встретились. Можно было и не разводиться, но решили, что пусть будет, как всегда. Я, если честно, боялся спугнуть. Мало ли кто наблюдает за нами, — он передёрнул плечами.

— Вот верил, что Тасмариэльке нашей повезёт, — откинулся назад, на спинку диванчика.

— А я разуверилась уже. Вот и гоняла всех от неё. Вижу, не зря, — она, несмотря на слова, всё же, смотрела на него настороженно. — Ты точно он? Её пара. Так страшно за неё. Тома очень лёгкая, но если что…

— Вот об этом не надо. Я уже получил от неё сковородкой, — захохотал Горыныч, — это ваше “если что” у нас уже было.

— Это за что она тебя так?

— Просто так, на всякий случай, — хмыкнул Виторус. — Но зато всё встало тогда на свои места. Не волнуйтесь, Вэлориэль, она под моей надёжной защитой.

— То-то ты сейчас здесь, а она непонятно, где, — съехидничала тёща.

— Моя жена под защитой моего замка, — рыкнул Горыныч. — Он порвёт каждого, кто посмеет обидеть хоть кого-то из его обитателей.

— Что-то нет даже желания проверять, как он это сделает, — поёжилась Вэлориэль и спросила у мужа, — Стёпа… Ну, мы вернёмся туда и что? Где жить? Кто нас там ждёт?

— Как только падёт завеса между нашими мирами, вам будет открыт доступ в любую страну нашего Дранггуманского королевства.

— Оно драконье. А мы алвы и хотели бы жить с ними. Или уж тут, насколько хватит ресурса. Мы и так меняем уже третье место жительства вместе с документами.

— Они же живут за завесой, мы только не знаем хода к ним. Ну, смотрите сами. Я буду ждать вас до девяти утра в аэропорту Калининграда, в Храброво.

Горыныч закрыл глаза, как бы, от усталости, но в голове стучало:

- “Ну же, давайте! Соглашайтесь! Решайтесь!”

Он, и правда, устал, да уже и утро наступает. Тянут… тянут! Он встал, повёл плечами:

— Ну, в общем, мне пора. А то проснётся Тамуся, а меня нет. Она же весь замок вверх дном перевернёт.

Он уже дошёл до двери и взялся за ручку, когда услышал в спину:

— Хорошо, мы согласны.

— Отлично! Тогда прямо сейчас быстренько и уходим. Не выходя, так сказать, — он быстро построил портал, и они нырнули в него втроём.

— … И вот я здесь!

— А они где?

— Остались в аэропорту пока. Надо спросить разрешения Хойвелла и подготовить Тому к их приходу. Купил кофе, чтобы её задобрить и ещё две огромные шоколадки. Одна с ромом…

— О, моя любима! — подал голос молчавший до этого момент Гринг, — у меня ещё коньяк не весь кончился.

— Да? — заинтересованно повернулся к нему Виторус, — а сколько вообще его у тебя?

— Ха, тебе скажи… Хотя, я обещал тебе за охрану дочери ящик выставить.

— Когда? Почему не помню?

— Это я сам себе обещал, — гыгыкнул довольный барон.

— Барон! Как честный чел… дракон, вы просто обязаны мне его отдать!

— Ага, сейчас… Ты коньяк не пьёшь, так что… пополам. Нам с тобой его хватит на год, этого ящика.

— Ну, так-то да.

— А я не поняла, как будем переправлять родителей нашей Томочки? — Аннарэн постучала кулачком по колену мужа. — По-моему, вы не тем увлеклись.

— Ну, я пошёл за Томой? Анни, золотко, поговори ты с ней! Я просто боюсь, что не найду нужных слов и меня снова поколотят! Скажу ей про шоколадки. Может, не будет бить?

Он быстро вышел. Как только дверь за Горынычем закрылась, все дружно расхохотались.

— Я просто не могу! Тома — находка для укрощения Витора, — хохотал Гринг, — никогда не думал, что он будет так бояться свою женщину!

— Да уж, но боится не потому, что нашкодил, а потому, что боится огорчить, вот что ценно, — постаралась реабилитировать графа Анни, тоже смахивая выступившие слёзы.

Петрус же, поулыбавшись, уже сидел с озабоченным лицом.

— Ты чего, граф? — поинтересовался Гринг.

— Что-что… Слушаю Хойвэ. Молчит. Непонятно, согласен или нет. А то брат привёл их к порогу, а дальше что? Вдруг не пустит.

Все замолчали, переглядываясь и пожимая плечами. Вскоре Горыныч привёл Тому. Она сразу, с порога, поинтересовалась:

— Мам Ань, Витя сказал, что ты меня звала?

Анни смутилась. Если раньше ей нравилось, что девочка называет её так, то, в свете вышеизложенных фактов, скорее всего, надо с этим как-то завязывать.

— Все вон, — выгнала мужчин Аннарэн. — Тома, присядь. Разговор есть и не короткий.

Мужчины шумно поднялись и вышли. А Тома села рядом с Аннарэн, улыбаясь во весь рот и выжидательно глядя на неё.

— В общем… твой муж, пока ты спала…

— Что он уже натворил??? Неужели…

— Нет, нет, он любит тебя и был совсем не там, где ты думаешь.

— Ну, раз кофе принёс, был там, а что ещё? — Томка наморщила лоб, соображая, куда он мог ещё сходить, если не налево.

— Э… он. В общем, был у твоей матери…

Тома вскочила на ноги и всплеснула руками:

— Ну? И зачем? Что она ему наговорила? Наверняка, как и моим трём предыдущим, гадости какие-нибудь. Она всё врёт про меня! Зачем, зачем? — девушка закрыла лицо ладонями и заплакала.

Аннарэн, встав, обняла её за плечи и вернула на диван:

— Сядь, успокойся. Они очень хорошо поговорили, и родители спрашивают твоего согласия присутствовать на свадьбе здесь.

Тома недоверчиво, всё ещё всхлипывая, посмотрела на Анни:

— Да? Ничего не выдумывала?

— Он сразу спросил именно об этом, и она рассказала правду про вас, про вашу семью и легенды.

Тома удивилась:

— Да ладно, она моему Вите рассказывала ту сказку, что и мне в детстве?

— Томочка, это не совсем сказки и не так уж чтобы и легенды, — Аннарэн не знала, как и сказать ей о пророчестве. — Мы все в этом завязаны, и мы с Люсьенкой, и твой Горыныч, и ваша семья.

Уцепив девушку за обе руки и не отпуская, как бы та ни хотела дёрнуться, Анни рассказала и о легенде, и о пророчестве, и кто из них кто в этой истории.

— И вот сейчас, на наших свадьбах, а их три, как и было предсказано, сбывается это пророчество, понимаешь? Должно, по крайней мере.

— То есть, Енка у нас кто получается? — наморщила лоб Тома.

— Драконица и после того, как сбудется всё, сможет оборачиваться в него.

В кого?

— В дракона.

— Тогда же в дракониху, наверное… Ой, с ума сойти! А я кто?

— Ты эльфийка, по-местному — алва, алвийка.

Томка тут же ухватилась за уши:

— Что? У меня, что, уши вырастут? Кошмар! Я не хочу уши, как у осла! Да что ж мне так не везёт!

Аннарэн рассмеялась и Томка, глядя на неё, тоже.

— Ну всё, больше не плачем? — отсмеявшись, спросила Анни. — Давай вернёмся к твоим родителям. Объясню то, что я поняла — твоя мама очень любит тебя, и, отваживая женихов, спасала просто тебя от не того мужчины, который был тебе предназначен. То, что вы сблизились в Еной, я уверена, “происки” наших богов, вы должны были встретиться, в конце концов, с твоим Горынычем. Поняла?

— А вот ты говоришь — “твои родители”… Они, что, там вместе стоят, ждут?

— Да, они развелись из суеверных побуждений, ну, там свои заморочки.

— Постой, постой! Если я эта, как её, ал… эльфийка, то они, что, тоже??? И та сказка, что она мне рассказывала… не сказка…

— Фух, дошло, наконец! Ну, что, зовём их или как? И, умоляю, не зови меня мамой, при ней, по крайней мере, не обижай её!

Томка оттопырила нижнюю губу и пошлёпала ею.

— Выходит, она пыталась мне рассказать, а я ушами прохлопала всё это? И кто я после этого? Осёл и есть, — она снова потрогала уши. — Глянь, мам… тёть Ань, — перестраиваясь, сказала, скосив глаза на правое ухо, — растёт уже?

Аннарэн снова засмеялась и похлопала её по руке:

— Нет ещё, думаю, это произойдёт после свадьбы. Ты уже ответь мне, звать или как…

— Да, мы вместе пойдём с Витей за ними, если можно.

— Думаю, можно. Виторус, заходи! — крикнула Аннарэн.

Дверь скрипнула и голова Горыныча просунулась в проём:

— Ну, что, до чего договорились?

— Вить, а можно я с тобой за ними пойду?

— Да, дорогая, это будет просто идеально! Давай, прям, сейчас?

— Угу, идём!

Они вышли и Анни, выйдя следом, смотрела им вслед и по-русски перекрестила. Енка подошла сзади с малышами:

— Куда они?

— За её родителями.

— Ого! Здорово! У неё уши уже выросли?

Аннарэн только головой покачала, рассмеялась и пошла искать своего Гринга. А Енка потащила детей на кухню, снова мучить Коллинза.

— Сэр Коллинз, мы к вам с просьбой. Вот этим снусмумрикам приспичило испечь вкусняшку. А то гости всё прибывают, а никто не знает, какие они молодцы. Поможешь? — она подмигнула повару.

Тот тяжело вздохнул и глянул сурово на близнецов:

— Что с вами делать… Одеваться! И слушаться! — он потряс пальцем перед их носами.

— Да, да, мы будем, обязательно! — дети побежали переодеваться, а Енка умчалась по своим делам — договариваться, кто к кому приедет, а то и мамины хотят к ним, и папа просит их поехать к его родне. Разорваться, что ли?

На “военном” совете, экстренно собранном в кабинете Петруса при помощи связи сразу по двум магкристаллам, договорились, что все дружно едут к Персиналям, вместе с родителями мамы. Енка, обо всё договорившись, потащила мать, наконец, посмотреть на одежду, что прислали из храма. Разложили всё на столе и девушка была несколько в недоумении:

— Мама, я не поняла, платье всего одно, остальное — плащи, накидки или что это? А платье красивое какое! Изумрудное, а тут, смотри, цветочки и птичка маленькая.

— Это Тамаре платье.

— А я? В эту хламиду заворачиваться буду? Почему такая несправедливость?

— Потому что вы все драконы, а она алва. Вы можете обернуться прямо в храме, а ей это не грозит.

— Обернуться в храме? Мамочки!.. Хорошо, что предупредила.

— И ещё, — Аннарэн улыбнулась и поиграла бровями значительно, — под эту хламиду ничего не надо надевать.

Енка совсем обалдела. Глаза округлились и рот сам собой открылся.

— Мааам! Это почему?

— Да всё по тому же, — Анни откровенно уже потешалась над дочерью, — что платье ты разорвёшь в мелкие дребезги, так сказать, и предстанешь после обратного оборота голышом. Понятно? Впрочем, мы ещё и не знаем, как оно будет, но, думаю, что, раз магия есть, то мы впоследствии это урегулируем. А пока — так. Будет кто-то стоять и держать ваши эти хламиды, чтобы накрыть вас после всего.

Енка, кажется, только сейчас вдруг осознала всю серьёзность происходящего. Она уселась в кресло и испуганно уставилась на маму:

— Ой… Что будет! Мама дорогая…

— Всё будет хорошо, — Анни обняла дочь и они так и сидели какое-то время.

К обеду ближе вернулись и Горыныч с Томкой. За ними шли её родители, смущённые, явно чувствующие себя не в своей тарелке. Из кухни примчались на минутку близняшки и наткнулись на эту процессию.

— Тома! — громким шёпотом позвал Мэйнард, — это ты с кем?

Тома лучезарно улыбнулась:

— Прикинь, родители приехали!

Дети переглянулись, глаза стали, как плошки, и уже Лониэлла таким же шёпотом добавила:

— Вы помирились, да?

Тут Томка смутилась и кивнула. Они снова переглянулись и, когда взрослые ушли, подошли к сэру Бэрримору:

— Сэм, представляешь, мы вчера с Лонькой перед сном помагичили немножко на её платок, — он кивнул в сторону удаляющейся Томки, — и вот, пожалуйста! Уже сегодня она с ними помирилась!

— А где вы платок взяли? — подозрительно спросил Сэм.

— Да нам кехля принесла, может, украла у неё, а, может, Тома его просто потеряла, — невинно похлопали они глазками.

— Поняяятно… Теперь всё будете на Винси свою сваливать? Допрыгаетесь, озорники!

Дети засмеялись и удрали обратно. Уже на кухне Мэй спросил сестру:

— А зачем мы ходили наверх?

Та пожала плечами:

— Не знаю.

— Чтобы побездельничать, — изрёк Коллинз. — Я, что ли, буду снова доделывать ваше чудо в креме?

— Не-не, сейчас самое интересное же начнётся! Мы сами украшать будем…

— Себя или, всё же, торт? — подтрунивает Коллинз. Они весело засмеялись и приступили к новому этапу работы.

Енка, поприветствовав родителей подружки, утащила их всех смотреть свадебные наряды.

— Том, представляешь, платье положено только тебе, а всем остальным, всего-навсего, пододеяльники, — она фыркнула, развернув перед ними свой наряд и все засмеялись. — Правда, разного цвета.

— Это, чтобы не перепутали, кто на ком женится, — состроив серьёзную физиономию, сказал Горыныч. Хохотали все, даже замок позволил себе посмеяться погромче, пока его не слышно.

— Ну тебя. Надеюсь, меня не перепутаешь ни с кем? — Томка пихнула его локтем в бок.

— Нееет, не перепутаю, ты единственная будешь в платье.

Отсмеявшись и разрядив этим обстановку, все отправились на обед. Все были на местах, кроме детей. Енка, не увидев близняшек за столом, повернулась к Петрусу:

— Петрус, где дети? — удивилась она. На самом деле, совсем забыла про них со всеми этими хлопотами.

— Вроде, на кухню ты их отправляла… — неуверенно ответил он. Сэм, который, как всегда в торжественных случаях или при наплыве гостей, прислуживающий в зале, наклонился к ним и прошептал:

— Сюрприз готовят. Будут вместе с ним.

— Что-то я уже боюсь, — пробормотал граф.

— В детей надо верить! — изрекла Ена. — Ждём сюрприза.

И тихонько вздохнула. Обед прошёл в дружеско-ознакомительной атмосфере. Все знакомились, волновались о завтрашнем дне, всё ли получится или ещё ждать неизвестно сколько и, когда уже все наелись, расслабились, стали выходить из-за стола, открылись двери и в залу торжественно внесли большой торт. На этот раз, помимо детей, его сопровождал и повар. Для этого он надел свой парадный, новейший, сияющий белизной костюм — удлинённый китель с высоким колпаком, и теперь шёл серьёзный, впрочем, как всегда, с детьми за руки. И только Петрус смог заметить, как волновался Коллинз. Вошедшие вместе с ними слуги шустро всё убрали со стола, и торт водрузили посередине.

Сначала все замолчали и в тишине слышно было, как сопели два “снусмумрика”, переживая за свой шедевр, а потом громко захлопали в ладоши. Енка их обняла и расцеловала каждого в обе щёки. Мигнула Петрусу на Коллинза и граф, поднявшись, торжественно пожал ему руку.

На огромном “поле” торта стояла башня, которую обвивал собой золотой дракон, а сверху, на самой вершине башни сидела девушка в голубом платье, держащая этого дракона за хвост. Двушка кого-то смутно напоминала и все, не сговариваясь, повернулись к Тамаре.

— Это ты укротила дракона, — резюмировала Аннарэн. Тома спряталась за Горынычем, скрывая довольную улыбку. Одной рукой она уцепилась за Витечку, а второй украдкой потрогала уши — растут или нет? Есть торт было жалко, настолько он всем понравился, но не хотелось обижать детей с поваром

— А кто у нас главный по отрезанию кусочков? Отрежьте мне самый вкусный! — воскликнула Ена и первой протянула тарелку. Коллинз нарезал на кусочки один край и положил ей один. Она откусила, даже не прибегнув к ложке, прямо из тарелки, и закрыла глаза:

— Какая вкуснятина!

И тут все отмерли и загомонили:

— Положите мне кусочек!

— Я тоже жду!

— О, это божественно!

— Ваш повар просто волшебник!

Коллинз, покосившись на детей, сказал так, чтобы все его услышали:

— Мы трудились над ним с молодыми графами — Мэйнардом и Лониэллой. Без них этого шедевра бы не было.

— О, вот это да! Племянники готовят на кухне? Это что-то новенькое! — воскликнул Виторус, делая вид, что не в курсе об их трудообучении. — Похвально. Думаю, из вас вырастут настоящие драконы, умные, всёумеющие, одним словом, трудолюбивые.

— Дядя Виторус, а вы умеете готовить? — тут же закинул “удочку” Мэй.

— Ха. Ещё бы! Я всё умею. Не смотрите, что я граф, я могу даже дрова порубить, если надо будет, — он подмигнул мальчишке и тот засмеялся.

Разобрались с одёжками для Храма и Гринг со своими девочками засобирался к родителям. Мать так ещё и не видела его.

— Может, моим сказать, чтобы туда приезжали? А то они хотели сюда нагрянуть, — озабоченно сказала Аннарэн. Гринг кивнул и достал кристалл.

— На, говори ты, — отдал ей, почесав затылок. Она засмеялась и активировала камень:

— Папа, это я… Да… Я… Пап, послушай меня. Мы сейчас

собираемся к родителям Гринга, к Персиналям, и они ждут и нас, и вас. Да, давайте туда. Хорошо. Люблю!

Вскоре они уже были в замке Персиналя-старшего.

Не успели Гринг с девочками переместиться порталом в замок к родителям, как на него буквально налетел Красавчик, чуть не сбив с ног.

— О, знакомое лицо! — воскликнул Гринг, радостно растягивая губы в типа улыбке, больше похожей на хищный оскал. Вова был остановлен рукой за шкирку и так и замер. Даже ногами болтать не хотелось.

— Гринг-па, оставь ты его уже, — пожалела мальчишку Енка. — Я давно не сержусь ни на него, ни на того, кто пытался ограбить меня. Иначе я была бы сейчас неизвестно где, а так — дома, со своими.

— Да я просто держу его, чтобы не ушибся об меня, — хохотнул Гринг. — Что, сильно ждал? — он поставил Вову на пол и поправил воротник рубахи. Тут появилась мама Гортэнния и погрозила ему пальцем:

— Гринг, оставь Вову. Мы только-только привыкли друг к другу, а ты хочешь разрушить наш такой хрупкий мир. И потом, он оказался талантливым мальчиком, написал замечательную картину — меня с внучкой, — она повернулась к Енке, — это же ты?

Девушка слегка присела, — вид бабушки с гордой осанкой очень располагал к почтению, но глаза бабушки излучали весёлые искорки.

— Да, миледи, это я.

— Ну, красавица!

— Скажи же, вся в тебя! — прогудел подошедший к ним Вуоретт. — Я это сразу заметил. А вот это — наша невестка, знакомься — Аннарэн Гринг Персиналь!

— Да, мама, — опережая её вопросы, — мы ТАМ, на той стороне поженились.

— И правильно, нельзя, чтобы девочка росла без отца, — кивнула леди Гортэнния. Папа Гринг закашлялся и мама Анни постучала его по спине с лёгким смешком:

— Осторожно, дорогой. Доброго дня, леди Гортэнния. Очень рада, что, наконец, познакомились с вами за столько лет.

— Вот, ещё завтра в Храм сходим и можно будет выдохнуть спокойно, — закончила мысль бабушка. — Я тоже рада, дорогая моя девочка. Уж поплакала от радости вчера. Сегодня будем радоваться! Что ж, пойдёмте в гостиную. Там уютно, стол накрыт — кто захочет, может перекусить. Помнишь, ты как-то приезжал и сделал этот, как его…

— Фуршет?

— Нет, стол какой-то.

— А, шведский стол, — кивнул Гринг.

— Да, да! Но об этом, втором слове, поведаешь мне поподробнее попозже, — она похлопала сына по спине веером и повела под руку в гостиную.

Все собрались в милой зале с тяжёлыми портьерами цвета пыльной розы и неплохо гармонировавшими с ними красной позолоты канделябрами, люстрами и таким же покрытием стенами. Стол был крепкий, с толстыми фигурными ножками, как и кресла вокруг стола. Хотя, наверное, стулья, всё же, но с мягкой спинкой и подлокотниками, такими же мягкими. Но можно было расположиться на диванчиках- канапе, куда и привела их леди. Но, проходя мимо стола, все взяли со стола, кому что понравилось. Вскоре прибыли и князья Мансикк Дер’Айзеры и завязалась довольно живая беседа. Вопросы, ответы, возгласы удивления, восторга — всё перемешалось.

Один Вова с унылой физиономией слонялся из угла в угол. Он посидел у окна, то и дело отодвигая портьеру и выглядывая наружу — ничего интересного. Несколько раз прошёлся мимо “шведского” стола, на законных основаниях тыря там еду, в основном, мясные рулетики с овощной начинкой, и уже хотел смыться незаметно, но тут оказался в поле зрения майора, чтоб его… Глядя на парня, Гринг вдруг громко спросил:

— Отец, а чем занимается здесь у вас наш Вова Красавин?

— Разными делами, — уклончиво ответил барон, — сопровождал меня в Гренслоу, потом помогал на кухне.

— Он нарисовал наш с Люсьеной портрет! — похвасталась леди Гортэнния

— Да вы что? А можно посмотреть?

Тут Вова напрягся. И не зря.

— Надо сверить почерк рисунка с одной уликой, — доверительно сказал Гринг отцу.

— Ты его подозреваешь в подлоге?

— Ну… всякое может быть.

— Вова, принеси портрет, он в кабинете на столе остался. — попросила парня леди.

— Только принеси, а не потеряй. Впрочем, нарисуешь ведь новый, да, раз умеешь?

Вова вздохнул, кивнул и вышёл. Закрывая за собой дверь, услышал, как пришлые князья (с ума не сойти, с какими людьми он якшается! Прям, кино и немцы…) спросили с интересом:

— Что за молодой человек? Довольно милый.

— Мой подопечный с той стороны. Если бы не потащился за нами, сидел бы дома. Ну, или, как вариант, в КПЗ, — Гринг расхохотался, почти как его отец.

Дверь закрылась и Вова постучал себя кулаком по голове. Потом двумя. Вот ведь, дундук. Сам и виноват. Сидел бы сейчас дома. Или в ресторане. Или… Хм, вполне вероятно, что и снова в КПЗ. И тогда от отца прилетело бы не ремнём уже, а отречением от разгильдяя сына. Красавчик зашёл в кабинет и подошёл к столу. Рисунок всё так же лежал на столе, прижатый сверху подставкой для перьев и карандашей. Тьфу, грифели у них тут. Полюбовался на него и уже взял было, но тут его с непреодолимой силой потянуло в камин. Подошёл, заглянул внутрь и вверх.

- “Хм… как-то же я из него вылетел к ним?”

Сложил рисунок и сунул в карман. Потом перекинул ногу через решётку и полез внутрь…

Как только за Вовой закрылась дверь, Гринг обратился к князю:

— Вы не могли бы за ним “приглядеть”?

— Думаете, надо?

— Уверен, — кивнул майор.

Князь Туаллин сосредоточился, приложив пальцы к вискам. Все с интересом следили за ним. Через минут десять он начал смеяться. Все наперебой стали взывать к его совести:

— Ну, что, что там?

— Да не томите, князь!

— Папа, говори же!

— Нехорошо смеяться одному…

Он в недоумении повернулся к барону старшему:

— Зачем он полез в камин? Он там…

Гринг с отцом переглянулись и захохотали.

— Я так и знал, что отчебучит что-то в этом духе, — отсмеявшись, сказал майор. — Пойду, спасу его.

Он поднялся и вышел. Зайдя в кабинет, подошёл к камину и покричал в дымоход:

— Вова, ничего нигде не жмёт? Спускайся, поговорим.

— Лучше умру, — невнятно пробурчал тот.

— Да без проблем. Какой смертью предпочитаешь? Голодной или от угара? Нам иногда тепла хочется, можем же и зажечь.

Вова шумно выдохнул и полетел вниз. Гринг поймал его, чтобы не ушибся и вытащил наружу.

— Тебя теперь мыть надо, вместе с одеждой.

— Могли бы свои дымоходы и почистить, — недовольно быкнул Красавчик.

— Вот, как знал, что ты полезешь! Не стал вызывать трубочиста. Вован, давай, как мужики поговорим. Тебя сейчас показывать людям — только смешить. А ты и так уже насмешил своей выходкой. Что за детский сад? Виноват — ответь, как мужчина, но нет, выёживаешься, выпендриваешься. Хочешь домой? Без проблем! Там до сих пор ищут “грабителя” из магазина. Могу отправить прямо сейчас. И папа тебе не поможет. Я с ним поговорил, и он отдал тебя мне на бессрочку — пока не исправишься. Иначе просто и банально сядешь. На год, как минимум, на три — как максимум. Ясно? Короче, живёшь тут, пока я не увижу, что ты готов стать гражданином своей страны, а не пиявкой к заднице и папиному кошельку. Сейчас я тебя чищу и ты поедешь в замок Хойвелл, к детям. Будешь их нянькой, пока мы все здесь. Но спросим, конечно, у графа Льёнанеса, их отца. Согласен или как?

— А тут ещё и меня спрашивают?

Барон рассмеялся:

— Ну ты и язва. Твой ответ?

— Согласен.

— Отлично! Теперь рисунок… Куда дел?

Вова вытащил рисунок из кармана и протянул майору. Тот смотрел чуть ли не с умилением.

— Классно. Но мог бы и постараться. Наспех рисовал, лишь бы отделаться. Слушай, а может, тебя пристроить в художку? Что у нас есть в Калининграде по это части?

— Не знаю. Я не думал об этом.

— Да ты ни о чём не думал. Всё, встань прямо… Теперь поворачивайся медленно.

— Куда?

— Да всё равно, я чистить уже начал тебя.

Вова растопырил руки, изобразив из себя “самолётик”, и стал крутиться влево. Гринг магией очистил его и кивнул в сторону двери:

— Пойдём, будем тебя отпрашивать.

Они спустились и все, сидевшие в зале, уставились на них с любопытством.

— Тут такое дело… Мы же ушли из дома, а детей на кого оставили?

— На их гувернёра, Зонненграфта. Мы, если что, всегда его вызываем. Дети любят его.

— Да? А… Я вот подумал. Вове тут, с нами, скучно, может, отправить его туда, к ним?

Петрус, закусив губу, посмотрел на Енку, она на него, глазами и мимикой они “посоветовались” друг с другом, и он кивнул:

— Пусть отправляется. Только попроси мальчика… Ну, сам знаешь, о чём. Хорошо, сам скажу. Да он и сам понял, наверное.

Вова, ощутив на себе кучу взглядов, покраснел и кивнул. Сунул непроизвольно руку в карман и нащупал поясок близняшки.

- “Вот, как раз и отдам”.

Ему портал сделали прямо оттуда, из гостиной. Уже не удивился ему, но, поскольку переходил всего ничего, то сердце пустилось вскачь и он несколько замешкался перед ним. Но тут же получил для ускорения тычок в спину и полетел.

Ууууйехууу! Головокружительный полёт закончился плюхом на земле среди деревьев. Дети с длинным дядькой прогуливались в саду и он, грохнувшись позади них, произвёл шум, на который все и обернулись. Вова, кряхтя, поднялся, а Лониэлла тут же подлетела к нему, радостно что-то уже щебеча и отряхивая его от разного мусора.

— Вы не ушиблись? Вас папа с мамой отправили сюда? — она ничуть не удивилась его появлению, как, впрочем, и остальная компания.

— Да, папа с мм-мамой, согласился Вова. — В помощь господину Зон…графу. Если не ошибаюсь.

Мужчина скупо улыбнулся, не меняя позы ”проглотившего аршин”, и представился:

— Вы почти угадали, Отто Зонненграфт, к вашим услугам.

— А… Вов… Владимир Красавин — к вашим. Вы — немец, что ли?

Тот удивлённо поднял тонкую выцветшую бровь:

— Кто? Не-ме-ц? Почему?

— Ну, у вас и имя, и фамилия какие-то немецкие, есть у нас такая… народность.

Он пожал плечами:

— Не знаю, обычные для этих мест.

Дети с любопытством смотрели на них и тут Вова вспомнил, для чего его прислали — приглядывать за ними.

— Ну, чем занимаетесь? — бодро спросил он их.

— Так… Гуляем, — сморщился пацан.

— Моцион на свежем воздухе, — пояснил гувернёр.

— А развлечений никаких, что ли?

— Что вы имеете в виду, господин Владимир Красавин?

— Можно просто Владимир. Надо подумать… — он никогда не играл с младшими на столько, тем более, что в семье был единственным ребёнком. И теперь думал, чем заняться с мелюзгой, чтобы им было интересно. На выручку пришли сами дети:

— Можно в догонялки, прятки, Лонька принесёт прыгалки. Можно попрыгать, кто больше напрыгает. Мама Йена говорила, что у них мужчины тренируются так — прыгают до ста раз. Боксёры, вот как они называются. На кулаках которые потом дерутся. Я бы посмотрел…

— Прыгалка у меня в сумочке, — Лонька повернулась к ним спиной, и они увидели у неё там рюкзачок совершенно земной, как по меркам Вовы. Красавчик смущённо хмыкнул. Он не прыгал с самого раннего детства, как только понял, что он — не девочка, а мальчик, а прыгать должны только девочки. Но решил быть честен на этот раз:

— Я не умею прыгать.

— О, я тоже не умел! Но мама сказала, разве тот мужчина, который ничего не умеет делать? И теперь я умею. Ты тогда не будешь в соревнованиях участвовать, только учиться, хорошо?

Дети уставились на него в ожидании ответа и Вове ничего не оставалось, как просто кивнуть. Тут же была вытащена на свет скакалка, надо сказать, импровизированная, довольно лёгкая на вид, и он подумал, что навряд ли она будет крутиться, как надо. Но… Через час, примерно, он уже мог перепрыгивать через неё аж до десяти раз. Потом были “классики”. С “огнём” и “водой для сжигания очков. Камешки были у обоих детей, кроме, разумеется, Вовы. Но Лонька тут же поделилась с ним своим. Скакали ещё час в “классики”. Потом гонялись в догонялки, потом в прятки. А тут уж Зонненграфт всех выловил и отправил ужинать. Вова впервые за всё время так хорошо провёл вечер. Они продолжали веселиться и после ужина. Кстати, им на ужин досталось по кусочку торта, и дети наперегонки хвастались, что это они делали его.

— Конечно, Коллинз тоже делал, и большую часть, — тут же признался Мэйнард. — Без его помощи мы бы такой тортище и не сделали. Да ещё там дракон был с девочкой. Красота! Фея, не иначе.

— Алва, тётя сказала — это была алва, из пророчества, — прошептала Лониэлла.

— Я пророчество помню, но не всё. Я про алвею не знаю ничего.

— Вам потом, когда старшими учениками будете, расскажут про всё остальное, — сказал гувернёр, — заканчивайте и пойдёмте в детскую.

— Вы нам почитаете?

— Я уже говорил, что книжки, что привезли вам, не на нашем языке написаны, моей магии на них не хватает.

— Что за книжки? — интересуется Вова.

— Пойдём, я покажу, — Лонька взяла его за руку и повела в детскую.

Книги стояли или, скорее, лежали, на полу тремя высокими стопками. Вова присел, разглядывая корешки. Ого, наши книжки! В основном, русские народные сказки, но были и такие, “долгоиграющие”, как “Чиполлино”, “Незнайка” со всеми историями, “Карлсон”, “Муми тролль и все, все, все”, Советская энциклопедия в десяти томах. Да полно всего! Стихи Чуковского, Михалкова, Барто. И это только в одной стопке. Он выпрямился и спросил:

— Любую доставать или вы что-то хотите определённое?

Девчонка захлопала в ладоши, брат заинтересованно на него посмотрел и, посоветовавшись с сестрой, выдал:

— Есть там про Снусмумрика? Так хочется уже послушать про него правдивые истории, а то мама выдумывала половину. Она сама так сказала, не толкай меня, Лонька!

Он достал им Муми троллей и читал весь вечер, даже в горле всё пересохло. Зонненграфт любезно принёс целый кувшин напитка на травах, и это спасло его от обезвоживания. В жизни Вова столько не читал, но не жалел. Столько эмоций было, лица близнецов так светились радостью, что он и сам этим заряжался. В конце концов, был изгнан, потому что “пришло время сна”, как важно изрёк гувернёр и Вова ушёл в холл, посидеть в тишине в уголочке. Хотя пошёл туда, скорее, посмотреть на портрет, тот самый. И увидел, что черты мамы, новой, так сказать, практически, проявились. Осталось, как бы, снять тонкую вуаль с лица. Рука так и потянулась, чтобы отдёрнуть её, но там её не было, только в его воображении.

-”Завтра снимут,“ — кивнул сам себе парень и пошёл обратно. Вдруг захотелось самому нарисовать что-то такое, этакое… Увидев сэра Бэрримора, спросил:

— А нет у вас чем порисовать и на чём?

Тот кивнул и, как по мановению волшебной палочки, достал из своей конторки и то, и другое. И даже грифели оказались цветными. Теперь Вова устроился в уголочке на законных основаниях и принялся за рисунок. Он так увлёкся, что не заметил, как наступила ночь. Спать не хотелось, особенно потому, что рисунок выходил очень ярким, живым и каким-то ностальгическим. Почему именно таким — он и сам не мог бы сказать. Но вот так и щемило сердце, когда он бросал взгляд, отстранив листок от себя, чтобы оценить со стороны. Лучше всего выходили глаза, настолько выразительные, что, казалось, пмо сейчас моргнут или подмигнут. Тут образовался портал, засветилось “окно” сиренево-зелёным и из него со смехом, довольные и счастливые, стали вываливаться прямо рядом с ним все обитатели замка, что были в гостях.

— Вова, привет! Как детки-конфетки? — увидев его, тут же спросила леди Йена. И у него кольнуло внутри. Забота… Даже в гостях думает о них.

— Ничего, нормально, — сдержанно ответил он, — почитал им муми-троллей, потом меня сюда выгнал этот, гувернёр их.

— Отлично! Пойдёшь с нами кофе пить?

— На ночь? Вроде, нельзя…

— А мы с молоком, — подмигнула Енка, — пошли на кухню. У нас там посиделки часто бывают. Да и торт точно ещё остался!

К ним, когда они уже уселись на кухне, стали спускаться все обитатели замка, вплоть до Сэма. Треик уже дрых без задних ног, мечтая во сне о Лизбет, которая уехала на выходные домой.

Посиделки оказались вещью очень весёлой, Вовка даже не ожидал, что графья и бароны могут отдыхать так… скажем, по-человечески. Никакого чванства не наблюдалось, как в их гостиных, дома, хотя уж там-то точно ни одного графа не было и в помине. Взрывы смеха то и дело раздавались то там, то там и его вовлекали во всю эту тусню и болтовню. Спрашивали, как он тут проводил время с близнецами, и Вова в подробностях и красках поведал, что его учили прыгать на скакалке и играть в классики, как носились в саду между деревьями. А потом читали весь вечер. Граф Петрус повернулся к леди Йене:

— Ты обещала научить своей азбуке!

— Но, граф! Вы же сказали, что с магией можете всё!

— Увы, не получилось. Очень загадочные письмена у вас, — кинул на неё хитрый взгляд.

— Я поняла всё про вас, граф Петрус Льёнанес! — погрозила ему пальцем его леди.

Немного пообсуждали завтрашнее мероприятие, опять похихикали:

— А вот интересно, как мы летать будем. Я и в самолётах боюсь, а тут добровольно взмыть в небеса? — Енка покачала головой. — Жаль, памперсов не прихватила.

Гринг захохотал так, что задребезжала посуда на стенке, за ним и Томка, подружка её, вместе с остальными.

— На драконов ещё их не придумали, дорогая, — похлопал он её по руке.

И так, смеясь, все разошлись по своим комнатам. Вову забрал с собой Сэм:

— Пойдём, я покажу твою комнату.

Вова удобно устроился на, как везде здесь, большой кровати, и, уже засыпая, вспомнил, что снова забыл отдать это хренов поясок. — “Выкину… завтра…” — засыпая, подумал он.

Вскоре замок затих… До утра.

Глава 30

Утро, несмотря на то, что все накануне легли поздно, началось рано. А кто виноват? Никто. Поэтому Сэм немилосердно будил всех, стуча громко в двери. Самыми первыми встали, конечно, дети. И они же разбудили папу с Енкой, ворвавшись, как всегда, к ним в спальню.

— Папа! Опоздаем!

— Уже утро! Вставайте! — вопили они на все лады, а кехличка летала под потолком и орала не менее внушительно:

— К-к-к-хек! Кех-к-к-к!

Замок просыпался, народ, умывшись, выползал из комнат и тащился в малую трапезную. Предусмотрительный Сэм Бэрримор уже приказал накрыть стол лёгким завтраком и наряду с традиционными напитками был заварен и кофе в двух винных кувшинах с крышками. Куда его налить, чтобы он сразу не остыл, дворецкий не придумал. Но сонные друзья были не против, сразу выпили оба кувшина, смели нехитрый завтрак и пошли одеваться, собираться. Время было пять утра.

Подружки одевались, разумеется, отдельно от мужчин. Енку раздели догола и напялили сверху хламиду светло-золотистого или просто песочного цвета. Она сердилась и бубнила уже минут двадцать:

— Почему ничего нельзя под низ? Что за извращение??? Я чувствую себя, как… как… В общем, плохо я себя чувствую. Фуууу!

Но те, кого прислали из Храма, были очень настойчивы и вежлив-спокойны:

— Так положено, так надо, не переживайте, никто об этом не узнает.

Люсьена вздохнула и пошла к зеркалу. Сегодня в её спальне (бывшей) зеркал было много: ради такого случая им притащили четыре штуки. Вот около двух она и вертелась. Увидела вдруг, что капюшон прозрачный и большой.

— А не свалится он с головы? Или я его и надевать не буду?

— Наденете, леди, не свалится. Сейчас его прикрепим вот этими зажимами.

Зажимы были под цвет хламиды, и, практически, незаметны.

Тому тоже наряжали. Другие женщины и тоже из Храма. Платье ей очень понравилось, нежные, пастельные тона от сиреневого, до светло травяного первых, весенних ростков, но непонятны были узкие овальные вырезы на спине, из которых торчали лопатки. Она тоже возмущалась:

— Такое красивое платье, испортили же этими дырками!

Женщины мягко улыбались и кивали успокоительно:

— Не переживайте, всё будет в порядке. Вуаль длинная, на время прикроет их.

Причёску сделали тоже только одной Томе. Накрутили локоны и… всё. Но на голове пристроили ободок, явно, не дешёвый, и к нему палантин, развевающийся сзади при ходьбе.

Называть её новым именем никто не торопился, только родители и выговаривали — Тасмариэль. Енка сказала, что привыкать будет не меньше года. Остальные обещали “подтянуться” побыстрее, так как более привычные к таким вывертам языка. Детей тоже нарядили в красивые наряды, похожие на те, что надели взрослые, то есть, разлетайки. Лониэлле тоже сделали локоны, как и у Томы. Ена ворчала ходила, что её совсем не нарядили, прям, никак:

— Ни платья тебе, ни причёски толком.

Но Элька, добрая душа, её успокоила:

— Мам, зато вы поженитесь уже. Скорей бы! — и она, ухватив её за руку, запрыгала на одной ножке. Мэйнард, заглянувший к ним и вошедший с разрешения всех леди, если что, очень важничал, надвинув капюшон на голову. Он ходил, подняв плечи, со значением, шевелил бровями и “делал” суровый взгляд. Томка подошла к подружке и на ухо спросила:

— Ен, глянь, мои уши уже выросли?

Енка засмеялась, но уши пощупала под локонами:

— Нет, всё пока на месте, ушки твои, как были маленькими и аккуратными, так и остались. Но после ритуальной свадьбы всё может быть.

Тома расстроилась:

— Вот никак не хочу длинные — ослиные и, к тому же, волосатые уши.

— Да что ты так переживаешь! У меня хвост вырастет километровый, и то я не расстраиваюсь!

— Почему — хвост? — икнула Томка.

— А ты что, так и не поняла, что я — дракон?

— Ктоооо??? — напрочь забыв уже, что ей говорила Аннарэн.

— Да, да, и мне обещают, что после свадьбы я смогу в него

превращаться.

— Иди ты…

— Это ты пойдёшь, — засмеялась Клубничкина, — а я полечу! Прикинь? Всегда боялась летать на самолётах, а тут придётся самостоятельно летать. Ужас-ужас! Зато ты будешь в буквальном смысле сидеть на шее мужа.

— Ты хочешь сказать, что и Витя будет драконом? — Тома неожиданно заплакала.

— Том, ты чего? Он, что, не говорил?

— Говорииил… А я думала, шууутииит!

— Вот ведь, Горыныч… неубедительно как-то говорил. Не плачь, покатаешься в облаках, может, ещё и понравится.

— Ен, Ен, они же страшные, драконы, — зашептала снова на ухо Томка. — А вдруг, увижу его такой страхолюдиной и разлюблююю…

— Не разлюбишь, это я тебе гарантирую. Тебя магия выбрала ему в жёны, так что всё у вас будет преотлично!

Енка начала расхваливать её платье, образ в целом и Томка вся засветилась, глазки заблестели, губки расплылись в улыбке и настроение поднялось до небес.

У мужчин свои были нюансы. Одеться, они оделись, поржали насчёт того, что пришлось раздеться для этого сначала, потом поигрались с капюшонами, потолкались и принялись наставлять Вову, который крутился тут же, с любопытством их разглядывая: пощупал ткань, поинтересовался, почём матерьяльчик, похихикал, съел почти все бутерброды, что лежали на подносе, был уличён в содеянном и поставлен перед Грингом.

— Слушай сюда, малец, свадьба — это тебе не просто так. Один раз и на всю жизнь, понятно?

Он охотно кивнул, поняв, что за бутерброды наказывать не будут.

— И ты тут тоже не просто так будешь. На невест накинут покрывала с длинным шлейфом, это уже около Храма. Так вот, ты возьмёшь тот, что будет на моей Аннарэн. Мы — самые старшие с ней, тебе и нести его. А детишки распределятся по другим парам. Зайдёте с нами в Храм, а что делать дальше — вам скажут жрецы. Всё понятно?

Вова никак не ожидал такой подставы, но отказаться уже не мог, видел, что все на взводе, несмотря на то, что посмеивались и толкались. Кивнул:

— Всё сделаю в лучшем виде, шеф! — он козырнул и получил лёгкий подзатыльник, чисто символический. Гринг покачал головой и сказал добродушно:

— Сам же знаешь, к пустой голове руку не прикладывают.

И Вова не обиделся. Мог бы, но не стал. На душе было так же празднично, как и вокруг.

— А мы как туда попадём, на каретах или порталами? — на всякий случай спросил он.

— Портал откроем, ехать долго. Да и босиком же будем.

— Уф, хорошо, а то трястись в ваших колымагах одно мучение.

Все засмеялись:

— Ничего, мы не жалуемся, это ты просто сидеть не умеешь. У нас даже дети это могут. Спокойно сидят.

— Научится, какие его годы, — хмыкнул Горыныч. Он заметно побледнел, чего за ним не водилось раньше. Петрус тоже нервничал, но хмурил брови по привычке, ходил насупленный, смеялся неохотно.

— Как думаешь, кому доверить шлейф Йены, Мэйнарду или Лониэлле? — спросил он у Виторуса.

— Не знаю, честно. Сами они ещё не решили?

— А им сказали вообще об этом? Вова, не поищешь Мэйнарда?

— Ага, поищу. Сюда привести?

— Да, скажи, по срочному делу.

Вовка убежал. Он промчался пулей по широким коридорам и, наткнувшись на Лизбет, спросил на ходу:

— Не видела Мэя?

— Видела, — пискнула она, — он в спальне у миледи с сестрой своей вместе.

— Да? А где эта спальня? Или нет, позови его ты, я в женскую спальню не пойду. Скажи, отец его зовёт по срочному делу!

— Хорошо, — снова пропищала девушка и посеменила на третий этаж.

Через минуты две к нему уже прискакал мальчишка, то и дело меняя ноги, то на правой, то на левой, и уже вдвоём побежали к мужчинам.

Встретили их на пороге, так как все ждали их и то и дело

выглядывали.

— Мэй, сынок, вам с Лоникой предстоит нести шлейфы — один мамин, второй нашей гостьи — феи Томы. Я тебя, как мужчину, спрашиваю, как думаешь, какой доверить Лонике?

Мэй, не задумываясь ни на минуту, сразу ответил:

— Леди Томы.

— Почему? — поднял брови отец. Все с любопытством ждали, что он ответит.

— Потому что она в красивом платье. Лонька его уже всё общупала. Так что — пусть его несёт, Томин.

— Резонно, — кивнул Петрус, — молодец.

Сыну достался в награду оставшийся бутерброд и он, довольный, уселся с ним на краешке стула.

Вова разглядывал барона с графьями в разноцветных балахонах и мысленно представлял себе своего отца… или мать. Да ни в жизнь они так не нарядились бы! А эти — совершенно серьёзно всё это надели, расхаживают с важным видом и рассуждают о каких-то легендах, традициях и ещё непонятно о чём.

— Бароша, как думаешь, — снова шутит нервно тот, которого то и дело называют Горынычем, — полетим?

— Не знаю, графинчик, — гудит в ответ “бароша”, - кто и как, а ты точно слетаешь у меня и прямо сейчас. Вот и окно открыто.

— Прости, я, когда нервничаю, себя не контролирую. Да и тебе Хойвелл не позволит, — попытался схохмить “графин”, но тут же снова поменял цвет лица. Вообще оно у него менялось с бледно зелёного до красного и обратно.

— Да в жизни ты не нервничал! Даже на пожаре!

— Ну… тут совсем другая ситуация. Женюсь! Это несколько нервирует.

— А то, что уже женат на той же женщине, ты подзабыл уже?

— Я и тогда нервничал. Было дело, а сейчас так особо! Как всё пройдёт? Полетим — нет? Как Тома на это отреагирует? Вдруг сразу плеваться станет на меня. Я ж не знаю, какой я на самом деле.

Барон похлопал его по плечу:

— Никто не знает, кто и как будет выглядеть. Жизнь покажет.

Помнишь же, как говорят там? — он кивнул куда-то себе за спину, -

не бери в голову, всё будет пучком. А, ещё вот — прорвёмся, брат!

Граф упёрся в его плечо лбом, постоял так и кивнул:

— Отпустило немножко. Спасибо!

В дверь заглянул Сэм:

— Пора идти за невестами, милорды.

Женихи встрепенулись и двинулись на выход. Вова пошёл следом.

Петрус волновался не меньше брата, но помалкивал, хмурился и переживал больше за Йену. Всё же, она ждёт дракончика, как всё это на ней, на нём отразится? Но… Боги знают, что делают. Всё пройдёт, как было ими задумано.

Они подошли к двери, на которой кто-то повесил женскую подвязку, поржали по поводу неё и постучались:

— Девушки! Вы готовы?

Из-за двери раздалось дружное “да” и она распахнулась. Покрывал со шлейфами ни на кого ещё не надели, и дети вели своих невест за руки. Вова подошёл к Аннарэн и встал рядом. Она ему ободряюще улыбнулась и протянула руку. Красавчик, прилизанный и наряженный в то, что ему быстро пошили в замке баронов Персиналей, взял её под локоток и повёл на выход.

Если Гринг и Петрус представляли себе, как будут выглядеть их невесты, то Виторус испытал новую порцию стресса при виде Томы.

— Это ты? — выдохнул граф.

— Что? — испуганно округлила она глаза. — Тебе не нравится? Я так и знала!

— Нееет! Ты великолепна! Ты — волшебна! Ты…

— Я рада, — тут же чмокнула Тома жениха и пожаловалась, — Вить, они мне дырок в платье наделали! Посмотри! — она повернулась к нему спиной.

— Нормальные такие дырочки, — пробормотал он, тоже озадачиваясь, зачем они алвее, она же не фея и не фэйри, в конце концов, и провёл по торчащей лопатке пальцем.

— Ай, не щекоти, — засмеялась Тома.

— Ты сейчас больше всего похожа на эльфийку и на своё второе имя… Тасмариэль…

— Граф, граф, успокойся, идём уже на выход.

Мужчины разобрали своих невест и спустились в холл, где их ждали все слуги. Радостные возгласы, поздравления, цветы… Прислуга тоже отправятся на праздник, господа им помогут. Не все умеют строить порталы, чаще слуги владеют только бытовыми магиями. Сейчас объединили все усилия и сделали большое, широкое “окно”, в которое вошли все, кто хотел попасть на праздник. Ведь не только свадьбы будут, ещё и Ярмарка, гулянье.

В замке опустело. Остался один Кускит: и кучер и конюх, и садовник в одном лице. Теперь ещё и за сторожа. Он запер ворота и хмыкнул:

— Мне и отсюда всё видно будет. Ещё и надоест на них смотреть… Эх! — с энтузиазмом тряхнул Кускит головой и пошёл в самую высокую башню замка. Смотреть полёт драконов…

А наши друзья уже через пять минут дружной толпой выходили у Храма, где их встречали и Персинали-старшие, и князья Мансикк дэр’Айзеры, и родители Томы. Ну и народу было уже — не протолкнуться. Для прибывших сразу расчистили место. Слуги тут же смешались с толпой, а женихов с невестами встречали громкими криками, кидали в воздух цветы и разноцветные ленты, и на них отовсюду посыпались лепестки роз. Родственники расступились, пропуская к парам вышедших из Храма жрецов. Рядом с главным Жрецом Лот’Сонак Дэймаром важно вышагивал сам король, Его Величество, Венценосный Джун Ониккирс I…

Все почтительно замолчали, преклонив колени, но Его Величество махнул рукой, велел подданным встать и обратился ко всем с прочувствованной речью.

— Мои верноподданные! Мы, король славного королевства Дранггуманского Венценосный Джун Ониккирс I, приветствуем вас на сём празднике Весенней Ярмарки и того события, которое сейчас здесь свершится! Мы уверены, Мы знаем, что всё произойдёт сегодня здесь, в нашем славном Храме Эрг’Ра. Меня, вашего короля, боги выбрали в посажённые отцы этих замечательных и красивых пар!

…Чтобы вы поняли причину этой Нашей речи, знайте: Мы знаем, что в Нашем королевстве имеются некоторые обстоятельства, которые мешают общему блаженству всего народа, а именно то, что мы, драконы, уже давно не можем летать, лишены этой возможности. Никто не доволен своей судьбой и таким положением. И это неудивительно.

Все вы хорошо знаете, что в Нашем королевстве испокон веков существовали как драконы, так и другие расы — феи, алвы, орки, гномы и ещё разные другие. Но! После того, как один неустойчивый, я бы сказал, неудержимый дракон, чьё имя вычеркнуто из всех списков и памяти, совершил — все мы знаем, что именно… Наше королевство подверглось проклятью и находится в столь плачевном состоянии уже триста лет! И вот сегодня наступил тот Великий день, когда боги простили нас! Этот день будут воспевать певцы в веках и Наше королевство отныне снова будет открыто для всех, населяющих эти земли по ту сторону Завесы! Долголетия Нашему королевству и общего счастья всем жителям!

Он замолчал, подняв гордо подбородок и раздались радостные крики, переходящие в рёв. Речь, хоть и была длинновата, но все прониклись ею, и окружили Храм плотным кольцом. Пока король вещал к народу, храмовники накинули на невест покрывала с предсказанными длинными шлейфами и Вова с близнецами ухватились за их края. Вышел вслед за королём Жрец Лот’Сонак Дэймар и, поклонившись народу, попросил встать как можно дальше:

— Это для вашей безопасности, — сказал он. — Вы же понимаете, возлюбленные, то, что тут сейчас будет происходить, никогда не происходило и мы просто не знаем, как и чем это всё может обернуться для всех.

Народ зашумел и стал расступаться, освобождая довольно большую площадь. Жрец повернулся к королю:

— Ваше Величество… мы можем начинать.

Джун Венценосный кивнул со всей серьёзностью и повернулся к Храму лицом:

— Что ж… Исполним волю богов!

На лице короля была ничего не выражающая маска, спокойная и почти равнодушная. Но так и положено королю. Он не должен показывать своих эмоций. И мы тоже не будем заглядывать к нему в душу и подсматривать, какая буря там сейчас бушует. Потому что он один (ну и Жрец, конечно) знал, что тот недостойный дракон был его предком… И сейчас именно Ему выпала честь снять проклятье с их народа и возродить честь драконов.

Сначала вошёл Жрец, за ним король. Пары входили по очереди, хотя вход мог пропустить и более, но было велено входить по одной паре. Томка с Горынычем входили последними, и она не удержалась, обернулась на родителей. Вэлориэль стояла взволнованная, прижав руки к груди, а Степан обнимал её за плечи. Увидев, что дочь смотрит на них, оба ободряюще улыбнулись и кивнули. Отец поцеловал сжатый в кулаке указательный палец. Она знала, что это значило — “всё хорошо… мы с тобой…”

И вот они под сводами Храма. Драконы бывали там и не раз, а вот их две невесты — никогда и с любопытством поэтому оглядывали огромное помещение. Просто преогромнейшее! А со стороны этого и не скажешь. Высокие своды, которые, не видно сразу, где заканчиваются. Но, глянув вверх вместе со своими любимыми, драконы изумились, и вострепетали драконьи душеньки — храмового свода не было! Над их головами сияло своей яркой голубизной чистое небо! Они со значением переглянулись и собрались как внутренне, так и физически. Близнецы с Вовой были ошеломлены не менее, если не более. Глаза у троицы были просто по полтиннику.

Всех подвели к огромной чаше посреди Храма и поставили вкруг неё.

Она была до краёв полна воды.

— Беритесь за руки, — подсказывали стоявшие позади каждого служители Храма. Руки всех соединились. Король, как только переступил порог храма, тут же, за перегородкой, переоделся в такую же мантию, как и они, только золотую, и теперь держал за руку Аннарэн с одной стороны, Тасмариэль-Тому с другой. Вид был сосредоточенный и серьёзный. Впрочем, он не был исключением.

— Вознесём хвалу богам за этот день и за их мудрое видение, и дальновидность.

Руки взметнулись вверх и все заговорили на своём, а Тома — на эльфийском, которого отродясь не знала. Слова лились сами, легко, красиво, переплетались с драконьими восхвалениями и возносились всё выше и выше к небесам.

— Подойдите к чаше ближе… ещё ближе… Так, теперь, не разнимая их, окуните руки в воду.

Старый Жрец с волнением наблюдал за ними. Никто не знает… он один… О, он никогда не забудет, как вылетел отсюда последний Храмовый Дракон. Остался только лишь один, тот, который поддерживал чашу. И, если всё идёт так, как надо, вернутся все, улетевшие тогда, и встанут на страже вокруг чаши.

Руки опустились в воду, и она сразу начала кипеть, бурлить, поднимаясь вверх и переливаясь через край. Храмовники взяли детей и отвели в сторону, а Вове сказали на ухо:

— Вам тоже следует отойти, а лучше — выйти.

Но Вова не намерен был уходить. Уйти и пропустить такое всё интересное? Где он ещё увидит подобное? Сделав вид, что вышел, он спрятался за колонну. Сначала ничего такого не происходило, просто стала переливаться вода из чаши, а потом началось что-то непонятное… Вверх стал подниматься… что? Дым? Пар? Он окутывал пары и короля с головы до ног и вскоре никого не стало видно… Внезапно вслед дыму или пару взлетел к небу огромный столб огня! Он устремился вверх.

Но как? Они ведь до сих так и держат руки в чаше! Вова заволновался. Сгорят же! Их что, привели сюда на смерть? Чтобы всех сжечь, принести в жертву? Он выскочил и тут началось светопреставление! Огонь сделал, если можно так выразиться, вираж в сторону и буквально обхватил всех, кто стоял у чаши, поднимая и закручивая в огненном вихре.

— Я спасу, я спасу… — Вова кинулся вперёд и стал хватать чьи-то ноги, уносящиеся сначала по кругу, а потом всё выше и выше… Он подпрыгнул и тоже попал в этот вихрь. Его завертело и что было дальше — он уже не помнил. Потому что очнулся на какой-то каменной скамейке. Рядом сидели Лониэлла с братом и с тревогой смотрели на него.

— Очнулся! Алун, Алун! Он очнулся! — закричала девочка и к ним вошёл брат Алун…

Но что же случилось с королём и его верноподданными, унесёнными огненным вихрем??? Неужели они сгорели? Если бы Вова мог увидеть это… Но, увы, он не послушался и не вышел из Храма. Поэтому он увидел только часть “программы”. Но зато этого были лишены зрители, которые ждали, чем всё закончится, снаружи.

Вся площадь перед Храмом стояла безмолвно. Все напряжённо смотрели — кто наверх, кто на вход, но пока ничего не происходило. Напряжение возрастало — решалась их судьба! Когда ещё это можно будет сделать? Триста лет… ТРИСТА! они расхлёбывали злодеяние одного недоумка. И, когда напряжение достигло своего накала и о воздух можно было зажигать спички, из Храма, оттуда, где должен был быть свод, вылетел, сверкая в лучах солнца, Золотой дракон.

— Аааааааааааааааааааааа!!!!!!! — на одном выдохе закричали все на площади. Это был крик радости, восторга! Все кинулись обниматься и чуть не упустили момент, когда стали вылетать один за другим остальные драконы. Пепельный с голубым вылетели следом за Золотым и ухватились за лапы, ввинчиваясь в небо, потом были два дракона почти оранжевых, только тот, что поменьше, был более ярким. Они сразу держались за лапы, но тот, что побольше, ещё и хвостом придерживал второго. Они летели за первой парой драконов, не отставая. А вот и третья пара… Но что это? Дракон один? А где же… Как же… Все растерялись, переглядываясь, но вот вылетела девушка… Фея? Дракон ждал её и, как только она вылетела, тут же подхватил лапами и прижал к себе.

— Алвея! Это алвея! С крыльями!

Толпа ревела и плакала, обнимаясь. Знакомые, незнакомые… Все были в едином порыве. Вэлориэль обнималась с мужем, рыдая у него на груди, а он гладил её по голове, глотая свои слёзы, стараясь слизывать их незаметно.

А потом началось всеобщее безумие. С площади стали взлетать драконы один за другим! Вскоре она почти опустела. Остались единицы. В основном, пожилые драконы, не рискнувшие взлететь в небо. По крайней мере, прямо сейчас. В том числе и Персинали с дэр’Айзерами и Тьюриэсгали, родители Томы. Полюбовавшись на драконов до онемения шей, они стали решать, что делать дальше.

— Ну, что! — бодренько воскликнул Вуоретт, — все к нам? Как уговаривались?

— Вурр, детей надо забрать из Храма, они же там остались. С нашим Вовой.

— О, да, точно, я за Вовой же приглядываю, — он подмигнул жене и пошёл к Храму. Навстречу вышла вся троица. Вова шёл, неуверенно улыбаясь и жмурясь от яркого света. А его за руки держали близнецы, озабоченно поглядывая на приятеля.

— Его надо накормить и спать уложить, — сурово заявил Мэйнард. Лонни закивала.

— Да, так сказал Алун. А ему самый главный Жрец.

— Надо, так надо, — растерянно сказал барон, — что ж, открываем окно домой, давайте, поближе все встаём.

Он создал портал, открыл “окно” и все, один за другим, исчезли в нём, чтобы выйти у замка, у самого его входа.

Глава 31

Оказавшись у ворот, все ринулись в замок. Эмоции переполняли до краёв, у каждого было, что сказать, все делились впечатлениями, а близнецы только сопели сердито, переглядываясь — они всё, всё пропустили! И не увидели ни Золотого дракона, ни папу с мамой в другом виде! С досады они не стали входить со всеми, а остались в большом, ухоженном призамковом дворе. Дорожки были посыпаны мелкими камешками, вокруг благоухало много цветов. а они уныло бродили между кустов огромных, красного цвета, цветов фуругвингии, выросших в два раза выше их детского роста, и набрели на скамейку, висящую на цепях. Такого они нигде не видели.

— Глянь, Лонька, ничего себе, качелька скамеечная. Давай, покачаемся?

Он прыгнул на неё с разбега и улёгся во всю длину.

— Эй, Мэйка, дай тоже сесть!

— Ладно, садись. Только не пищи, когда я раскачаю её аж до неба!

Лониэлла села, аккуратно расправив платье на коленках, и только уцепилась за деревянные края, как Мэй начал её раскачивать изо всех сил. Но… не рассчитал того, что она упиралась сзади в кусты. И после сильного толчка оба с воплями: аааа!!! вылетели под другие кусты, что росли напротив, через дорожку. Кряхтя, как старичок, Мэй поднялся и помог встать сестре, отряхнул её, потом себя и заглянул в глаза:

— Ну что, сильно испугалась? Я туперус, да? Взлетели, ага, — он пытался шутить, но она молчала, только глазами хлопала. Подошла, снова села и посмотрела на брата:

— Слушай… А представляешь, как Вова должен был испугаться? Помнишь, как его закружило в том вихре, а он ухватился за хвост… Не побоялся же! Он очень смелый… Как думаешь?

Мэйнард кивнул и сказал с завистью:

— Да, он даже поднялся вверх! А потом кааак свалится прямо в эту, как её, чашу! Я думал, всё же, что там вода осталась, но ничего не вытекло больше. Не видела, как он оттуда вылез?

— Нет, нас же увели сразу. А потом и его принесли. Интересно, за кого он уцепился? Не за маму?

— Не знаю, — вздохнул мальчик, — там непонятно уже было.

— А вот… сам-то он помнит хоть что-то? Может, спросить, вдруг расскажет?

Неожиданно перед ними появился лорд Вуоретт.

— Это вы тут кричали? — спросил он, с подозрением всё осматривая вокруг.

— А, это недоразумение, лорд барон, — встал Мэй и чуть ли не ножкой шаркнул. — Мы сильно раскачались на вашей скамейке и свалились.

Дети переглянулись и фыркнули.

— Нет, нет, мы не ушиблись, милорд, — подтвердила и Лониэлла. — У вас такая красивая скамеечка. Никогда таких не видела.

— А, да, это мой сын, барон Гринг, увидел где-то и решил для леди Гортеннии сделать. Она любит здесь отдыхать с книжкой или вязанием. А тебя, Мэйнард, если хочешь, могу научить нескольким интересным упражнениям, но они в другом конце сада.

— А меня? — тут же влезла Лониэлла.

— Это, вообще-то, для мальчиков, — с сомнением посмотрел на неё барон. — Но посмотреть можешь.

Он повёл их по дорожкам сада мимо сплошного цветущего великолепия и Лониэлла не уставала восхищаться:

— У вас сад очень красивый! А у нас совсем заброшен. Мама обещала, что, как только вся эта ер-рундис-стика закончится с храмом и оборотами, она займётся им вплотную.

— Вы знаете, что ваша мама моя внучка?

— Да, нам говорили, милорд, — присела девочка. — Ещё в ластен тало, помните?

— Ну, точно. А это значит, что вы — мои правнуки! Вот так! Поэтому мы сейчас пойдём и отметим это лимонадом!

— А как же упражнения?

— Мне кажется, сейчас будут возвращаться ваши родители и все остальные. Прекрасная бабушка вам досталась! И имя красивое — Аннарэн! Пошли, отведу вас в круглую, дозорную башню. Она самая высокая и вы сможете увидеть их с любой стороны, откуда бы они не вернулись.

Это предложение оказалось настолько заманчивым, что дети побежали к замку вприпрыжку. Заглянули на кухню, дед взял лимонад в кувшине, печенье, которое рассовал по карманам, и они пришли ко входу башни. Дверь была, хоть и деревянная, но кованая и, когда барон открывал её, то видно было, какая она тяжёлая. Петли натужно скрипели. Они зашли в полутёмное помещение и прадед, ещё довольно бодренький для праддеда, повёл их по винтовой лестнице на самую верхотуру, наблюдая, не устали ли они и потихоньку вливая свои силы им лёгкими прикосновениями. Так что они поднялись всё ещё свежие, как огурчики, как сказала бы мама Йена. Круглая комната была высокая и уходила на конус деревянного покрытия, которое сверху было накрыто парой слоёв дранки.

Окна-бойницы выглядели почти так же, как и у них в таких же башнях, но пошире. Близняшки перебегали от одного к другому, выглядывали и искали хоть какие-то точки в небе. Но пока это были только просто птички. На одном подоконнике барон поставил кувшин и высыпал рядом печенье. Кружки, как ни странно, тут были

свои и он об этом явно знал, потому что снял их с крюков на стене.

Было их всего семь и Мэйнард тут же спросил, почему семь?

— Тут обычно стражу несли семь воинов, потому и кружек семь — по их числу, — пояснил Вуоретт, — но уже давно нет никаких битв. Поэтому кружки висят просто так.

Он подул в каждую, очистив огненной магией, и налил всем лимонада.

— Не забывайте поглядывать в амбразуры, не прозевайте их прилёт!

Тут же дети снова высунули блестящие глазёнки в окошки и, выпив лимонад, с печеньками во рту и руках, перебегали туда-сюда. Так прошло не менее получаса, пока не показалась точка справа с северного окошка.

— Мэй, глянь! Не они? — толкнула брата Лониэлла. Тот как раз смотрел с другой стороны, с южной. Быстро метнулся к ней и увидел приближающуюся к замку большую уже, разноцветную точку.

— Похоже… — сказал неуверенно. И, правда, кто их знает, этих драконов, на кого они похожи издали. Дед тоже высунулся и закричал у них над ушами:

— Они, они! Я побегу готовить одежду для них, отнесём на драконью площадку. Не зря держал её в порядке, каждый год осматривал.

И уже на ходу, крикнул им:

— Вы со мной или тут торчать будете?

Они сорвались с места и помчались за бароном. Пока они спускались, в замке приближающую группу… стаю… как назвать-то? драконов тоже увидели и закипела бурная деятельность, так что, всё было готово. И одежду уже порталом вынесли на “взлётно-посадочную” драконью площадку и убежали ждать…

Ждать было недолго. Герои появлялись, счастливые, довольные, парами с интервалом минут в пятнадцать-двадцать, так как ждали каждый, когда оденутся те, кто первым приземлился. И красовались над замком, поблёскивая чешуёй на солнце. Ах, какое это было зрелище! Как они были прекрасны! Дети сразу вычислили своих, в львиной ипостаси:

— Вон наши! — завопили они одновременно, показывая пальцами (что в другом случае повлекло бы непременное наказание!).

— Мама! Папа! Мы вас узнали!

Они показали им, помахав и покивав гривастыми головами, что услышали их вопли, и полетели приземляться, настала их очередь.

Первыми вошёл Виторус со своей феей-алвеей на руках. И, если все могли подумать, что она в обмороке, то ошибались. Она была счастлива и от полёта, и от мужа, на котором всласть покаталась. Их встретили аплодисментами и смехом:

— Граф, ты так и будешь свою половинку на руках таскать?

— Это моя обязанность, святая и неуклонная, — хмыкал он, усаживая свою Тасмариэль на диван и пристраиваясь рядом. Дети подбежали к ним и стали разглядывать Тому:

— Леди Тома, а где крылья? Почему не видно?

— А я не знаю, куда-то спрятались. Наверное, только для полётов будут вылезать, как и у дракош. Боже, никогда не думала, что полюблю дракона! Кто бы сказал раньше, смеялась бы до коликов, — она нежно провела ладошкой по его лицу. Виторус только что не мурлыкал, глядя на жену с умилением.

Следом зашли Гринг с Аннарэн и тоже были встречены аплодисментами. Они, радостные, как и первая пара, кивали налево и направо, усаживаясь на диван, облюбованный Анни у окна. Она прислонилась к плечу мужа и закрыла глаза — впечатлений накопилось за целый день уйма. Он приобнял свою любимую и прижал к себе покрепче.

А вот Петрус с мамой Йеной что-то задерживались. Всех обнесли

напитками, Гринг с Виторусом даже пропустили по рюмашке коньяка, а последние драконы всё не приходили. Наконец, когда у всех лопнуло терпение и закралось волнение — не случилось ли чего, они заявились. Нда…Вид у них был, мягко говоря, так себе. Енка была бледна и Петрус держал её на руках, заглядывая в лицо поминутно. Её тут же уложили на диван и начали хлопотать. Дети прилипли к ней моментально и никак не хотели отойти, как их не прогоняли. Держали за руки.

— Укачало её. Дракончик начал хулиганить ещё в полёте почти сразу, чего я и боялся, — озабоченно и несколько испуганно поведал Петрус. — Надо бы лекаря позвать. Есть у вас или вызвать из города?

— Вызвать, — кивнула, вхдохнув, испуганная не меньше его, леди Гортенния, — Вурр, давай-ка, вызови по магкамню артса* Лайкари, пусть, как можно быстрее, приедет.

Но тут раздался голос самой страдалицы:

— Не надо… бабушка, леди Гортэнния, мне уже лучше значительно и ребёнок успокоился. Думаю, он устроил танцы в животе просто от восторга. Мои старшие дети сейчас помогли восстановиться и мне, и ему, — она притянула близнецов к себе и поцеловала их.

— И как они это сделали? — удивился Петрус. — У детей магия блокируется до определённого возраста.

— Ну, наверное, с близнецами всё по-другому, — улыбнулась Ена, — они не первый раз это проделывают, просто раньше я списывала на то, что их сочувствие мне помогает в разных ситуациях, а сейчас поняла — магичат потихоньку.

Пока все обсуждали и самочувствие Ены, и полёты драконов в небесах, про Вову все забыли. Он сидел в углу за кадкой с какой-то то ли пальмой, то ли ликуалой, такая у матери стояла в гостиной, и эта похожа была на неё.

Смутные воспоминания то и дело всплывали в голове, но он никак не мог ухватить их за хвост… хвост… ХВОСТ??? Да, что-то было связано именно с ним…

Когда к замку подлетали драконы, он, глянув одним глазом, быстро спрятался под этим деревом и не отсвечивал больше. Он никак не мог переварить всё это, ну, не для слабого ума обычного парнишки из Калининграда, не увлекавшегося ни фантастикой, ни фэнтези, полёты не во сне, а наяву — драконов и на драконах. Да и читал-то одну бульварщину про любовь, секс и так далее. Даже подумывал сделать себе в ушах дырки… как их… забыл. Хел… хелс… а, просто тоннели* по-русски. Но не успел. Это было самой большой его фантазийной выдумкой, так и неосуществлённой. А тут эти гады от слов, легенд и болтовни перешли к делу и все стали по-настоящему драконами… Кошмар же! Чуть высунувшись из-под широкого листа пальмы, он посмотрел на девочку, что стояла с братом перед своей мамой. И представил её драконом. По спине пробежали мурашки, но… не от ужаса, как можно было предположить, а умиления. Маленькая, смешная дракоша…

Интересно, какого она будет цвета?

Вова как-то пропустил расцветку её родителей. Непроизвольно сунул руку в карман и нащупал пояс. Стоп, а это что? Пошарил как следует, собирая в кучу то, что там ещё лежало. Не должно же быть ничего… Вот, мусор откуда-то взялся… Наконец, как ему показалось, собрал всё и вытащил наружу. На ладони лежала чешуя… “В чешуе, как жар горя…” Что это, откуда? И тут память услужливо подсказала — с драконьего хвоста, за который он уцепился, спасая кого-то… Кого? За кого он ухватился? Высунувшись снова, стал всех осматривать и наткнулся на взгляд Гринга, который с хитринкой посматривал на него. Вова тут же скрылся обратно с бешено стучащим сердцем. Он? Неужели он майора ухватил за хвост? Что это значит? У них тут всё что-то да значит. Неожиданно над ухом крикнули голосом Лониэллы:

— Лорд Вова, все пошли за стол, вас зовут.

Новоявленный “лорд” вздрогнул и чуть не выронил чешую. Быстро сунув её снова в карман, он встал и, подав девочке руку, пошёл с ней в столовку. Или как тут они называются.

А в обеденной зале стоял визг до потолка. Это визжала новоявленная алвея. Она, наконец, нащупала свои новые ушки…

========================

*артс — обращение к лекарям любым

* тоннели — дырищи в ушах, пирсинг Хеликса

Глава 32

…Жрец сидел перед чашей. Четыре дракона замерли в четырёх углах Храма, два зависли над чашей и только тот, что обнимал лапами и хвостом саму чашу, как и прежде, сидел на своём месте, покрывшись золотом, которое слезло с него тогда сразу. Они вернулись…

— Престе* Алун! — позвал он негромко. Уверен был, что тот где-то поблизости и обязательно услышит. И действительно, Алун пришёл буквально через минуту. Склонив голову и спрятав сложенные на груди руки в широкие рукава, он замер в ожидании. Только что от Жреца по очереди вышли трое престе: Эрош, Другар и Вианс.

— Садись, — указал Лот’Сонак Дэймар ему табурет, что стоял рядом с ним.

Алун тут же сел и снова замер.

— Смотри сюда, — Жрец кивнул в чашу, — и скажи, что ты видишь в ней?

Поскольку, табуреты стояли вплотную к чаше и были довольно высоки, то Алун наклонился над чашей и стал вглядываться в воду. Да, да, она снова была полна воды. Сначала ничего не происходило, вода была спокойна и темна, так как своды Храма вернулись на место и пара факелов не делали помещение и воду светлее. Но вот, поверхность подёрнулась рябью… От напряжения глаза стали слезиться. Но он боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить то, что сейчас должно было тут появиться. И вот… он увидел Жреца Лот’Сонак Деймара, стоящим на краю скалы, самой высокой в их стране, империи, на пике Дракона, и поднимает руки к солнцу, которое стремительно летит к нему. Алун боялся пошевелиться, глаза моментально высохли и вперились в видение. Солнце достигло пика Дракона, заслонив собой и небо, и участки скалы, и оказался огромным, во всё небо, Золотым Драконом… Он дыхнул на Жреца и тот исчез… Алун вскрикнул и упал на колени перед Лот’Сонаком.

— Ну? Что ты видел? Говори! Никто не видел ничего. Ты, я вижу, увидел. Говори же! Да встань уже. Я догадываюсь, что там. ОН забрал меня?

— Да, — кивнул, поднимающийся с колен Алун и посмотрел на Жреца.

Сонак Деймар улыбался. Даже морщины разгладились.

— Наконец-то! Я так и знал, что задержался здесь только для свершения пророчества. Оно свершилось! Я могу быть свободен. Алан, я уйду через три дня. И теперь вместо меня будешь ты. Завтра свершится передача реликвий, а послезавтра я оставлю вас и уйду Домой. Ты как-то спрашивал, к какому дому принадлежишь, всё понять не мог. Теперь ты это знаешь. К Высшему, раз тебе открылось видение. Теперь по поводу того мальчика… Он смешной, конечно, но зачем-то боги его отметили и даже подарили чешую. Он сейчас думает, чья она, — Жрец тихонько засмеялся, — но она ничья, это подарок от Него, АУРИНА! Зачем — не нам уже судить и думать. Не мне точно. Теперь он весь твой, со всеми своими проблемами и радостями.

Сонак ушёл, оставив Алуна одного перед чашей недоумевать и — то ли радоваться новому назначению, то ли огорчаться.

…А Вова уже придумал, что сделать с этой красивой чешуёй. Он выклянчил у леди Гортэннии иголку с ниткой и сделал два браслета. Один засунул в карман, а второй решил подарить этой дракошке-Лоняшке, но не знал, как это сделать поудобнее. Он как-то уже прижился в замке Персиналей, подружился и с леди Гортэннией, и с леди Аннарэн, хотя обе женщины относились к нему по-разному: старшая леди просто любила и защищала от несносных баронов. Вот спелись два! Сразу видно — родственнички! Близнецы с удовольствием проводили время у двух дедов — укки, которые показывают им всякую всячину. Вчера водили на какие-то тренировки. Он потащился за ними и тут он завис! На задворках замка, если можно так сказать, были оборудованы турники самых разных конструкций: шведка, полоса препятствий, лабиринт. И они как начали их гонять по этим штуковинам! Вову с Мэйем. Дорвались до бесплатных фитнесменов. Вова бубнил, конечно, для проформы, и делал вид, что ему вовсе неинтересно, но отставать от пацана не хотелось. Лониэллка эта всё время торчала тут же. Вову забавляло, как она его называла лордом. Хотел несколько раз признаться, что никакой он не лорд, а так, нуль без палочки, но язык не повернулся. Очень уж смотрела как-то… с восхищением, что ли. Браслет просто прожигал карман. Но он никак не решался.

Ему нравилось заниматься на турниетах с мальчишкой. Хоть он и был намного младше, но ко всем упражнениям оба относились серьёзно и, если у одного не получалось, второй помогал обязательно. Ну, как помогал… как получалось, так и помогал. Отзанимавшись, Вова дрых без задних ног.

…Праздник Возвращения Драконов продлили на всю неделю и детей возили каждый день гулять в город. Вот и в этот, третий день после обретения драконами своей первоначальной ипостаси, все отправились в Гренслоу на двух каретах. Конечно, “лорда” тоже взяли, не сидеть же ему одному в полупустом замке. Появилась хоть какая-то, но прислуга, помощники у повара, горничные, садовник. Удивительно, но Вова привык к этим таратайкам и теперь ехал спокойно. Как-то приспособился. Может, ещё и потому, что ехал с близняшками, с которыми сдружился?

Чтобы не было скучно, Вова научил их играть в “камень, ножницы, бумага” и они резались в неё от самого замка. Взрывы смеха просто сотрясали их карету, но Вова был доволен. Он посматривал на хохочущую “дракошу”, как он теперь называл её, и сам смеялся. Хотя, казалось бы, чего там смешного? А вот Мэй, если не мог выиграть пару-тройку раз подряд, уже злиться начинал. И Вовка вдруг понял, что и сам таким же был когда-то — он лучше всех, быстрее всех, умнее… Да… с этим пришлось притормозить. И сам потом догадался, что не самый. А ещё — ленивый. Мэйка совсем не лодырь. Хватается за всё с азартом и, пока не получится, будет пыхтеть. Наверное, это особенность их, драконовская, быть упорными в достижении цели. Парень задумался, а что ему мешает? Но думать долго не дали, снова пристали с играми и он отвлёкся от раздумий.

Показались горы. Сколько бы он их не видел, столько и восхищался! Высокие, тёмно-синие вверху и почти чёрные внизу, остроконечные, они закрывали, практически, всё небо и, если ехать очень близко, становилось жутковато. В прошлый раз они проезжали по другой дороге, и он ими любовался издали. А сегодня Кускита зачем-то понесло на ближнюю к ним. Перепутал, скорее всего. Хотя до города по этой, дальней, казалось бы, дороге, был быстрее.

С ближнего расстояния толком и не полюбуешься, потому что сплошной один камень и всё.

Когда проезжали совсем близко от то ли ущелья, то ли это просто прогал такой был, карета вдруг остановилась. Кускит, нагнувшись к окошку, сказал:

— Можете размять ноги. Там что-то впереди случилось, может, даже обвал. Бывает. Так что, погулять можно.

Вышли все, но детей сразу заграбастала у него леди эта Йена, типа, соскучилась за полчаса, и Вова остался один. Вернее, со своими мыслями и это его вполне устроило. Надо додумать, как подарить ей браслет и как отдать хрулев поясок, что так и болтался у него в кармане. Наступив на камешек, он, попинывая его, прошёл вперёд, интересно же, что там за “пробка”.

— Не уходи далеко, — крикнул ему вслед Кускит, — а то, вдруг, заблудишься.

Вова обернулся в недоумении — как тут можно заблудиться? Вот дорога, вот скалы. Но кивнул, шмыгнув носом, и пошёл дальше. Он не торопился, может, даже и догоннят. Солнце спряталось за внезапно набежавшие тучи. Вот ведь, погодка! Только что ни одного облачка не было и нате вам! Хоть бы дождя не было. Он приблизился к скалам поближе и шёл, то и дело проводя рукой по шершавому, нагретому каменному боку. Выйдя из-за очередного выступа, увидел двух монахов из Храма. Приглядевшись, узнал обоих — никакие не монахи, жрецы. И он знал обоих. Один главный, второй… как там его… Ар, Ал… Да, неважно. Они стояли, держась за руки и уперевшись в друг друга лбами. Вова хмыкнул — как в детсадике, чесслово! Он спрятался было, но тут они расцепились, наконец, и тот, что на Ар или Ал отошёл на приличное расстояние, а главный Жрец повернулся лицом к скалам и поднял голову вверх. Зачем-то осмотрев небо над головой, крикнул вдруг:

— Я готов! — он и руки поднял кверху.

Ого, снова фокусы! Интересно, к чему это он готов? Вова тут же стал подбираться ближе, чтобы рассмотреть и не упустить момент — кто будет его поднимать. Ведь руки зачем-то поднял? И крикнул… Покосившись на второго, увидел, что он опустился на колени и склонил лицо, закрыв его ладонями. Ага, молится. Значит, не наблюдает, можно и поближе подобраться. Вова проскользнул потихоньку ещё на пять-шесть шагов и снова высунулся. Невесть откуда взявшийся порыв ветра толкнул в спину, но он зацепился за выступ скалы намертво. Хватит ему полётов… Но ветер усиливался. Жрец всё ещё стоял в позе с поднятыми руками и его белое одеяние и длинные белоснежные волосы трепало порывами ветра. Вовка смутно помнил, что тогда, в Храме, волосы были и другого цвета, и прихвачены чем-то… Новый порыв, намного сильнее первого, уже завывая в расщелинах на все голоса жуткими воплями, закружился вихрем вокруг старика, почти как тогда. И тут Вовка понял, что надо бежать! И он, повернувшись к Жрецу спиной, попытался рвануть в обратную сторону, но наткнулся на шквальный удар в лицо. Сразу задохнулся, так как перехватило дыхание и пришлось зажмуриться от мусора, что летел в него со всех сторон. Он мог бы закричать, но рот не открывался, да и боялся открыть, чтобы не наглотаться этой гадости… Его сначала прижало к скале, а потом, развернув на сто восемьдесят градусов, пару-тройку раз шваркнув о камень, понесло куда-то вверх. “Не успел…” — только и подумал Вовка…

…Вихрь всех застал врасплох, но сильно никого не потрепал. Все уже расселись по экипажам, возбуждённо рассуждая о произошедшем и почти тронулись в путь, когда близняшки начали кричать в окна, что нет лорда Вовы, не пересел ли он… совершенно случайно… к кому-нибудь. Всё проверили, Вовы не нашли. Пришлось останавливаться и искать его. Кускит сразу нажаловался, что парень “пошёл вооон туда, а я предупреждал, чтобы не уходил”.

Барон отправился с Петрусом на поиски несносного мальчишки. Они прошли вдоль скал довольно прилично, когда наткнулись на нового главу Храма. Это видно было по его белоснежному одеянию. Поклонившись ему и поздравив, спросили, не проходил ли тут, совершенно случайно, молодой человек… Он улыбнулся одним уголком губы и сказал:

— Проходить — не проходил, а вот пролетать… — и рассмеялся. Потом показал на самый верх самой высокой скалы:

— Он там.

Гринг помянул в очередной раз шерда и стал раздеваться.

— Граф, проследите, чтобы никого не было, я быстренько туда и назад…Я убью этого пацана… — это уже сказано было себе под нос.

И граф Петрус, и Жрец пообещали никого не пускать на этот пятачок и барон, обернувшись, быстро взмыл в воздух. Будет ли там место приземлиться, он не знал, так как сюда запрещено было лазать даже любителям покорять скалы. Были тут и такие. А вот Вова…

Прилетев к месту назначения, Гринг увидел валяющегося на небольшом каменном участке злополучного “лорда”, скорее всего, без сознания. Но, подлетев к нему ближе, дракон увидел, что глаза открыты и такие огромные, что, казалось, сейчас выпрыгнут наружу. Подхватив его на лету, барон спустился вниз и положил свою ношу на землю. Быстро вернув облик и переодевшись, отнёс к карете.

— Принимайте своего лорда, — сказал детям и те уставились на ошарашенное лицо Вовы.

— Домой, Кускит, — велел кучеру граф Петрус, усевшись с детьми и Вовой. Кто его знает, что он там увидел. Очнётся и вдруг буянить начнёт, детей ещё напугает. Ена охарактеризовала происшествие довольно загадочно для местных:

— Прогулка накрылась медным тазом.

И Петрус всю дорогу пытался расшифровать очередной ребус жены.

Дети были заинтригованы. Впрочем, не одни они. Все ломали голову, что же произошло. Новый глава Храма загадочно улыбался и скромно промалчал. Потом и вовсе исчез. Интересно, куда делся старый? И как будут звать нового? Когда прибыли в замок Хойвелл Лэнс, все вышли и разбрелись по дикому саду Льёнанесов. Всё-таки есть своя прелесть в таких парках и садах. Можно представить себя в густом лесу и даже попробовать в нём заблудиться. У детей это получалось постоянно, потому что, стоило им туда выйти, как все гувернантки сходили с ума, разыскивая озорных близнецов, а они, то прячась за огромными столами, то сидя на ветках, скрыались между густой листвой. Один Отто Зонненграфт не боялся и не искал. Он, как будто, всегда знал, где они, и говорил только:

— Не ушибитесь, лорды, когда будете спускаться с эвилойи.

Или:

— Леди, вы зацепились подолом платья за сучок. Будете спускаться, сначала отцепите его, а то порвёте платье.

В общем, с ним шалить было неинтересно. Как-то он просто протянул руку, проходя мимо них, прижавшихся к стволу, и по очереди аккуратно снял, отряхнул, придирчиво осмотрел и сказал:

— Обед. Пора идти.

Но сейчас детей больше интересовал лорд Вова! Что с ним произошло и отчего такие глаза у него вытаращенные? Поэтому в сад не пошли, а просочились в ту комнату, где его положили, и уселись терпеливо ждать.

Йена уже полюбовалась своим портретом с детишками, продемонстрировала чуть округлившийся животик сначала Петрусу, потом Томе, подёргала её за новые ушки, уверив опечаленную подругу, что “они просто прелесть!” и пошла искать Мэйку с Элькой. — “Что-то давно мы не безобразничали… А то скоро будет не до этого, вырастет пузико, родится малыш, я уйду в декретный, так сказать, отпуск, и будет не до шалостей. Кстати, надо что-то придумать такое, чтобы совмещать как-то и малыша, и близняшек… А то обидятся ещё”.

Нашла их у Вовиной кровати и тоже впечатлилась его выражением лица.

— Детишки, а ну-ка, сделайте то, что вы со мной делали — возьмите его за руки. Вдруг поможет ему выйти из этого ступора.

Они с готовностью ухватили Вову за руки и стали напряжённо на него смотреть. И да, результат был заметен, практически, сразу — к щекам прилила кровь, глаза… глаза просто закрылись. Но уже через пять минут медленно открылись и он обвёл спальню медленным взглядом с некоторой опаской. Увидев Лониэллу, улыбнулся, наткнулся на Мэйнарда, кивнул и даже подмигнул, и тут появилась в поле его зрения леди Йена. Вова нахмурился и отвернулся к девочке. На неё смотреть было приятнее. Почему-то майорову дочку он и недолюбливал, и опасался.

— Долго я тут валяюсь?

— Вова… — Енка присела рядом и положила прохладную руку ему на лоб, — ты как, в порядке?

Хотел он дёрнуться, но рука была такая прохладная, так приятно пахла мятой пополам с клубникой, что он не стал этого делать, но и отвечать не спешил. А и правда, всё с ним в порядке? Перед глазами опять возникла сцена из… сна? Или яви? Но уж больно жуткой яви.

— Леди… Ена, я вот думаю… Приснилось мне то, что я видел или он его и правда, съел?

— Кто кого съел?

— Дракон жреца вашего, который главный был.

— Как… съел? Что ты такое говоришь?

— Вот и я думаю, что мне это приснилось, — Вова оживился. — Потом он посмотрел на меня и захохотал. А ещё потом притронулся к браслету…

— Каком браслету?

— Да вот, на руке. Я из какой-то чешуи её сделал. Ещё с того раза, в храме, в карман кто-то подсунул, — он поднял руку, чтобы продемонстрировать браслет, но вместо него на этом месте красовалась то ли татуировка чешуйчатая, то ли он просто прилип к руке чуть выше запястья… Вова чуть не заплакал, так жалко было браслета. Он потряс рукой, как бы сбрасывая наваждение, но всё оставалось по-прежнему. Ена подскочила:

— Сидеть здесь! Я за своими. Наверняка же что-то про это знают, — и стремительно выскочила из спальни.

— Ой, какой красивенький рисуночек! Переливается! Это вы сами сделали? — Лониэлла смотрела в восхищении и даже потрогала пальчиком. — Ой, горячий какой!

Мэйнард тут же тоже потыкал:

— Ну и ничего не горячий, а даже холодный вовсе. Ты фантазёрка, — фыркнул он, — как тот Мишка из сказок мамы.

Всё, что мама Йена им читала — всё для них было сказками. Вова сел и ухватился руками за свою взлохмаченную голову:

— Блииин! Это был не сон! Кошмар! Я в шоке, дорогая редакция!

Близнецы переглянулись.

— Вова, ты только больше так не делай, — ткнул кулаком его Мэйка и вытаращил глаза, показывая, как именно.

— Мы тааак испугались!

Вовка фыркнул:

— Что, прямо, такими и были?

— Ага, — заулыбались близняшки, видя, что парень не собирается опять падать в обморок.

— Не буду, — вздохнул Красавчик.

— Расскажешь, что там было?

— Я сейчас попробую всё пока вспомнить. Ваша мама пошла же за своим мужем или майором этим, кого она там приведёт. Тогда всё и расскажу.

Он замолчал, встал, наконец, и прошёлся по спальне. Сейчас только заметил, что она была небольшая и почти вся зелёная — светлые стены, тёмные портьеры, то ли медные, то ли бронзовые скрученные жгутом карнизы для них — все было или откровенно зелёным, или отливало зеленцой. Всё, кроме кровати. Постель и покрывало были шоколадные, только, опять же, с оттенками — наволочки трёх подушек были “разбавлены” молоком, покрывало, типа, в более тёмную клеточку, что особенно походило на плитку шоколада, а простыня и пододеяльник — почти чёрного цвета горького шоколада. Он подошёл к окну и выглянул наружу, чуть свесившись головой вниз. Вроде, третий этаж. Но высоко. И вид, конечно, шикарный! Он смотрел и вдыхал этот воздух, в котором была масса таких запахов, которых у себя он бы и не ощутил, да и не стал бы этим заморачиваться. Вова нахмурился. Что за жизнь он вёл дома? Блин, проср…л столько всего! Родители чем только его не заставляли заниматься — фехтованием, конным спортом, в яхтклуб таскали, “языками” мучили… А он отовсюду сбегал. Даже на фигурное катание записывали. Единственное, что он оттуда вынес — научился кататься на коньках и даже с некими выкрутасами. Зато рисовал сам и охотно, никто не заставлял. Но ни маман, ни отец не считали это чем-то выдающимся, скорее, ненужным увлечением, и не заостряли на этом ни своего, ни его внимания. Он по привычке уже полез в карман и нащупал тонкий поясок. Вот что он в нём нашёл, что никак не расстанется? Потащил уже наружу, чтобы отдать, наконец, но тут ввалилась вся драконья рать и его затормошили, закрутили:

— Ну, ты, брат, молоток!

— Смотри, глаза нормальные, хо-хо!

— Как себя чувствуешь? Голова не кружится?

— Да дайте ему в себя прийти! Закрутили совсем!

А Красавчик смущённо всем улыбался совершенно идиотской улыбкой, только и успевая поворачиваться к каждому, кто ему что-то говорил. К нему вдруг пришло осознание, что именно здесь его любят, принимают таким, какой есть, если и хотят перевоспитать, то кажется, не такими радикальными методами, как дома. Под ногами теперь вечно крутилась парочка настырных близняшек, прикольных и, главное, бесконечно ему доверяющих.

Наконец, его перестали терзать и потребовали рассказать, что же было на той горе, которая, как оказалось, была священной и туда никому нельзя было залезать под страхом жуткого наказания. Какого — они и сами не знают, потому что боги степень нарушения определяют сами.

Вова глубоко вздохнул. Грела их забота и внимание, но, только вспомнив жуткую морду дракона, пусть и золотого, его опять охватила паника! Вздохнул несколько раз и подуспокоился.

— Ну, в общем… Я попёрся зачем-то посмотреть, а что там — впереди, почему мы стоим. И увидел двух жрецов, они, типа, обнимались. Ну, там, головами прижимались друг к другу, и ещё — за руки держались. Тот, что главный, был весь в белом и волосы тоже белые. А второй в своей старой одежде. Вот… Ну, постояли и старый поднял руки вверх и говорит кому-то — я, типа, готов. Вот тут и поднялся ветер, ураган тот. Меня как шваркнет об эти камни! И потащило вверх вместе с этим стариком. Но он-то встал там, на самом краю, а я, как свалился, так и лежал, в себя прийти не мог, — Вовка смущённо зыркнул в сторону детей, сидящих с разинутыми ртами. — Этот… он и не смотрел на меня, всё куда-то руки тянул. Я голову-то приподнял и вижу — будто от солнца кусок откололся и летит на нас. Жуть, одним словом! — его снова всего передёрнуло.

Все сидящие в комнате переглянулись, догадываясь, что за кусок летел к ним.

— Ничего себе, — пробормотал Гринг.

Ена была скорее в недоумении, как и, теребящая свои злополучные ушки, Тасмариэлька. Горыныч присвистнул, а Петрус неверяще покачал головой.

— Ну вот… Летит… и я уже попрощался с жизнью. На нас прямо летел ведь! Но оказалось, не зря боялся, всё же. Вместо куска солнца это оказался один из ваших — драконище! Огромный и золотой. Я чуть не ослеп от того сияния, что от него отходил… выходил… В общем, как я уже говорил, кошмар просто. И вот, драконище этот разинул свою зубастую пасть и этого жреца просто АМ! и проглотил.

У Вовы снова глаза стали, как две тарелки. Но не остекленели, по крайней мере, как в первый раз.

— Прямо, раз — и всё! Был жрец, нет жреца.

Ена не выдержала, подошла к парню и обняла его. Дети тоже встали рядом. Но он вдруг вспомнил:

— А, ещё! Гляньте, что это… Он мне сказал, что я слишком вольно обошёлся с его подарком, поэтому я… одну часть, что на себя уже напялил, буду носить вечно, как знак моего… забыл это слово… а вторую часть должен буду надеть на руку своей избранницы, — тут Вова покраснел, как вареный рак, боясь даже мельком глянуть в сторону Лониэллы. И протянул им для обозрения руку с “татушкой” из драконьей чешуи. Но это поняли только драконы. Все снова переглянулись. — Иначе мне будет, как я понял, кирдык.

— Ничего себе… — Гринг потёр подбородок. Все потрогали не по разу Вовкину татуировку.

— Я сделал браслет из этих штуковин… два, если быть точным. Один напялил вот, на руку, а второй в кармане лежит. А он увидел и превратил мой в татушку.

— А тот, второй?

— Целый, ничего пока с ним не сделал. Он же сказал, избраннице моей подарить, — Вовка хмыкнул. — Пока некому.

Он снова покраснел и упёрся взглядом в стенку. Лониэлла сидела на самом краешке стула с совершенно потерянным видом. Брат, сразу почувствовавший её настроение, глянув на растерянное лицо сестрёнки, поднялся и потянул на выход:

— Чего мы с тобой тут сидим, пойдём, Лонька. Ну их, пусть сами разбираются. Папа, мама, мы — в детскую, порисуем.

— Ты и рисуй… Я повышиваю. У меня есть рисунок новый, мама давала.

Она задрала гордо голову и вышла следом за братом. Вова так и не вытащил второй браслет, а Енка с Питерусом переглянулись.

— В общем, это всё, — пробормотал парень, — конференция окончена. Я всё вам рассказал и хотел бы прогуляться по парку вашему, — и тут же вылетел пулей из спальни.

Минута молчания несколько затянулась. Но никто не спешил делать какие-то выводы. Петрус поднялся:

— Поеду-ка я в Храм съезжу.

— Отлично, я с вами, граф, — Гринг тоже встал. Они вышли.

Новый Жрец встретил барона с графом на пороге Храма.

— Я ждал вас.

Они обменялись приветствиями, сложив руки ладонями на груди и наклонив головы. И он увёл их в Храм. Мужчины первый раз после свадьбы попали туда и теперь с благоговением смотрели на новых драконов, вернувшихся на свои места.

— Да, что-то прежний Жрец говорил об этом, — пробормотал граф.

— Идёмте, здесь сегодня нам делать нечего.

Они прошли в то же помещение, где прежде был Петрус — две скамьи, стол, ползущие вверх ветви, уже без цветов.

— Присаживайтесь, — кивнул на скамьи Лот’Сонак, и они присели. Тут же появились кубки с напитками.

— Итак, что вас привело, я знаю. Это ваш, — он кивнул на Гринга, — подопечный. Поступок, хоть и опрометчивый, но, в сущности, верный. Сам Лот Дрог Дова, Золотой Дракон, его отметил. И не сердится. Поможет, если будут затруднения. Если уедет с вами, — вы же планируете вернуться? — то присматривайте за ним.

Лот’Сонак Аури отпил из своей кружки и с некоей осторожностью спросил:

— Помнит ли ваш подопечный что-то из того, чему стал свидетель?

Они синхронно кивнули:

— Да, рассказывал удивительные вещи…

Лот’Сонак улыбнулся:

— Например?

— Ну… что Лот Дрог Дова проглотил Сонак Дэймара…

Жрец рассмеялся:

— Нет, конечно, просто унёс его к Себе Домой.

Мужчины заметно расслабились.

— У него миссия была здесь — дождаться свершения пророчества. Он его дождался, завершил всё и вернулся Домой.

Вскоре драконы попрощались у покинули Храм.

Оставшиеся до отбытия в Калининград два дня Гринг с Аннарэн провели в замке отца с матерью. Он что-то чинил, ремонтировал подправлял, она высаживала в саду свои саженцы вместе с леди Гортэннией. Они очень неплохо поладили и даже подружились. Гринг пока никому не говорил, что его “медовая” неделя заканчивается и он должен вернуться на работу. Вова был тут же и активно помогал “шефу” — там постучать, тут подержать, присматриваясь, что он и как делает. Качеля-скамейка умилила и напомнила о доме. Потому что дракон приволок идею оттуда, разумеется. Как и все тренажёры, которые были расположены на задворках замка. Там они тоже проводили с час, не меньше, не просто любуясь перекладинами и лабиринтами, а Гринг превращался в упёртого тренера и гонял Вову и в хвост, и в гриву. Тот, по привычке, ворчал и пыхтел, но успел за эти дни даже как-то прикипеть к занятиям.

Наступил последний вечер перед отъездом туда, и Гринг собрал всех в малой гостиной.

— Дорогие мои, мне завтра надо будет уехать. Обратно. И, в связи с этим, хочу спросить…

— Гринг… а я что тут делать буду? Я без тебя здесь не останусь! Пусть папа и мама меня простят, но я — с тобой! — возмутилась Аннарэн.

Он обнял её:

— Конечно, вместе. Мы теперь не расстанемся никогда, дорогая. Я и не планировал тебя оставлять здесь одну, без меня. Я Вове хотел задать этот вопрос. Вова, — повернулся он к парню, — мы уходим завтра, решай. Мы уйдём всё равно, с тобой или без тебя. Ты, как, со мной или здесь останешься? Если остаться решишь, пойму и даже буду рад.

Вова не ожидал такого вопроса, если честно. Уже как-то привык к мысли, что застрял здесь надолго. И тут — нате вам! Как обухом по голове. Он растерялся. Но ответ был очевиден — кому он тут нужен? — Да, я ухожу… домой.

С каким трудом далось это слово! А ведь всего неделя прошла… или чуть больше? Неважно. Вова посмотрел на всех, кто сидел тут, рядом с ним. Старый барон, который на вид был почти ровня своему сыну, леди Гортэнния…. Мысленно он всё равно называл её Гортензией. Ему было жаль с ними расставаться. Подошёл к леди и… поцеловал ей руку:

— Спасибо за всё. Никогда вас не забуду.

Было желание добавить, что здесь он чувствовал себя дома больше, чем у себя, но постеснялся уж сильно проявлять чувства. Подошёл к барону-старшему и кивнул:

— И вам спасибо.

Тот отмахнулся:

— Да мне-то за что? Я только и делал, что гонял тебя. Думал, возненавидишь до конца дней.

Вовка неожиданно захохотал:

— Да, было дело! В начале. А сейчас — лучше вы гоняли бы меня, чем ваш майор. Но я решил — стану человеком, потом к вам попрошусь, в драконы. Мне у вас понравилось.

— А что больше всего понравилось? — поинтересовалась прослезившаяся леди.

— Что полиции нет! — выпалил Вовка и все расхохотались.

— Как же, нет! Всё есть, это ты с ней просто ещё не столкнулся.

В общем, вечер удался. Никто не рыдал, не устраивал сцен по поводу отъезда — типа, “не виделись столько лет, а вы снова куда-то там…” Все смеялись, попивали винцо, а Вовка уселся в уголочке и рисовал. Первый рисунок он измял тогда в кармане, а теперь рисовал хороший, красивый портрет леди. Ну и этого старикашки барона, конечно. Его собственный дед жил в какой-то глухомани и его к нему не возили ни разу.

- “Надо бы познакомиться…Если ещё живой,” — мелькнула мысль. — “Может, тоже ничего, подружимся”. Точно, надо к нему напроситься и пожить на вольных хлебах, подальше от родаков. Вовка нисколько за это время не соскучился.

Портрет получился шикарный и он преподнёс его леди Гортэннии перед тем, как уйти в свою спальню. Она взяла в руки и ахнула!

— Посмотрите, что мне Вова подарил!

На листке была нарисована леди с букетом гортензий в руках, а позади неё — суровый, но со своей лукавой улыбкой, барон Вуоретт, одной рукой обнимая свою леди за талию. Позади маячили стены замка. Тут уж леди Гортэнния не выдержала и прослезилась, обняла его и расцеловала в обе щёки.

— Вурр — рамку надо и повесим прямо здесь, над камином! — тут же распорядилась она.

— Слушаю и повинуюсь, моя прекрасная леди!

Барон с удовольствием её обнял, подмигнул Вовке:

— Спасибо, дружок! Ты сумел растопить не только сердце моей королевы, но и моё. За сим — мы откланиваемся и идём спать. Наверное, завтра рано утром отправитесь?

Гринг кивнул и посоветовал Вове тоже ложиться уже, чтобы не проспать. Он так же увёл свою Аннарэн и Вовка на некоторое время остался один. Походил по “столовке”, как он называл любое помещение, больше кухни, провёл рукой по канделябрам. Металл приятно холодил руку. Он в задумчивости взял его и стал вертеть во все стороны. И тут возникла замечательная идея!

- “А не взять ли его себе на память?”

Но не успел подумать, как его чешуя начала нещадно жечь запястье.

— Ащ! Твою ж… драконью чешую! Чтоб тебя! Ладно, ладно, я пошутил! — он поставил канделябр на место и “браслет” успокоился. — Вот… теперь и не сведёшь эту “татушку”, - ухмыльнулся парень.

Махнув рукой, отправился спать. Но, если все в замке уснули, то Вове не спалось. Он вытащил из нагрудного кармана “пиджака”, который ему тут выдали, незаконченный ещё в Хойвелле, рисунок. Подарить уже не успеет, но и не сильно хотел расставаться с ним. Глаза были закончены, почти… Осталось совсем немножко… вот тут добавить ресничек, а вот тут… немного заретушировать, теней поддать. Он был уверен, что отлично передал наивный взгляд их владелицы. Отодвинул листок и полюбовался со стороны. Очень даже, да… Носик тоже подправить. Пожалуй, он его немного сильнее закурносил. Ластиков, как дома, здесь не было, зато была какая-то то ли смола, то ли жвачка, скорее, среднее что-то, которая с лёгкостью справлялась с этим. Причём, она принимала любую форму, что очень удобно. Работа закипела и он очнулся лишь с рассветом, дописывая губки.

- “Час, наверно, остался”, - Вова отвалился на подушки и тут же уснул.

Разбудили его, действительно, через час и Вова еле разлепил свои веки друг от друга. В дверь уже тарабанили. Он подпрыгнул, увидел валяющийся рисунок, тут же спрятал его и кинулся открывать двери. Гринг стоял с его “земной” одеждой в руках.

— Переодевайся и бегом в каминную!

— Да, шеф, есть, шеф! — Вова, как всегда, приложил руку к виску, но тут же прикрыл макушку другой ладонью.

Дракон засмеялся и, покачав головой, пошёл дальше. Вова переоделся, не забыв переложить рисунок. Но, поскольку, его “земные” карманы были маленькие, ни о чём, что на джинсах, что на рубашке-поло, то он, предварительно “посоветовавшись” со своей чешуйчатой совестью, взял-таки с полки довольно большую книгу и положил его туда. Примчавшись в каминную, застал там всех обитателей замка, никто не хотел упустить такой момент — прощаться. Вова тут же показал книгу, высоко её подняв:

— Вот, показываю и прошу дать мне… На время! — повернулся к майору, но тот пожал плечами:

— Мне всё равно, это не моя книга.

Его родители покивали:

— Бери, раз понравилась, там много о нашей стране, истории. Легенды разные.

Хотел он им сказать, что читать их иероглифы не умеет, но промолчал. Ему же не читать её, а в виде контейнера для рисунка. Наконец, стали прощаться. Все обнялись, Вовку зацеловали, и Гринг потащил их к камину.

Парень в последний раз посмотрел на своих личных драконов и чуть не заплакал, сжал губы и…

Очнулся уже на улице перед магазином.

— Ну, что, Вов, пока! До встречи! — и майор хлопнул его по плечу. Красавчик аж присел от неожиданности и выронил книгу. Из неё вылетел листок. Аннарэн быстрее лани ухватила его и, оторопев, быстро протянула его обратно:

— Убери, а то испачкаешь.

Он кивком поблагодарил и пошагал по набережной домой. Пешком…

============================

*престе — младший служитель храма

*Если кто забыл — сонак — жрец, Лот Сонак — великий жрец, или главный

Глава 33

Отшумели праздники, всё успокоилось в Гренслоу, драконы — теперь уже на законных основаниях могущие себя так называть, снова зажили своей жизнью, привыкая к тому, что не зря они оставляли большие поляны в парках, строили крыши с посадочными площадками, которые могли бы выдержать самого тяжёлого дракона.

И в Хойвелл Лэнс всё тоже входило в свою колею. Сам замок отдыхал душевно, никого не трогал, даже дремал временами… когда близняшки уезжали к дедам, или одному, или другому, но чаще к барону Вуоретту.

Как ни странно, свои, Льёнанесы-Лохикармэ-Силмэ, не сильно к ним торопились. Видимо, сыновья очень уж достали своими скандалами. То старший, Виторус, угодил в немилость и был изгнан непонятно куда, то младший, Петрус, со своей женой и постоянной сменой гувернанток. Близнецы и не вспоминали о них за своими забавами. А теперь на совершенно законных основаниях появилась мама и в классах, куда их отправляли на парочку занятий, чтобы не отвыкали от коллектива, никто не смел и заикнуться, что у них мачеха. Ена собственной персоной заявилась к ним на занятия, всех обворожила, своих зацеловала (в основном, Лониэллу, так как Мэйнард постеснялся при всех получить свою порцию), оставила огромный пирог с мансиккой* для всех на перекус и с этим отбыла. А когда они ещё и признались, что это она с папой в Храме была в тот день, сняв проклятье, то и вовсе дети смотрели на них с восхищением. Собственно, поэтому и учились только по два часа.

Животик подрастал, Ена была довольная, Петрус трясся над ней, как курица-наседка, но их размеренная жизнь была нарушена примчавшимся с очередных занятий близняшек:

— Мам, пап! Вы не забыли, что на следующей неделе у нас день рождения?

И началось…

— Мааама, вы обещали нас в кино сводить… Папа, ты обещал с нами съездить…

И так с утра до вечера. Они отказались ездить в классы, пока не получат ответ. Да не вопрос! Енка хоть сейчас бы отправилась, но Петрус явно боялся за неё. А уж какими могут быть его старшенькие, он ещё не забыл. Но она придумала, как всех успокоить.

— Совещание, совещание! Все в малую залу! — орал на весь замок Трэик. — Куда ты несёшься, Лиз, это для хозяев объявление, у них совещание. Леди велела напомнить всем.

И опять заорал так, что бедная Лиз отпрыгнула от него, налетев на графа. Он закатил глаза:

— Скоро я в собственном замке по стеночке ходить буду, чтобы не прибили.

Лизбет быстренько ретировалась, а Трэик захохотал, но под суровым взглядом графа стушевался, виновато захлопал глазками и попытался слиться со стеной. Но тот уже прошёл мимо и скрылся за дверями гостиной. Ена восседала, разливая кофе себе и супругу, а детям — молоко к пирожным: с розовым кремом — для Лониэллки, коричневым — шоколадным для Мэйнардика. У детей уже выработалась привычка, можно даже сказать, ритуальчик. Когда проходили мимо мамы Йены, (мимо живота, если точнее), то обязательно здоровались с тем, кто там живёт, прикасаясь к нему:

— Привет, как жизнь?

— Здорово! Как ты там? Не надоело? Выходи, мы тебя ждём!

Енка сердито прерывала подобные тирады, как бывшая земная жительница, такие призывы к раннему выходу ребёнка на свет считала приметой так себе. Но они-то не верили в них и поэтому продолжали болтать всякое-разное. Очень любили устраивать семейные посиделки перед сном. Забирались на кровать её бывшей спальни, ставшей с некоторых пор комнатой Лониэллы, благо, кровать позволяла лежать там всем семейством, и Енка читала, а детишки, положив свои ладошки на живот, валялись и слушали. Так, о чём это она? Ах, да, совещание…

Наконец, все собрались. Она, как председательствующая, поставила перед собой пустую кружку с грифелем внутри и постучала им о край:

— Итак, разрешите открыть наше собрание…

Близнецы начали толкать её с двух сторон:

— Мам, мам, ты же говорила — совещание!

— Ах, да… Впрочем, это одно и тоже. Слушаю, у кого какое мнение по поводу поездки в Забугорье!

Петрус поднял бровь, а дети захихикали.

— Ну, я понял, что это твоё ЗабуРгорье — ваш город за стеной.

— Да, да, он самый, — кивнула неугомонная супруга. — Прошу озвучить все плюсы и минусы поездки. Граф Петрус — вам первому слово.

Граф кашлянул в кулак и выдал свою версию минусов:

— Что они там не видели? А вдруг потеряются?

— Ничего ещё не видели… Как потеряются, так и найдутся, у нас для поисков там есть мой отец. Да и Горыныч поможет. Но они теряться не будут, — суровый взгляд на деточек.

— Да, папа, что мы, туперус, что ли?

— Там, что, солнце ярче, сахар слаще?

— Там есть кино… — робко пискнула Лониэлла.

— Да, папа! Кино, мультики и парк развлечений. Там есть карусели всё время, а не только на праздник, — поддакнул Мэйнард.

— А в парке этом есть драконы!

— Вы- непослушные!

— Наветы это, граф! Они давно уже молодцы у нас. И, в связи с поездкой в Забугорье, надеюсь, станут совсем шёлковыми, — Енка снова грозно посмотрела на детей.

— Дааа! Ну, пааапааа!

Он сдался:

— Ну… ладно, на ваш день рождения, так и быть, мы туда съездим…

— Урааа!!!

Дети запрыгали по гостиной и чуть не сшибли огромную голубую вазу. Папа сдвинул брови, и они замерли, держась за неё двумя руками.

— Держим, держим…

— Вношу поправки. За каждый проступок убираю из поездки по одному часу. Всё понятно? — рыкнул Петрус.

— Да, папочка, — пролепетали детки, и на этом совещание закончилось. Вазу спасли и все отправились по своим делам: к детям пришёл магистр по нумероттике и они поплелись грызть гранит науки, а граф с супругой решили ещё посовещаться и написать приблизительный план, как будет проходить мероприятие. Для этого они закрылись в его кабинете и связались с Грингом. Но он был занят и отфутболил дочь к матери.

— О, ну, наконец-то, вы решились! Я думала, никогда не созреете, — обрадовалась Аннарэн. — Когда вас ждать? Через три дня? Это у нас будет… так… сейчас в календаре посмотрю. Ага… пятница. Очень даже неплохо. Мне-то всё равно, но, может, Гринг освободится к вечеру. А Тасмариэлька с Горынычем будут обязательно, он сам себе режиссёр, глава корпорации, как-никак.

— А Томка там кто?

— Главный снабженец. Только не спрашивай, что это обозначает, понятия не имею, — засмеялась мама Аня. Енка кивнула кристаллу:

— Это её стихия, однозначно. Как её ушки?

— Спрятались здесь. Говорит, что ни за что не вернётся к вам, а то снова они вырастут.

— Вот, глупая! У нас там и девушки, и парни себе такие делают добровольно, а она стесняется. Ладно, поговорю с ней. Мама, составь нам план действия, куда сходить, что показать детям. И посмотри мультики в каком-нибудь кинотеатре. Какие у вас там есть?

— Только мультики?

— Кино для взрослых — на последний ряд, — засмеялась дочь. — Мы на ночной сходим сеанс. Посмотри, что идёт, ладно?

Петрус слушал их тарабарщину, не всё понимал, но помалкивал. Когда Енка попрощалась с матерью, он привлёк её к себе и понюхал макушку.

— Маньяк… — промурлыкала она.

— У вас, что, для детей и взрослых отдельно кино показывают?

— Есть такое, да. Хотя мультики смотрят все. Они прикольные.

— Йееенааа…

— Ммм?

— А мы туда на сколько дней пойдём?

— Ну… пятница — раз, суббота — два и в воскресение вернёмся.

— Что такое прянница?

— Пятница, дорогой. У нас все недели имеют свои названия — понедельник — означает день после “недели”, то есть воскресения, вторник — просто второй день, среда — середина недели, четверг — четвёртый день, пятница — пятый, суббота — шестой день, но затесалось к нам с другого языка, у них оно означает “покой”*. Наконец, последний день — воскресение. Означает Воскресение нашего Бога, Иисуса Христа.

— Как ты всё это запомнила! Ты у меня такая умная, — он пощекотал её губами за ухом и перетаскивая её из кабинета в спальню.

— Эй! Это запрещённый приём! И я не зря, между прочим, в институте училась, не просто так там штаны просиживала.

— Что ты там просиживала? — в очередной раз хохотнул граф.

— Да всё равно, что, — хихикала в его руках Енка, — в чём была, то и просиживала.

Он неожиданно очень серьёзно на неё посмотрел:

— Леди, я попросил бы вас не надевать ваши те… штаны, в которых вы появились у нас в первый раз. Вы уже замужняя дама, это просто было бы неприлично и скомпрометировало бы вас в глазах общества.

Енка откинулась на подушки и расхохоталась.

— Ой, уморил! Кому мы там нужны! Там хоть во что вырядись, никто и внимания не обратит! — но вдруг резко поднялась, столкнувшись лбом с Петрусовым, так как он как раз наклонялся к ней.

— Ооой! — застонали оба, и фыркнули.

— Ты чего подпрыгнула?

— Да как раз и подумала, в чём мы там будем гулять, чтобы на нас не пялились… Ладно, с мамой ещё обговорим это. Хотя у нас есть три дня, кажется, да?

Он кивнул.

— Ну и отлично!

— Неугомонная! Дай, я уже тебя поцелую! То хохочет, то прыгает…

— Ага, я одна хохочу ту… м-м-м… — Петрус, наконец, закрыл ей рот.

…С мамой Енка поговорила-таки по поводу одежды, только поздно вечером уже. Они тихо хихикали, что-то там долго высчитывали, прикидывали и расстались часа через два.

С утра всё завертелось вверх тормашками — леди пригласила своих портняжек. Они заперлись в комнате Лониэллы и что там происходило, никто н знал, потому что мужчин, даже в виде Мэйнарда, не пускали категорически. Он буянил, кричал, что так не честно! и пытался прорваться через бассейн, но бдительная мама Йена его опередила, просчитав и этот ход — дверь была заперта.

— Мужчины! Какие же вы нетерпеливые и любопытные! Ждите, перед отправлением мы вам всё покажем! — крикнула им леди. — Лучше идите на кухню, к Коллинзу, и напеките вкусняшек. В гости без гостинцев являться не комильфо!

Пришлось смириться. И по её совету отправились к Коллинзу.

— Нас выгнали! — горестно возгласил граф повару. Но тот не сильно проникся. Это было не первое их изгнание, поэтому он сам, не менее горестно вздохнув, поинтересовался:

— Что на этот раз БУДЕТЕ печь?

— Мы??? Коллинз, побойся богов! Что мы там без тебя напечём!

— У меня выходные часы!

— ПлачУ в двойном размере!

Коллинзу это и надо было услышать. Он важно кивнул и пошёл замешивать тесто.

И вот, наступила, наконец, пятница. Дети проснулись в радостном предвкушении. Так как они теперь спали порознь, то Лониэлла, проснувшись, бежала обычно к брату, и они там дурачились с утра. Но в этот день Мэйнард примчался ни свет, ни заря, к ней первым и разбудил, стуча в дверь ногой, привалившись к ней спиной.

— Хватит спать, всё проспишь! Лооонька, открывай!

— С ума сошёл, рано-то как ещё!

— Вы обещали сегодня показать, что делали эти дни! Показывай!

— Вот, туперус, — ворчит вышеназванная Лонька, — это платья! И мы наденем их перед выходом! — она распахнула перед ним дверь. Мэй свалился сестре под ноги. — Проходи. Если так уж хочешь, своё покажу, — она подмигнула братишке, — а мамино увидишь, только когда она наденет его перед выходом. Понятно?

Потирая ушибленную попу, мальчишка уже улыбался во весь рот.

— Ну? Где?

— Глаза закрой, я сейчас пойду в бассейн, там надену и выйду к тебе. Жди!

Он уселся на кровати и закрыл лицо ладошками, считая:

— Раз, два, три, четыре, пять!

Сейчас пойду тебя искать!

Выходи лучше сама!

Я ищу тебя с утра!

Наконец, девочка вошла и он вытаращил глаза…

— Ой… Лонь! Папа тебя не выпустит в этом.

— Выпустит, — не согласилась она, — на маме будет такое же. Ну, почти. У неё без пояска, из-за братика. Или сестрички. А что, некрасиво? — она покрутилась перед ним.

— Красиво, — вздохнул он, — но непривычно. Оно короткое. Хотя, вот эти кружавчики очень красиво тут смотрятся, по низу. И на рукавах тоже. Ну, очень красиво. Лонька! Да ты в нём красавица! Теперь следить и следить за тобой надо!

Она хихикнула в ладошку.

— Зачем?

— Украдут, — со значением сказал Мэй и захохотал.

— Ну тебя, — отмахнулась девочка. — Уходи, я переоденусь.

— Зря. Лучше сейчас папе показаться, иначе его хватит удар, и он не пустит нас никуда.

— Я сначала маме скажу об этом, — недовольно надулась она, — скажет — показать, покажу.

Концерт и показательное выступление по укрощению драконов было чуть позже, после того, как Лониэлла рассказала о том, что сказал брат, а именно — за завтраком. Енка не была Енкой, если бы не продемонстрировала своё новое платьюшко.

Пока она сидела, не особо было заметно провокацию, но, когда поднялась из-за стола… Все сразу подпрыгнули от львиного рыка графа:

— Что! Это! Такое!!!

Ена чуть не упала. Хотела присесть, но уже отошла от стула и только подскочивший Мэй спас положение, очутившийся как раз сзади.

— Граф, чтоб тебя… Я чуть не умерла с перепуга. Зачем же так кричать? Можно же спокойно всё обсудить, — она стала обмахиваться салфеткой для колен.

— Для этого надо было меня поставить в известность, что вы там себе шьёте.

— Ну, подумаешь, короче, чем тут положено. И всего-то чуть выше щиколотки!

— Чуть? Да это же почти до колена!

— Там такая мода, что я могу поделать.

— Носить, как положено! — отрезал граф и выскочил из залы.

Енка подмигнула перепуганной Эльке и, прижав к себе, поцеловала. — Не боись, всё будет хорошо.

Они отправились к Лониэлле и застали там графа, разглядывающего платья, разложенные на кровати. В руке он держал кристалл. Видимо, уже поговорил с Грингом или братом. Услышав их, повернулся:

— Вот это безобразие зашить, — поднял двумя пальцами край подола. Разрез шёл почти от середины бедра. — Вот сюда пришить кружево, — он ткнул пальцем в декольте, — вон, вижу, рулоны лежат разные на столе. Надеюсь, у дочери нет никаких разрезов?

Енка с готовностью покрутила головой:

— Нет, конечно. Зачем?

— Вот это платье — с кружевами по подолу и на рукавах — очень скромное, — кивнул он на платье, которое демонстрировала девочка брату.

— О, вам нравится? У меня тоже есть похожее.

— Представляю… — бормочет он, — вот что за привычка доводить меня…

— Вы сами себя доводите, милостивый государь, — ехидно хмыкнула она, — сначала надо всё посмотреть, внести коррективы и орать не надо было. А то всех детей напугали мне, — она закатила глаза.

— Что? Детей? Йена, дорогая, ты уверена?

— В чём?

— Что ТАМ, — он кивнул на живот, — не один ребёнок?

— Ээээ… Понятия не имею. Я имела в виду Мэя с Лониэллой. Ну и этого, конечно. Он, знаешь, как испугался! Ка-а-ак прыгнет, как стукнет меня пяткой в… куда-то в селезёнку.

— Прости, прости, я постараюсь больше не кричать, — он прижал её к себе. — Уж пора бы и привыкнуть к твоим фокусам, но они же каждый раз разные! — он поднял в молитвенном порыве глаза к потолку.

— Ладно, Петрусик, я постараюсь тебя сильно не нервировать, — она погладила его по щеке, и он тут же поймал рук и поцеловал ладошку.

Мир установился, “девочки” переоделись в “нормальные”, чуть переделанные платья и они открыли портал в точку, построенную Грингом.

— Дети, быстро ко мне! — Енка притянула Лониэллу, а Мэя прихватил отец.

Через минуту оказались на задворках двухэтажного красивого дома. В окно выглянула Аннарэн:

— А вот и гости приехали! Гринг, дети явились!

Он вышел из какого-то кирпичного домика:

— Привет, гвардия! Заходите в дом. Как это я промахнулся, хотел вас

сразу в зал отправить. Но и так ничего, тут деревья высокие, ничего

за ними не видно.

Дети уже неслись с визгом к бабушке, которую называли по-драконьи — мура*.

— Доброго дня, — присела Лониэлла, мальчик склонил голову, а она просто расцеловала их по очереди.

— Лонечка, солнышко, ты такая красавица! Неужели ваши портняжки такое сшить умудрились?

— И они тоже, — счастливо засмеялась Лониэлла, — в основном, мама. — Да, рукодельница она у нас. А вот Мэя так и не одели. Но я позаботилась о тебе, дорогой. Иди-ка сюда.

Она утащила мальчика по лестнице на второй этаж, и они скрылись в другой комнате. Эльку не взяли и она, скучая, выскочила снова во двор к родителям.

— А где папа? — не увидела отца и стала озираться.

— Не ищи. Его деда Гринг забрал в гараж, там и машиной похвастается, и переоденет, — она хихикнула. — Представляю, как он плеваться будет. Пойдём от греха подальше, по саду походим, яблочки ранние пожуём. Мама сказала, что клубничка созрела, мы сейчас это дело проверим. Днюха ваша завтра же? Испечём или пирог клубничный, или торт. Что выбираем?

— Торт, конечно!

Енка вздохнула, ей хотелось пирога. Разрезаешь его, а там сочные бочка красненькие. М… Вкуснотища! А за-а-апах! Но… Хм, а почему бы и не совместить? Сегодня пирог, завтра торт… Возиться, правда, неохота.

Они пошли по дорожкам в сад, вышли к прудику, что называется — два на два, и тут их догнал вопль “раненого” дракона:

— Да ты, барон, издеваешься надо мной! Как в этом ходить???

— О. джинсы надел, наверное — прокомментировала Енка. — Я бы советовала ему другой наряд. Но пусть пока так. Ведь не прямо сейчас пойдём в город? Если честно, меня туда не тянет вот вообще. После того-то раза, — она криво улыбнулась. Лониэлла прижалась к ней,

— Не бойся, мама, мы с тобой.

— О, теперь я спокойна! Спасибо, дорогая! — Ена чмокнула девочку в макушку. — Вон теплица, — она показала ей невысокий и длинный домик, весь в стекле, — думаю, клубничка там.

И она угадала.

— Элечка, зайка, налетай!

Она растерялась:

— Мам, прям так и есть? А помыть?

— Ты что, с грядки я лично никогда не мыла. Но, если боишься, так и быть, собирай… вон, в миску, а я так поем, уже слюной изошлась.

И она набросилась на ягоду и ела прямо там, а Лониэлла аккуратно насобирала полную железную и, довольно глубокую, миску. Енка съела штук пять или шесть. И поняла, что на сегодня наелась. Увидев, что миска у дочери полная, потащила её в дом. Там, на кухне, сидел Петрус, с нахмуренными бровями и метал молнии глазами.

— Вот неправильно мы Виторуса Горынычем звали, — сказала, отправляя в рот клубнику, стащенную из миски, — Горыныч у нас — ты. Чем снова недоволен мой господин и повелитель?

Анни фыркнула, а Гринг захохотал. Петрус подёргал ртом налево-направо и встал с таким отчаянием на лице, что Енке стало его жалко.

— Сама смотри… Как в этом ходить? На меня же смотреть будут ВСЕ! Мы для этого приехали, чтобы меня выставить на посмешище?

Джинсы, и правда, были… ну очень узкими, особенно выделялось одно стратегически важное место. Она кивнула:

— Да, дорогой, эти штаны не для тебя. Я как знала. Где там моя сумка?

Петрус настороженно следил за её действиями. Сумку принесли из прихожей и она сунула её сыну в руки:

— Мэйчик, проводи папу, пусть переоденется.

Мэй покраснел и вылез из-за стола. На нём были брюки из лёгкой джинсы, но не в облипку, а свободные, слегка расклешённые, с длиной до середины лодыжки. Петрус нахмурился, но, ничего уже не сказав, молча пошёл за сыном.

— Не съешь там мне ребёнка! — крикнула им вслед Енка и Мэйнард неуверенно засмеялся.

Они поднялись наверх, и мальчик завёл папу в комнату, где и сам одевался. Одежда была белая: белые, парусиновые широкие брюки и свободного же покроя рубаха, типа, апаш, тоже белая.

— Мама сама шила, — тихо сказал Мэй.

— Когда она успела-то? — покачал головой Петрус и переоделся. Теперь он выглядел, как Никита Михалков в роли Паратова*, но значительно красивее. Только без шляпы. Паратовым обозвала его тёща Анни, когда они с сыном спустился вниз. А несносная супруга, леди Йена, уставилась на него в восхищении.

— Если бы я была замужем и увидела вдруг тебя, бросила бы несчастного и убежала к тебе сломя голову. Красавчик же просто!

Гринг согласился:

— В этом да, ты выглядишь значительно лучше. Паратов, не Паратов, но брутальный мужик, однозначно.

Аннарэн хлопнула в ладоши:

— Всё, всё, идём кушать! Я пирог испекла ради дорогих гостей.

— О, мамочка! Я тебя обожаю! А я тут голову ломаю, как уговорить тебя пирог испечь из клубники, — Енка радостно помчалась в столовую.

Вскоре все уплетали ещё тёплый пирог, испечённый баронессой собственноручно. Они успели съесть только по кусочку, как к ним ворвалась эльфийка местного разлива, Тома-Тасмариэль:

— Еночка, радость моя! Как я соскучилась! О, близняшки! Привет- привет. Рада видеть и ваши замурзанные в клубнике мордашки. Граф — наше вам с кисточкой. Тёть Ань, мне пирога дадут?

— Садись, Томочка, конечно, есть и для тебя пирог, как же. Где твой супруг?

— Он ещё работает, а я… — она откусила большой кусок, — шражу шуда, как ашвабажилась.

— Прожуй, — смеётся Анни.

Все смотрели на Тасмариэльку с любовью и улыбками, её просто невозможно было не любить, и можно было простить всё, что угодно. С ней всегда становилось и светлее, и веселее. Одета Тома была… Петрус был в шоке — короткое платье, не достающее даже до колена, вырез чуть не до середины груди, и абсолютно голые по самые плечи руки! КАК брат разрешает своей жене ходить в таком виде? Он этого не мог понять… Все в напряжении ждали, что он скажет. Но граф промолчал, мысленно махнув рукой.

После завтрака Гринг выкатил из гаража свою Шевроле и открыл дверцы:

— Милости прошу к нашему шалашу, — оскалился он в улыбке аллигатора.

Из прибывших одна Енка знала, что это такое, остальные — только по её рассказам. Они обошли “карету” по кругу, постучали по корпусу, дети — в восхищении, Петрус предсказуемо — со скепсисом. — И как она ездит? Без лошадей…

— А, лошадей в ней прилично, — усмехнулся барон, — не переживай, поедет, повезёт и довезёт. Погружайтесь уже.

Сел сам и пригласил Петруса на переднее:

— Граф, иди сюда, дамы сядут сзади. Мэй, Лониэлла, там для вас спецсиденья есть, детские, вы в них садитесь, а то полиция поймает, заарестуют нас, — он захохотал. Аннарэн покачала головой:

— Ну и чего пугать, кто тебя остановит. Тебя полгорода боится.

— Не боится, а уважает! — поднял он палец кверху. Она фыркнула:

— Ага, особенно Красавчик… ой, — бабуля испуганно глянула на девочку., но та не отреагировала на её реплику. Гринг посмотрел на жену в зеркало и покачал головой. В глазах его веселились вовсю те самые шерды. Машина фыркнула, рыкнула и тронулась с места. Дети прилипли к окнам, а Петрус напрягся и и оглянулся с беспокойством на свою Йену.

— Милый, в обувной!

Все, кроме Гринга, удивились.

— Мам, а зачем в обувной? Вроде, у нас всё в порядке с обувью — спросила Люсьена.

— Мы переобуем детей в кроссовки. Для завершения образа. Не в этих же ботинках им ходить. Всё же, лето. Большинство и вовсе в сандалиях ходят.

— Только мужу моему не покупайте ни кроссы, ни сандалии. У него другой образ.

— Да, да, Паратова Сергея Сергеича, — засмеялась Анни. — Мы ему купим белые туфли, так и быть. А тебе что купить? Может, что-то на каблучке. Ты же так любишь на них ходить.

— Нет! — категорически запротестовал Петрус, — какие каблуки! Вы ещё её на шпильки поставьте. Йена ждёт дракончика, какие каблуки??? Чтобы ноги себе переломала?

— Тебе достался очень заботливый муж, — похвалила его Аннарэн, — я, вот, и не подумала об этом. Ладно, посмотрим, что тебе подойдёт.

Енка отмахнулась:

— Не надо ничего, детям купим и хватит. Мне в этих комфортно, я к ним притёрлась, а они ко мне. Да и по цвету подходят.

На этом закрыли вопрос и Енка повернулась к подруге. Шепнула на ухо:

— Рассказывай, как ты тут живёшь. Как город? Нравится?

— О, да! Здесь, по сравнению с нашей дырой, шикарно. Меня все боятся на новом месте, — она хихикнула, заправляя прядь волос за ухо. Раньше она этого не делала. Наверное, радуется неэльфийским ушкам и теперь их всем демонстрирует. Ладно, об этом потом.

— А чего боятся-то? Такая грозная снабженка?

— Жена ГлавШефа! Пытались тут некоторые его соблазнить, так он их сразу поувольнял. “Пишите, говорит, заявление по собственному. Или вам перевод в наш филиал могу устроить, во Врославль”. Хихи! Где Калининград, и где Врославль! Так что, атаки на него прекратились. Пока, по крайней мере.

Енка посмеялась и повернулась к матери:

— Мам, а вы где живёте? Это же не Калининград?

— Нет, конечно, посёлок Заградское. Мы, когда выбирали, где поселиться, изначально искали что-то не квартирного типа. А здесь понравилась и инфраструктура, и улица. Представляешь, она называется Изумрудная, как в Гренслоу. Мелочь, а приятно, — засмеялась она.

Машина выехала уже на шоссе и мчалась, хоть и в небольшом, но потоке машин. Петрус смотрел с интересом, а дети от восторга просто пищали.

— Мам, мам, глянь!

— Пап, ты видел?

— А куда мы поедем после обувной лавки?

— В кино, на мультики, — ответила, повернувшись к ним, Аннарэн. — А потом — в кафе. Оттуда уже в парк.

— Здорово! Целый день здесь проведём, да?

— Да, пока с ног не свалитесь, — хмыкнул отец.

— Навряд ли мы этого дождёмся, — засмеялась Енка.

И вот они въехали в город и начали мелькать мимо них многоэтажки. Вопросы посыпались с удвоенной силой и женщины отвечали по очереди, что за дома, почему они не падают — такие огромные, куда пропадают люди, спускаясь куда-то под землю. Этих они увидели, когда останавливались на светофорах у переходов. И, конечно — а что это за многоглазое чудище, и почему оно подмигивает своими глазами по очереди? Так что, скучать никому не пришлось. Петрус ничего не спрашивал, но ответы слушал, тем не менее, очень внимательно.

Гринг притормозил и открыл двери:

— Всё, выгружаемся. Приехали.

Дети оробели. Одно дело — ехать в “карете” среди своих, другое — выйти из неё в этот новый для них мир. Наверное, Хойвелл был прав, не выпуская мамочку сразу из замка. Пока то, да сё, пока привыкла…

Наконец, все вышли и очутились перед величественным, очень красивым зданием. Это был ТЦ, один из самых красивых и довольно функциональных гипермаркетов.

— Как говорится, всё в одном флаконе, — подмигнул Гринг гостям.

Дети шли, разинув рот и задрав головы.

— Сначала в обувной, потом… — Енка притянула отца за руку, заставляя нагнуться и что-то зашептала на ухо. Тот заулыбался и кивнул.

— Сделаем. Главное, чтобы на мультики свои не опоздали.

И потащил всех внутрь. Близнецов пришлось крепко держать за руки. Народу было полно, компания побродила по первому этажу, лавируя между ними, выяснили, где можно купить обувь, и отправились туда.

Абсолютно белых летних туфель сразу найти не удалось. Были с разными оттенками, а совсем белых — неа. Консультанты разводили руками и посылали в соседний бутик.

Прежде, чем он успел задать вопрос — что это, и куда его послали, Ена, подхватив мужа под локоть, тащила его на выход. Все шли дальше, в следующий обувной. Наконец, нашли, что искали, и они выбрали Петрусу туфли с мелкими дырочками по носу. Его тут же переобули и, упаковав его собственные, с пряжками, отправились в детский отдел, на третьем этаже. Им выбрали быстрее, так как кроссовок было полно. Вот только Лониэлла отказалась надевать кроссовки, даже мерить не захотела.

— Они не девочковые, — сказала она шёпотом и показала, какие она хочет. Ну, что, девочка, куда деваться. Выбрала тоже беленькие, как и у папы, с ремешком, крепившимся какой-то жёлтой железякой, с круглыми носочками и каблучком в полсантиметра. Переобули детей и отправились бродить по третьему этажу. Он был весь детский. Здесь были и кафешки, и игровые зоны, и отделы с игрушками. Вот туда-то они и привели детей.

Вот где глаза разбежались! Они просто онемели от восторга. Если бы не железное воспитание, то давно бы с визгом носились между рядами и полками. Близняшки ходили с восторгом в глазах, но молча, только иногда пихая друг друга плечами и показывая то глазами, то подбородками на поразившие их игрушки. Петрус следил за ними, чтобы чего не свалили, а Ена — что им понравилось. Наконец, выбор был сделан и из отдела дети вышли довольные — Лониэлла с шикарной куклой, а Мэй выбрал себе водяной автомат. Ена посмеялась и… купила ещё три, многообещающе подмигнув Петрусу. Он только глаза закатил. Понял, что в замке снова будет всё вверх дном.

Зато не смог пройти мимо детских спортивных турникетов. Долго разглядывал и хотел уже попросить барона купить ему эту штуку, но тот сказал, что сам сделает им такую и даже лучше.

— Да, да, у вас в замке есть очень интересная штука, лучше этой, — оживился Мэйнард, — мы там занимались уже с пра-укки*. Укки Гринг, ты нам такую же сделаешь?

— Да, такую, — кивнул он. — Пошли в кино, мультики скоро начнутся.

Отдав детям билеты, они подошли к нужному залу и оба взволнованно протянули их контролёрше. Та молча пересчитала билеты, взрослых, что их сопровождали, и оторвала контрольные

кончики, чем огорчила Мэя. Он уже хотел их отвезти домой и

положить в копилочку. А такие, оборванные, его уже не прельщали.

Усевшись, Ена начала наставлять детей, поглядывая на Питеруса:

— Короче, снусмумрики, смотрим молча, без криков ужаса, что на вас едет паровоз или ещё что-то “вылетает” с экрана. Помните, да, что это просто рисунки, но двигающиеся?

Они охотно закивали. Но ухватили один папу, другая маму за руки мёртвой хваткой. С краю устроились Гринг с Аннарэн и Томка. Её посадили подальше от недовольного графа. И вот выключили свет. У детей глазёнки сразу вытаращились:

— Зачем?

— Так виднее, — шепнула мама Йена, — расслабься, ты мне пальцы сломаешь, — засмеялась дочке в ухо. Та нервно хихикнула и чуть отпустила. Наконец, действо началось… Мультик был про Рапунцель и, если Лониэллка была в восторге от начала до конца, то Мэю поначалу не понравилось. Он был расстроен, что мультик девчонкин, и бурчал себе под нос, но потом увлёкся, хихикал, злился на ведьму, хохотал над сковородкой, в общем, в конце всё понравилось. Обошлось без казусов каких бы то ни было. Выйдя и зала, ели мороженое, покатались на паровозике, попрыгали на батуте и отправились в кафе. Для этого Гринг увёз их в другое место. Ехал неторопясь, чтобы все могли увидеть красоту города и привёз в детское кафе со столиками на улице и видом на набережную. Столики были заказаны заранее и их усадили под уютным полосатым навесом с подушками на диванчиках. Близняшкам всё было интересно, они везде совали свои любопытные носы и угомонились, только когда принесли еду — все проголодались и они, разумеется, тоже. Но едой могут наслаждаться только взрослые. Дети наелись и уже снова ёрзали и подпрыгивали. Пришлось заказать им по соку и ещё по одной порции мороженого, другого они ничего не хотели в качестве компенсации. Мороженое было в креманках, шариками, и Мэй с удовольствием его лизал, то и дело задевая носом, а Лониэлла аккуратно, по кусочку, отковыривала ложечкой и ела, жмурясь от удовольствия.

После кафе отправились в парк с драконами. Или драконом.

— Как повезёт, — хохотал басом укки Гринг.

У входа была красивая арка

А дальше- кого только не было! Бабочки, птички, животные самые разные, даже вазы! А уж про цветы и говорить нечего!

Дракона обещанного встретили, всё же, и какого! Огромного, длиннющего, как и всё тут остальное. И смешного. И он весь светился множеством огоньков.

Они носились между светящимися инсталляциями, забыв и о том, что они в другом мире, и о взрослых, которые, хоть и поглядывали на детей, но не сильно давили. Пусть побегают.

Там много чего было ещё интересного. Но одно происшествие выбило Лониэллу с накатанной дорожки и испортило всё впечатление о прошедшем дне.

Они с Мэйем то шли, то бежали, веселясь, хохоча, гоняясь за друг дружкой по парку и его аллеям. Как вдруг она как будто наткнулась на преграду и остановилась, застыв изваянием. Девочка увидела на скамейке парня. Совершенно потерянного на вид и мрачного. Он сидел, нахохлившись и сунув руки в карманы, взглядом упёршись куда-то в пространство. А она смотрела на него… смотрела… и вдруг медленно подошла ближе. Встала напротив и просто молчала. Парень поднял голову и тоже уставился на девочку. Тогда она, сама, не зная, зачем, сказала:

— А у меня сегодня день рождения.

Он кивнул и показал на скамью:

— Садись, раз день рождения. Отпразднуем.

И она села. А парень достал что-то из кармана и протянул ей:

— Бери. Он красивый. Видишь, как переливается? Должно понравиться.

Это был браслет из драконьей чешуи. Лониэлла взяла, посмотрела и надела на руку.

— Спасибо… лорд…

Парень неловко дёрнулся и взглянул на неё с сожалением:

— Жаль… Жаль, что ты не она.

И ушёл.

Мэй уже умчался вперёд и не заметил этого вначале. А когда обернулся, увидел, что сестра сидит на лавочке рядом с взрослым парнем. И рванул обратно. Пока бежал, парень ушёл, пройдя мимо него, а сестрёнка сидела, вся поникшая и со слезами на глазах. Он сел рядом.

— Прости. Обещал за тобой присматривать, а сам… Чем он обидел тебя?

— Ничем, — замотала головой, — мне просто стало грустно. Он кого-то мне напомнил. Из снов. Сидел такой… печальный-печальный, как рыцарь печального образа… помнишь, мама про него рассказывала? Смотри, что подарил… — она протянула брату браслет. Мэй посмотрел, потрогал пальцем, а потом вдруг сказал:

— Знаешь, а я заметил у него кое-что, он шёл и наматывал на руку…

— Что?

— Твой пояс от платья. Помнишь, ты потерла тогда в парке?

— Думаешь, это он, мой пояс?

— Может, и показалось, — тут же засомневался мальчишка.

Тут их и догнали взрослые. Которые сразу отругали неугомонных близняшек.

— Всё! Домой, только домой! — папа был неумолим, но, к их всеобщему удивлению, дети, переглянувшись, кивнули и, послушно взяв родителей за руки, пошли за ними.

Всю дорогу она повторяла про себя: “Рыцарь печального образа… рыцарь печального образа”.

Вернулись домой, к Грингу с Аннарэн, поздно вечером. Свою алвею Горыныч забрал по дороге, связавшись через кристалл. Люсьена была обеспокоена унылым видом дочери, поэтому сразу уложила её спать.

— Мне кажется, перегуляли мы, — с досадой сказала она, выйдя из детской. — Слишком много впечатлений.

Петрус не стал комментировать, чтобы не ругаться, но был полностью согласен с женой. Аннарэн разлила по кружкам чай и выложила остатки пирога. Все были несколько обеспокоены вялостью девочки.

— Мэйнард тоже спит? — спросила Анни у Енки.

— Вроде… не поняла. Уходила, он лежал под одеялом. А что?

— Вдруг он что-то знает. Мне кажется, у неё что-то случилось, но не хочет говорить.

— Обычно сразу рассказывает всё, что с ней происходит.

Неожиданно появившийся Мэй, потянул её за платье.

— Мам…

— Ой, не спишь? Обманул меня? Ну, как папа и предполагал, — она прижала мальчика к себе. — Есть что сказать?

Он кивнул. И зашептал ей на ухо. Все смотрели с возрастающей тревогой. Что могло случиться, что он не решается даже вслух сказать? Петрус не выдержал и взорвался, рыкнув:

— Мэйнард, говори вслух. Здесь все свои. Отсюда никуда это не уйдёт.

Мальчик выпрямился.

— Я не могу, — он вскинул подбородок, — я обещал Лоньке, что скажу только маме.

Петрус подёргал бровями и поинтересовался, снизив напор:

— Сказал?

Он кивнул.

— Возьми пирога для себя и сестры и иди. Тоже не спит?

Снова кивок. Ена вздохнула и погладила его по голове.

— Ну, поешьте и укладывайтесь уже. Я позже загляну.

Мэй забрал отрезанные куски пирога, а Петрус, прихватив две кружки, пошёл с ним.

Вернулся быстро.

— Не говорила ещё?

— Нет, тебя ждала. Как она?

— Ничего, нормально, взяла и пирог, и чай.

— Садись, — она потянула его к стулу около себя. — Итак, из того, что он мне нашептал, я поняла, что Лониэлла встретилась в парке… с Вовой.

Гринг подскочил:

— Как? Его отец сказал мне, что отправил сына в Москву, развеяться.

— Дети его не помнят, как я поняла, просто она подошла к нему, сама не понимая, зачем. И он ей подарил браслет из драконьей чешуи. Из этого я и сделала вывод, что это был Вова.

— И где браслет?

— У неё, разумеется. Я его не видела, кстати. Видимо, сняла. Ладно, зайду, надо будет как-то посмотреть на него.

Аннарэн, всё это время нетерпеливо ёрзая, наконец, сумела вставить своё слово.

— Как минимум, Вова влюблён в Лониэллу.

— Мам, ты что! С чего ты это взяла? Ему же лет двадцать, как минимум.

— Восемнадцать, днюха будет… шерд, уточнить надо, кажется, осенью, — сказал Гринг.

— Когда мы его переправили тогда сюда, у него выпала из книги бумажка какая-то и я подняла её. Так вот, там был рисунок Лониэллы, если что. И так нарисован, что я обалдела!

— Как? Как он её нарисовал? — снова зарычал Петрус, поднимаясь, но Гринг усадил мужчину обратно, — нормально нарисовал. Красиво. — Я бы сказала — выразительно и один в один. Глаза, губы, конечно, выделил. Я, как увидела, даже подумала, что это фотография.

— Нда… Кто бы мог подумать… — пробормотал граф.

— Ну, на самом деле, заметно было, что он её выделяет как-то. Но, чтобы так уж…

— Глаз не спускать с неё! Барон… Не могли бы узнать, где он на самом деле? — Петрус вытер вспотевший лоб салфеткой.

— Да что вы все так всполошились? Подумаешь, браслет подарил… Завтра уедем и всё, он тут, мы там, — Ена попыталась успокоить разбушевавшиеся страсти.

Гринг кивнул графу:

— Обязательно. Самому интересно. То ли меня его отец обманул, то ли его самого сын. Будет под моим неусыпным присмотром, обещаю.

Ещё посидев с полчаса, они разошлись.

Утром Ена зашла к детям. Они ещё спали. Видимо, вчерашние приключения их укатали так, что рано подниматься никак не хотелось. Она воспользовалась этим и поискала браслет. Ни на столе, ни на подоконнике, ни на тумбочке… В общем, всё обшарила, но его так и не увидела. Хм… На руке? Но вчера она её сама укладывала, не было ничего, заметила бы. Под подушкой? Тихонько проскользнула под подушку и нащупала что-то. Но вытащить не успела, Лониэлла завозилась и Енка быстро вытащила руку. Девочка открыла глаза и, увидев маму, улыбнулась.

— Мамочка! Доброе утро.

— Доброе, солнышко, — мама Йена поцеловала дочь и та, вытащив руки из-под одеяла, потянулась к ней, чтобы обнять и… Енка опустилась на кровать, чуть не застонав.

— Элечка, дорогая, что это у тебя на руке?

На её запястье красовалась татуировка. Такая же, как у Вовы. Она её помнила. Лониэлла посмотрела на свои руки с любопытством и, увидев то же, что и мама, округлила глаза:

— Я не знаю… Мама! Ой! папа… Он будет кричать и ругаться… я не знаю, что это!

— Ты помнишь, что вчера было в парке?

— Конечно! — она оживилась, — было так здорово! Там такой драконище был! Мы его на спор оббежали с Мэйкой три раза! Мне и мультики понравились. Хихи! — она зажала рот ладошкой, — и мороженого объелись. У меня потом живот болел… чуть-чуть совсем! Не бойся!

— У меня ничего не болело, — ответил с дивана Мэйнард. Он полулежал на боку и поддерживал голову рукой, локтем упираясь в подушку.

— Это всё, что ты помнишь?

— Ну… Катались на машине укки Гринга, что ещё? А, купили же мне куклу! И красивые туфельки. Мама, мы заберём их с собой?

— Куклу заберём, а туфли… даже не знаю. Спросим папу.

Ена поправила её растрепавшиеся локоны:

— Всё, раз проснулись, вставайте. Завтракать пора.

Она вышла и прижала пальцы к вискам. Забыла всё или так научилась притворяться? За одну ночь? Найдя уже сидящего в гараже с Грингом Петруса, рассказала, где увидела браслет и в каком виде. И, конечно, о том, что она ничего не помнит, откуда это “украшение” у неё появилось. Мужчины переглянулись.

— Думаю, что, раз так… Хм… — Гринг потёр свой подбородок. — Всё равно до совершеннолетия ждать придётся. Сейчас рано об этом говорить.

— Вернёмся домой, схожу в Храм, может, там что подскажут, — нахмурился Петрус. — Татуировку эту скрыть надо как-то…

— Под длинные рукава? Или, может, я ей фенечек наделаю красивых, с разными бусинками, подвесочками.

Петрус повернулся к жене:

— Что за фенечксы? Не фениксы огненные?

— Нет, — засмеялась она, — просто браслетики такие. У нас их вся молодёжь носила одно время. И я в том числе.

— Ладно, — махнул он рукой, — делай эти фенечксы. Пусть будут. Надеюсь, в школе не будут смеяться.

— Я гарантирую, что будут ещё и выпрашивать поносить. Ну, что, поехали покорять новые красоты Калининграда? — бодро спросила она.

— Я бы уже увёз детей обратно — проворчал заботливый папа. И услышал позади дружное:

— Нееет! Папа, нет! Мы ещё на каруселях не катались!

Он прищурился:

— И как давно вы подслушиваете?

Они обиделись:

— Мы только вошли.

— Папа, ты что?

Взрослые внимательно на них посмотрели. Особенно на Лониэллу. Но та безмятежно улыбалась. Взглянув на отца, испуганно ухватилась за руку. Он кивком подозвал и, когда она мышкой подшмыгнула к нему, протянул руку:

— Показывай, что там у тебя. — И тут же скривился — несносная супруга пнула его под столом. — Да не бойся, я сегодня добрый… с утра.

Лониэлла протянула руку. И все увидели переливающуюся татушку. Практически, то же самое, что и Красавчика, но, пожалуй, поярче, покрасивее.

— Ничего себе, — ошарашенно произнёс Петрус и все ему вторили своими междометиями. Девочка заплакала:

— Папочка, я совсем, вот совсем не знаю, как она на мне проявилась. Не ругай меня!

— Да не буду, сказал же уже. А драконы назад слово не берут, так и знай, — он поцеловал её и отпустил. — Садитесь уже, завтракать будем. Да на ваши карусели поедем.

Девчушка успокоилась и уже с весёлой, хоть и заплаканной физиономией, уселась рядом с Еной. Всё же, ей она больше доверяла.

Сегодня был у них запланирован парк развлечений “Юность”. И уже через пару часов они были там. Сегодня с них глаз ен спускали, причём, как те, кто с ними приехал, так и приехавшие своим ходом Горыныч с Тасмариэль. Томка с удовольствием катались с ними, хоть и ворчали на это рассаживающие детей операторы. Но, поскольку дама была худенькая, и совала вдобавок им деньги прямо в руки, то закрывали глаза на такое нарушение. Типа, сами не знаем, как просочилась.

Петрус им даже завидовал. Вот бы тоже… на чём-нибудь таком, пощекотать нервы. Вскоре такая возможность предоставилась и даже два раза. Первым был аттракцион на автомобилях. В один сел Гринг, заполнив её до отказа, но умудрившийся усадить себе на колени Лониэллку, а во вторую сели Петрус с Майнардом. Конечно, команда Гринга выиграла. Они несколько раз толкнули машину “мальчиков” и загнали их в “угол”.

— Так нечестно! — завопил тут же мальчишка. — Укки Гринг умеет водить машину, а мы нет!

— Ладно, уговорил, меняемся, — кивнул укки, забирая себе внука.

И они снова ринулись сражаться. Уж, что он там мальчику шепнул на ухо, но выиграла снова “смешанная” команда. И брат улыбался во весь свой щербатый рот — выпал зуб. А когда — никто и не заметил.

Вторым по щекотанию нервов была комната страха. Хотя, боялись больше дети, и то — дочка осталась с мамой. Сын молодец, хоть губы и сжал, но был на высоте, настоящий дракон! Разная расцветка комнат: то красная, то зелёная, руки-скелеты, черепа, стоны, рыки… Ха! Да разве это рыки! Вот если бы они с бароном и Виторусом рыкнули, то все тут же умерли бы от страха. Он хехекнул и обернулся — кто-то тронул за плечо… И чуть сам не умер от неожиданности — на него смотрела скалящаяся физиономия с капающей с губ то ли слюной, то ли кровью.

Хорошо, едущий позади барон захохотал на его перекошенную физиономию, а то бы аттракцион недосчитался одного экспоната.

Ена не поехала, ибо, сказала она, ей её нервы дороже этого развлечения. Элька осталась с ней, как и подруга с матерью. И они развлекались, просто наслаждаясь прогулкой. Нашли киоск с сувенирами, игрушками, альбомами и раскрутили Томку на несколько мягких игрушек. Одной игрушкой были две панды, второйая, как ни странно, Снусмумрик с мумми-троллями.

Всё это нагрузили на вышедших, жмурящихся на солнце, мужчин.

— Вы бы ещё слона купили… — застонал Гринг.

— А можно? — тут же откликнулась внучка. Мэй в восторге разглядывал панд и особенно — Снусмумрика.

— Ты же дашь мне его поиграть?

— Конечно, — заважничала Элька, но тут же сдулась, — я нам купила. Я со Снорк играть буду, а тебе этих двух.

Качели, карусели, кафе, снова какой-то паровозик… Домой приехали так поздно, что дети уснули прямо в машине. Папа с дедом их перенесли, мама уложила и тут вдруг бабуля и говорит:

— А как же, кто-то хотел на вечерний сеанс сходить в кино? На последний ряд?

Енка закрутила сальто глазами, улыбаясь до ушей. Раз мама сказала, значит, что-то такое у неё есть для них.

— Какая картина?

— Тебе не всё равно? — смеётся она. — Идите, отдохните, а то, когда ещё приедете. Последний ряд на то и последний, чтобы отдыхать.

Она вручила им билеты в местный, недалеко от посёлка, кинотеатр, а Гринг отвёз.

— Приеду за вами через пару часов.

Они, и правда, так и не поняли, что за фильм показывали. Нет, поначалу Петрус пытался следить за тем, что там показывают, но несносная положила ему руку на колено… Он попытался сосредоточиться, стараясь не обращать внимание на её тёплую ладошку, но она, хихикнув, поднялась выше. И он сорвался, не выдерджал.

— Что ты делаешь, — шептал ей в губы, — тут же люди кругом… — но она потянулась ими к нему, провела язычком по губам, ну и… сама и виновата, что кино осталось где-то там, на белом полотнище. Очнулись, когда включили свет. Вид у графа был, как у нашкодившего мальчишки, взъерошенный и немного смущённый. Радовало одно — никто на них не смотрел и пальцем не показывал. Выйдя за руки на улицу, они посмеивались, он то и дело возвращался к соблазнительным губам, которые теперь пахли только клубникой, и он шептал ей в ушко:

— Моя мансиккА!

У стоянки их уже поджидал, улыбающийся Гринг.

— Ну, как кино?

Граф махнул рукой:

— Какое кино… Разве с ней можно что-то увидеть!

Барон захохотал, спугнув какую-то парочку, и открыл машину. Когда уже выехали к посёлку, он, чуть повернувшись к ним, сказал:

— В общем, я узнал. Ну, про Вову нашего. Отец, и правда, отправил его в Москву. Но тот, как оказалось, вернулся следующим же рейсом и жил у какого-то приятеля. Так что — это был, скорее всего, он. Больше же некому.

Папа с мамой переглянулись и оба синхронно вздохнули.

— Зато знаете заранее жениха дочери, — усмехнулся укки. — Я буду за ним приглядывать. Если надо будет, вправлю мозги.

Рано утром семейство выгрузилось в замке. Они выскакивали из портала, из которого вслед им летели мягкие игрушки, которые ловили близнецы, хохоча и бегая за ними. Куклу и водяные автоматы несла мама, на всякий случай.

Уже в этот же день она села плести дочери феникчсы, как их обозвал папа. Так их и называли впредь.

================================

пра-укки*- укки — прадедушка, дедушка

*мурмур — бабушка, мура — бабуля

*покой (суббота) — еврейский язык

*мансиккА — клубника

Глава 34

Лордов встретили с любопытством и радостью. Чего там, и детей, и леди Йену любили, графа Петруса уважали — никогда никого не наказывал просто так, и уж так надолго никогда никто не покидал замок. А тут ещё и с игрушками такими красивыми приехали! Дети носились с пандами, Снусмумриком и муми-троллями по всему замку, пока их не выловили родители и не успокоили обещанием ликвидировать все игрушки до единой на целую неделю. Тогда немного установилась тишина. Лониэлла уселась за вышивку, Мэйнард за фехтование — он ещё не весь пар выпустил, и они с Сэмом ушли в сад.

Ена с Петрусом устроились в кабинете графа с чаями-кофеями и булками от Коллинза. Она сидела, вытянув ноги на диване и прислонившись к плечу мужа. После прибытия домой прошло уже часа четыре и очень хотелось просто посидеть спокойно в тишине. Конечно, к детям вызвали гувернёра, Отто Зонненграфта, иначе отдохнуть не дали бы, однозначно. Посидев так, расслабившись, минут десять, оба начали говорить о проблеме, которая не оставляла их с той самой минуты, в Калининграде, как она возникла — о Лониэлле, Вове и татушках обоих.

— Как думаешь… — начал Петрус.

— А что же тогда… — в свою очередь попыталась озвучить свои мысли Ена.

— Говори ты, — тут же уступил граф. Она, улыбнувшись и кивнув, продолжила:

— Я так и не проверила тогда, когда искала браслет в комнате, что же лежало под подушкой у неё. Что-то было, точно, но, увидев татуировку, напрочь забыла проверить потом.

— Если что и было, уже этого там нет. Но можно у Аннарэн спросить, в принципе. Может, когда постель убирала, что-то увидела.

— Да, ты прав, спрошу. А ты что хотел сказать?

— Думаю, в Храм наведаться. Что-то Жрец знал ещё тогда, но промолчал. Мог бы и предупредить, — сказал ворчливо. — Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо. Устала немного. Дай булочку, пожалуйста. Они такие вкусные. Что он туда положил на этот раз?

— Кусочки апельсиновой корки и шоколада.

— Объедение! — она закрыла глаза, откусив кусочек.

— Одно радует, что его здесь нет и не будет, а за дочерью мы уж тут проследим.

— Умгум, — она всё ещё жевала, — придётся ограничить визиты к родным, — она огорчённо оттопырила губы.

— Ну, тебе же никто не запрещает.

— И как мы им объясним? Что мама в одну х… э… в одно лицо, короче, отправилась на карусельках кататься?

Он рассмеялся:

— А ты будешь кататься?

— Нет, конечно, — вздохнула Ена, — но им пока это невдомёк. Раз поехала, значит, развлекаться.

Топот по коридору обозначил, что всё, свободная минутка закончилась. Дверь распахнулась и Элька с криком кинулась к ним:

— Мааама! Посмотри, что он сделал!

В руках была “мальчиковая” панда, но без шариков-помпончиков на груди. Мама Йена подняла брови, но улыбка таилась в глазах и губы подрагивали, готовые вот-вот рассмеяться.

— Ну, и зачем ты их оторвал? — поинтересовалась у Мэйки, топтавшемуся недовольно позади сестры.

— Не оторвал, отрезал. Лонькиной кукле можно пришить куда-нибудь. Он мальчик, мама! Ты сказала, что он — кодав*. Хоть и по-другому выглядит. А что это за кодав с такими висюльками.

— Ладно, ладно, я поняла тебя. Твой “панд” так выглядит намного мужественные, — согласилась мама и обняла возмущённую Лониэллу. — не сердись на брата, он же своему оторвал… отрезал помпончики, у твоей красавицы они остались. Кстати, как ты её назвала?

Лониэлька покраснела и шёпотом выдала:

— Люсьена.

Ена прослезилась, чуть не ляпнув от избытка чувств свою любимую фразу — “убить и закопать”, уже слегка подзабытую. Но просто поцеловала и дети умчались, успокоенные оба и счастливые.

Петрус тоже её поцеловал:

— Я бы уже наорал на обоих. Как ты умеешь обойти все углы, не понимаю. В общем, я сейчас в Храм отправляюсь. А детей посади хоть за занятия, что ли, какие-нибудь. А то магистры сейчас по одному заявятся, а у них и в тетрадях, и в головах пусто.

— Да, сегодня их будет трое, — кивнула Ена. — Думаешь, Жрец что-то ответит? Они любят туману подпускать под все свои изречения.

Петрус тут же вытащил свою книжечку и старательно записал: “подпускать туману — что это?”

— Ладно, — вздохнул, — надо отправляться.

В Гренслоу отправился в карете. Экипаж покачивался, Кусскит покрикивал иной раз на пару лошадей, что везла их, а он, поглядывая в окно, размышлял обо всём сразу: надо придумать по дороге вопросы, которые его больше всего интересуют. По поводу Вовы — раз, и по поводу дочери — два. Точно ли они пара или можно уже подыскивать жениха через годик-другой среди достойных драконов. Всё-таки, Вова, как будущий муж для Лониэллы — так себе кандидатура. Потом вдруг подумал о короле. Интересно, летает он или разок взлетел и на этом всё? Куда делся бывший Жрец? Вова сказал, что его проглотил сам Великий и Золотой Дракон. Так ли это? Тут же вспомнил про печально известного “легендарного” дракона, виновника всех их бед. Так и не сказано в легенде, куда он подевался. Тоже вопрос, как сказала бы Йена, на засыпку. Ведь в цепях держали, как говорят… Не заметил за думами, как под колёсами загремела каменная мостовая. Вскоре показался и Храм.

Взбежав по ступеням, остановился у входа. Жрец не встретил. Не ждал? Или ждёт, но внутри? Может, ответы на поверхности и спрашивать не о чем? Нда… Плюнуть и уехать обратно? Нет, раз приехал, надо зайти. Тряхнув головой, вошёл.

Всё, как и в прошлый, последний раз — четыре дракона по углам Храма, трое у чаши. Один служитель подправляет огонь в факелах. И трое посетителей. А Главного Жреца и нет. Он подошёл к чаше. Можно опустить со своей просьбой записку или предмет какой-то в воду. Его утянет на дно и через минуту ответ всплывёт на поверхность. Поэтому и говорят у них: “Ничто нельзя утаить под водой — всё всплывёт когда-нибудь”. Пошарив в карманах, чтобы что-то кинуть в знак вопроса, почувствовал прикосновение к рукаву и обернулся — кому понадобился в такой ответственный для него момент?

Это был один из служащих при Храме. Он поклонился графу и сказал тихо, чтобы услышал только он:

— Вас ожидает Жрец Лот’Cонак Алуун в селлии цветущей тунбердии.

Граф про себя хмыкнул — ага, цветущей… раз в году. Уже цвела не так давно. Он прошёл за служкой в означенную комнату и был очень удивлён, увидев тунбердию всю усыпанную цветами. И не смог скрыть своего удивлённого восхищения.

— Удивлены? — с довольной улыбкой спросил его Жрец. — Проходите, лорд Льёнанес, присаживайтесь. Что привело вас на этот раз?

— Ну… раз провели к вам, думаю, вы знаете, что именно привело меня в Храм.

— Вы о стольком думали дорогой, что я затрудняюсь определить, с чем именно вы пришли, — опустив хитро блеснувшие глаза, ответил сонак Алуун.

Граф сел на скамью под ветки ползучих, цветущих кустов и откинулся на спинку скамьи. Здесь всё каменное… как они не замерзают? Впрочем… о чём он.

— Итак, вопрос у меня один, связанный всё с тем же молодым человеком, Вовой, Красавчиком, Кхекком, Красавином Владимиром. Это, к сожалению, всё, что я о нём знаю. Мы посетили родственников моей супруги, которые продолжают жить и работать в прежнем… мире, на день рождения детей, и там дочь неожиданно встретилась с ним, этим самым Вовой, в парке. И этот молодой человек подарил ей на день рождения браслет, сделанный им самим из чешуи, неизвестным путём оказавшейся в его карманах.

— Неизвестным путём для вас, лорд, но ничего нет неизвестного для Золотого Дракона, с которым ему посчастливилось встретиться там, на Пике Дракона. И, если вы всё ещё сомневаетесь в Его воле, то могу вам сказать только одно — либо вы следуете Его воле, либо у вам предстоит столкнуться с кучей неприятностей.

— Но она впиталась в кожу дочери! И теперь на этом месте переливающаяся татуировка!

— Это не самое страшное в жизни. Обряд прошёл по древнему обычаю, и ничего нельзя уже изменить…

Петрус вышел из Храма ещё больше злой и озадаченный, чем вошёл. Вот совершенно душа не лежала к такому зятю. И решил просто плыть по течению — посватается кто-то, не отказывать, а там — как получится. Если и правда, это воля богов, то как бы он ни стремился обойти Вову, у него ничего не получится. Всё равно ждать не менее шести лет для оглашения помолвки. Да и как они встретятся, если он больше не планирует отпускать дочь туда.

Проходя мимо чаши, покосился на неё, хотел было остановиться, чтобы кинуть найденный клочок бумажки, но махнул рукой и так и ушёл, неудовлетворённый ответом Жреца. Усевшись в экипаж, приказал Кусскиту:

— В таверну.

Тот знал, в какую, граф только в неё и заезжал, когда ехал домой из города. Ещё в карете связался с маркизом Оттиусом, своим приятелем, тот согласился встретиться, пропустить по бокальчику с, практически, непьющим графом и заодно выведать подробности их свадьбы.

Когда Петрус приехал в "Три дракона”, то Оттиуса там ещё не было. Надвинув шляпу на лоб, чтобы к нему никто не приставал, сел в самом дальнем углу и велел никого не подсаживать, кроме маркиза. Заказал сразу четыре кружки местного эля и загородился ими, уткнувшись в одну. Пить не хотелось, но снять стресс надо было.

В общем, приехал он домой хорошо навеселе. Увидев, как графа выгружают из кареты, Ена сначала испугалась, что с ним что-то произошло и взволнованно выскочила навстречу, но, увидев… скорее, унюхав, амбрэ, исходящее от любимого, рассердилась. Как будто ему одному плохо от того, что кто-то наложил на их девочку татушку. Она тут старается, плетёт феничксы для неё, а он… Ах, так!? Ну, ладно!

Предоставив слугам самим приводить их лорда в порядок, она быстро нашла детей, и, приказав приготовить для них комнаты во второй, Горынычевой, половине замка, ушла с ними в свою бывшую спальню, ждать там, когда приготовят новые апартаменты, взяв с собой всё, что нужно для вечернего досуга с детьми. Когда через час всё было готово, они ушли туда, велев ужин ей и детям отнести в новые комнаты. Детям сказала, что их отец приболел и велел не беспокоить. — "А если не "выздоровеет", и вовсе уйдём к маме".

За вечер, пока супруг приходил в себя, они успели очень много:

1 — обследовали эту часть замка, носясь по всем комнатам, открывая настежь и двери, и окна — кстати, это было очень своевременно сделано, так как давненько никто здесь не проветривал; 2 — нашли прекрасную библиотеку, но минус к этому — на местном, драконьем, и договорились, что дети ей помогут-таки с обучением. А то с их папой они дальше первых трёх занятий так и не продвинулись, ибо… ну, нельзя быть красивой такой (это приблизительно те слова, что он ей мурлыкал потом в постели); 3 — … что же они ещё сделали полезного? Ужин? А, нет, не это. Хотя и ужин тоже вещь полезная.

Из плюсов было то, что почти вся прислуга перекочевала к ним. Из минусов — Петруса не было рядом. Со злости Енка наплела десять! да, аж десять злосчастных феничксек. Зато Лониэлька была страшно рада. Она напяливала их на себя по мере завершения очередного браслетика и вопила от восторга. Мэйка же завидовал и ничего уже мальчишку не радовало — хотя… Когда мама Йена сжалилась над ним и подарила и ему одну — с мужской железякой, которую он же ей и подсунул как бы ненароком, настроение поднялось у него до небес. Уже приплетая её к феникчсе, обратила внимание, что это брелок-дракон. Понятно, что здесь такие не делают и поэтому поинтересовалась:

— Мэйчик, где такую роскошь добыл?

— А это нам с Лонькой укки Гринг подарил. Сказал, что у него их … это… как там…

— Воз и маленькая тележка, — вспомнила Элька, — у меня тоже есть. Я под подушкой их хранила, — засмеялась она, — и они мне ухо натёрли. Принести?

Вопрос, что было под подушкой, отпал сам собой.

— Принеси, посмотрим, может, тоже что из них вплетём. Хотя, на сегодня хватит. Завтра, ладно? Не шастать же нам ночью по замку. Поздновато уже. Давайте, я вам почитаю и спать.

В общем, они спать легли далеко за полночь и, пока не сильно освоились на новой территории, все в одной комнате и одной кровати. Близнецы привалились к ней с двух сторон, погладив дракончика в животике, и уснули, даже не дослушав очередные, выдуманные мамой приключения Снусмумрика.

…Петрус проснулся часа в два ночи. Пошарил по кровати — пусто. Он вскочил в холодном поту. Где несносная любимая супруга??? Зажёг огненный шарик и осветил спальню. Так и есть, он находился в ней один. Сначала был просто озадачен. Потом прикинул, вспомнив, в каком виде вернулся из Храма, почесал подбородок и решил, что она, скорее всего, ушла спать к Лониэлле. Граф тут же подхватился и трусцой побежал на третий этаж в бывшую спальню гувернантки леди Йены. И уже предвкушал, как он потихоньку возьмёт её на руки и отнесёт обратно. Улыбка расползлась от уха до уха.

Дойдя до спальни, удивился. Дверь была приоткрыта. Рванул её на себя и ворвался внутрь. От света из коридора, который из-за детей всегда присутствовал, понял, что здесь никого нет. Он нахмурился. А, значит “девочки” у Мэя! Наверное… А где же ещё им быть? Уже галопом помчался на четвёртый этаж к сыну. Вошёл — снова пусто. Паника овладела драконо-львом. Он заметался по двум комнатам, из спальни в учебную и обратно. Где? Где они? Куда ушли? Или уехали?

— Шерд, шерд! Найду — на цепь прикую! Всех троих! Хотя, хватит одной её на цепи, дети от неё уже никуда не денутся… Так… Это что валяется? Носок Мэйнарда. Отлично. Сейчас я их и найду…

Он спустился в холл, прошёл по коридору до огромных дверей на вторую половину, на ту, что принадлежала по праву наследования брату, и увидел, что, до вчерашнего дня закрытая, сейчас она была открыта настежь. Тааак… граф рванул по гулкому коридору, держа в дрожащей руке злосчастный носок. Сейчас… сейчас он ему всё расскажет… Куда делась его мать и что это значит вообще! Внезапная мысль прошила от мозга, который отказывался работать и мыслить нормально, до сердца и вонзилась в него острой иглой. Неужели вернулся Виторус??? Не может быть!

— Я убью его! — рычит себе под нос Петрус, — не мог он, не мог…

Наконец, поднявшись на пару этажей, дошёл до двери, куда привёл его носок, и открыл дверь. Она не была закрыта. Конечно, сразу рванул к кровати и, предсказуемо, увидел на подушке её голову с разметавшимися, отросшими уже до самых лопаток, волосами. А вот кто там под одеялом? Видно же, что кто-то лежит сбоку… Петрус рывком откинул его и тут же чуть не оглох от визга и любимой, и Лониэллы, которая подскочила вслед за одеялом, пытаясь его поймать.

— Милорд! — придя в себя от неожиданности, тут же изрекла ледяным голосом леди Йена, — выйдите немедленно вон!

— Я… — растерялся граф, и тыкнул в неё носком сына, — вот… искал сына, да. Носок есть, его нет. Где мой сын?

Поскольку граф откидывал одеяло не к ногам, а вбок, то всё оно досталось Мэю, который и высунулся оттуда, сонно хлопая глазами: — Здесь я, папа. Что ты хотел?

Тот окончательно потерялся. Сел на пол и стал носком вытирать свой взмокший лоб.

— Зачем вы сюда перебрались? Я так испугался, — голос дрожал, да и вид у графа был довольно-таки жалкий. — Пол ночи бегаю по замку, разыскивая вас.

— Папочка, ты вчера приболел, мама сказала, и мы, чтобы тебе не мешать, ушли сюда. Не расстраивайся так, — дочь протянула к нему руку и погладила по волосам. Рука зазвенела на разные “голоса”. Петрус тут же увидел все феничксы, что украшали руку дочери чуть не до локтя.

— Ого, это вы за вчера столько сделали?

— А что нам ещё было делать? — раздражённо-надменно ответила леди, — на вас любоваться? Не для детей такое зрелище. Поэтому мы предпочли уйти сюда. Но в следующий раз, граф, если вы позволите себе “заболеть” таким же образом, мы уйдём навсегда. Так и знайте! — её палец с красным ногтем упёрся ему прямо в лоб, оставляя существенную вмятину.

Дети смотрели то на неё, то на него, и, кажется, до них дошло, чем вчера болел папа. Они стали хихикать, закрываясь ладошками, а граф побагровел.

— Ладно, — ответил неохотно, — утром поговорим. А можно… — он жалобно посмотрел на жену, — я здесь останусь? Вот, на кресле, хотя бы.

— Оставайтесь, — величественно кивнула леди Йена, прищурившись, — в кресле места много. Дети, ложимся. Папа будет охранять нас сегодня.

Она уложила веселящуюся парочку и накрыла их одеялом. Граф вздохнул и пошёл устраиваться в кресле. Потом увидел, что дверь так и осталась открытой. Пошёл, закрыл и снова уселся в кресле. Хойвелл пожалел его и скинул на него плед, который висел на спинке кровати.

— Спасибо, — пробормотал мужчина и попытался уснуть. Вспомнил, как носился по замку и хмыкнул. Вот туперус… Да, не пил, и нечего начинать. Так можно лишиться и жены, и детей. Которых скоро станет на одного больше. На одного ли? А вдруг, снова двое? И ей они надоедят так же, как предыдущей жене? Его снова бросило в жар и плед полетел на пол. Хотел вскочить, но побоялся, что дети не спят ещё. Пришлось затаится. Примерно через час безуспешных попыток уснуть, он, всё же, поднялся и тихонько подошёл к окну.

— Что вас носит туда-сюда, — прошипела супруга, — спать не даёте.

— Ты не спишь? Может, поговорим и я попытаюсь загладить вину.

— Уснёшь тут… Знаю я, как вы её заглаживаете. Уже проходили это.

Она потихоньку, чтобы не потревожить Лониэллу, выползла из кровати и подошла к нему.

— Двигайся.

Петрусн с готовностью подскочил, укутал её в плед и, сев обратно, усадил Енку на колени.

— Так удобно?

— Удобно, — пробурчала она и ткнула кулаком в плечо. — Граф, я не переношу пьяных мужиков. Понятно вам? А вы не мужик — раз, граф — два, дракон — три, отец большого семейства — четыре… Да я могу перечислять и перечислять!

Они говорили шёпотом, но всё, что она говорила, все слова, отзывались в каждой клеточке его мозга. Да и тела вообще. Ведь и возразить нечем было! Побила фактами, однозначно.

— Правда, Йена, такого больше не повторится. Вчера меня Жрец просто добил своими доводами и аргументами, предсказаниями какими-то, которые он, хоть, и не озвучивал, но они там, где-то на заднем плане, маячили. Ещё и сказал, что, если ослушаемся воли богов, то получим по полной программе. Понимаешь? Это надо просто ждать, сидеть и ждать. Он там, она здесь… Что они задумали, даже в голову не приходит.

— И не бери в голову то, что тебе не под силу. Видимо, им, всё же, виднее, для чего Вову нам подсунули. Поживём — увидим.

Граф втянул запах её волос и стал разворачивать к себе лицом.

— Ну, поверни личико ко мне, не могу без твоих глаз, твоих сладких губ…

— Ну, а что я говорила? — бурчит несносная, как бы нехотя, поворачиваясь к нему, но, в то же время, он чувствовал, как подрагивают её руки, обхватывающие его плечи.

Утром дети проснулиь одни, как в постели, так и в спальне. Ни мамы, ни папы не было.

— Помирились? Как думаешь? — спросила Лониэлла.

— Конечно, — уверенно кивнул брат.

Они засмеялись и, выпрыгнув из кровати, помчались их разыскивать.

Завтракали в обычной, своей зале. Мир был восстановлен и по этому поводу торжественно съедена запеканка с творогом и изюмом. Все знали, что граф терпеть не может изюм, но съел свой кусок и даже не поморщился.

С этого дня всё вошло в спокойное русло. Дети вовсю осваивали вторую половину замка, бегали туда играть в прятки или придумывали разные сюрпризы для родителей, чтобы уж наверняка до поры, до времени они оставались в тайне.

Ена рассказала мужу, что было под подушкой дочери. Тот, на всякий случай, связался с бароном Грингом и тот подтвердил, что отдал детям весь конфискат какого-то то ли наркодилера, то ли ещё какого…дилера, зависшего у него по каким-то причинам и списанный за ненадобностью, и на этом вопрос был исчерпан.

Перебирая эти “сокровища”, такие дорогие сердцу любого ребёнка, она наткнулась на несколько штуковин и парочку застолбила за собой, один — за мужем и ещё один — за Лониэллой, переделав его в брошь. Очень уж он подходил к её глазам. Да и к образу в целом. Но до времени убрала. Решила подарить на какой-нибудь другой день рождения.

А Петрусу отдала сразу, в знак примирения. Он долго разглядывал. Потом прицепил на пояс и так и ходил, не снимая.

Себе она повесила на шею “артефакт”, как она сама его назвала. Когда муж спросил, что же обозначает её подвеска, хитро улыбнулась:

— Это моё всевидящее око. Через него я вижу, кто из вас где и что поделывает.

В России говорят, что иногда и незаряженное ружьё может выстрелить… Может, и “артефакт” сможет разок помочь. Или не разок?

Мэй тоже не был обделён. Ему достались, в принципе, все оставшиеся, но он, повыбирав, остановился на нескольких, остальные отдал маме:

— Сама придумай, куда их деть. Можно даже подарить… вот, сэру Бэрримору, к примеру.

Но мама, подумав, убрала подальше. Может, через годик ещё на что глаз упадёт.

Жизнь улеглась в свою колею, дети учились, шалили, всё, как всегда. В школе Лониэллу некоторое время терроризировали с её красивыми браслетиками по всей руке. Мэй сурово всё пресёк. Сказал, кому не нравится, могут просто не смотреть. А на следующий день пришёл с такими же, правда, только с тремя. И тут же началось!

— А где вы берёте?

— Ой, ваша… мама… делает?

— А вы не можете попросить её и нам сделать?

Мэй тут же уселся писать список и с важным видом записывал, кто за кем будет.

В общем, как Ена и предполагала. Из-за неё ещё и подраться пришлось. Нашёлся один туперусный, который вдруг встал в позу:

— Как вы можете её звать мамой, когда она мачеха!

— Сам ты… туперус! — разозлился с пол-оборота Мэй. — Как она может быть мачехой, если её замок признал и даже на родовом портрете она теперь стоит рядом с нами!?

— Врёшь! Да она и вовсе была вашей служанкой. Мне мама говорила, что она и не дракон вовсе, а непонятно откуда притащившаяся нищенка из глухой деревни!

Вот тут и случилась драка, какой не было ещё ни разу в этой школе. Причём, дрались близнецы вдвоём. Потом парень вопил, что так не честно, вдвоём нападать на одного, но Лонька заступалась сразу за двоих — за маму и брата, и даже магистрат из трёх магистров не мог успокоить. Её держали за руки, но она умудрялась пинать мальчишку, пытаясь достать ботинками. Такой тихую и застенчивую в школе девочку никогда ещё не видели.

Граф приходил в школу сам, выслушал с непроницаемым лицом, внимательно посмотрел на зачинщика, запоминая на всякий случай, и кивнул:

— Я непременно разберусь с детьми дома и обязательно придумаю, как их наказать.

По дороге домой папа купил коробку с пирожными и скормил её и детям, и своей “девочке”.

— Лониэлла, Мэйнард! Если бы за ваш проступок можно было наградить вас орденом, я бы так и сделал, — заявил он торжественно. — Но завтра вы сообщите, что были жестоко наказаны за драку.

— Как, пап?

— Как, как… Скажете, что всю ночь с крысами сидели в подземелье замка, — хмыкнул он. — Только маме не говорите, что произошло, ей волноваться нельзя.

В общем, они ещё и прослыли героями, “просидев” всю ночь в страшном подземелье… Так и пришлось переводить… парня в другую школу.

Граф же так опекал супругу, что она иногда начинала потихонечку подвывать, и тогда он увозил её в Гренслоу. Они катались по парку, навещали бабушек и дедушек. Родители Петруса сами предпочитали их навещать, но близняшки старались сбежать от них на вторую половину, отговариваясь учёбой. Бабушка оказалась очень уж навязчивой и строгой. Енка терпела всё, но, как уже всем известно, если слишком долго леди Йена терпит, то бедному замку вскоре приходит хана. Она отыгрывается на всех и сразу — в ход идут водяные автоматы, летят подушки, горят костры в саду.

Новый садовник, бывший рядовой полиции, Лонг Бартеллот, как и обещал, нанялся к ним работать в саду и оранжереях, и совсем не возражал, когда миледи вдруг приходила к нему и просила “очистить одно местечко для посиделок под звёздами”. И тогда все перекочёвывали в сад, тащили пледы, жгли костры, пекли картошку, жарили любимые колбаски и пели песни. А Петрус каждый раз мысленно благодарил и брата, и богов, что она прошла тем коридором и зашла к ним… однажды и навсегда.

Вспоминая истерики первой супруги, он совершенно не ощущал всплески эмоций своей Йены, как нечто капризное и истеричное. Во-первых, всё было по делу — уж он-то хорошо понимал, что иногда бывал чересчур “заботлив”. Ну, а как иначе! Время приближается, дракончик подрастает, и он просто трясся над ней, как она говорила — как курица-наседка над яйцом. И да! Он дракон! И это его “яйцо”. Так что, пусть потерпят… оба. А во-вторых, он её так любил, что простил бы всё на свете. Иногда она рано утром уходила в сад и граф, проснувшись один в постели, покрывался липким потом от страха. И не успокаивался, пока не обнаруживал супругу в саду на скамейке-качельке, которую смастерил для неё отец, Гринг-па, или с книжкой, или уже с чашечкой кофе в руках.

В принципе, в Дранггуманском королевстве было всегда тепло, но на позднюю осень и зиму выпадало немало холодных деньков с штормовыми ветрами и ливнями. И тогда все собирались в гостиной у камина, Ена плела или вязала, Лониэлла усаживалась у её ног на скамеечку и вышивала, Мэй мастерил что-то — в нём вдруг проснулся изобретатель и он мог днями сидеть с какой-то поделкой. В прошлый раз соорудил из распиленных нетолстых чурочек смешного человечка. Долго прилаживал одно к другому и вышел чудесный то ли матрёшкин с ногами из пополам распиленной чурки, с такими же руками по бокам круглого туловища, то ли, как Йена назвала его — снеговик.

У них-то новый год отмечали в конце осени, перед началом зимы. А вот ей втемяшилось, что надо отметить, как у них дома, всё же, она там родилась… в последний день первого зимнего месяца и непременно с ёлкой.

— Это просто будет праздничный день, — уверяла она мужа. — У детей целых семь дней каникул, их чем-то надо занять, ну и… мне очень хочется праздника. Ведь скоро мне будет не до того, сам понимаешь., - она, пыхтя, показала на живот.

Да, он уже вырос и очень даже… Мелькала всё чаще мысль, что там не один дракоша, а уж точно парочка. Но несносная супруга отмахивалась от его предположений:

— Сколько будет, столько и будет.

Приехавшая досидеть с ней до родов Аннарэн, даже предлагала “свозить” её на УЗИ, но оба категорически отказались:

— Нет! Без особой нужды мы туда ни ногой!

Мама Анни улыбнулась.

— У нас как раз праздники новогодние, красота! Повсюду огни, ёлки, деды Морозы со Снегурочками шастают по городу. С подарками…

— Мама! Не дразни. Я не могу поехать, а дети без нас не поедут никуда.

— Ладно, ладно, — замахала она руками, — не буду. Но можно попросить Гринга, чтобы привёз ёлку. Здесь они совсем не такие. Ни цветом, ни запахом наши, те, не напоминают.

Что правда, то правда. Какого-то серого цвета и с цветочным запахом. Может, кому-то и нравится, но, зная, как пахнут ёлки на самом деле, ни за что не захочешь поставить такую серость у себя дома на новый год.

Услышав предложение матери, Енка оживилась. Подперев поясницу рукой, чтобы было удобней сидеть, она закивала:

— О, да, хорошая идея! Пусть тащит! И с игрушками, а то тут же нет ни одной, — и тут же задумчиво посмотрела на близняшек. Они сразу поняли, что у неё возникла очередная идея. Анни пошла “делать заказ” по кристаллу, а Енка повернулась к детям:

— Тащите всю бумагу, какая есть, ножницы — три штуки, краски… да, наверное, пригодятся, грифели… тоже пусть будут, клейстер! Не забудьте клейстер!

Они уже топали за всем вышеозначенным, а она снова откинулась на спинку дивана, слегка задумавшись.

Как время пролетело незаметно… И это, несмотря на всё, что с ними приключилось. Вспомнила, как она вышагивала здесь с чемоданом, вся такая независимая, гордая и рассмеялась. Сейчас всю свою "зависимость” от м ужа и детей не променяла бы ни на какую свободу. Вдруг резко захотелось жвачки, своей любимой, мятной. Аж живот схватило…

— Мамааа! Закажи Грин-па ещё и жвачку мою! Ну, ту, мятную!

Мама как раз завершала “переговоры”, когда услышала её вопли.

— Она ещё жвачку просит, мятную, как она любит… Хм… Признак так себе. То отвергала, то теперь снова хочется. Слушай, как бы сегодня не родила, ну или на днях… Ты, главное, не забудь детям оформить подарки покрасивее, в коробки цветные и с бантиками.

— Зачем Мэйнарду бантики?

— Ну, придумай ему суровый, спецназовский, вариант, — засмеялась Аннарэн. — Помнишь, где что лежит?

— Да, помню, помню! Хорошо, всё привезу, не переживай.

Весь оставшийся день они мастерили игрушки из бумаги. Енке-то они известны с детства, а тут такое в диковинку, но дети, высунув языки, пыхтели над снежинками, фонариками, цепочками и гирляндами. Вскоре вся комната была завалена бумажной мишурой. Сама она уже ничего не делала, только руководила и показывала. Вечером их прогнали спать, а мамочка осталась дожидаться мужа, чтобы отвёл в кроватку, но его что-то давно не было видно.

— Ну вот, и где его носит? Именно тогда, когда нужен. Ладно, пойду сама, доковыляю как-нибудь.

Енка, подпирая поясницу и, кряхтя на каждом шагу, потащилась вдоль стены, одной рукой опираясь на неё. Почудилось даже, когда она прикасалась к ней, что стена поддерживает её.

— Ой, Хойвелл, ты ж моя прелесть… — пробормотала она, — мужа нет, так хоть ты меня доведёшь в целости. Что-то совсем раскисла сегодня. Ох… подожди, не тащи ты меня, дай передохнУть… чтобы не сдохнуть. Уф… Мааам! — завопила она вдруг не своим голосом, — ааа! Вот… блин… И что это было? Эй, не толкайся, ты мне там сейчас всю селезёнку оттопчешь…

Анни услышала её, уже спускаясь от Мэйнарда. Лониэлла уснула первой. Добежала до дочери и, подхватив под руку, повела в спальню.

— Тихонечко, вот так, не спеши… Но и не задерживаемся, идём в спальню. Ты же не хочешь родить в коридоре? Тут холодный пол, если что…

— Как родить? Почему родить? Неделя ещё ж…

— Ну, дракоша твой ждать неделю явно не намерен, уже хочет познакомиться с мамочкой, папочкой…

— И где того папочку носит… Ууу… ирод чешуйчатый!

— Енка, не смеши меня, а то не дойдём до кровати, помру от смеха, — улыбается Аннарэн. — Вот уложу тебя, вызову артса местного и свяжусь с твоим чешуйчатым. Он тебе сюрприз готовит какой-то, а ты решила, видимо, ему устроить.

— Мам, а новый год, ох…когда, не завтра? А то я… потерялась в этом мире… надо календарь наш тоже привезти… как-нибудь…пусть… Аааай, чтоб тебя…

Наконец, они добрались до спальни и Аннарэн уложила дочь в постель, хотя лежать она явно уже не могла от всё ускоряющихся схваток.

Вопли миледи не были проигнорированы, услышали их, как минимум, трое, Сэм-Бэрримор в том числе, и, сложив одно с другим, уже вызвал артса Каттило Гартениона, местного акушера, довольно известного своими врачебными подвигами. Так что, пока Анни спускалась вниз, артс Гартенион уже заходил в двери, явившись своим порталом сразу после вызова.

— Хорошо, что не занят был, — скидывая на ходу плащ на руки Треика, сказал он. Аннарэн осталось только препроводить его к роженице. Вымыв руки под нарастающие вопли леди, он невозмутимо осмотрел её и тут Ена поняла — отсутствие её мужа сейчас равняется минимум — здоровью эскулапа, и как максимум — его жизни. Потому что, мало ему было ощупать её живот, так он ещё и полез ей… гад же! ТУДА! Ужас какой… Но мама стояла рядом и даже глазом не моргнула. Может, так и надо?

— Лоно открыто достаточно, так что родим уже довольно скоро, — вынес он вердикт. Аннарэн вышла и попыталась связаться с Петрусом. Тишина… Тогда настроилась на Гринга — то же самое.

— Да где их носит? Не водку же пьют, заранее обмывая ребёнка… Так… Сейчас… — она связалась с Томой:

— Тасмариэлька-карамелька, не в курсе, где носит наших мужчин? Может, хоть твой сможет до них доораться?

— Ой, тёть Ань, они все трое по магазинам носятся, как сумасшедшие. Всем покупают подарки, ёлку ищут самую большую. Но ёлки уже на всех базарах расхватали, один лапник остался. Не знаю… А что? Зачем они нужны так срочно?

— Люсьенка рожает. Хочется, чтобы муж был где-то рядом.

— Ооо! Обалдеть! — завизжала Томка, — я сейчас…

И она отключилась. Аннарэн в недоумении потрясла кристалл, но он уже стал остывать и менять цвет. Вздохнула и вернулась к уставшей от болей и собственных криков дочери.

— Мам, убить и закопать! Если бы знала, как… оно… ни за что… оооой! мамочки… — и всё понеслось по очередному кругу.

…Тома в этот момент была около большого, любимого ею нежно ТЦ, не пожелавшая мотаться с мужчинами, а оставленная скучать в машине. Она пулей выскочила, на ходу застёгиваясь, и помчалась в ТЦ. Там подбежала к справочному:

— Где тут объявление срочное можно сделать? Отец, раззява, может так и не увидеть своего ребёнка, если срочно не вернётся домой!

Мужчина немедленно передал ей микрофон:

— Давайте сами своё объявление, у меня вон, очередь…

Тасмариэлька схватила микрофон мёртвой хваткой и заорала в него так, что шарахнулись и мужчина в справочном, и очередь:

— Драконы! Шерд вас возьми! Где вы болтаетесь! Енка рожает! Срочно на крыло!

Вопль, разнёсшийся по ТЦ, услышали не только драконы, но и все, кто там был. Одни смеялись, другие вертели головами, в надежде увидеть ряженых драконов, уверенные, что это часть представления предновогоднего, шоу или, как сейчас стало модно — флешмоб очередной, музыкальный, но те самые драконы рванули вниз, как только услышали Томкины вопли, подхватив кульки, коробки и пакеты.

И их увидели… два пацана. Они стояли около высокой моложавой и строгой женщины. Сначала они все трое подняли головы на звук голоса, потом переглянулись.

— Думаете, это они? — спросила женщина.

— Наверное, — неуверенно сказал один. Тот, что Веня. Второй, крутясь на месте, как будто был с шилом в штанах, завопил, дёргая брата за рукав:

— Веник, смотри, вон те, несутся, видишь? Это они! Вон тот, самый здоровый!

Веня обернулся на бегущих мужчин и кивнул:

— Да, ба, точно, это он.

Ба внимательно посмотрела на Гринга — а это был он, потом на двух других и остановилась на Горыныче.

— Ну, что ж… Они, так они. Короче, парни, быстро едем в аэропорт, к тому месту, о котором вы мне рассказывали. Надо успеть туда до них и втихаря проскользнуть за ними в ту дверь, о которой вы мне рассказывали.

Она с сомнением посмотрела на внуков, ибо — “втихаря” и они… Мда… Тут Веник повернулся к уже помчавшейся вниз ба:

— А как же мама?

— Звякну ей сейчас, — она на ходу вытащила телефон и позвонила:

— Сонечка, мы едем по срочному делу… в аэропорт.

— Что, опять? Мама, сколько можно!

— Сколько нужно! Можешь оставаться здесь, но я и внуки уходим. Если хочешь, можешь присоединиться, но, если нет — останешься здесь одна! Дети уходят со мной!

— Мааамааа… — но мама отключилась.

Томка встретила своих уже в машине.

— Тасмариэлечка, что ты там такое сказала? Это ведь ты была?

Она благосклонно кивнула Горынычу.

— Тёть Аня звонила, сказала, что Ена рожает. Так что — поторопитесь, иначе её мужу грозит кастрация.

Петрус побледнел. Нет, он не боялся лишиться чего-то там у себя, он на самом деле испугался, разумеется, за жену. Как она там одна, брошенная, несчастная…

— Ну, мы всё купили, давайте уже в замок! — взмолился он.

— Сейчас, — кивнул Гринг, заводя мотор. — Граф, если мы приедем без ёлки, то нас ещё и прикопают после кастрации. Так что, едем. Я знаю, где есть ёлки на тот случай, если их нет уже нигде.

Ехали на пределе возможных скоростей, сигналя, маневрируя между машинами, и заехали в лесок. Поехав по заснеженной тропе, остановился у избушки. Гринг посигналил и к ним вышел мужчина.

— А, майор! Доброго вечера. Что привело вас? — он стоял, заглядывая в окно машины.

— Ёлку, большую и срочно! Егор Степаныч, в долгу не останусь!

— Да мы с женой и так в долгу у вас… Пошли, — он направился вглубь леса.

Гринг, прихватив топор, помчался за ним. Посмотрев на его топор Степаныч рассмеялся.

— Ты этим будешь её рубить, как минимум, часа четыре.

— Да ладно, не до жиру. Хоть какую-то уже срубить.

Тот подумал, кивнул и привёл его на опушку. Там стояла невысокая, по Гринговским меркам и росту, ёлка. Пушистая красавица возвышалась макушкой над бароном и рубить её было очень жалко.

— А если выкопать?

Лесник вздохнул. Сходили за лопатами и выкопали довольно быстро в несколько пар рук — всех драконов пристроили к этому делу. За полчаса управились, привязали к крыше машины и отправились в "Храброво”.

Нагруженные кучей коробок женщина и мужчины с ней ни для кого не были чем-то из ряда вон выходящим явлением в аэропорту, да ещё перед самым новым годом, кроме одной троицы: ба с внуками, сидящими в засаде. Они следили за ними в три пары глаз. Куда пойдут? Туда-нет? Когда группа “драконов” направилась целенаправленно к стене без окон и дверей, они быстрыми перебежками рванули за ними.

— Мама! Веня, Жорик! Постойте, я с вами!

Они обернулись. Мама Соня, с платком набекрень и растрёпанными волосами, как всегда, догоняла их, летя по проходу. Крепко ухватив близнецов за руки, она с воинственным видом сдула упавшую на глаза прядь волос и потащила их к той же стене. Двери как раз открылись и мужчины с женщиной уже заходили внутрь…

— Да быстрее вы, не успеем… Последний шанс же!

Они поднажали и ворвались в самую последнюю минуту. И… никого не увидели. Коридор был пуст. И ни одной двери…

…Драконы слышали крики за спиной и о “не успеваем”, и о “последнем шансе”, но так торопились, что решили оставить всё на совесть Хойвелла, который руководил этим коридором-переходом. Им было некогда, все спешили в замок.

Уже через пять минут вывалились в холле и Петрус бегом, чуть не летя над ступенями, поднялся наверх, оставив остальных внизу самим разбираться и с ёлкой, и с теми, кто так хотел успеть с ними прорваться в магический коридор.

Поднявшись на этаж, помчался к спальне и тут его встретил сэр Бэрримор.

— Милорд! Вы вернулись! Как раз вовремя! Разрешите поздравить вас! Вы теперь счастливый отец… тройни! — и, быстро проскользнув мимо опешившего графа, побежал к себе на рабочее место.

Петрус обалдевшими глазами посмотрел ему вслед и увидел дворецкого, подпрыгивающего на бегу и хохочущего во всё горло.

— Воистину, в этом замке не осталось ни одного нормального чел…дракона… — пробормотал он и ворвался в спальню. Ну, тройни он не увидел, сколько ни осматривал кровать. Лежало дитё под одеялком, а рядом его дети, Мэй и Лониэлька. Они лежали с двух сторон от младенца и дрыхли. Жены не было нигде. Оглядывая спальню, заглянул даже в камин… Ну, мало ли… Как в страшном сне представил — снова один, с ребёнком, на этот раз, с младенцем, и ему стало плохо. Опустившись на край кровати, дрожащими пальцами отодвинул одеялко. Кто хоть там? Это была, судя по платьицу, девочка. Зашевелилась старшая дочь и, не открывая глаза, сказала:

— Мам, ты быстро. Уже искупалась? — и снова уснула.

Петрус выдохнул и слёзы непроизвольно покатились по щекам. Купается… А он-то… Опять подумал что попало. Быстро поднявшись, пошёл в ванную комнату, плавно переходящую в бассейн. Уверен был почему-то, что она плавает. Так и оказалось. Зайдя внутрь, сел в кресло и стал просто смотреть, как она рассекает воду уверенными гребками. Слёзы уже высохли, и он с умилением наблюдал за ней, как она плывёт в ту сторону. Вот достигла противоположного бортика и, оттолкнувшись ногами, поплыла в обратную, поднырнув и некоторое время плывя под водой. Это его всегда нервировало. Ему надо было её видеть. Поэтому поднялся и подошёл к краю. Хм… Зря он это сделал. Жена вынырнула и проплыла немного брассом, как она называла этот вид плавания, и снова нырнула. Кажется, глубже, чем до того. Петрус нагнулся над водой, пытаясь в полутёмном бассейне разглядеть свою несносную и… Йена вынырнула и обрызгала мужа с ног до головы. Он засмеялся:

— Йена, любовь моя! Выходи уже, я тебя обниму свою королеву души моей!

— А ты… а вы, милорд…

— Я просто готовил всем подарки — с братом и бароном, в ваших лавках многоярусных. Прости! Кто ж знал, что дочери приспичит осчастливить нас своим появлением.

— Ясно всё с вами, граф Петрус Льёнанес, — она уже вышла из воды и тут же попала в его объятья.

— Обожаю тебя!

— Стой, я мокрая вся…

— Ничего, переживу. Я чуть не умер там же, в той лавке, ТЦ которая, когда твоя алвея, Тасмариэль, объявила во всеуслышание, что драконам надлежит срочно покинуть помещение.

— Ахаха! Так и сказала — драконам? — Енка расхохоталась, а он поцеловал, прижав к себе, чуть не вдавив в себя.

Зайдя в спальню, увидели Томку, сюскающую с проснувшейся малышкой.

— Енка, чур я буду феей-крёстной у неё! Имя придумали?

— Имя будем всей семьёй придумывать. Нас тут, как минимум, четверо. Каждый что-то предложит и будем выбирать. А крёстной — да пожалуйста, не жалко, только рада буду.

Торчащие тут же близнецы, уже знающие по “Золушке”, кто такая фея-крёстная, завопили, правда, шёпотом, чтобы не напугать сестрёнку:

— А нам фею? Мы тоже хотим!

— Да разве я против? Меня на всех вас хватит, — “фея” расцеловала детей, ставшими уже старшими.

…Ананрэн была внизу, когда вся компания выходила из-под портрета Горыныча. Первой появилась, конечно, ёлка. Пушистая красотка тут же заполнила весь огромный холл своим хвойным запахом.

— Ну, наконец-то!

Мимо неё тут же промчался Петрус и она только и успела, что проводить его взглядом, усмехнувшись зятю в спину.

— Беги, Петрус, беги! И бойся гнева оскорблённой женщины!

Но он не услышал. Зато услышал её муж и расхохотался.

— Да, не завидую ему, хотя, больше я виноват. Очень хотелось купить всё и сразу. Слава богам, ёлку достали!

— Да-да, выкапывали её полдня. Я в машине просто примёрзла к сиденью.

— Ну, мне жалко было её рубить, — целуя жену, ответил на выпад Томки Гринг. — Мы её выкопали. И теперь нужна бочка с землёй.

Аннарэн увидела сбегающего к ним но ступенькам довольно хихикающего сэра Бэрримора и попросила:

— Нужны бочка и земля, чтобы посадить вот эту красавицу.

Тот кивнул и стал отдавать распоряжения слугам. Вскоре принесли и бочку, и землю в грубом мешке. Барон засучил рукава и, поставив ёлку в бочку, стал с Горынычем вместе засыпать туда землю. Тасмариэлька их бросила и помчалась к Ене.

Вместе с детьми они вернулись к ёлке, уже прочно вкопанной в бочку. Мужчины наряжали её привезёнными игрушками, и дети разглядывали их в восторге.

— Укки Гринг, а можно нам по игрушечке? — наконец, взмолилась Лониэлька.

— Берите в коробке, вон стоит — кивнул укки и они бросились к ней, сломя голову, но были остановлены рыком Горыныча:

— Стоять! Куда несётесь? Они стеклянные! Осторожно берите. По одной. Взял — повесил. Взяла-повесила. Всё понятно? И не толкаться!

Дети закивали и стали осторожно вешать блестящие шары. Разумеется, не обошлось без того, чтобы не кокнуть парочку. Мэй растерянно хихикал, Лониэлла плакала, но их успокоили, что так бывает, и не только у детей. Сэм увёл их пить молоко с печеньками, потому что уже было довольно поздно. Вскоре близнецы спали в своих комнатах…

Аннарэн, укладываясь спать, вдруг вспомнила:

— Гринг, а ты купил Енке жвачку, что она просила? Мятную…

— Ммм… нет, конечно! — хлопнул он себя по лбу, — забыл! Столько всего надо было купить… Надо же! Не убьёт же… — пробормотал, хмыкая.

Но дело спас, как оказалось потом, Петрус. Он купил "на всякий случай" парочку упаковок. Вдруг захочет после родов… И теперь вывалил их все перед ней на столик. Енка даже взвизгнула от избытка чувств. И, конечно, благодарила, очень долго… начав с поцелуев и… Ну, в общем, не подглядываем…

На следующее утро в замке был праздник — праздновали новый год и рождение нового члена семьи Льёнанесов — леди Лаэниты Льёнанес-Силмэ. Остановились на этом имени, предложенном папой.

— У меня две девочки с именами на букву Л, — объяснил он свой выбор, — пусть и третья девочка будет с этой буквы.

Лаэнита — первый дракон, рождённый с крыльями и уже даже опробовавшим полёт на себе. Хотя и в утробе матери. По крайней мере, в их семье.

Дети притащили с утра свои поделки снежинок, гирлянд и так далее, и буквально закутали ими лесную красавицу. Но она не возражала — прижилась очень хорошо в бочке и даже неожиданно выпустила свеженькие, зелёненькие кончики — видимо, ей тут понравилось. Взрослые сложили подарки под пушистые ароматные ветки. Запах смолы, хвои разнёсся по всему замку и это тоже было предвестником праздника, предвкушением волшебства, хотя и так тут полно его было, ну и просто наполняло сердца людей восторгом.

Леди Йена самолично собирала подарки для своих людей, прислуживающих в замке, подписывая их, высунув язык, с помощью детей. Те, конечно, хихикали по началу, но, получив от папы по подзатыльнику, прониклись всей серьёзностью и ответственностью. Новогодние костюмы привезли мужчины, а выбирала фея-крёстная. Лониэлле досталась коробка с нарисованной на ней красоткой, Мэйнарду — огромная коробка с чем-то перекатывающимся внутри и он, схватив её, отправился тут же переодеваться.

— Лонька, бежим! — крикнул ей на ходу, и она умчалась следом.

Они разбежались по разным комнатам. Мэй открыл свою коробку и с некоторым недоумением разглядывал то, что там обнаружил: рубаха, штаны, сапоги, плащ, широкополая шляпа с пером, маска и какая-то фигня (“это не он! это мама сказала!”) вместо шпаги. Ну, отдалённо она была похожа, конечно, но не дотягивала, хотя гарда была прикольная. Нарядившись в костюм, нацепив и маску, и шляпу, мальчишка обнаружил ещё и пояс с позолотой. Надел его и сунул за него "шпагу". Получилось очень даже неплохо. Сделал выпад пластмассовой рапирой, встав в позу перед зеркалом. Ну… если понарошку, то и ничего… Выйдя в коридор, завопил:

— Лонька! Ты оделась? Ох, уж, эти женщины…

— Сейчас, — не кричи, Винси испугал, — ответила она из-за двери напротив. Он не успел прислониться к своей двери, как дверь открылась и девочка вышла с Винси на плече. Мальчишка восторженно вылупился:

— Ох ты ж… Тебя в этом можно замуж выдавать. Жениха нет ещё? Никого в школе не приглядела?

Он просто дразнился, но сестра покраснела и нахмурилась:

— Ну тебя, скажешь такое! Я и вовсе не собираюсь замуж… Фууу!!!

Он кивнул со всей серьёзностью:

— Ха, да и я тоже… как там… а, жениться, — и он захохотал. — Пошли уже к родителям!

Надо ли говорить, что праздник удался? Разумеется, были и хороводы, и “В лесу родилась ёлочка”, как же без неё. А сколько визгу было, когда вошёл огромный дед Мороз со Снегурочкой! Гринг в роли дед Мороза был идеален! Как и фея-крёстная. Он и огоньки зажигал на ёлке (спасибо магии), и фокусы показывал, а потом раздавал подарки, угадывая странным образом, кому какой. А как не угадать, если сам их выбирал в ТЦ.

…Енка устала выплясывать и Петрус усадил её в кресло, а сам встал сзади. Одну руку положил на плечо, второй держал её руку. На жене было красное платье, которое он купил ей в той многоярусной лавке из расчёта на живот и Енка долго хохотала, когда надела его и вертелась перед зеркалом уже без живота. Дракошка Лаэнита сопела в новейшей люльке с балдахином, как доказательство того, что что-то, всё же, там, в животе, было недавно. Но любящая жена не стала даже переделывать злополучное платье, оставила в свободном" полёте", как она сказала, и теперь сидела, расправив подол по всему креслу, и с умилением наблюдала за весельем детей.

— "Надо в следующий раз ещё детей пригласить…"

Драконы веселились. И они заслужили это, совершив, казалось, невозможное — подарили крылья всему драконьему народу…

====================

Кодав* — медведь с драконьего, как и предыдущий биорн из 28 главы.

КОНЕЦ

Content

Руслёна
Месть со вкусом мяты

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34