Себастьян Жапризо

Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Sébastien Japrisot

LA DAME DANS L’AUTO AVEC DES LUNETTES ET UN FUSIL

Перевод с французского Марианны Таймановой

© Editions DENOEL, 1966

© ООО «Издательство К. Тублина», 2019

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2019

© А. Веселов, оформление, 2019

Предисловие

– Считаете ли вы себя, прежде всего, автором детективов?

– «Купе смертников» и «Ловушка для Золушки» получились детективными романами только потому, что до того, как я начал их писать, было оговорено, что они выйдут в серии детективов.

Что касается «Дамы в автомобиле…», то она должна была издаваться в этой же серии, но оказалась слишком велика по объему.

Все три книги были неправильно восприняты: критики детективных романов сочли их излишне литературными, критики просто романов – излишне захватывающими.

По крайней мере, так они говорили.

– Можно ли сказать, что «Дама в автомобиле…» – это приключение женщины, ищущей саму себя?

И невероятное приключение, которое она переживает, понемногу начиная понимать, что становится другой, на самом деле лишь испытание, позволившее ей вернуться к своей сущности и, в какой-то степени, состояться?

– Простите. Вернуться к своей сущности, состояться – французские слова, но я не улавливаю их смысла. Насколько я помню, у Дамы в автомобиле и без того хватает проблем, чтобы придумывать себе новые.

Это у меня, когда я писал эту книгу, возникла проблема. С момента издания «Купе смертников» и «Ловушки для Золушки» прошло два года. Многие знакомые уже стали думать, что третья книга так никогда и не выйдет, поскольку, как они утверждали, восхваления, выпавшие на долю двух первых, повергли меня в состояние прострации. Это неправда, я никогда не бываю согласен с тем, что говорят – неважно, хорошо или плохо – о том, что я пишу, но в какой-то мере это так – мне хотелось, чтобы эта книга была лучше двух предыдущих.

И, как я уже сказал, мне потребовалось больше времени, чтобы ее написать, я был сосредоточеннее, больше старался. А когда стараешься, то и вкладываешь больше. Наверное, поэтому создается впечатление, что в этой книге есть нечто иное, чем просто поиск убийцы.

Однажды глубокой ночью – я уже работал часов пятнадцать кряду-дома все спали, да и все на свете спали. Мне хотелось дописать главу, но ничего не получалось, меня уже тошнило от слов, сигарет и от совсем-немножко-алкоголя-только-чтобы-взбодриться. Тогда, пытаясь сдвинуться с мертвой точки, я написал фразу, которая звучала примерно так: «Продолжай, пусть у тебя осталась всего-навсего правая рука и разбитое сердце, но все равно не останавливайся, не задавай себе лишних вопросов». Я не стал вычеркивать эту фразу, она осталась в книге. То есть я хочу сказать, что я в этой книге тоже присутствую.

– Это правда, что вы испытываете особую нежность к юным созданиям, неуверенным в себе, что в ваших романах прослеживается их взросление?

– Да, правда. Я очень люблю подростка, каким когда-то был. Или, скажем так, в себе мне нравится именно тот подросток, которым я был. Я уже говорил, что стараюсь оставаться им как можно дольше. Если то, что я пишу, или сам процесс письма возвращает меня к нему, если я вновь становлюсь им, значит, это время потрачено наименее бездарно и впустую.

Дама в автомобиле – моя любимая героиня. Мне с ней никогда не было скучно. Она совершенно не понимает, что с ней происходит, что замечательно для литературного героя, тогда все выглядит на редкость правдиво. Кроме того, обычно я знал о том, что произойдет, раньше нее, а это страшно вдохновляет. Женщина, которая позволяет мужчине думать, что он умный, – большая редкость.

Когда я дописал последнюю строчку, то даже пожалел, что все кончено, что теперь она отправляется в самостоятельную жизнь уже без меня. А потом сказал себе, что однажды, так или иначе, я снова с ней встречусь. И вот это произошло, потому что с ней встретится читатель. А может быть, откроет ее для себя.

Дама

Я никогда не видела моря.

Черно-белый кафельный пол колышется волнами в нескольких сантиметрах от глаз.

Мне до смерти больно.

Но я жива.

Когда на меня набросились – нет, я не сошла с ума, кто-то или что-то действительно набросилось на меня, – я подумала, что никогда не видела моря. Уже много часов мне было страшно. Страшно, что меня арестуют, просто страшно. Я придумывала себе кучу дурацких оправданий, а это – самое дурацкое из всех, что пришли мне на ум: не бейте меня, я правда ни в чем не виновата, я только хотела увидеть море.

Я знаю, что кричала, кричала изо всех сил, но эти крики так и не вырвались у меня из груди. Меня оторвали от пола, меня душили.

Я продолжала кричать, но при этом думала: все это неправда, ужасный сон, я проснусь утром у себя в комнате.

А потом еще это.

Заглушая все крики, да, я это слышала: хруст костей собственной руки, мне ломали руку.

Боль не бывает ни черной, ни красной. Это колодец слепящего света, и существует он только у вас в голове. И все-таки вы проваливаетесь в него.

Лоб холодят кафельные плитки пола. Наверное, я во второй раз потеряла сознание.

Не шевелиться. Главное, не шевелиться.

Нет, я не лежу, а стою на коленях, согнувшись пополам, прижимаю к животу пылающую огнем левую руку, пытаясь унять боль, раздирающую плечи, затылок, поясницу.

Сквозь упавшие мне на глаза пряди волос я вижу, как прямо перед моим лицом по белой плитке пола ползет муравей. Чуть дальше – что-то серое и вытянутое вверх, вероятно, слив раковины.

Мне кажется, я не снимала очки. Скорее всего, они слетели, когда меня волокли назад, я не сошла с ума, кто-то или что-то волокло меня назад, зажав мне рот, чтобы я не кричала, – нужно найти очки.

Сколько времени я стою на коленях в темном крохотном закутке размером три шага на два? Уже много часов или всего несколько минут? Я никогда в жизни не теряла сознания. Это даже не провал в памяти, а так, небольшое выпадение.

Если бы я находилась здесь очень долго, там, снаружи, забеспокоились бы. А вообще-то я стою перед раковиной, прижав к щеке правую руку – она еще влажная.

Нужно найти очки, нужно встать на ноги.

Когда я поднимаю голову – резко, слишком резко, – плитка начинает кружиться, я боюсь, что снова потеряю сознание, но все стихает – и шум в ушах, и даже боль. Она вся переместилась в левую руку, на которую я даже не смотрю, но, кажется, она стала каменной и страшно распухла.

Зацепиться правой рукой за раковину и подняться.

Я на ногах, мое расплывчатое отражение перемещается вместе со мной по зеркалу, висящему напротив, мне кажется, время возобновило свой ход.

Я знаю, где нахожусь: туалет на бензозаправке на шоссе в Авалон. Я знаю, кто я такая: идиотка, удирающая от полиции, – лицо в зеркале, к которому я тянусь и почти касаюсь, рука, горящая от боли; я поднимаю ее на уровень глаз, чтобы разглядеть поближе, слеза, скатившаяся по щеке и упавшая мне на руку, прерывистое дыхание в этом странно притихшем окружающем меня мире.

Когда я вошла, то положила сумку у зеркала, в котором вижу себя. Сумка по-прежнему здесь.

Я с трудом открываю ее, одновременно правой рукой и зубами, ищу вторую пару очков, те, в которых печатаю на машинке.

Теперь мое лицо в зеркале становится четче, оно в пыли, заплаканное, искаженное страхом.

Я боюсь снова взглянуть на левую руку, прижимаю ее к себе, к своему белому перепачканному костюму.

Входная дверь закрыта, хотя, войдя, я оставила ее приоткрытой.

Я не сошла с ума. Я поставила машину, попросила, чтобы налили полный бак. Хотела причесаться, помыть руки. Мне указали на небольшой домик с белеными стенами неподалеку от заправки. Внутри было так темно, что я не стала закрывать дверь. Я не знаю, случилось ли это сразу, или я все-таки успела причесаться. Помню только, что открыла кран, вода была прохладной – ну, конечно, я причесалась, теперь я уверена! – а затем какое-то дуновение воздуха, кто-то рядом, что-то живое и враждебное позади меня. Меня оторвали от пола, я кричала изо всех сил, но крики не вылетали из груди, я не успела понять, что происходит, боль, вонзившаяся в руку, сразила меня полностью, я стояла на коленях, я была одна. Я по-прежнему здесь.

Еще раз открыть сумку.

Деньги на месте в конверте с логотипом нашего агентства. Ничего не взяли.

Полный абсурд, это невозможно!

Я пересчитываю купюры, сбиваюсь, начинаю сначала, у меня падает сердце: никто не собирался красть мои деньги или что-то еще, единственное, что они хотели – я сошла с ума, я сойду с ума, – это сломать мне руку.

Я смотрю на свою левую руку, опухшие, посиневшие пальцы и вдруг не выдерживаю, прислоняюсь к раковине, снова опускаюсь на колени и начинаю выть. Я буду выть, как зверь, до скончания века, буду выть, рыдать и колотить ногами до тех пор, пока кто-нибудь не придет сюда и пока я не увижу дневной свет.

Я слышу торопливые шаги снаружи, голоса, скрип гравия.

Я вою.

Дверь рывком распахивается, открыв ослепительный мир.

Июльское солнце не сдвинулось со своего места над холмами. Вбегают люди, склоняются надо мной, говорят хором – я их уже видела, когда выходила из машины. Я узнаю хозяина станции, двух клиентов, наверное, они местные, тоже остановились здесь по пути заправиться.

Пока мне помогают подняться, я рыдаю во все горло, но внезапно замечаю одну дурацкую деталь: из крана по-прежнему течет вода. А ведь только что я этого даже не слышала. Мне хочется закрыть этот кран, я должна его закрыть.

Те, кто наблюдает за мной, не могут ничего понять. Ни то, что я не помню, как долго здесь была. Ни то, что у меня две пары очков: они протягивают упавшие на пол и заставляют десять раз кряду повторить, что они мои. Они твердят: «Ну успокойтесь же, успокойтесь», – принимая меня за сумасшедшую.

Снаружи так светло, так спокойно, так чудовищно реально, что мои слезы разом высыхают. Такая же автозаправочная станция, как все остальные. Бензоколонки, гравий, белые стены, аляповатый рекламный плакат в окне, живая изгородь из бересклета и олеандра. Шесть часов летнего вечера. Как я могла орать и кататься по полу?

Машина стоит там, где я ее поставила. Увидев ее, я испытываю тот же страх, который появился во мне, когда все это произошло. Меня начнут расспрашивать, допытываться, откуда я еду, что случилось, я буду врать, они догадаются, что я что-то скрываю.

На пороге конторы, куда меня ведут, стоит женщина в синем переднике и девчушка лет шестисеми, они ждут меня, у них слегка взволнованные лица, но, скорее, их одолевает любопытство, как в театре.

Только вчера в такое же время маленькая девочка с длинными волосами, держа в руках куклу, смотрела, как я подхожу к ней. И вчера вечером мне тоже было неловко. Сама не понимаю, почему мне было неловко.

Нет, скорее, понимаю. Прекрасно понимаю. Я не могу вынести детского взгляда. Потому что там, в прошлом, за мной наблюдает маленькая девочка, которой я когда-то была.

Море.

Если все сложится неудачно, если меня арестуют и придется представить – как это называется? – алиби, объяснение начать нужно будет именно с моря.

Это не будет вся правда, но я буду говорить долго, не переводя дыхания, со слезами в голосе, буду выглядеть простодушной жертвой мечты для бедных. Я напридумываю невесть что, лишь бы это звучало правдоподобно: приступы раздвоения личности, дедушки-бабушки, страдающие алкоголизмом, или что в детстве я упала с лестницы. Пусть я до смерти надоем тем, кто будет меня допрашивать, пусть они увязнут в потоке этой приторной чуши.

Я им скажу: я не отдавала себе отчета в том, что делаю, действовала как бы я и в то же время как бы не я, понимаете? Я-то думала, что это удобный случай увидеть море. Виновата не я, а та, другая.

Они мне наверняка ответят, что раз уж мне так хотелось увидеть море, то я давно уже могла это сделать. Всего-навсего взять билет на поезд и снять пансион на курорте Палава-ле-Фло, многие другие именно так и делают, и ничего – живы-здоровы, а кроме того, для этого придуманы оплачиваемые отпуска.

А я им скажу, что часто хотела поступить именно так, но не получилось.

Что, кстати, чистая правда. Каждое лето, вот уже шесть лет подряд, я пишу в туристические бюро, в отели, получаю от них проспекты, останавливаюсь возле витрин с купальниками. Однажды я уже почти подошла к двери бюро, оставалось только нажать на кнопку звонка и купить летний тур. Две недели на пляже на Балеарских островах, включая авиабилет в оба конца и поездку в Пальму, а также оркестр, тренера по плаванию и яхту на все время пребывания там, ну а страховая компания «Юнион-Ви» гарантирует отличную погоду и все остальное; от одного взгляда на программу подобного отдыха покрываешься легким загаром. Но понимайте, как хотите, каждое лето пол-отпуска я провожу в отеле под названием «Центральный», кстати, единственном в Монбриане (Верхняя Луара), а вторую половину – неподалеку от Компьеня у старинной школьной подруги, к ней в придачу «ее собственный» муж и глухая свекровь. Мы играем в бридж-белот[1].

Это вовсе не означает, что я настолько дорожу своими привычками или так пристрастилась к карточной игре. И совсем не потому, что отличаюсь излишней робостью. Напротив, нужно обладать известной наглостью, чтобы привирать знакомым о своих пляжных впечатлениях в Сен-Тропе, когда возвращаешься из компьенских лесов. Короче говоря, я сама ничего не понимаю.

Я ненавижу тех, кто видел море, ненавижу тех, кто его не видел, похоже, что я ненавижу весь мир. Вот так-то. Похоже, я ненавижу саму себя. И если это что-то объясняет, я не стану спорить.

Меня зовут Дани Лонго. Точнее, Мари-Виржини Лонго. Я придумала имя Даниэль, когда была маленькой. Я лгу, как дышу. Сейчас мне бы больше подошло имя Виржини, но втолковать это другим нереально.

Мне двадцать шесть лет по паспорту, одиннадцать или двенадцать – по умственному развитию, сто шестьдесят восемь сантиметров роста, относительно белокурые волосы, но каждый месяц я их обесцвечиваю тридцатипроцентным раствором перекиси водорода, я не уродина, но ношу очки с дымчатыми стеклами, это моя дурацкая фишка: пытаюсь скрыть близорукость, хотя все уже давно ее заметили. А лучше всего я умею молчать.

Впрочем, я никогда ни с кем ни о чем толком не говорила, разве что: передайте мне соль. Правда, два раза все-таки попыталась, но потом оба раза жалела. Ненавижу тех, кто с первого раза не понимает, что их игнорируют. Ненавижу себя.

Я родилась в деревне во Фландрии, но в памяти остался только запах угля, смешанного с грязью, женщинам разрешалось собирать его возле шахт. Мой отец, итальянский эмигрант, работал на вокзале; когда мне было два года, он погиб под колесами поезда, украв из вагона ящик английских булавок. Поскольку близорукость я унаследовала от него, то готова биться об заклад, что он просто не разобрал, что было написано на ящике.

Дело происходило во время оккупации, содержимое состава предназначалось немецкой армии. Несколько лет спустя отец был в какой-то мере реабилитирован. В одном из ящиков комода в память о нем хранится серебряная медаль с изображением девушки, разрывающей оковы, как ярмарочный силач. Всякий раз, когда я вижу, как на улице исполняют этот трюк, я думаю об отце, не могу не думать…

Но в нашей семье не все герои. После Освобождения, меньше чем через два года после гибели мужа, моя мать выбросилась из окна мэрии, когда ей обрили голову[2]. От нее я ничего не храню. Если когда-нибудь я расскажу кому-то эту историю, то добавлю: не осталось даже пряди волос. И пусть на меня таращат с возмущением глаза, мне наплевать.

За два года я видела эту бедолагу всего два или три раза в приютской комнате для свиданий. Даже не могу сказать, как она выглядела. Бедолага – и выглядела, наверное, так же. Она тоже была родом из Италии. Звали ее Рената Кастеллани. Родилась в Сан-Аполлинаре, провинция Фрозиноне. Когда она умерла, ей было двадцать четыре года. Теперь моя мать моложе меня.

Обо всем этом я узнала из записи о моем рождении. Воспитавшие меня монахини не хотели рассказывать мне о матери. Получив аттестат зрелости и обретя независимость, я поехала в деревню, где мы когда-то жили. Мне показали участок на кладбище, где она похоронена. Я хотела накопить денег и что-то для нее сделать, например поставить памятник, но мне не разрешили, это была братская могила.

А вообще-то мне все равно.

Несколько месяцев я работала в Ле-Мане[3] секретаршей на фабрике игрушек, потом в Нуайоне[4] у нотариуса. Когда мне исполнилось двадцать, я нашла работу в Париже. Я ее потом сменила, но в Париже живу до сих пор. Сейчас я получаю 1270 франков в месяц за вычетом налогов – печатаю на машинке, раскладываю папки, отвечаю на звонки, время от времени выбрасываю мусор из корзин для бумаг двадцати восьми служащих рекламного агентства.

Такая зарплата позволяет мне есть стейк с жареной картошкой на обед, йогурты и джем на ужин, одеваться примерно так, как я люблю, снимать студию на улице Гренель и каждые две недели забивать свой ум чтением журнала «Мари-Клэр», а по вечерам просмотром двух каналов по телевизору с большим экраном и повышенной яркостью изображения, мне остались всего три выплаты. Я хорошо сплю, не пью, курю умеренно, у меня было несколько любовных интрижек, но не из тех, что вызывают негодование консьержки; правда, у меня в доме ее нет, зато есть соседи по площадке, и я дорожу их уважением. Я свободна, никаких забот и при этом глубоко несчастна.

Вполне вероятно, что те, кто меня знает, дизайнеры нашего агентства или бакалейщик в моем квартале, были бы потрясены, что я еще на что-то жалуюсь. Но даже до того, как я научилась ходить, я поняла, что если сам себя не пожалеешь, то никто не пожалеет.

Итак, вчерашний вечер, пятница 10 июля. Теперь мне кажется, что это было целую вечность назад, в какой-то другой жизни.

Кажется, оставалось не больше часа до закрытия агентства. Оно занимает два этажа – бывшие квартиры – в здании с колоннами и затейливой лепниной возле площади Трокадеро. Почти везде от жильцов остались хрустальные люстры с подвесками, которые позвякивают от малейшего дуновения воздуха, мраморные камины, потускневшие зеркала. Мой офис на третьем этаже.

В окно за спиной било солнце, освещая разложенные на столе бумаги. Я проверила план рекламной кампании фирмы «Фросей» (туалетная вода, свежая, как роса), двадцать минут требовала по телефону возместить нам двадцать процентов от стоимости неудачно размещенного в еженедельнике объявления, напечатала на машинке два письма. Вернее, только одно, потому что выходила в соседнее кафе выпить кофе с двумя редакторшами и одним красавчиком из отдела покупки рекламного пространства. Именно он попросил меня позвонить по поводу загубленного объявления. Когда он сам ведет переговоры, всегда остается ни с чем.

Это был обычный конец рабочего дня, хотя, впрочем, не совсем обычный. В мастерской художники рассуждали о машинах и о Кики Карон[5], праздно болтающиеся девицы забегали ко мне стрельнуть сигаретку, заместитель заместителя шефа, любитель поорать, дабы создать иллюзию собственной незаменимости, но при этом ни черта не делать, что-то кричал в коридоре. Всё, как всегда, но при этом в воздухе чувствовалось то общее нетерпение и ликование, которые обычно предшествуют длинным выходным.

14 июля[6] в этом году выпало на вторник, и еще в январе (то есть с того момента, как нам раздали служебные календари) было условлено, что рабочие дни распределят таким образом, чтобы у нас получилось четыре выходных дня подряд. Вклинившийся в праздники понедельник все, кроме меня, уже отработали – они выходили на полдня две субботы. Но я-то как раз в это время брала отпуск. И вовсе не из альтруизма, не ради того, чтобы кто-то другой смог отдыхать в июле, а только потому, и пусть меня покарает Господь, если я лгу, что даже в отеле «Центральный» в Монбриане (Верхняя Луара) все забито до конца летнего сезона. Все как с ума посходили.

Есть и еще одна причина – если меня арестуют, не забыть сказать о ней, – когда я вышла на работу, якобы вернувшись со Средиземного моря с загаром, приобретенным при напряжении 220 вольт (я подарила себе на день рождения ультрафиолетовую лампу за сто восемьдесят франков; говорят, от нее бывает рак, но мне наплевать), все остальные, донельзя возбужденные, еще только собирались уходить в отпуск. Для меня все уже было кончено, кранты до скончания веков – вернее, до следующего года, а каникулярное время, по крайней мере, как мне кажется, имеет особое свойство: я, например, могу легко и без сожаления забыть о нем, едва переступив порог своего офиса. Но как бы не так, все словно решили продлить мою агонию, потихоньку подливая масла в огонь.

Мужчины едут в Югославию. Уж не знаю, как они там крутятся, но они впаривают югославам этикетки для консервов, поэтому у них там всегда водятся деньжата. Они утверждают, что не бог весть какие, но за пять Вольтеров[7] в день можно жить припеваючи – валяться на роскошных пляжах, прихватив с собой жену, свояченицу и всех ребятишек, а если еще умело проходить таможню, то можно даже прихватить оттуда сувениры – местный выпивон или крестьянские вилы, из которых потом смастерить вешалку. Просто всю голову они нам задурили этой Югославией.

Ну а девушкам подавай Кап-д’Антиб[8]. Если будешь неподалеку, заезжай повидаться, там рядом живет один мой приятель, у него бассейн, он туда добавляет специальное средство, которое повышает плотность воды-даже если ты плаваешь, как топор, все равно не утонешь. Во время обеденного перерыва они шли в наступление на магазины «Призюник» или «Инно-Пасси», держа в одной руке бутерброд, а в другой конверт с премиальными за июль. Я видела, как они, раскрасневшись от беготни, растрепанные в битвах на распродажах, врывались в агентство – в глазах отражается море, в руках – пакеты с покупками: нейлоновое платье для танцев, которое умещается в пачке от сигарет, или приемник made-in-Japan[9] со встроенным магнитофоном, можно ловить все передачи канала «Европа Один»[10] и одновременно их записывать, к нему прилагаются еще две бесплатные кассеты, чехол от приемника можно использовать как пляжную сумку, а если его надуть – получается подушка. И пусть меня покарает Господь, если я лгу, одна из девиц даже потащила меня как-то днем в туалет, чтобы я оценила ее новый купальник.

Двадцать шесть лет мне исполнилось 4 июля, в прошлую субботу, после того как закончилось предотпускное буйство. Я проторчала весь день дома, немного убирала квартиру, ни с кем не встречалась. Чувствовала себя старой, как-то внезапно ужасно постаревшей, унылой, подслеповатой и глупой. И до неприличия завистливой. Даже когда думаешь, что больше не веришь в Бога, быть настолько завистливой – все равно грех.

Вчера вечером лучше не стало. Мне предстоял бесконечный уикенд – я буду маяться, не зная, чем себя занять, а также, и прежде всего, меня донимают чужие планы, которые громко обсуждаются в соседних кабинетах. Отчасти из-за того, что все говорят очень громко, отчасти из-за того, что я, мерзкая мазохистка, все внимательно слушаю.

У других всегда есть какие-то планы. А вот я не умею ничего предусмотреть, всегда в последний момент звоню по телефону, и в девяти случаев из десяти либо никто не подходит, либо люди уже чем-то заняты. Хуже того, как-то раз я пригласила к себе на ужин одну журналистку, которая помогает мне по работе, и одного довольно известного актера, ее любовника, ну и вдобавок одного дизайнера из агентства, чтобы не выглядеть полной дурой. Договорились за две недели вперед, я записала это число в десяти местах в своем ежедневнике, а когда они явились – привет, как дела, – оказалось, что я совершенно об этом забыла и могла накормить гостей только йогуртом и джемом. Мы отправились в китайский ресторан, и пришлось буквально встать на уши, чтобы мне позволили заплатить за всех.

Не знаю, почему я такая уродилась. Возможно, потому, что восемнадцать лет своей жизни я только выполняла чужие приказы. Планы на каникулы или просто на воскресенье всегда строили за меня другие – всегда одинаковые: я красила часовню с другими девочками из детского приюта, у которых тоже не было родственников (кстати, я обожала красить), болталась по пустому двору, зажав под мышкой мяч, иногда меня возили в Рубе[11], там у нашей Главной Матушки жил брат-аптекарь. Я по несколько дней сидела за кассой, перед каждой едой мне давали средство для укрепления здоровья в ампулах, а потом приезжала Глав-Матушка и забирала меня.

В шестнадцать лет во время одной из таких поездок в Рубе я что-то сказала или сделала, что ее огорчило, – уже не помню, что именно, какая-то ерунда, – и прямо перед приходом нашего поезда она вдруг почему-то решила отложить отъезд. Повела меня в пивную, накормила мидиями, а потом мы пошли в кино. Посмотрели «Бульвар Сансет»[12]. Когда фильм закончился, Глав-Матушка была сама не своя от стыда. Она выбрала его, потому что у нее остались незабываемые воспоминания о Глории Свенсон в ролях невинных девушек, и разумеется, она даже не могла предположить, что меньше чем за два часа я своими глазами постигну все прелести падения нравов, которые так тщательно от нас скрывали.

Я тоже плакала по дороге на вокзал (нам пришлось бежать как сумасшедшим, чтобы успеть на последний поезд), но плакала не от стыда, а от восторга, меня охватила восхитительная грусть, я задыхалась от любви. Это был первый и самый прекрасный фильм, который я видела в жизни. Когда она стреляет в Уильяма Холдена и он под пулями, шатаясь, отступает к бассейну, когда Эрик фон Штрогейм руководит съемкой новостей, а она спускается по лестнице, полагая, что играет новую роль, мне казалось, что я вот-вот умру, прямо здесь, в своем кресле в кинотеатре Рубе. Не могу это объяснить. Я была влюблена в Холдена, Штрогейма и Глорию Свенсон, хотела бы быть на месте любого из троих. Я даже полюбила подружку Холдена. Когда они вдвоем прохаживались среди декораций пустого кинопавильона, я безнадежно мечтала остаться рядом с ними – чтобы эта история начиналась снова и снова, а я жила бы в ней всегда.

В поезде Матушка повторяла себе в утешение, что, слава богу, самое отвратительное в этих извращениях лишь подразумевалось, что даже сама она осталась в неведении, а уж я-то тем более не могла все понять. Но с тех пор, как я живу в Париже, я несколько раз пересмотрела этот фильм и уверена, несмотря на первое потрясение, что главное от меня не ускользнуло.

Вчера вечером, пока я надписывала конверты для двух писем, только что напечатанных на машинке, я вдруг подумала, что пойду в кино. Именно так я бы и поступила, будь у меня хоть десятая доля той рассудительности, которую мне приписывали в мои лучшие дни – еще совсем недавно. Я бы сняла телефонную трубку и в кои-то веки, за несколько часов до сеанса, подыскала бы себе компанию. Ну а затем, я слишком хорошо себя знаю, даже сброшенная на Париж водородная бомба не помешала бы мне довести дело до конца, и тогда ничего бы не случилось.

Хотя, с другой стороны, кто знает? Наверное, нечто подобное так или иначе должно было произойти со мной вчера, сегодня или через полгода. Ведь я сама себе враг…

Но я не сняла трубку, а закурила сигарету и пошла отнести эти два письма в корзину с почтой в коридоре. Потом спустилась этажом ниже. Несколько минут провела в кладовке, гордо именуемой «Документация», где лежат газеты. Их хранительница Жоржетта, высунув кончик языка, старательно вырезала объявления. Я взглянула на расписание кинотеатров в утреннем выпуске «Фигаро», но не нашла ничего заманчивого.

Я вернулась в свой офис, где меня уже ждал наш босс. Когда я открыла дверь, не ожидая никого там застать, и вдруг увидела его, у меня от испуга заколотилось сердце.

Ему лет сорок пять, ну, может быть, чуть больше, он довольно высокого роста и весит примерно килограммов сто. Очень коротко, почти наголо подстрижен. Лицо у него слегка оплывшее, но довольно приятное, даже говорят, что в молодости, когда он был худым, то был просто красавцем. Зовут его Мишель Каравель. Он основал наше агентство. У него талант к рекламному бизнесу, он умеет ясно объяснить то, чего хочет добиться, а в нашем деле, где приходится убеждать не только рекламодателей, которые нам платят, но и тех, кто покупает товар, ему нет равных.

Его отношения с сотрудниками и интерес к ним – исключительно деловые. Я совершенно его не знаю. Вижу только раз в неделю – в понедельник утром – на тридцатиминутной планерке в его кабинете, где он информирует нас о последних рабочих новостях. Меня туда приглашают всего-навсего, чтобы вести протокол.

Три года назад он женился на девушке моего возраста по имени Анита – я была ее секретарем, когда она работала в другом рекламном агентстве. Мы с ней дружили, если можно назвать дружбой сорок часов в неделю, проведенные в одном кабинете, ежедневные совместные обеды в кафе самообслуживания на улице Ла-Боэси и редкие встречи по субботам – походы в мюзик-холл.

Когда они поженились, именно она предложила мне перейти в агентство Каравеля. Она уже работала у него несколько месяцев. Я выполняла примерно те же функции, что и она, но у меня не было ни ее выдающихся способностей, ни ее честолюбия, ну и, соответственно, ее зарплаты. Я не встречала еще человека, который с таким остервенением и эгоизмом делал бы карьеру. Ее жизненный принцип гласил: если живешь в мире, где другие привыкли сгибаться перед бурей, то нужно уметь вызвать бурю, а самой подниматься наверх по чужим спинам. Ее прозвали Анита-пошли-все-на фиг. Она это знала и иногда даже подписывала так служебные письма, если требовалось разнести кого-то в пух и прах.

Не прошло и трех недель после свадьбы, как Анита родила девочку. С тех пор она больше не работает, и я практически ее не вижу. Что касается Мишеля Каравеля, то я полагала (вплоть до вчерашнего вечера), что он вообще не помнит, что я знакома с его женой.

Он выглядел усталым или озабоченным и очень бледным, так бывает всегда, когда он сидит на диете, стараясь похудеть. Он назвал меня Дани и сказал, что у него неприятности.

Я заметила, что на кресле для посетителей возле моего стола навалены папки, убрала их, но он так и не сел. Он оглядывался по сторонам, словно оказался в моем офисе впервые.

Он сказал, что завтра улетает в Швейцарию. У нас в Женеве очень важный клиент – фирма «Милкаби», сухое молоко для грудных детей. Чтобы получить от них новый заказ, он должен повезти с собой макеты, оттиски на меловой бумаге, цветные фотографии – все, что идет в ход, когда требуется час или два достойно защищать свои интересы перед дюжиной директоров и их заместителей с ледяными лицами и ухоженными руками. Но его вылет под угрозой из-за нашей главной ударной силы – рекламного текста. Он объяснил мне без тени улыбки (я уже раз сто, не меньше, слышала от него подобные объяснения), что был составлен специальный доклад о нашей стратегии и стратегии наших конкурентов, но в последний момент ему пришлось все менять, и этот текст сейчас представляет собой разрозненные черновые фрагменты, а если проще – то ему нечего им представить.

Он говорил быстро, не глядя на меня, поскольку ему было неловко просить меня об услуге. Он сказал, что невозможно ехать, когда ты гол как сокол. К тому же переносить встречу с «Милкаби» нельзя, он уже проделывал это дважды. Даже тугодумы-швейцарцы на третий раз догадаются, что мы – шайка жуликов и дешевле разносить сухое молоко по домам бесплатно.

Теперь я уже хорошо понимала, куда он клонит, но молчала. Последовала пауза: он машинально перебирал крохотные игрушки, выставленные в ряд у меня на столе. Я сидела. Закурила еще одну сигарету. Указала ему на пачку «Житан», но он отказался.

Наконец он спросил, разработала ли я какие-то планы на вечер. Он часто так мудрено выражается, и звучит это довольно обидно. Не думаю, что он способен представить себе, что я могу быть чем-то занята по вечерам – только спать, чтобы назавтра быть готовой к борьбе на трудовом посту. А я, дура безмозглая, даже не знала, что ему ответить – да или нет, – и спросила, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично:

– Так сколько страниц нужно напечатать?

– Пятьдесят.

Я выпустила изо рта красивое облачко дыма, выражающее недовольство, и при этом подумала: ну вот, ты все испортила, выпускаешь дым, как в кино, теперь он поймет, что ты выпендриваешься.

– И вы хотите, чтобы я сделала это сегодня вечером? Нет, мне не потянуть! Мой предел – шесть страниц в час. И то, если строчу как пулемет. Попросите мадам Блондо, она наверняка справится.

Он сказал, что рейс у него только в полдень. В любом случае, даже речи нет, чтобы доверить эту работу мадам Блондо, печатает-то она быстро, но не сможет разобрать текст, где куча исправлений, отсылок, незаконченных фраз. А я все понимаю.

Он еще добавил, и думаю, это и решило дело, что не хочет – и всегда возражал, – чтобы сотрудники работали в агентстве после окончания рабочего дня, особенно если им приходится барабанить на машинке. Выше этажом живут люди, а наш договор о съеме помещения и так смогли заключить только благодаря каким-то непонятным административным ухищрениям. Он сказал, что я буду печатать у него дома, там смогу и поспать, чтобы не терять времени, если не успею закончить вечером. Тогда доделаю утром до его отъезда.

Я ни разу не была у него дома. Это и возможность повидаться с Анитой перевесили все доводы, отказаться я уже не могла. За одну или две секунды, пока он не выдержал и сам не сказал – ну хорошо, договорились, – я, идиотка, чего только не успела себе навоображать… Ужин втроем, представьте себе, в просторной столовой, приглушенный свет ламп. Негромкий смех, сопровождающий воспоминания. Послушайте, не отказывайтесь, возьмите еще крабов. Анита за руку ведет меня, уже никакую, разомлевшую от выпитого вина, в мою спальню. За распахнутым окном ночь, ветерок раздувает занавески.

И тут же получила порцию холодного душа. Он посмотрел на часы, сказал, что меня никто не будет тревожить, прислуга поехала в отпуск домой, в Испанию, а у них с Анитой светская повинность, фестиваль рекламных фильмов во дворце Шайо[13]. Правда, он добавил:

– Анита будет счастлива увидеть вас. Она ведь вам немного покровительствовала в свое время?

Но сказано это было, когда он уже направлялся к двери, не глядя, будто меня не существует – словно я не человек, а электрическая пишущая машинка марки «Президент».

Прежде чем уйти, он обернулся, сделал неопределенный жест в сторону моего стола и спросил, не осталось ли у меня какого-то важного дела. Я собиралась править верстку брошюры по индустриальной тематике, но она могла подождать, поскольку в голову мне пришла здравая мысль, что случается нечасто, и я не упустила свой шанс и произнесла:

– Осталось получить деньги.

Я имела в виду тринадцатую зарплату, нам ее выдают в два приема – половину в декабре, половину в июле. Те, кто сейчас в отпуске, получили свои премиальные вместе с деньгами за июнь, остальные получают накануне 14 июля. Обычно, как и жалованье в конце месяца, конверты разносит по кабинетам главный бухгалтер и вручает каждому лично. До меня он добирается, когда остается меньше получаса до конца рабочего дня. Сначала он идет в редакцию, где вызывает настоящую бурю восторга, но я пока не слышала, чтобы редакторши с воплями радости кидались на беднягу.

Шеф застыл, держась за ручку двери. Он заявил, что уже едет домой и думал забрать меня с собой. Он сам вручит мне мой конверт, что, кстати, даст ему возможность добавить туда еще некоторую сумму, скажем триста франков, если меня устроит.

В его взгляде читалось облегчение, ну и я, само собой, была довольна, правда, у него оно тут же исчезло – просто-напросто я помогла ему найти выход из затруднительного положения.

– Собирайтесь, Дани. Жду вас внизу через пять минут. Машина у входа.

Он вышел, закрыв за собою дверь. Но почти тотчас снова открыл ее. Я в этот момент ставила на место игрушку, которую он передвинул, нарушив их ровный ряд на моем столе. Слоник на шарнирах, ярко-розовый, как леденец. Он заметил, как старательно я возвращаю его в строй, и сказал: «Прошу прощения». Он рассчитывает, что я не буду обсуждать с коллегами свою «надомную» работу. Я поняла, что поскольку он чувствует себя немного виноватым, то не хочет, чтобы в агентстве узнали о его оплошности. Он собирался сказать что-то другое, наверное, объяснить мне, что сознает свою вину, но в результате посмотрел на розового слоника и ушел уже окончательно.

Минуту я сидела, задаваясь вопросом: а что случится, если я не успею напечатать эти пятьдесят страниц до его отъезда? Да нет, мне хватит времени, пусть придется поработать ночью, меня беспокоило другое. Мои глаза могут не выдержать такого напряжения. Они становятся красными, слезятся, мелькают какие-то точки, иногда мне так больно, что я почти ничего не вижу.

Еще я думала об Аните, о каких-то глупостях: если бы я утром знала, что увижу ее, я бы надела свой белый костюм, нужно обязательно заехать домой переодеться. Раньше, когда мы вместе работали, я донашивала юбки, сшитые еще в приюте. Она мне говорила: «Как ты меня бесишь, напоминая о своем несчастном детстве, когда ходишь в этом самопале». Мне хотелось надеть самое лучшее, чтобы она увидела, как я изменилась. Вдруг я вспомнила, что шеф дал мне на сборы пять минут. Для него это триста секунд. Его пунктуальность удручает, хоть сверяй по нему часы.

Я нацарапала на листке блокнота: «Уезжаю на уикенд. До среды».

Потом тут же разорвала листок на мелкие кусочки и аккуратно написала на новом: «Должна улетать на уикенд. До среды. Дани».

Теперь мне быхотелось добавить какие-то подробности. Самолет – этого мало. Я могла бы написать: самолет на Монте-Карло. Но взглянула на циферблат: большая стрелка уже почти подошла к пяти, да и в любом случае я оставалась единственной среди сотрудников агентства, кто никогда не летал на самолете, поэтому большого впечатления это ни на кого не произведет.

Я прикрепила листок скрепкой к абажуру настольной лампы. Любой, кто войдет, сразу его увидит. Мне кажется, я была счастлива. Это трудно объяснить. Другими словами, я вдруг испытала то же нетерпение, которое весь день исходило от остальных.

Надевая летнее пальто, я подумала, что у Аниты и Мишеля Каравеля есть маленькая дочка. Я взяла розового слоника и положила его в карман.

Помню, что солнце по-прежнему било в окно, освещая разложенные на моем столе бумаги.

В машине – черной DS[14] с кожаными сиденьями – он сам предложил сначала заехать ко мне, захватить ночную рубашку и зубную щетку.

Пробок еще не было, а вел он быстро. Я сказала, что у него усталый вид. Он ответил, что сейчас у всех такой вид. Тогда я заметила, что машины DS очень комфортабельные, но эта тема его не заинтересовала, и мы снова замолчали.

Мы переехали Сену по мосту Альма. На улице Гренель он нашел место рядом с фотомагазином, почти напротив моего дома. Он последовал за мной, когда я вышла из машины. Даже не спросил, можно ли ему подняться. Просто вошел в здание.

Я не стесняюсь своей квартиры, по крайней мере, мне так кажется, кроме того, я была уверена, что не оставила сушиться белье на батарее. И все-таки меня ужасно разозлило, что он идет следом за мной. Он займет все свободное пространство, мне придется переодеваться в ванной, а если наткнешься там на стенку, то тут же пересчитаешь остальные три. Еще к тому же у меня пятый этаж без лифта.

Я сказала, что он вовсе не обязан сопровождать меня, мне нужно подняться всего на несколько минут. Но он ответил: ничего страшного. Не знаю, что он там себе вообразил. Может, что я собираюсь прихватить с собой чемодан?

Очень повезло – на лестничной площадке никого не было. У меня есть соседка, ее муж организовал себе отдых в больнице Бусико, попав туда прямо с улицы Франциска Первого, проехав по встречной полосе. Если не поинтересуешься, как он себя чувствует, она просто лопается от злости, а если спросишь, будет тараторить до скончания века. Я вошла в квартиру первой и тут же закрыла за Каравелем дверь. Он огляделся, но ничего не сказал. В этом крохотном помещении он явно чувствовал себя неуютно. Он показался мне гораздо моложе и, как бы это выразиться, гораздо живее и всамделишнее, чем на работе.

Я достала из шкафа белый костюм и заперлась в ванной. Я слышала, как он расхаживает по комнате совсем рядом. Пока я раздевалась, я крикнула ему через дверь, что в шкафчике под окном есть выпивка. Я успеваю принять душ? Он не ответил. Я не стала мыться, только быстро обтерлась махровой рукавицей.

Когда я вышла, одевшись, причесавшись, наведя марафет, но босиком, он сидел на диване и говорил с Анитой. Сказал, что мы скоро приедем. Одновременно разглядывал мой костюм. Я надела белые туфли, присев на ручку кресла, не спуская с него глаз. В его глазах я прочла только скуку.

Он разговаривал с Анитой – говорил: «Да, Анита. Нет, Анита». Наверное, чтобы я знала, что это она. Уже не помню, что именно он ей рассказывал, что я не изменилась, нет, что, скорее, высокая, да, скорее, худая, да, что я хорошенькая, да, и блондинка, очень светлая, загорелая, да – что-то вроде этого, это звучало бы очень мило, не произноси он эти слова каким-то неестественным голосом. Он еще раздается у меня в ушах: деланый, монотонный голос судебного исполнителя. Он отвечал Аните, потворствовал ее капризу. Она хотела, чтобы он описал меня, он подчинился. Ведь она-то – человек, а я, Дани Лонго, могла с таким же успехом быть стиральной машиной из рекламы универмага BHV.

Он добавил еще одну деталь. Не стал прибегать к образным выражениям, чтобы сообщить жене, не обидев меня, что моя близорукость прогрессирует. Это было точное описание того, что он видел, грубая констатация фактов. Он сказал, что очки скрывают цвет моих глаз. Я засмеялась. Я даже приподняла очки, чтобы показать, какого цвета у меня глаза. Они вовсе не такие голубые и переменчивые, словно море, как бывали у Аниты, когда она разрешала мне нести оба наши подноса в кафе самообслуживания на улице Ла-Боэси, у меня глаза темные, неподвижные и маловыразительные, как наводящие тоску равнины севера, к тому же без очков я ничего не вижу.

Не знаю, может быть, из-за этого, из-за описания моих глаз, но я как-то сразу поняла, что навсегда останусь лишь поводом для оживления чуть занудного телефонного разговора между супругами из высшего общества, и, хотя я смеялась, мне было грустно, мне уже все осточертело, и я мечтала, чтобы этот вечер поскорее закончился, чтобы оба они уже отвалили на свой проклятый фестиваль рекламных фильмов, чтобы их вообще никогда не существовало, чтобы не существовало Аниты, короче, чтобы оба они провалились в тартарары.

Мы вышли. Я несла в сумке, как было велено, ночную рубашку и зубную щетку. Ехали по набережным Сены до моста Д‘Отей. Потом он по дороге что-то вспомнил, поставил машину на двойной линии на торговой улице.

Дал мне купюру пятьдесят франков, сказал, что ни он, ни Анита никогда не ужинают и что в доме вряд ли для меня найдется что-то съестное. Обладай я хоть самым примитивным чувством юмора, я бы расхохоталась, вспомнив свои бредовые мечты об ужине втроем при приглушенном свете ламп, о ветерке, раздувающем занавески. Вместо этого я зарделась. Я сказала ему, что тоже не ем на ночь, но он мне не поверил: пойдите, прошу вас.

Пока он ждал за рулем, я купила две бриоши в булочной и плитку шоколада. Он также попросил меня – заодно – зайти в аптеку и забрать для него лекарство. Пока ставили штампы на рецепт, я прочла на коробке содержимое флакона – сердечные капли. Он голодает, но, чтобы не падать в обморок, накачивает себя дигиталисом[15]. Потрясающе.

В машине, пряча в бумажник сдачу, он спросил, не глядя на меня, где я купила свой костюм. Есть мужья, которые не могут вынести, когда кто-то, кроме их жен, элегантно одет. Я ответила, что получила его бесплатно в агентстве после фотосессии для одного из клиентов с улицы Фобур-Сент-Оноре[16]. Он покачал головой, словно говоря: «Я так и думал», – но, обращаясь ко мне и стараясь быть любезным, произнес что-то наподобие: «Для готового платья он выглядит весьма эффектно».

Я никогда не бывала на их вилле Монморенси в Отейе. Наверное, под настроение все вокруг показалось мне каким-то тусклым, а квартал, расположенный в самом центре Парижа, с его ровными, нарядно украшенными улицами напомнил провинциальную деревню, населенную пенсионерами. Семейство Каравель проживало на авеню Трамбль[17].

Рядом также была авеню Тийель[18] и, полагаю, авеню Маронье[19]. Дом оказался именно таким, как я его себе представляла: красивый, большой, окруженный цветочными клумбами. Было самое начало восьмого. В листве прыгали солнечные зайчики.

Я помню, как мы приехали, звук наших шагов в предвечерней тишине. В холле с красным плиточным полом и огромным гобеленом с изображением единорогов горели все лампы, хотя было еще светло. Наверх вела каменная лестница, а на нижней ступеньке стояла маленькая белокурая девочка в голубом бархатном платье, отороченном кружевом, и лаковых туфельках – один носочек сполз вниз, она прижимала к груди лысую куклу и смотрела на меня, не мигая, каким-то отсутствующим взглядом.

Я подошла к ней, ругая себя за то, что не научилась принимать все, как есть, не создавая проблем. Нагнулась, чтобы поцеловать ее и поправить носочек. Она стояла молча, не реагируя. У нее были большие голубые глаза, как у Аниты. Я спросила, как ее зовут: «Мишель Каравель». Она произносила «Калавель». Я спросила, сколько ей лет: «Тли года». Я вспомнила о розовом слонике, которого собиралась ей подарить, но он остался в кармане пальто, а пальто осталось дома.

В эту минуту ее отец позвал меня в просторную комнату, из которой я практически больше не выходила. Там стояли диван и кресла из черной кожи, темная мебель, вдоль стен – стеллажи с книгами.

Большая лампа с карусельной лошадкой вместо подставки.

Я поменяла очки и попробовала отведенный мне «пулемет». Это была полупортативная машинка марки «Ремингтон» двадцатилетней давности и, в довершение всего, с английской клавиатурой. Но все-таки на ней можно было отпечатать шесть читаемых копий, Каравель сказал, что хватит четырех. Он открыл папку «Милкаби» – листочки, испещренные микроскопическим почерком (никак не могу понять, как такой амбал умудряется писать так мелко), и объяснил, с какими трудностями я могу столкнуться. Он еще должен был до фестиваля во дворце Шайо, непонятно зачем, заехать в типографию. Он уехал, сообщив, что Анита вот-вот вернется, и пожелал ни пуха ни пера.

Я уселась за работу.

Анита спустилась через полчаса – светлые волосы стянуты на затылке, в руке сигарета. Она сказала: действительно, мы не виделись уже целую вечность, как у тебя дела, у меня дикая мигрень, – все это произнесено на одном дыхании, при этом она успела оглядеть меня с головы до ног. В ней, как и раньше, чувствовалось какое-то внутреннее напряжение.

Она открыла дверь в глубине комнаты и показала мою спальню. Объяснила, что муж иногда там ночует, если работает допоздна. Там стояла огромная кровать, покрытая белой шкурой, а на стене висела увеличенная фотография голой Аниты, сидящей поперек кресла, – прекрасная фотография, видна даже пористость кожи. Я по-идиотски засмеялась.

Она повернула фотографию, приклеенную на деревянную раму, лицом к стене. Сказала, что Каравель оборудовал на чердаке любительскую фотолабораторию, но, кроме нее, ему больше никто не позирует. При этом она открыла другую дверь рядом с кроватью и показала мне ванную, отделанную черным кафелем. На секунду наши взгляды встретились, и я поняла, что все это ей смертельно скучно.

Я снова села за работу. Пока я печатала, она разложила на низком столике приборы, принесла два куска ростбифа, фрукты и початую бутылку вина. Она еще не была одета для приема. Спросила, не нужно ли мне еще что-нибудь, но, не дожидаясь ответа, пожелала ни пуха ни пера, пока-пока и исчезла.

Через какое-то время она возникла на пороге в черном атласном пальто, заколотом у ворота крупной брошкой, держа за руку дочку. Она должна отвезти ее своей матери, та живет рядом, на бульваре Сюше (я там бывала раза два или три), а потом поедет во дворец Шайо, муж будет ждать ее там. Она сказала, что они вернутся не поздно, потому что улетают в Швейцарию, но если я устану, то совсем не обязана их дожидаться. Я чувствовала, что, прежде чем уйти, ей хочется сказать мне что-то дружеское, но не получалось. Я поднялась, чтобы лучше видеть малышку и сказать ей: «Мишель, дорогая, доброй ночи». Уходя, она оборачивалась, не сводя с меня глаз и по-прежнему прижимая к груди свою лысую куклу.

И тут я начала строчить как пулемет. Два-три раза закуривала, но, поскольку не люблю курить, когда печатаю, в перерывах ходила по комнате, рассматривала корешки книг. На стене я обнаружила нечто явно выпендрежное, но интригующее – матовое стекло 30 х 40 сантиметров в золотой рамке, а вделанное сзади устройство проецировало на него цветные диапозитивы. Видимо, Каравель приспособил здесь один из таких приборов, которыми пользуются для показа рекламы в витринах. Фотографии менялись каждую минуту. Я увидела несколько рыбачьих деревушек, залитых солнцем, разноцветные лодки, из-за отражений в воде казалось, что их больше, чем на самом деле. Я не знаю, как называется этот прибор. Единственное, что я, дура безмозглая, могу утверждать, – эти фотографии сделаны на немецкой пленке «Агфаколор». Я уже так давно вкалываю в этом дурдоме, что не могу ошибиться в оттенках красного.

Когда я почувствовала, что устали глаза, я пошла в ванную, отделанную черным кафелем, промыть их холодной водой. Снаружи не доносилось ни звука, казалось, Париж находится где-то далеко, и мне было очень не по себе в пустом темном доме.

К половине первого я успела напечатать тридцать страниц. Я без конца делала опечатки, словно мозг у меня расплавился и превратился в сухое молоко. Я пересчитала оставшиеся страницы – полтора десятка. Тогда закрыла футляр машинки.

Я проголодалась. Съела бриошь, которую купила по дороге, кусок ростбифа, яблоко и выпила немного вина. Мне не хотелось оставлять за собой беспорядок, и я отправилась на поиски кухни – просторной, выдержанной в стиле деревенского дома с каменной раковиной и двумя стопками грязной посуды, покрытой плесенью. О, как я хорошо знала Аниту! С тех пор, как ее прислуга уехала в отпуск, она наверняка даже пальцем не пошевелила, чтобы нажать на кнопку тостера.

Я сняла жакет, вымыла свою тарелку, стакан и приборы. Погасила везде свет и отправилась спать. Было жарко, но я, сама не знаю почему, побоялась открыть окно. Никак не могла заснуть. Я думала об Аните, той, прежней, когда она была моей начальницей. Раздеваясь, я не удержалась и перевернула фотографию, где она сидит голая на кресле. Злилась на себя, что так по-дурацки отреагировала. Я вовсе не считаю, что так уж глупо хохотать, когда видишь, что мужик вывесил у себя дома фотографию голого зада собственной жены, – просто у меня дурацкий смех.

Когда я работала с Анитой, она много раз ночевала у меня. Она жила тогда с матерью и попросила, как умеет просить только она одна, перемежая приступы нежности с угрозами, и при этом невероятно настырно, чтобы я пустила ее к себе – встретиться с одним парнем. Парни у нее менялись, но место свиданий оставалось неизменным, а уступив раз, я уже не могла набраться смелости отказать ей. Пока они развлекались, я шла в кино. Когда возвращалась, заставала ее раздетой с пылающими щеками, она курила и либо читала, либо слушала радио, перевесив ноги через подлокотник кресла, примерно, как на этой фотографии. Ей даже в голову не приходило убрать постель. Мое самое четкое воспоминание – волочащиеся по полу смятые простыни, на которых я должна была провести рядом с ней остаток ночи. Если я выказывала недовольство, она называла меня «мерзкой убогой целкой» и велела возвращаться в монастырь и подыхать там от зависти. Или же принимала на редкость смиренный вид и обещала, что в следующий раз займется сексом на моем кухонном столе. Назавтра в бюро она превращалась в Аниту-пошли-все-на-фиг, одетую как девушки из приличных кварталов, с ясными глазами, точными жестами и сердцем, застегнутым на все пуговицы.

Наконец я заснула или задремала. Чуть позже услышала, как они вернулись. Шеф жаловался, что перепил и должен был общаться со скопищем придурков. Потом подошел к двери и спросил шепотом: «Дани, вы спите? Все нормально?» Я ответила, что все в порядке и осталось всего пятнадцать страниц. Подражая ему, я ответила ему еле слышным голосом, словно боялась кого-то разбудить в этих чертовых хоромах.

После этого я снова заснула. Мне показалось, что в ту же минуту в дверь поскреблись, и уже наступило утро – сегодняшнее утро – в окно светило солнце, шеф сказал: «Я сварил кофе, он на столе».

Я застелила кровать, приняла ванну, оделась, выпила остывший кофе – чашка стояла возле машинки – и села за работу.

Шеф заходил два или три раза посмотреть, сколько я успела. Затем показалась Анита в белой комбинации, она что-то искала, но так и не нашла, одной рукой она держалась за голову, ее по-прежнему донимала мигрень, а другой стряхивала пепел с первой утренней сигареты. Ей нужно было ехать за дочкой на бульвар Сюше. Она тут же сообщила мне, что они хотят воспользоваться деловой встречей с «Милкаби» и провести уикенд все втроем в Швейцарии. Она нервничала из-за поездки, это было совсем на нее не похоже. Раньше она действовала по принципу-все клиенты, как и любовники, будут больше тебя ценить, если заставить их ждать, и нелепо суетиться, стараясь успеть на самолет, когда можно улететь следующим.

Впрочем, нервничали все – она, я и Каравель. Я допечатывала последние страницы, как машинистки, которых сама не перевариваю, даже не пытаясь вникнуть в суть текста. Наверняка я сделала кучу ошибок, нажимала почти на все клавиши левой рукой (я левша и, когда тороплюсь и хочу печатать быстрее, просто забываю, что у меня есть правая рука), потеряла массу времени, внушая себе: думай, что делаешь, правой, кретинка, работай правой, как боксер, пропустивший смертельный удар. Удар, который нанесли мне, и пусть это звучит глупо, – кстати, не забыть сказать об этом, если меня будут допрашивать, – это их семейный уикенд в Швейцарии. Я однажды ездила в Цюрих, остались ужасные воспоминания. Я никогда не бывала в Женеве, но уверена, что, во всяком случае, для таких, как Каравели и им подобные, там должны быть отели-гнездышки с огромными террасами, где под лунным небом грустно поют скрипки, там ослепительно яркие дни и вечера, озаренные тысячью огней, там проводят время, как мне и не снилось, и не только потому, что за все это нужно платить тысячи франков или долларов. Я ненавижу себя за то, что я такая, – это правда, чистая правда, – но я такая, какая есть, и не знаю почему.

Я закончила печатать около одиннадцати. Разбирала листы – раскладывала по порядку на четыре стопки, когда Каравель явился, чтобы дать мне свободу. На нем был темно-синий летний костюм и безвкусный галстук в белый горошек, он подавлял меня своими габаритами и энергией. Он успел забежать в агентство – забрать макеты. Принес мой конверт с премиальными, не забыв вложить туда обещанные триста франков. Я пересчитала: больше тысячи, почти полная месячная зарплата, и произнесла (я, как всегда, в своем репертуаре): большое спасибо, здорово, даже чересчур.

Он складывал напечатанные листы в дорожную сумку из черной кожи. Спросил, тяжело дыша, есть ли у меня водительские права. Странный вопрос. Анита знает, что есть, наверное, ведь говорила ему. Когда она купила свою первую машину, подержанную «симку»[20]-кабриолет, то так боялась сесть за руль, что мне пришлось выводить машину с площадки автосалона. А потом я по четыре-пять раз на дню перегоняла ее с места на место на парковке, когда заканчивалось бесплатное время.

Но на самом деле за всю свою жизнь я водила лишь одну-единственную машину – пикап, известный как «две лошадки»[21], собственность приюта. Курсы вождения мне оплатила Глав-Матушка («это полезно, и сможешь выбрать мужа, который и на четырех колесах рулит, и на ногах твердо стоит, а не какого-то там недотепу»), и я единственная возила ее по делам. Это был мой последний школьный год. В приюте было два одинаковых пикапа, мне выделили тот, что постарше. «Можешь его не жалеть, – говорила Глав-Матушка, – наберешься опыта, а потом возьмем тот, что получше, у сестры Марии Матери Милосердия». Но при скорости тридцать километров в час она обеими руками вцеплялась в сиденье, а при сорока кричала так, будто ее режут. Однажды она с перепугу дернула ручной тормоз, и мы обе чуть не вылетели через лобовое стекло.

Склонившись над своей сумкой, Каравель пробормотал скороговоркой, что вызвать такси в субботу утром – целое дело, а кроме того, чтобы меня не беспокоили во время работы, он вчера попросил телефонную станцию перевести их номер на услугу «абонент недоступен», и ему не хочется затевать всю эту волокиту по второму разу, кроме того, нужно еще забрать дочку у тещи, и вообще, я окажу ему громадную услугу, если соглашусь поехать с ними в аэропорт Орли. Я ничего не поняла. Он распрямился и с раздражением объяснил мне: тогда я смогу привести назад его машину.

Он с ума сошел.

Я сказала ему, что в Орли есть парковки, но он только пожал плечами и ответил: спасибо, он в курсе.

– Ну, поехали, Дани.

Я ответила, что это невозможно.

– Почему?

Теперь он смотрел на меня в упор, слегка подавшись вперед; казалось, он излучает силу и нетерпение. Когда собеседник вплотную приближается ко мне, я тут же теряю нить разговора. Через несколько секунд я ему ответила:

– Не знаю! Потому что!

Невозможно вести себя глупее. Он снова пожал плечами, сказал, что не нужно ломать комедию, и вынес сумку в вестибюль. Для него вопрос был решен.

Я не могла ехать с ними в Орли. Я не могла привести назад его машину. Я должна была ему сказать, что в жизни не водила ничего, кроме развалюхи-пикапа, и что, когда мы на нем ездили, Глав-Матушка чувствовала себя спокойно, только когда в обозримом пространстве возникало очертание церкви, поскольку это давало шанс на соборование вне очереди. Я вышла следом за ним в вестибюль. Анита спускалась по лестнице. Я ничего не сказала.

У них было три чемодана. Я вынесла один в сад. Поискала глазами его DS, но то, что я увидела, повергло меня в оцепенение. Они собирались ехать не на DS, а на длинной, широкой, открытой американской машине, которую выводила из гаража Анита. Не машина, а танк.

Я вернулась в вестибюль, потом в комнату, где работала. Я даже не понимала, зачем я туда пошла. Ах да, за сумкой. Взяла ее. Поставила на стол. Нет, я не могу вести эту машину.

Каравель в спешке закрывал двери. Когда он увидел, что я стою столбом, то наконец сообразил, что со мной что-то не так, и подошел ко мне. Он дотронулся до моей руки и сказал:

– Это машина Аниты. В ней только газ и тормоз, и все. Ею очень просто управлять.

Еще он сказал:

– Не нужно так себя вести.

Я повернулась к нему, увидела, что у него голубые глаза, светло-голубые и очень усталые. Голубые. Я никогда раньше не замечала. И одновременно вдруг осознала, что он видит меня. Да, видит эдакую дуреху, но она ему симпатична. Или, по крайней мере, мне так кажется. Я не поняла, что он имел в виду, когда сказал: «Не нужно так себя вести». До сих пор не понимаю. Он, как и раньше, стоял совсем близко – очень высокий, очень сильный, я чувствовала, что теряю решимость. После долгого или, во всяком случае, показавшегося мне невыносимо долгим молчания он добавил, что, если я не хочу с ними ехать, он как-нибудь выкрутится, оставит машину на парковке. Это не так уж важно.

Я сдалась. Сказала, что поеду.

Я сидела сзади с малышкой. Она была в красном пальтишке с бархатным воротничком, держалась очень прямо, вложив свою теплую ручку в мою, и не проронила ни слова. Анита с мужем тоже молчали. Без двадцати двенадцать мы выехали с бульварного кольца возле Орлеанских ворот[22] на южную автомагистраль. Машину вел Каравель.

Я спросила, где мне поставить машину: в саду. Приходилось кричать – он ехал на большой скорости, и порывы ветра уносили наши слова. Он сказал, что документы на машину в бардачке, а ключ от ворот на том же брелоке, что и ключи от машины. Он дотронулся указательным пальцем до связки, висевшей на ключе зажигания. Я спросила, где мне оставить ключи. Он подумал и сказал, что я могу оставить их у себя, а отдам ему в среду днем в агентстве, когда он вернется из Швейцарии.

Анита обернулась, она злилась – смотрела на меня взглядом, хорошо знакомым еще по тем временам, когда я у нее работала, – и сказала: «Ты не можешь хоть на секунду закрыть рот, неужели это так сложно? Ты знаешь, на какой скорости мы едем?»

Малышка, видя, что мать мною недовольна, выдернула ручку.

Без десяти двенадцать – самолет вылетал в двенадцать ноль пять – Каравель затормозил перед зданием аэропорта. Анита в бежевом пальто на зеленой шелковой подкладке взяла дочку на руки, чтобы вынуть ее из машины, и, прижимая ее к груди, наклонилась поцеловать меня. Шеф торопил носильщика. Он протянул мне руку, которую мне отчаянно хотелось задержать подольше, поскольку внезапно мне в голову пришла куча вопросов, которые я бы хотела задать ему. А если пойдет дождь? Ведь до среды может пойти дождь. Нельзя же оставить машину открытой, а как поднять складной верх? Он был сбит с толку, посмотрел на безоблачное небо, потом на меня, потом на приборную панель.

– Я не в курсе. Это машина Аниты.

Он подозвал Аниту, которая ждала у входа в здание. Когда она поняла, что мне нужно, то просто взбесилась от злости. Она мне сообщила, кто я такая, – всего одним словом. И в то же время показала, растопырив пальцы, затянутые в летние перчатки, на кнопку, расположенную очень низко под рулем, но проделала это с такой злостью, что я даже не успела ее разглядеть. Она прижимала одной рукой свою девочку, которая уже, вероятно, была довольно увесистой, а ее туфельки пачкали пальто Аниты. Каравель потащил их к входу. Перед тем как скрыться за дверью, он обернулся и изобразил рукой что-то наподобие прощального жеста.

А я осталась одна на заднем сиденье машины-монстра. Мне казалось, что у меня в голове воцарилась гулкая тишина.

Конечно же, мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что мотор по-прежнему работает, а прохожие смотрят на меня. Потом подошел полицейский и сказал, что здесь нельзя стоять. Чтобы собраться с духом и дать ему отойти, я сняла косынку, которой повязала голову, когда мы выходили из дома Каравеля, и аккуратно ее сложила. Бирюзовая шелковая косынка, я купила ее в Маисе в самый первый год, когда там работала, в тот день, когда получила телеграмму, что умерла наша Глав-Матушка. Я почти всегда ношу эту косынку с собой в сумке.

В пустоте, наполнявшей мою голову, раздался голос Глав-Матушки: «Не переживай, отведи машину на стоянку, это не больше полусотни метров, а там спокойно все обдумаешь».

Я вышла из машины, она была белого цвета и сверкала на солнце, и поскольку я не хотела или не могла сразу же сесть за руль, то, чтобы потянуть время, решила взглянуть на значок на капоте, чтобы узнать ее марку. «Тандербёрд»[23], огромная белая птица под летним небом, Птица-громовержец.

Я села за руль. Мне показалось, что дверца закрылась сама по себе. Кожаные сиденья золотистопесочного цвета блестели, все было песочного цвета и отливало хромом. Рукоятки и кнопки торчали по всей длине приборной панели и даже между сиденьями. Я старалась не смотреть на них. Как и сказал Каравель, я не обнаружила на полу педали сцепления. Я нагнулась, чтобы рассмотреть селектор скоростей. Кроме нейтральной передачи и заднего хода, было еще два положения: начать движение и продолжить его. Лоб у меня покрылся испариной, в горле пересохло, но помимо тревоги я ощущала еще что-то другое, не знаю, как это назвать. Мне казалось, что я никогда не забуду этого момента, и мне будет жалко, что он больше не повторится. Я сняла правую туфлю, иначе каблук будет мешать нажимать на педали. Я сказала Глав-Матушке, что поехала, и медленно тронулась с места.

Сначала машина сделала резкий рывок вперед, потому что я слишком сильно нажала на газ, но тут же утихомирилась и плавно, торжественно повлекла меня за собой. Потом начался цирк. Улицы вокруг здания аэропорта уводили меня по всем направлениям, но неизменно туда, куда был закрыт въезд; раза четыре или пять я проехала по тому же маршруту, четыре или пять раз оказалась перед одним и тем же регулировщиком, который запрещал мне двигаться дальше, а один ехавший сзади водитель обозвал меня крохоборкой за то, что я не включаю индикаторы поворота, но, прежде чем найти их, эти индикаторы, – что в принципе оказалось нетрудно, – я врубила дворники, вентилятор горячего воздуха, радио Монте-Карло и опустила стекло правой двери. Я была на грани нервного срыва, когда наконец мне удалось заехать на парковку, куда я безуспешно стремилась попасть во время каждой очередной попытки, и если я еще смогла удержаться на ногах, выйдя из кабриолета, то только потому, что боялась испортить свой имидж.

Но в то же время я все-таки гордилась собой: пусть меня колотила нервная дрожь, но я знала, что преодолела страх, и чувствовала, что теперь смогу ехать на этой машине без остановки. Теперь я различала гул самолетов на взлетной полосе. Я бросила две монетки по двадцать сантимов в парковочный автомат, вытащила ключи из замка зажигания, взяла сумку, косынку и отправилась пройтись пешком, чтобы немного воспрянуть духом. Когда я пересекала улицу, идущую вдоль здания аэропорта, в лучах солнца в небо взлетала «Каравелла»[24] компании «Свиссэйр». Наверное, унося ввысь Аниту.

В зале аэропорта я купила в автомате «карту сопровождающего». Было многолюдно и очень шумно, казалось, что я даже не имею отношения к самой себе. Я поднялась на эскалаторе на обзорную площадку. Смотрела, как катится по взлетной полосе бело-синий «боинг» «Эйр-Франс», а люди в ярко-желтых жилетах суетятся на поле. Смотрела на пассажиров, которые послушно продвигались, выстроившись в цепочку, к огромной машине, а один из пилотов ходил взад-вперед, подталкивая камешек носком ботинка.

Я спустилась этажом ниже. Подошла к стеклянным дверям и поискала глазами того пилота-футболиста, но не нашла – наверное, он уже сел в самолет. Поболталась какое-то время у витрин с диковинными вещами, но самым необычным мне показалось там мелькнувшее отражение девушки в белом костюме с золотистыми волосами, не похожей на меня. Я купила газету «Франс-Суар», зашла в бар и решила прочесть заголовки, напечатанные крупным шрифтом: десять раз прочла, что кто-то что-то совершил, но так и не узнала, кто именно и что конкретно. Я выпила аперитив «Дюбонне»[25] с водкой, выкурила сигарету. Я видела, как люди встают из-за стола, забирают оставленную там сдачу и улетают на другой конец света. Я уже не помню, как себя чувствовала – счастливой или несчастной. Я выпила второй бокал, потом третий и сказала себе: «Ты что, дура набитая, собралась участвовать в автомобильных гонках со столкновениями? Чего ты хочешь, на самом деле?» И мне кажется, уже в тот момент я знала, чего хотела.

Правда, понимала еще не совсем отчетливо, это было нечто вроде непреодолимого желания, неясного смятения, похожего на беспокойство. Я слушала, как женский голос нежного тембра, звучащий почти доверительно, безостановочно повторял в громкоговорителях, к какому выходу нужно идти, чтобы попасть в Португалию или Аргентину. Я дала себе слово, что когда-нибудь приду сюда, сяду именно за этот стол и что… а вот что дальше, не знаю, правда не знаю. Заплатила. Сказала себе, что выпила за здоровье моей прекрасной Птицы-громовержца. Все. Встала, собрала мелочь со стола и отправилась к морю.

Нет, я не призналась себе в этом сразу. Я – настоящий специалист по заключению сделок с самой собой. Садясь в машину, я подумала, что абсолютно не важно, если я поезжу на ней еще часок-другой, пусть даже Каравель узнает об этом, я имею полное право остановиться где-то по пути и пообедать. Я покатаюсь по Парижу, съем бифштекс с жареной картошкой, выпью кофе, поеду в Булонский лес и, скажем, часам к четырем вернусь и поставлю машину в саду. Идет? Идет!

Я не спеша изучила все приборы на панели. Найдя кнопку, которая поднимала и опускала крышу машины, я с раздражением вспомнила о приступе ярости Аниты. На спидометре вытянутой формы с огромными металлическими цифрами была зафиксирована максимальная скорость-120 миль. Я подсчитала, что это соответствует примерно двумстам километрам в час, и сказала себе: неплохо, моя дорогая. Я исследовала содержимое бардачка. Там лежали только штрафы за неуплаченную парковку, счета за ремонт машины и дорожные карты. Обнаруженные мною технический паспорт и страховка в прозрачном пластиковом пакете были выданы на имя одного из акционерных обществ, принадлежащих Каравелю и зарегистрированных по его домашнему адресу на авеню Трамбль. Говорят, он владеет четырьмя одинаково фиктивными компаниями, чтобы перемещать туда деньги со счетов агентства, но я в этом не разбираюсь, а главный бухгалтер держит все в страшном секрете. Мне полегчало, когда я увидела, что в документах на машину имя Аниты не значится. Всегда легче воспользоваться тем, что никому не принадлежит или, по крайней мере, не принадлежит конкретному человеку.

Я вышла взглянуть, что лежит в багажнике: тряпки, мочалка-люфа, складной рекламный проспект машины «Тандербёрд». Я наугад взяла проспект. Когда я открыла дверь машины, руль сместился вправо, чтобы водителю удобнее было садиться, и блокируется в этом положении, едва включился мотор, – потрясающе. Я обратила внимание, что прохожие оборачиваются и смотрят на меня. Это были совсем не такие взгляды, которые я обычно ловлю на себе, даже есть учесть, что на мне сейчас узкая юбка и, возможно, она задралась выше положенного. Я сказала себе, что все это ненадолго, но в любом случае приятно, когда котируешься выше курса подержанных автомобилей из журнала «Аргюс». Верно? Верно.

Я с величественным видом подала назад, выехала с парковки, изящно развернулась перед зданием аэропорта и остановилась возле первого перекрестка. Один знак указывал направление на Париж. Но было еще и другое направление – на юг. Я стала повязывать голову косынкой, чтобы выиграть время на раздумья. Ехавший за мной водитель начал громко сигналить. Я показала рукой, чтобы он шел подальше, впрочем, этот жест можно было отнести к нам обоим, и повернула на юг. Обедать в Париже глупо, я могу это делать ежедневно. Я поеду в Милли-ла-Форе[26], во-первых, там красиво, и я увижу что-то новое, во-вторых, я могу рассчитывать не на дежурный бифштекс с жареной картошкой, а на что-то необыкновенное с клубникой, найду ресторан, где столы стоят в саду, – отлично, вопрос решен, правда, ты уже тяпнула три аперитива, подумай хорошенько, что делаешь, а не то придется возвращаться на эвакуаторе.

Первую машину на шоссе я обогнала на развилке, как раз в тот момент, когда нужно было поворачивать на Милли-ла-Форе, это объясняет, почему мне пришлось двигаться дальше. Но я бы продолжала в любом случае. Руль нежно касался моих рук, солнце нежно касалось лица, теплый ветерок нежно обдувал меня на поворотах, долгие повороты, отлогие спуски; моя огромная птица-мечта, бесшумная и послушная, парящая, стрелой летела мимо полей, моя соучастница и подруга: теперь заставить меня остановиться можно было только силой, если побороться со мной и взять верх. Я смотрела на машины, идущие в том же направлении, ребятишки прижимались носами к окнам, они уже с головой погрузились в мысли о каникулах, красные мячи распирали битком набитые багажники, они не закрывались, и приходилось стягивать их веревками; на прицепах везли лодки, сложенные мачты были устремлены к морю, а во взглядах на мгновение поравнявшейся со мной супружеской пары я прочла что-то заговорщическое. Во всяком случае, до выезда со скоростной дороги я убеждала себя и, наверное, пыталась убедить и остальных водителей, что буду двигаться в их рядах по тому же маршруту, а вечером мы можем столкнуться в том же придорожном отеле, где-то между Балансом и Авиньоном. Ну, дура дурой!

Когда я снизила скорость, чтобы съехать с шоссе, Глав-Матушка сказала мне: «Прошу тебя, послушай меня на этот раз, ты только навредишь себе, отвези машину назад». Я поклялась всеми святыми, что доеду только до первого попавшегося на пути ресторана – или, по крайней мере, до первого приличного – и, как только расплачусь за обед, сразу же вернусь в Париж. Глав-Матушка сказала, что пьяный всегда клясться горазд и что чем дальше, тем труднее мне будет прекратить свои идиотские закидоны. На указателе я увидела, что проехала 50 километров, и меня охватило легкое беспокойство. С того момента прошло всего несколько часов, наверное, пять или шесть, но я потеряла представление о времени, теперь все казалось мне таким же далеким, как ночные сны по утрам.

Я остановилась у придорожного ресторана возле Фонтенбло. Царство никеля и пластика, настежь распахнутые огромные стеклянные двери, в проем одной из них, напротив моего столика, как в раму, вместился неподвижный «Тандербёрд». Посетителей было немного, исключительно парочки. Когда я вошла, все взгляды устремились на меня, наверняка из-за машины, а может быть, и потому, что я держалась излишне самоуверенно. Внутри было очень светло, и я могла не снимать темные очки.

Я заказала каре ягненка с томатами по-провансальски, салат из одуванчиков и пол бутылки розового вина, четвертинок у них не было, но от розового я пьянела меньше, чем от красного, ладно, ладно, хорош привирать, дорогая. Я попросила газету, и мне принесли тот же самый номер «Франс-Суар», который я оставила в Орли. Я прочла немногим больше. Я только поискала на картинке семь ошибок, допущенных художником, и вспомнила Аниту – она всегда злилась на меня, когда не могла найти на рисунке все ошибки, – а еще вспомнила, что у меня на счете в Национальном торгово-промышленном банке лежит примерно две тысячи франков. Я достала чековую книжку, чтобы проверить. Две тысячи триста франков, но нужно вычесть взнос за телевизор плюс двести франков, которые я ежемесячно отсылаю в приют. Если добавить к этому наличность кошелька и полученного утром конверта, то в моем распоряжении больше трех тысяч. Этого, конечно, не хватит, чтобы круглый год обитать в отеле «Негреско»[27], но четыре дня и даже меньше – я посчитала на пальцах: суббота, воскресенье, понедельник и вторник – я могла позволить себе жить как богатая, потрясающе богатая девушка. Я не слишком проголодалась, поэтому едва притронулась к еде. Но пол бутылки розового вина прикончила – обычно я за всю неделю столько не выпиваю.

Выходившая пара задержалась у моего столика. Мужчина лет пятидесяти с залысинами, загорелый и невозмутимый, и молодая женщина в бежевом.

Мужчина спросил, довольна ли я своей машиной. Я подняла голову, поправила указательным пальцем дужку очков на переносице, там, где от них остается красный след, и ответила, что если у меня возникнут претензии, то непременно извещу его об этом. Улыбка тут же исчезла с его лица, и он извинился. Мне стало противно, что я изображаю из себя бог знает кого, и я окликнула его. Он опять заулыбался.

Не знаю, что уж такого особенного я сказала про машину, но они сели за мой столик. Я доедала клубнику с сахаром. Они уже выпили кофе, но взяли еще по чашке, чтобы был повод угостить меня. Они сказали, что наблюдали за мной во время обеда, и уверены, что точно меня знают или, по крайней мере, где-то видели. Молодая женщина спросила, не актриса ли я. Я ответила: нет, боже упаси, я работаю в рекламе, руковожу агентством. Тогда, возможно, они видели, как я давала или брала интервью по телевизору? Я ответила, что вполне вероятно. Она повернулась к мужчине, и тот сказал ей: «Вот видишь, я же говорил». Я еду на юг или уже возвращаюсь? Я сказала, что направляюсь к друзьям в Кап-д’Антиб, а на уикенд заверну в Ниццу утрясти одно дело. Они ответили, что мне везет, они-то уже едут обратно. До Монтелимара все было нормально, но там они простояли целых два часа из-за встречных машин, пробка тянется много километров. Посоветовали также объехать Лион, там настоящее столпотворение. Лучше всего – Шестая дорога, а там через какую-то богом забытую «Деми-Люн» можно попасть на Седьмую скоростную. Я ответила – конечно, я так обычно и езжу. Он оказался военным врачом в чине полковника. Я сказала, что мой отец тоже был врачом, правда, в немецкой армии, а мать проявила слабость во время оккупации, сами знаете, ей обрили голову, и все такое прочее. Они оценили мое прекрасное чувство юмора и ушли очарованные, нацарапав свой адрес на страничке, вырванной из ежедневника. Я сожгла ее в пепельнице, когда закурила сигарету.

Глав-Матушка сообщила мне, что я напилась, что все закончится плохо, и разумнее всего пойти закрыться в туалете, пока я не разревусь. Но я вовсе не плакала. Я решила, что верну машину во вторник вечером или даже в среду утром. На обратном пути помою ее на какой-нибудь станции техобслуживания. Анита не из тех, кто будет проверять километраж. Никто ничего не узнает.

Выйдя из ресторана, я закурила еще одну сигарету и какое-то время шла по обочине дороги. Солнце рисовало на земле мою четкую тень, бежавшую впереди, а когда я села в машину, сиденья просто обжигали. Я поехала в Фонтенбло. Нашла место для парковки вдоль тротуара, надела правую туфлю и вышла. Я купила платье, которое сперва понравилось мне на витрине, а еще больше – во время примерки: белое шифоновое с пышной юбкой. В том же магазине я прихватила ярко-желтый купальник, лифчик, две пары трусиков, бирюзовые брюки, белый свитер с высоким горлом, но без рукавов, два больших махровых полотенца и в тон им две губки-рукавички, кажется, это все. Пока мне подкорачивали платье, я перешла через дорогу, купила пару босоножек с золотыми ремешками – в ансамбль к брюкам. Ни за какие коврижки я бы не вернулась сейчас обратно домой, на улицу Гренель, чтобы забрать оттуда летнюю экипировку. И вовсе не из-за двух часов, потерянных на дорогу туда и обратно, а из боязни обдумать все спокойно и уже не рискнуть тронуться в путь.

С огромными пакетами в руках я зашла в магазин кожаных изделий, выбрала чемодан из черной кожи и сложила в него все покупки. Мне ужасно не хотелось подсчитывать общую сумму выписанных мною чеков. Впрочем, я настолько научилась не сорить деньгами, что у меня в голове вмонтировано что-то наподобие счетчика, и если бы я потратила все свои сбережения и весь уикенд пошел бы насмарку, то я наверняка уже послала бы себе сигнал-предупреждение.

Я положила чемодан в багажник «Тандербёрда», но тут же пожалела, что его не будет рядом со мной в салоне. Я вытащила его и поставила на заднее сиденье. Часы в машине показывали четыре. Я открыла одну из Анитиных дорожных карт и подсчитала, что если ехать без остановок до позднего вечера, то можно будет заночевать неподалеку от Шалон-сюр-Сона[28] или, возможно, в Маконе[29]. Я взглянула чуть ниже на карту и прочла названия, от которых забилось сердце: Оранж, Салон-де-Прованс, Марсель, Сен-Рафаэль. Я повязала волосы косынкой, сняла правую туфлю и пустилась в путь.

Выезжая из Фонтенбло, я вспомнила совет врача-полковника и спросила у продавщицы цветов, где выезд на автомагистраль номер 6. Купила букетик фиалок и прикрепила к ветровому стеклу. Чуть дальше на перекрестке я увидела двух жандармов из дорожной полиции, они о чем-то беседовали между собой. В эту минуту я подумала: «А что, если Каравель вернется до конца уикенда? А что, если по какой-то причине он вернется уже сегодня вечером?» И неожиданно для себя притормозила.

Не найдя машины, он решит, что я попала в аварию, наверняка позвонит мне (правда, я не знаю, есть ли у него мой телефон), но меня не будет дома, и тогда он обратится в полицию. Я представила, как срочно по рации передают мои приметы, а полицейские на дорогах останавливают подряд все машины. Нет, ну что я несу! В отличие от меня люди, как правило, привыкли выполнять обещанное. Каравель не вернется до среды. С ним жена и дочь, он не станет портить им эти несколько дней отдыха. Он скажет малышке: дыши глубже – и повезет ее кататься на лодке по озеру. И зачем ему вообще возвращаться в Париж? До среды здесь все закрыто. По праздникам жизнь замирает, а я позаимствовала машину совсем ненадолго, только пока танцуют вальс 14 июля, и не стоит делать вид, что я испугалась и принимаю все всерьез. Я прибавила газу. Небо было безоблачным, насыщенно-синего, почти лилового цвета. На пшеничные поля струился рассеянный свет, и они казались покрытыми солнечной пылью. Дремавшее, но не отпускающее беспокойство, которое я почувствовала, когда съезжала с шоссе, теперь прочно угнездилось во мне, в самом безгласном и уязвимом уголке моего сознания, но иногда из-за какого-то пустяка или вообще без всякого повода оно поднимало голову, как обеспокоенный зверь или как потревоженное во сне мое второе «я».

Я пересекла долину Йонны. Помню, как остановилась в баре «Жуаньи» купить сигарет и сходить в туалет. На стене за стойкой висели фотографии грузовиков, попавших в аварию, и плакат цветов триколора, извещавший о празднествах, назначенных на уикенд. Шоферы вели разговоры, потягивая пиво. Они замолчали, когда я вошла, а когда я хотела заплатить за выпитый сок, один из них крикнул, что угощает. Я не соглашалась, но он сказал с южным акцентом, что «только еще не хватает, чтобы я отказалась», и я спрятала деньги. Я заводила машину, когда он тоже вышел вместе с приятелем и, прежде чем пойти к своему грузовику, остановился возле меня. Темноволосый уверенный в себе парень, примерно моего возраста, с голливудской улыбкой. Он сказал мне с тем же акцентом, смерив взглядом – от капота машины до выреза на моем костюме: «Ну, с таким-то мотором вы должны просто летать». Я согласилась, кивнув головой. Он сказал, что жалко, раз так, мы больше и не встретимся. Когда я отъезжала, он открыл дверь своего грузовика и залезал в кабину. Помахал рукой и крикнул: «Если встретимся, я вам его верну!» Он что-то держал в руке, но издали мне было не видно. Я поняла, о чем он говорил, когда взглянула на ветровое стекло. Он умудрился стащить мой букетик фиалок.

После Осера я выехала на дорогу, где велись ремонтные работы, но все равно гнала на такой скорости, которая мне в жизни не снилась. Я вернулась на Шестую автомагистраль к югу от Авалона. Солнце уже стояло не так высоко, но жара еще держалась, а меня знобило. В голове громко гудело. Наверное, от возбуждения и пережитого страха я все сильнее нажимала на газ. Думаю, именно поэтому я придала такое значение пустяковому происшествию, которое произошло чуть позже. Если меня будут допрашивать, об этом лучше промолчать. Иначе я все запутаю, возникнут подозрения, в своем ли я уме, и моим россказням вообще перестанут верить.

Это была деревня, первая, попавшаяся мне на пути с тех пор, как я съехала с автомагистрали. Она и вправду показалась мне знакомой. Я не выдумываю. Но любая деревня с серыми домами, колокольней, пронзающей голубое небо, холмами на горизонте и неожиданным летним солнцем, бьющим прямо в лицо, а потом исчезающим в какой-то длинной улице, такой длинной, что глазам больно и невозможно двигаться вперед, – так вот, любая похожая деревня вызвала бы у меня впечатление чего-то знакомого, уже виденного давным-давно, так давно, что в памяти не сохранилось никаких деталей, не уцелело ни одного названия.

Худая старуха в черном переднике с лицом, испещренным глубокими морщинами, сидела перед кафе на складном стуле, а очень узкая дверь кафе казалась лишь темным провалом. Я ехала очень медленно, солнце слепило, но вдруг что-то заставило меня обернуться – старуха делала мне какие-то знаки, подзывала меня. Я остановилась у тротуара. Она еле передвигалась, но потихоньку, с трудом направлялась в мою сторону. Я вышла из машины. Она говорила очень громко, при этом сипло и с хрипотцой, как астматик, я плохо ее понимала. Она сказала, что утром я забыла у нее свое пальто. Я помню, когда я проезжала мимо, у нее на коленях стояла корзинка, а в руке она держала стручки гороха. Я ответила, что она ошиблась, я не могла забыть у нее свое пальто по той простой причине, что никогда к ней не заезжала. Она настаивала: когда она подавала мне кофе, бутерброды, то сразу поняла, что я была в каком-то нервном состоянии, и ничуть не удивилась, что я оставила пальто на спинке стула. Я ответила, что она ошиблась, но все равно спасибо, и быстро залезла в машину, но она засеменила вслед за мной.

Мне стало не по себе. Она не сводила с меня своих злобных глаз. Вцепилась в ручку машины своими морщинистыми, потемневшими от солнца пальцами со вздутыми суставами. Твердила, что я пила кофе, ела бутерброды, пока мне «драили» машину.

Я никак не могла попасть ключом в замок зажигания. Неожиданно для себя я начала оправдываться: утром я была в Париже, черт знает за сколько километров отсюда, она просто перепутала похожие машины. Но она сказала с мерзкой старческой ухмылкой ужасную вещь – по крайней мере, в ту минуту показавшуюся мне ужасной:

– Ну да, машину «драили», так ее я даже в глаза не видела. А вот вас-то хорошенько разглядела.

Не знаю, что на меня нашло. Я оторвала ее руку от дверцы машины, заорала, чтобы она оставила меня в покое, что я ее не знаю и знать не хочу, она никогда меня не видела, и пусть никогда, понимаете, никогда никому не рассказывает, что меня видела. Потом я осознала, что рядом сидели какие-то местные жители и могли все слышать. Они уставились на нас, и я рванула с места.

Вот так. Это произошло примерно четверть часа назад или даже меньше. Я поехала дальше. Старалась думать о Глав-Матушке, о чем-то успокаивающем, о моей комнате, о море. Но не получалось. На левой стороне дороги я увидела автозаправку. В Орли я посмотрела на уровень бензина в баке – он был почти полный, сейчас осталась половина, но этого хватило бы еще на много километров. И все-таки я решила заправиться.

Мужчина, который подошел обслужить меня, до этого разговаривал с двумя приятелями. На нем не было ни формы, ни фирменной фуражки. Я пошла к домику с белыми стенами. Развязала косынку. Помню, как скрипел у меня под ногами гравий, помню тысячи солнечных бликов, пробивавшихся сквозь листву деревьев на холме. Внутри была прохладная тень, тишина. Я причесалась, открыла кран над раковиной. И тогда проснулось мое второе «я» – моя тревога – и закричало изо всех сил. Меня схватили сзади так внезапно, что не осталось времени отбиваться, и хладнокровно и неумолимо – я знаю точно, я поняла это в открывшееся мне мгновение вечности, хотя я молила, молила не делать этого, – мне расплющили руку.

Автомобиль

Манюэль мог бы точно сказать им, что это была за машина: «Тандербёрд» последней модели, автоматическая коробка передач, V-образный восьмицилиндровый двигатель, 300 лошадиных сил, емкость бензобака – 100 литров, максимальная скорость около 200 км/час. Он работал автомехаником с 14 лет, сейчас ему под сорок, и то, что передвигается на четырех колесах, интересовало его не меньше, чем то, что ходит на двух высоких каблуках. Читал он только автомобильный журнал «Аргюс» и проспекты с рекламой женской косметики, разложенные на прилавках аптеки.

Вот в Америке он мог проявить свою осведомленность. Там вас будут слушать, даже если вы не лучшим образом говорите на их языке и вам требуется вечность, чтобы подыскать нужное слово. Манюэль, баск по национальности, всю молодость проработал в Америке, дольше всего в Толедо, штат Огайо. Там по-прежнему живет его старший брат, самый любимый. Больше всего он жалел, что уехал оттуда, – из-за брата, да еще из-за рыжеволосой девушки, с которой катался на лодке по реке Моми во время праздника, устроенного землячеством басков. Вообще-то между ними ничего не было, разве что она как-то зашла к нему в комнату, а он попытался залезть рукой ей под юбку, но она заартачилась.

Когда он работал в Толедо, у него было полно любовниц – обычно молодящиеся женщины в годах или замужние дамочки, о них он думал без ностальгии. Теперь он внушал себе, что был тогда слишком энергичен и нетерпелив, а приложи он чуть больше усилий, то завоевал бы Морин, не хуже всех остальных. Он называл ее Морин, вспоминая праздник на реке, потому что это звучало похоже на Моми и как-то по-ирландски, а настоящее ее имя вылетело у него из головы. Может быть, она и не была ирландкой. Случалось, когда вино не веселило, а только наводило тоску, он вообще начинал сомневаться, была ли она рыжеволосой. Дочку своей жены – он стал ее отцом, когда ей было два года, – он тоже назвал Морин, но у всех вошло в привычку обращаться к ней Момо или Рири, даже у школьной учительницы, и он ничего не мог с этим поделать. Вот так, стараешься припасти краюшку хлеба на черный день, но всегда найдется тот, кто на нее позарится.

Манюэль не хотел, чтобы его считали занудой, особенно клиенты. Он знал по опыту работы с французами, что если вас спрашивают про какую-то машину, то только затем, чтобы узнать ее цену. Что же касается технических свойств, они заранее убеждены, что эта информация и гроша ломаного не стоит, разумеется, кроме тех, кто в этом разбирается, но они-то как раз ни о чем не спрашивают, а сами начинают разглагольствовать. Поэтому на вопрос о «Тандербёрде» с сиденьями песочного цвета только ответил:

– Потянет на пять штук. Легко.

Он залил полный бак. Вытер ветровое стекло. Рядом стояли Шарль Волю, местный винодел, и агент по продаже недвижимости из Солье, высоченный такой, у него «Пежо-404», сюда он заезжает раза по три в неделю, но как его зовут, Манюэль не знал. Именно в этот момент они услышали крики. Манюэль, как и те двое, на мгновение застыл в оцепенении, но все же не мог бы сказать, что по-настоящему удивился, как удивился бы, если бы это произошло с какой-то другой женщиной.

Как только он увидел эту девицу, что-то подсказало ему, что она не совсем в себе. Может, из-за ее темных очков или из-за неразговорчивости (она выдавила из себя всего несколько слов, и то по необходимости) или из-за странной манеры как-то устало или расслабленно склонять голову набок при ходьбе. У нее была красивая, необычная походка, словно каждый шаг длинных ног начинался от изгиба бедра. Манюэль почему-то подумал о раненом животном, правда, не мог точно определить – антилопе или дикой кошке, но всяко – о животном, вырвавшемся из мрака ночи, потому что в этой светловолосой головке угадывались какие-то темные, зловещие мысли.

Теперь они втроем окружили ее, пока шли в контору Манюэля. Когда выходили из туалета, он хотел ее поддержать, но она тут же отстранилась. Она больше не плакала, только прижимала к груди распухшую руку, на которой чуть ниже костяшек пальцев синел заметный след. Она шла той же походкой, что и прежде, ее профиль опять казался безмятежным и неподвижным: короткий прямой нос, плотно сжатые губы. Даже слегка растрепанная, в белом испачканном костюме, она казалась Манюэлю такой, какой, вероятно, и была на самом деле – грациозной кошечкой при каком-то типе с толстым бумажником.

Манюэля огорчало не только то, что он чувствовал себя ничтожеством, которому не по зубам такая женщина – ни соблазнить ее, ни содержать он бы не сумел, – но на пороге конторы рядом с матерью стояла малышка и смотрела, как они подходят. Манюэль предпочел бы, чтобы она не видела этого. Ей было семь, и, хотя он ни на минуту не забывал, что она не родная его дочь, она была ему дороже всего на свете. Она отвечала ему тем же. Она даже восхищалась им, потому что отцы ее соучеников приходили к нему какие-то присмирившие, и, если заглох мотор, он своими руками мог все починить. Ему было неприятно, что она увидит, как он растерян.

В конторе он усадил даму из кабриолета возле окна. Все молчали. Теперь он уже не мог отослать девочку домой, она бы затаила на него обиду. Он пошел в кухню, взял в стенном шкафу бутылку коньяка и чистый стакан на раковине. Его жена Миетта вышла за ним следом:

– Что случилось?

– Ничего. Я не знаю.

Он глотнул прямо из горлышка, потом вернулся в контору. По привычке Миетта сказала ему, что он слишком много пьет, а он ответил, по-баскски, что так он скорее сдохнет, а она сможет снова выйти замуж. Первым ее мужем был испанец из какой-то разбитой войсковой части, он даже слышать о нем не желал, но вовсе не из ревности. Он не любил жену, вернее, больше не любил. Иногда он воображал, что она наставляла рога своему испанцу и неизвестно от кого забеременела. Неизвестно от кого.

Он поставил стакан на обитый металлом стол, налил до половины коньяк, а все молча смотрели. Дама из «Тандербёрда» только отрицательно покачала головой и не притронулась. Манюэлю было неприятно, что он должен начинать разговор, – во-первых, из-за девочки, а во-вторых, потому, что в такой момент его акцент покажется неуместным, и он будет выглядеть нелепо. В надежде сгладить неловкость он с раздражением махнул рукой и произнес:

– Вы говорите, что на вас кто-то напал, но ведь вокруг никого не было. Все, кто там был, сейчас здесь. Мадам, я просто не могу понять, почему вы утверждаете, что на вас кто-то напал?

Она смотрела на него, не снимая темные очки, поэтому он не видел ее глаз. Волю и агент по недвижимости по-прежнему молчали. Должно быть, они решили, что она эпилептичка или что-то в этом роде, и им было не по себе. Но Манюэль-то знал, что все не так. Как-то ночью – еще и года не прошло, как он вернулся во Францию, – у него на заправке возле Тулузы украли дорожную сумку. Ему казалось, что сейчас он попал в такую же ситуацию, но почему, объяснить бы не смог.

– Кто-то вошел, – заявила дама. – Вы непременно должны были его заметить, вы же стояли неподалеку.

Голос у нее был такой же неторопливый, как и походка, но четкий, без тени волнения.

– Ну да, если бы кто-то зашел, я бы точно его увидел, – подтвердил Манюэль. – А на самом деле никто не заходил, мадам, ни одна живая душа.

Она повернула голову к Волю и агенту по недвижимости. Волю пожал плечами.

– Надеюсь, вы не хотите сказать, что это был кто-то из нас? – спросил Манюэль.

– Не знаю. Я же с вами не знакома.

Все трое потеряли дар речи и ошарашенно уставились на нее. Ощущение, что он сейчас заново переживает ту ужасную ночь в Тулузе, только усилилось. Но в то же время его успокаивала мысль, что он не отходил от своих клиентов все те пять или шесть минут, которые она провела в туалете, но по молчанию, вдруг ставшему напряженным, он понял, что и они ее побаиваются. Неожиданно заговорил агент по недвижимости, обращаясь к Манюэлю:

– Может быть, вашей жене лучше увести девочку?

Манюэль сказал жене по-баскски, что Рири нельзя здесь оставаться, да и пусть она сама катится отсюда, если не боится схлопотать так, что мало не покажется. Она ему ответила по-баскски, что он ее просто-напросто изнасиловал, ее, вдову прекрасного человека, даже не потрудившись снять с нее траурного платья, и теперь ее вовсе не удивляет, если он взялся за старое с другой. Но все-таки она вышла с девочкой, та обернулась, глядя на даму и Манюэля, пытаясь понять, кто виноват и в чем именно.

– Никто из нас троих туда не заходил, – сказал Болю даме. – Не нужно выдумывать то, чего не было.

Это был грузный человек, и голос у него тоже был зычным. Когда деревенские играли в манилью[30], он мог перекричать всех. Манюэль был полностью с ним согласен – не нужно выдумывать то, чего не было.

– У вас украли деньги? – спросил Болю.

Дама без колебаний, не задумываясь, отрицательно покачала головой. Манюэль все меньше понимал, куда она клонит.

– Так что ж тогда? Зачем на вас напали?

– Я так не говорила.

– Но подразумевали! – возразил Болю.

Он сделал шаг вперед по направлению к даме. Манюэль внезапно обратил внимание на то, что она изо всех сил вжалась в спинку стула, что ей страшно. А потом из-под очков выкатились две слезинки и медленно, ровными дорожками потекли по щекам. На вид ей лет двадцать пять, не больше. Манюэль испытывал одновременно неловкость и возбуждение. Ему тоже хотелось подойти к ней, но он не решался.

– Ну, прежде всего снимите очки! – сказал Болю. – Не люблю говорить с людьми, которые не смотрят вам в глаза.

Манюэль готов был поклясться, что она не снимет, и агент по недвижимости, наверное, тоже так думал. Скорее всего, Болю излишне усердствовал, делая вид, что он в ярости, – наверное, чтобы произвести на нее впечатление, но она подчинилась.

Почти сразу же, словно боялась, что очки сорвут силой, – на Манюэля это подействовало так, будто бы она разделась. У нее были большие темные глаза, кроткий взгляд; она с трудом сдерживала слезы, и, черт возьми, без очков она казалась еще красивее и обнаженнее.

У тех двоих, видимо, создалось такое же впечатление, потому что снова воцарилось долгое молчание. Потом, не произнеся ни слова, она подняла и показала свою опухшую руку. Манюэль сделал тогда шаг вперед, потому что ему было плохо видно, и отодвинул Болю.

– Ах, вот это? – сказал он. – Надеюсь, вы не станете утверждать, что это произошло здесь? Ведь рука у вас была забинтована уже утром.

Он тут же подумал: «Да, что-то концы с концами не сходятся», – потому что, как ему казалось, он наконец понял, на что смахивает эта комедия – на обычное мошенничество, – и небольшая несостыковка сводит на нет все это представление. Если, допустим, она хочет изобразить, что получила травму здесь, у Манюэля, и вытянуть из него небольшую сумму, пообещав не обращаться в полицию (он все равно ни за что бы на это не клюнул, несмотря на то, что один раз уже угодил в тюрьму), то зачем, черт возьми, она появлялась здесь утром с перевязанной рукой?

– Это неправда!

Она хотела вскочить, изо всех сил мотала головой. Болю пришлось помочь Манюэлю удержать ее. В вырезе ее жакета было видно, что на ней из белья только кружевной белый лифчик, а кожа на открытой верхней части груди такая же загорелая, как и на всем теле. Потом она перестала сопротивляться и села, и тогда они отошли. Она повторяла, надевая очки, что все это неправда.

– Что? Что именно неправда?

– Утром с рукой у меня было все в порядке, а даже если бы и нет, вы все равно бы не увидели – я была в Париже.

И снова тот же ровный голос, надменный тон. Манюэль чувствовал, что все это деланое, что она просто старается не расплакаться, выглядеть светской дамой. Она рассматривала свою левую неподвижную руку и эту странную полосу, проходившую возле костяшек пальцев.

– Вы не были в Париже, мадам, – сказал Манюэль спокойным голосом. – И никого не сможете в этом убедить. Не знаю, чего вы добиваетесь, и что я вру, вам здесь никто не поверит.

Она подняла голову, но посмотрела не на него, а в окно. Они проследили ее взгляд: Миетта заправляла бензином малолитражный «ситроен-пикап». Манюэль сказал:

– Сегодня утром я починил задние фонари вашего «Тандербёрда». Провода отсоединились.

– Неправда.

– Я никогда ничего не выдумываю.

Она приехала на рассвете, они пили кофе с коньяком на кухне и услышали, как она сигналит. Он вышел – она выглядела точно так же, как сейчас, – спокойно и в то же время напряженно, готовая разреветься из-за любого пустяка, но при этом, если кто-то тронет, сумеет за себя постоять. Посмотрела поверх этих темных очков, как он заправляет в брюки пижамную куртку. Он спросил: «Сколько налить?» – потому что думал, что она приехала на заправку. Но она высокомерно ответила – фары не горят, она вернется за машиной через полчаса. Взяла на заднем сиденье летнее пальто белого цвета и ушла.

– Вы принимаете меня за кого-то другого, – сказала дама. – Утром я была в Париже.

– Ну да, принимаю вас за кого-то другого. Только выходит, как ни крути, что эта другая – вы сами! – ответил Манюэль.

– Вы могли спутать машины.

– Если я хоть раз чинил машину, то в жизни ее не спутаю ни с какой другой, даже если у нее есть сестра-близнец. Это вы принимаете меня за кого-то другого, мадам. Я могу еще добавить, что когда я заменил наконечники проводов, то поставил новые винты крепления, мои фирменные, ни у кого таких больше нет.

Он вдруг пошел к двери, но Волю поймал его за руку и удержал.

– У тебя ведь должна была остаться какая-то запись о ремонте.

– Ты же знаешь, мне некогда заниматься всякой бухгалтерией, – сказал Манюэль, которому хотелось быть предельно честным. – И вообще, не буду же я записывать какую-то мелочь, чтобы Ферранте тоже что-то с этого поимел!

Ферранте был налоговым инспектором, жил в деревне, а по вечерам они все вместе пили аперитив. Будь он сейчас здесь, Манюэль сказал бы то же самое.

– Но ей я что-то нацарапал.

– Квитанцию?

– Что-то типа. Бумажку, вырвал листок из блокнота и штамп поставил. Все честь по чести.

Она по очереди смотрела то на Болю, то на Манюэля. Прижимала правой рукой распухшую левую. Наверное, ей было очень больно. Трудно понять, о чем человек думает и что чувствует, когда глаза закрыты очками.

– В любом случае, есть один человек, который может подтвердить мои слова.

– Если она замыслила втянуть вас в грязную историю, – сказал агент по недвижимости, – то свидетельства вашей жены и дочери не считаются.

– Оставьте мою дочь в покое! Какого черта стану я впутывать ее в эти дрязги! Я говорю о Пако.

Пако были владельцами деревенского кафе. Мать и невестка вставали ни свет ни заря, чтобы обслужить рабочих, которые ремонтировали дорогу в Осер. Туда Манюэль и направил даму в белом костюме, когда она спросила, где сейчас можно выпить кофе. Вообще-то странно – женщина путешествует в одиночку ночью, не снимая в темноте темные очки (он тогда не догадался, что у нее близорукость, и она пытается это скрыть), все это было настолько странно, что только в последний момент он обратил внимание, что левая рука у нее перевязана. Белая повязка в рассветной полутьме.

– У меня болит рука, – сказала дама. – Отпустите меня. Мне нужен врач.

– Минутку, – сказал Манюэль. – Прошу прощения. Вы пошли к Пако, они подтвердят. Я сейчас им позвоню.

– Это кафе? – спросила дама.

– Точно.

– Они тоже перепутали.

Все замолчали, она смотрела на них, не двигаясь, и если бы можно было увидеть ее глаза, то стало бы ясно, что она просто упорствует, но теперь Манюэль уже понял, что она слегка чокнутая и вовсе не хочет ему нагадить, просто дама с приветом, и все дела. Он сказал очень мягко, даже сам этому удивился:

– У вас утром рука была перевязана, честное слово.

– Но, когда я сюда приехала, повязки у меня не было.

– Не было? (Манюэль вопросительно взглянул на других, но те пожали плечами.) Ну, нам это не бросилось в глаза. И что с того? Я вам точно говорю: утром-то она была!

– Но это была не я.

– Тогда зачем вы вернулись?

– Не знаю. Я не возвращалась. Я не знаю.

У нее снова потекли слезы.

– Отпустите меня. Мне нужно к врачу.

– Я отвезу вас к врачу, – сказал Манюэль.

– Не стоит.

– Я хочу услышать, что вы будете ему рассказывать, – сказал Манюэль. – Надеюсь, вы не собираетесь втягивать меня в какие-то неприятности?

Она покачала головой – конечно, нет, но с раздражением – и поднялась со стула; на сей раз отступили они.

– Вы говорите, что я перепутал, Пако перепутали, все на свете перепутали, – сказал Манюэль. – Я не понимаю, чего вы добиваетесь.

– Оставь ее в покое, – сказал Волю.

Когда они вышли из конторы – она первая, за ней агент по недвижимости, потом Волю и Манюэль, – у бензоколонок уже скопилось несколько машин. Миетта, всегда отличавшаяся медлительностью, бегала от одной к другой, явно не поспевая. Девочка играла с другими ребятишками на куче песка возле дороги. Увидев, что Манюэль вместе с дамой из Парижа садятся в старенький «фрегат»[31], она бросилась к ним, растопырив ручки, все лицо перепачкано.

– Иди играй, – сказал Манюэль. – Съезжу в деревню и вернусь.

Но она стояла возле машины и молчала, пока он заводил мотор. Она не спускала глаз с дамы, сидящей рядом с ним. Когда он поворачивал у колонок, Волю и агент рассказывали о происшедшем собравшимся водителям. Он увидел в зеркало заднего вида, что все смотрят им вслед.

Солнце скрылось за холмами, но скоро должно было показаться снова на другом конце деревни, словно повторяя закатные сумерки. Манюэля тяготило молчание, и он сказал даме, что, наверное, поэтому деревня называется Дё-Суар-лез-Авалон [32].

Но она его явно не слушала. Он отвез ее к доктору Тара, тот принимал в своем кабинете на площади возле церкви. Это был высоченный старик, крепкий как дуб, уже много лет подряд он ходил в одном и том же шевиотовом костюме. Манюэль хорошо его знал, потому что Тара был хорошим охотником и к тому же, как и он, – социалистических убеждений; часто, когда он ездил по вызовам, брал у Манюэля его «фрегат», если у его собственного переднеприводного «ситроена» 1948 года выпуска случались, как он говорил, «шумы в сердце». На самом деле, несмотря на неоднократные притирки клапанов, у «фрегата» уже не было ни сердца, ни всего остального, своим ходом он не доехал бы даже до свалки металлолома.

Доктор Тара осмотрел руку дамы, попросил пошевелить пальцами, сказал, что сделает рентген, но похоже, что суставы не задеты, а травмированы мышцы на ладонной стороне. Он спросил, как это произошло. Манюэль держался в стороне – в медицинском кабинете он чувствовал себя, как в церкви по соседству, к тому же его не позвали подойти поближе. Немного поколебавшись, дама ответила, что это был просто несчастный случай. Доктор Тара быстро взглянул на ее правую руку, на которой, однако, не было никаких видимых повреждений.

– Вы левша?

– Да.

– Вы не сможете пользоваться этой рукой дней десять. Могу выписать вам бюллетень.

– Не нужно.

Он пригласил ее в смежную комнату, выкрашенную в белый цвет, там стояла смотровая кушетка, разные склянки, большой шкаф с лекарствами. Манюэль дошел с ними до порога. Вытянутая тень на белой стене – дама высвободила только левую руку, не снимая жакет, но на мгновение Манюэль смог разглядеть загорелую шелковистую кожу ее стройного тела, представить себе под кружевным лифчиком ее твердые налитые груди, неожиданно большие для такой комплекции. Ну а дальше он не осмеливался ни смотреть, ни отойти от двери, ни даже сглотнуть слюну; он чувствовал себя идиотом, и – почему-то – ему было грустно, да, так грустно, хоть плачь.

Доктор Тара сделал снимок кисти, исчез, чтобы проявить его, вернулся, подтвердил, что перелома нет. Он сделал обезболивающий укол, наложил жесткую повязку на распухшую руку, сперва пропуская бинт между пальцами, потом очень плотно обмотав его вокруг запястья. Процедура заняла четверть часа, и все это время они трое хранили молчание. Даже если ей было больно, она не подавала виду. Она либо смотрела на руку в бинтах, либо на стену напротив и несколько раз поправляла дужку очков на переносице указательным пальцем правой руки. Она совершенно не была похожа на человека с помутившимся рассудком, скорее, наоборот, и Манюэль сказал себе, что лучше не пытаться понять, почему она так странно себя ведет.

У нее никак не получалось просунуть руку в узкий рукав жакета. И пока доктор раскладывал все по местам, Манюэль пришел ей на помощь и немного распорол шов. Он почувствовал нежный и светлый, как и ее волосы, аромат ее духов, а потом его обдало чем-то горячим – это был запах ее кожи.

Когда они вернулись в кабинет, Гара стал выписывать рецепт, а она порылась в сумке, извлекла расческу, правой рукой привела в порядок волосы. Она также достала деньги, но Манюэль сказал, что сам разберется с врачом. Она пожала плечами – но без недовольства, это он понял сразу, а от усталости – и положила деньги обратно в сумку вместе с рецептом. Она спросила:

– А когда я себе это устроила?

Доктор Гара недоуменно посмотрел на нее, потому перевел глаза на Манюэля.

– Она спрашивает, когда покалечилась.

Гара вообще ничего не понимал. Он внимательно рассматривал сидящую перед ним девушку, будто видел впервые.

– А сами вы не знаете?

Она не ответила ни словом, ни жестом.

– Черт возьми, полагаю, вы сразу же ко мне обратились, разве не так?

– А вот этот господин утверждает, что это произошло со мной еще утром, – сказала она, приподняв забинтованную руку.

– Вполне возможно, но вы сами должны знать.

– Говорите, возможно?

– Вполне.

Она встала, поблагодарила. Когда она выходила на улицу, Гара придержал Манюэля за руку и вопросительно взглянул на него. Манюэль недоуменно развел руками.

Он уселся за руль, чтобы отвезти ее назад, к «Тандербёрду», не понимая, что она собирается делать. Подумал, что, возможно, она вернется домой поездом, а за машиной кого-то пришлет. Темнело. У Манюэля навязчиво стоял перед глазами этот кадр – ее налитые груди.

– Вы не сможете вести машину с забинтованной рукой.

– Смогу.

Она только взглянула на него, но он уже предугадал, что она сейчас произнесет, – ну что же, он это заслужил:

– А утром, когда вы меня видели, я нормально вела машину? Ведь рука у меня выглядела точно так же, как сейчас, разве не так? Так что же тогда изменилось?

Они молчала до самой станции. Миетта зажгла фонари. Она стояла на пороге конторы и смотрела, как они выходят из «фрегата».

Дама пошла по направлению к кабриолету, который кто-то, скорее всего Волю, переставил подальше от бензоколонок. Она бросила сумку на пассажирское сиденье, села за руль. Манюэль видел, что его девочка выбежала из дома и остановилась как вкопанная, чтобы посмотреть на них. Он подошел к машине, мотор уже работал.

– Я не заплатила за бензин, – сказала дама.

Он не помнил точно, сколько она была должна, поэтому округлил. Она дала пятидесятифранковую купюру. Он не мог допустить, чтобы она уехала вот так, особенно из-за девочки, но не знал, что сказать. Она повязала волосы косынкой, включила габаритные огни. Ее била дрожь. Не глядя на него, она произнесла:

– Утром это была не я.

Голос был тихий, напряженный, почти умоляющий. Но в то же время она выглядела именно так, как сегодня на рассвете. Впрочем, какая теперь разница? Он ответил:

– Я уже сам не знаю. Может быть, я ошибся. Каждый может.

Наверное, она почувствовала, что сам он не верит ни одному своему слову. За его спиной Миетта крикнула по-баскски, что ему уже три раза звонили: где-то на дороге сломалась машина.

– Что она говорит?

– Ничего важного. Вы сможете рулить с повязкой?

Она кивнула. Манюэль протянул ей руку в окно и очень быстро сказал шепотом:

– Будьте добры, пожмите мне руку, это ради моей дочки, она на нас смотрит.

Дама повернулась и посмотрела на малышку в красном клетчатом передничке, с грязными коленками. Та стояла неподвижно в свете фонарей в нескольких шагах от машины. Она так быстро все поняла, что у Манюэля защемило сердце, но по-настоящему защемило даже не тогда и не в тот момент, когда она вложила правую руку в его ладонь, а когда неожиданно быстро улыбнулась незнакомой для него улыбкой. Она ему улыбнулась. И в то же время ее била дрожь. Манюэлю захотелось сказать ей в благодарность что-то необычное, что-то очень хорошее, чтобы перечеркнуть случившееся, но он только сумел произнести:

– Ее зовут Морин.

Она тронулась с места, выехала с площадки и повернула в сторону Сольё, а он сделал несколько шагов вперед к дороге, чтобы подольше проследить взглядом два удалявшихся слепящих красных огня. Морин подошла к нему, он обнял ее и сказал:

– Видишь те огоньки? Видишь? Смотри хорошенько, они совсем не горели, а твой папа Манюэль их починил!

Рука больше не болела, боли она вообще больше не чувствовала, словно все внутри онемело. Было холодно, ужасно холодно в открытой машине, наверное, от этого все тело было как деревянное. Она смотрела прямо перед собой на небольшой участок дороги, ярче всего освещенный фарами, ровно до той границы, где проходила полоса развеянной в воздухе пыли, за которой начиналась полная тьма. Когда навстречу ей шли машины, правой руке требовалось полсекунды, чтобы слегка повернуть руль, причем она его не поворачивала, а только с силой надавливала на него левой, перевязанной рукой. Она вела машину аккуратно, но упорно соблюдала одну и ту же скорость. Стрелка спидометра должна была не переходить отметку 40 миль или, по крайней мере, касаться огромной металлической цифры «четыре». И пока она от нее не отклонялась, ничего не менялось. Руль не перемещался даже на миллиметр в сторону, Париж постепенно оставался все дальше и дальше, думать в таком холоде она не могла, и слава богу.

Она-то знала, что такое изменять – изменять себе. Вот вы утверждаете, что кого-то любите или к чему-то привязаны, а потом, не успев даже осознать, что стрелка отклонилась от сорока миль, не успев ощутить усталость, вздохнуть, сказать себе: «Я не смогу привязаться к этому человеку или любить что-то всем сердцем»; вы видите, что дверь захлопнулась, и вы мечетесь по улицам. И теперь поздно утопать в собственных слезах и месяцами стараться вычеркнуть все из памяти, вы уже изменили, изменили, изменили.

Сольё – яркие огни и темные пятна, извилистая, идущая под уклон дорога, взметнувшийся ввысь собор. Проехав до конца одну улицу, потом другую, она резко затормозила меньше чем в метре от серой церковной стены. Повернула ключ зажигания и разрешила себе больше не сдерживаться – уронила голову на руль, слез не было, только рыдания сдавили грудь, и, хотя она не пыталась их подавить, они все равно не вырывались наружу, а подступали в виде какой-то странной икоты. Губы касаются повязки. Волосы падают на глаза поверх проклятых очков, делающих ее похожей на сову. Теперь это ты, точно такая, какая ты есть на самом деле, у тебя остались лишь правая рука и разбитое сердце, но все равно, не останавливайся, не задавай лишних вопросов.

Она позволила себе побыть несколько минут – три или четыре, а может, и того меньше – в этом состоянии, потом осторожно откинулась назад на спинку сиденья, сказав себе, что мир бесконечен, жизнь длинная, а вообще-то, ей хочется есть, пить и курить. Над головой простиралось ясное, великолепное ночное небо. А на карте, которую она могла развернуть здоровой рукой, по-прежнему значились такие названия, как Салон-де-Прованс, Марсель и Сен-Рафаэль. Бедняжка моя, ты же просто-напросто страдаешь маниакально-депрессивным психозом. Да, страдаю. И к тому же очень замерзла.

Она нажала на кнопку, и крыша машины взлетела, как по волшебству, в небо Сольё, закрыв звезды и оставив ее, Дани Лонго, в мире, напоминавшем домики ее детства, которые они сооружали из простыней в приютском дортуаре. Она зажгла сигарету, слишком крепкую, и в горле запершило, как в первый раз, когда она закурила в пятнадцать лет в том самом домике – сигарету передавали из рук в руки, не больше одной затяжки, а потом заходились надсадным кашлем, а любимчики сестры-надзирательницы, сидевшие в дортуаре, начинали шипеть: «Тише, тише!» И тогда зажигался свет, появлялась сама сестра-надзирательница в ночной рубашке из грубого полотна, на выбритой голове напялено невесть что, лишь бы прикрыть лысину, и начинала раздавать тумаки направо и налево; приходилось подтягивать коленки к самому подбородку и выставлять локти, тогда ей самой доставалось не меньше, чем остальным.

Мимо прошли люди, звук их шагов гулко раздавался на тротуаре, часы громко пробили половину – чего? – девятого: она взглянула на приборную панель в машине. Дани Лонго включила внутренний свет – в салоне все вспыхнуло; стоит в этом автомобиле нажать хотя бы одну кнопку, тебя сразу же ослепляет. Дани порылась в бардачке, быстро просмотрела какие-то документы, которые уже видела несколько часов назад, но не нашла квитанции за ремонт фар на станции в Дё-Суар-лез-Авалон. Впрочем, она и не надеялась ее найти.

Она вытряхнула содержимое своей сумки на сиденье. Тоже ничего. Она подумала, и ей даже стало как-то не по себе, зачем она сейчас так старается, ведь она на сто процентов уверена, что никогда в жизни не видела этого человека с баскским акцентом, тогда в чем дело? Запихала все обратно в сумку. Сколько американских машин-кабриолетов могло проехать сегодня по автомагистралям из Парижа в Марсель? Десятки, а может, и больше сотни. Сколько женщин в июле могли носить белое? А сколько из них, боже правый, носят темные очки? Все случившееся сошло бы за комическое происшествие, если бы не поврежденная рука.

К тому же этот тип с акцентом врал без остановки. Ведь ее травма была настоящей, повязка – тому доказательство, а объяснение может быть только одно, по крайней мере, другого она не находит. Либо один из водителей, либо сам хозяин станции зашел следом за ней в туалет, чтобы ее ограбить или за чем-то другим, правда, в это она слабо верит, но его омерзительный и жалкий взгляд, когда она сняла жакет у доктора, уж точно не был ее фантазией. Скорее всего, она начала отбиваться, он подумал, что сломал ей руку, и испугался. А уже потом, в конторе стал плести невесть что, надеясь выгородить своих дружков или самого себя. Стакан коньяка на столе. Рыжеволосый громила с зычным голосом. Они прекрасно поняли, что она испугана, и воспользовались этим. И хотя они вряд ли догадывались, что это не ее машина, все трое наверняка почувствовали, ей что-то мешает вызвать полицию, хотя это было бы вполне закономерно.

Да, так оно и есть, бесспорно. Ее не оставляло ощущение, что сама она тоже слегка жульничает, она никак не могла выбросить из памяти морщинистое лицо и злобный взгляд той старухи, сидевшей на длинной улице, залитой солнцем, но и это было чистым недоразумением, просто совпадением. Она встала на колени на сиденье и дотянулась до черного чемодана на заднем сиденье, достала оттуда белый свитер, купленный в Фонтенбло. Очень мягкий, от него пахло новой вещью, и это ее успокоило. Она выключила свет в салоне, чтобы поддеть свитер под жакет, снова включила, поправила высокий ворот, смотрясь в зеркало заднего вида. Каждое движение, требующее от нее усилия, поскольку правой рукой она действовала неумело, отдаляли ее от старухи, от станции обслуживания, от ужасного завершения этого дня. Да, это она, Дани Лонго, красивая блондинка, она едет в Монте-Карло в костюме, который требует стирки, но сохнет за два часа, и к тому же у нее разыгрался зверский аппетит. До Шалона, как показывал дорожный указатель при выезде из Сольё, восемьдесят пять километров. Она не будет гнать, дорога очень извилистая и идет на подъем, она доберется туда не раньше, чем часа через полтора, а то и больше. Но перед ней шли другие машины, их задние огни вели ее на поворотах, и теперь она могла ехать, не останавливаясь. Не успела она обрадоваться этому, как пришлось затормозить, и у нее упало сердце. Сначала слева на перекрестке с шоссе, ведущего в Дижон, она увидела два огромных громоздких силуэта возле деревьев, растущих вдоль дороги, – мотоциклисты. Когда она проезжала мимо, она даже не заметила, были ли они в форме. А вдруг это полицейские, которые едут за ней по пятам? Проехав метров двести, она увидела в зеркало, как один из них стремительно выехал на шоссе и с грохотом понесся следом. Он все увеличивался в размерах, теперь она уже могла различить шлем и огромные защитные очки, он был похож не на человека, а на неумолимого робота. Она говорила себе: «Это невозможно. Он гонится не за мной, сейчас обгонит и поедет дальше». Он действительно обогнал ее, мотор у него грохотал, работая на полную мощность, потом снизил скорость, повернулся и поднял руку. Она остановилась на обочине в двадцати метрах от него, он слез с мотоцикла, снял краги, медленно, подчеркнуто медленно приблизился в свете фар, словно стараясь окончательно добить ее. Все закончилось, не успев начаться. Стало известно о пропаже «Тандербёрда», у них уже есть все сведения о ней – имя, описание внешности, всё. Но в то же время, хотя до этого она разговаривала с полицейскими, только когда ей нужно было спросить в Париже дорогу, у нее возникло странное ощущение, будто уже когда-то она переживала подобное, будто она мысленно видела эту сцену во всех подробностях, а теперь та повторялась, но только наяву. Подойдя к ней, мотоциклист сначала повернул голову в сторону машин, с ревом проносившихся мимо них в темноте, потом вздохнул, поднял свои огромные очки и закрепил их на шлеме, тяжело облокотился на дверцу машины и произнес:

– Что, изволим прогуливаться, мадемуазель Лонго?

Он был человеком с принципами, и звали его Туссен Нарди. У него была жена и трое детей, а вдобавок – определенная меткость в стрельбе из пистолета, культ Наполеона, служебная четырехкомнатная квартира с горячей водой и мусоропроводом, сбережения на счете в Банке почтового ведомства, безграничное терпение, когда приходилось искать в книгах те сведения, которые он не успел добыть в школе, и надежда стать дедушкой и офицером полиции в каком-нибудь солнечном городке. Он слыл человеком, которого лучше не гладить против шерсти, но при этом славным малым, насколько это применимо к жандарму. Он радовался тому, что за все пятнадцать лет службы ему удалось продемонстрировать свою меткость только на учебных мишенях да глиняных трубках на ярмарках. Ему также не пришлось – ни в полицейской форме, ни в штатском – поднять на кого-то руку, если не считать нескольких оплеух, которые он влепил старшему тринадцатилетнему сынку, который отпустил себе шевелюру, как у «Битлз», прогуливал математику и, если вовремя не вмешаться, мог плохо кончить. Короче говоря, единственное, о чем он заботился – помимо того, чтобы не вляпаться в какую-либо неприятную историю, – это содержать в исправности свой мотоцикл. Во-первых, так предписывалось служебной дисциплиной, а во-вторых, если тот откажет, можно и недотянуть до старости.

Когда он увидел проезжавший по перекрестку автомагистралей номер 6 и 77-бис белый «Тандербёрд» с черным верхом, он как раз обсуждал мотоциклы с коллегой Раппаром. Его он жаловал больше, чем остальных, – они были соседями по этажу, ну, и сынок у него тоже давал прикурить. Когда дежуришь днем – не до разговоров. Зато ночью всегда находятся три приемлемые темы: глупость шефа, несовершенство собственных жен и легкомыслие всех остальных женщин.

Нарди сразу же узнал «Тандербёрд». Машина шла довольно медленно, и он сумел прочитать номер – 3210 RX 75. Легко запомнить, похоже на обратный отсчет при запуске ракет. Последние два часа у него было смутное предчувствие, что она ему еще встретится. Это трудно объяснить. Он только сказал Раппару: «Иди посмотри, что там творится на 80-й, увидимся здесь» – и уже сидел на своем мотоцикле, оставалось только чуть приподнять его и резко нажать на педаль газа. Он пропустил грузовичок, резко подал вправо, чтобы, разогнавшись, развернуться. Через три секунды задние огни кабриолета уже маячили у него перед глазами – огромные, ослепительные огни, они могут развить на всю жизнь комплекс неполноценности у жандарма, и без того доведенного до белого каления этими бесконечными штрафами.

Ему не было видно, кто за рулем. Когда он обгонял машину, то заметил повязку на левой руке и понял, что это она. Когда он попросил ее остановиться, то не мог вспомнить ее имя, которое прочитал вместе с датой рождения и всем остальным, хотя у него была отличная память на имена. Оно всплыло, когда он шел к машине: Лонго.

Она выглядела как-то иначе, чем утром, но он не мог понять, чем именно, а главное, она смотрела на него, не узнавая. Потом понял: утром на ней не было этого свитера с высоким воротом, тоже белого, под цвет костюма, он как бы округлял лицо, подчеркивая загар. Но при этом она была так же взволнована, так же с неохотой цедила слова, и у него снова создалось впечатление, что перед ним человек, который в чем-то виноват.

Но в чем именно? Он остановил ее на рассвете неподалеку от Сольё на дороге в Авалон из-за неисправного заднего фонаря. Он заканчивал дежурство и за ночь успел отловить немало придурков, которые пересекали желтые линии, обгоняли на подъеме и ни в грош не ставили жизни всех остальных, но на сегодня был явный перебор, поэтому он только сказал ей: «У вас задние огни не горят, почините, до свидания, и следите за этим». Даже женщина, пусть и весьма эмоциональная, не должна была до такой степени испугаться лишь потому, что усталый жандарм велит ей починить фары на машине.

И только потом, когда ему показалось, что она ведет себя очень странно, и он попросил ее предъявить документы, он обратил внимание, что у нее перебинтована левая рука. И все время, пока он изучал ее права – выданные в восемнадцать лет на севере, место жительства – монастырский приют, – он чувствовал, что хотя она сидит неподвижно и молчит, но нервничает все сильнее и может дойти до такого предела, что ситуация станет небезопасной.

Да, это необъяснимо, он не мог бы определить это ощущение, несмотря на все проклятые учебники по психологии, которые он долбил, готовясь к экзаменам, но он очень ясно чувствовал, что ему грозит опасность. Вот, например, она сорвется и выхватит пистолет из бардачка, тогда он примкнет к тем, кто погиб при исполнении служебного долга. И вообще, он случайно оказался один, поскольку разрешил Раппару смыться пораньше – успеть на обед по случаю крестин племянницы. Так что, если что, есть к чему прицепиться.

Документы вроде в порядке. Он спросил, куда она едет: в Париж. Кем работает: секретарша в рекламном агентстве. Откуда едет: ночевала в отеле в Шалоне. В каком отеле: «Ренессанс». Она отвечала без видимых колебаний, но каким-то неуверенным, еле слышным голосом. В предрассветном полумраке он плохо различал ее лицо. Ему бы хотелось, чтобы она сняла очки, но нельзя требовать это, особенно у женщины, разве что если хочешь прикинуться эдаким крутым копом из телесериалов про полицейских. Нарди не любил выглядеть смешным.

Машина принадлежала рекламному агентству, в котором она служила. Она продиктовала ему номер телефона своего начальника, можете проверить – ей часто доверяют водить эту машину. Она дрожала. Ему не поступало никаких сведений об угнанном «Тандербёрде», и если он без всякой причины доведет ее до белого каления, то рискует нажить себе неприятности. И он отпустил ее. Позже он об этом пожалел. Ему следовало убедиться, что при ней нет оружия. Интересно, а почему все-таки ему закралась эта мысль? Именно это и беспокоило его больше всего.

Теперь он вообще ничего не понимал. Перед ним сидела та же растерянная, испуганная девушка, что и утром, но что-то изменилось, можно сказать, исчезла агрессивность, которую он в ней тогда ощущал, или, скорее, какое-то отчаяние, нет, тоже неверно, он никак не мог подобрать нужного слова, – казалось, что на рассвете она легко могла перейти какую-то грань, а теперь уже ее переступила. Было очевидно, что если раньше в машине и было спрятано какое-то оружие, то сейчас его там больше нет.

На самом деле, поспав немного, Нарди чувствовал, что вел себя довольно нелепо, когда вспоминал девушку в «Тандербёрде». И Раппара он с собой не взял, снова увидев ее, опасался показаться еще более нелепым.

– Похоже, мадемуазель Лонго, что и вы, и я, оба должны работать по ночам. Вам не кажется?

Ей ничего не казалось. Она даже не узнавала его.

– Я вижу, что вы починили задние фары (Молчание.) Наверное, контакты отошли? (Молчание.) Во всяком случае, теперь все в порядке. (Полное безмолвие.) Вы их починили в Париже?

Загорелое лицо, скрытое очками, но освещенное приборной панелью, пухлые, слегка дрожащие губы, словно набухшие желанием расплакаться, из-под бирюзовой косынки выбилась светлая прядь. Не отвечает. Что же все-таки пытается скрыть?

– Алло, я ведь к вам обращаюсь! Вы починили фары в Париже?

– Нет.

– А где тогда?

– Не знаю. Недалеко от Авалона.

Ну, слава богу. Заговорила. Правда, ему показалось, если он правильно помнил, что голос у нее не такой бесцветный и невыразительный. Она слегка успокоилась.

– Но ведь вы ехали в Париж?

– Да, кажется.

– То есть вы в этом не уверены?

– Почему же?

Он провел пальцем по губам, стараясь на сей раз внимательно ее разглядеть, хотя обычно ему было неловко смотреть на женщин в упор, даже на проституток.

– Что-то не клеится?

Она только слегка покачала головой.

– Вы не возражаете, если я попрошу вас на минутку снять очки?

Она подчинилась. И быстро объяснила, как будто он спрашивал:

– У меня близорукость.

И причем такая сильная, что когда она снимала очки, то явно ничего не видела. Она даже и не пыталась что-то разглядеть. Сняв очки, она не щурилась, вызывая жалость, как дочка Раппара, у которой близорукость развилась после кори, нет, без очков глаза ее мгновенно расширились, стали беспомощными – все лицо изменилось.

– Неужели при таком зрении вы не боитесь ездить по ночам?

Он постарался произнести это как можно мягче, но все равно тут же разозлился на себя за то, что выражается как узколобый страж порядка, эдакий солдафон. К счастью, она быстро нацепила очки, слегка кивнула. К тому же у нее еще рука перевязана.

– Это не слишком-то разумно с вашей стороны, мадемуазель Лонго, а тем более когда рука повреждена. (Молчание.) Если я правильно понял, вы с раннего утра за рулем. (Молчание.) Съездить туда-обратно, это сколько выходит? Километров шестьсот? (Молчание.) Вам что, так уж обязательно было ехать? Куда вы сейчас направляетесь?

– На юг.

– Куда именно?

– В Монте-Карло.

Он присвистнул.

– Надеюсь, вы где-то остановитесь по дороге?

Она резко закивала головой. Впервые она отреагировала так однозначно.

– Я остановлюсь в отеле по пути.

– В Шалоне?

– Да, в Шалоне.

– В отеле «Ренессанс»?

Она снова смотрела на него, явно не понимая.

– Вы мне сказали, что ночевали в отеле «Ренессанс». Разве не так?

– Так.

– У вас заказан номер?

– Не думаю.

– Не думаете?

Она покачала головой, отвернулась, стараясь не встречаться с ним взглядом, неподвижно сидела, держась за руль перебинтованной рукой, но в ней не чувствовалось деланого терпения, как у некоторых наглых водителей, которые словно говорят про себя: «Давай, продолжай, интересно, когда ты закончишь трепаться, чтобы я мог уехать?» – но лишь потому, что она словно отключилась, совершенно растерялась, и ей на ум не приходили ни слова, ни мысли, как тогда, когда она сняла очки. Если бы он попросил ее поехать в полицейский участок, она не стала бы возражать, возможно, даже не спросила бы почему.

Он зажег свой фонарь, осветил салон машины.

– Не могли бы вы открыть ящик для перчаток?

Она открыла. Там лежали только бумаги, она прижала их правой рукой, показывая, что больше там ничего нет.

– Теперь сумку.

Она тоже ее открыла.

– А что в багажнике?

– Ничего. Только мой чемодан.

Он заглянул в ее чемодан из черной кожи, в котором лежала одежда, полотенца, зубная щетка. Дверца машины была открыта, он наклонился над передним сиденьем, она невольно отстранилась, чтобы освободить для него больше места. У него были смешанные чувства: с одной стороны, он казался себе хамом, да еще к тому же занудой, а с другой – его не отпускало ощущение, что он вот-вот обнаружит что-то странное и очень важное.

Вздохнув, он закрыл дверцу.

– Похоже, у вас какие-то проблемы, мадемуазель Лонго.

– Я устала, вот и все.

За спиной Нарди с грохотом проносились машины, вспышки яркого света фар скользили тенями по лицу девушки, и оно постоянно менялось.

– Знаете, как мы поступим? Вы дадите мне слово, что остановитесь в Шалоне, а я позвоню в «Ренессанс» и забронирую вам номер.

Тогда он сможет проверить, не врет ли она, что ночевала там накануне. А что еще он мог сделать в этой ситуации?

Она подтвердила кивком головы. Он велел ей ехать осторожно, сказал, что на дорогах в этот уикенд сильное движение, потом отошел, поправил пальцем шлем, но все это время его не отпускала мысль: «Не дай ей уехать, иначе очень скоро убедишься, что ты крупно лажанулся».

Она не попрощалась. Он так и остался стоять на дороге, широко расставив ноги, чтобы машины, ехавшие в ее направлении, снижали скорость. Он смотрел ей вслед, пока возвращался к мотоциклу. Говорил себе, что действовал правильно, что не сторож он сестре своей[33], и ему не в чем себя упрекнуть. А если уж, так или иначе, ее фотографии суждено попасть в газету, то наверняка чуть дальше, на автомагистрали номер 6 или 7, ей попадется другой полицейский, поупрямее, и помешает этому. На самом деле, после пятнадцати лет службы в полиции он верил только в одно, но верил свято: его коллег очень много. И среди них немало очень упрямых.

Врубив фары дальнего света, она ехала, но словно видела себя во сне. Сон как сон. Ни хороший, ни плохой. Иногда ей снились такие сны, а потом она ничего не могла вспомнить. Но в этот раз она даже не проснется в своей комнате. Она уже давно проснулась. И теперь ей показывали чей-то чужой сон.

Неужели так бывает – совершаешь самый что ни на есть заурядный поступок, какие делаешь всю жизнь, не понимая, что переступаешь границу реальности. Остаешься сама собой, живой и вовсе не спящей, но при этом каким-то образом попадаешь в ночные сны, скажем, соседки по дортуару. Ты продолжаешь куда-то идти, уверенная, что тебе оттуда не выбраться, что ты оказалась заперта в другом мире, очень похожем на настоящий, но абсолютно бессмысленном и чудовищном, потому что он может в любую минуту исчезнуть из головы подружки, с тобой заодно.

Как во сне, где по мере того, как ты продвигаешься вперед, меняются мотивы твоих действий, так и теперь она больше не понимала, почему оказалась на дороге и мчалась все дальше в ночь. Заходишь в комнату, нажимаешь на кнопку, и появляется небольшая картинка – рыбачий порт, но рядом стоит Глав-Матушка, а ты оказалась здесь, чтобы признаться ей, что предала Аниту, но не можешь подыскать слова, чтобы все объяснить, потому что это очень непристойно, и тогда ты поднимаешь руку на Глав-Матушку, бьешь ее и не можешь остановиться.

Но это уже не она, а другая старуха, к ней ты пришла забрать свое белое пальто, и так до бесконечности. Самое понятное из всего этого – нужно поехать в отель, где я уже якобы останавливалась, пока не успели сообщить жандарму, что меня там в глаза не видели. Или наоборот. Говорят, когда сходишь с ума, кажется, что все остальные – сумасшедшие. Да, наверное, так оно и есть. Она сошла с ума.

Когда она проехала Арне-ле-Дюк, впереди оказалась целая шеренга грузовиков, которые двигались черепашьим шагом. Ей пришлось плестись за ними, пока дорога шла на подъем, и конца этому не было видно. Когда ей удалось наконец обогнать сначала один, потом другой и третий, она испытала огромное облегчение. И не столько потому, что сумела обойти грузовики – снова оказаться на темной дороге, на ночном приволье, – сколько оттого, что почувствовала, пусть и запоздалую, радость, что ее не посадили в тюрьму за угон автомобиля. Значит, «Тандербёрд» не разыскивают. Она спасена! Ей казалось, что она только что разговаривала с жандармом на мотоцикле. Но она уже проехала двадцать километров в таком состоянии, что потеряла полное представление о времени.

Нужно было прекращать все эти глупости и вести машину назад в Париж. И забыть про то, что ей хотелось увидеть море. Поедет в другой раз. Поездом. Или потратит оставшиеся деньги на первый взнос на малолитражку, а потом за восемнадцать месяцев ее выплатит. Ей давно уже следовало так сделать. Она отправится не в Монте-Карло, а в какую-нибудь дыру, куда ездят такие, как она, с параличом воли.

Не в какой-то там воображаемый отель с бассейном, приглушенной музыкой и встречами под кондиционером, а во вполне реальный семейный пансион с видом на грядки, где предел мечтаний – обменяться во время сиесты интеллектуальными соображениями о пьесах Ануя с владелицей колбасной лавки, перед которой не обидно осрамиться, или же, в лучшем случае, не с ней, а с парнем, страдающим такой дальнозоркостью, что на ходу сшибает шезлонги; отличная из них бы вышла парочка, он и она, Дани Лонго, – они могли бы растрогать даже профессиональную сваху: «До чего оба прелестные, но как это грустно! Если у них появятся дети, то все деньги будут уходить на оплату счетов оптика». Разумеется, можно издеваться над всем этим, можно относиться с презрением, но это и есть ее мир, другого она не заслуживает. Просто-напросто дура, которая из себя что-то корчит. Если боишься даже взглянуть на собственную тень, то лучше не слезать со своего шестка.

Шаньи. Разноцветные крыши Бургундии, огромные грузовики-тяжеловозы, выстроившиеся шеренгой перед придорожным рестораном, до Шалона 17 километров. Господи, ну как ей удалось втемяшить себе в голову такие ничтожные мысли и так перепугаться? И то же самое насчет Каравеля. Неужели она и впрямь полагает, что каким-то чудом, вернувшись раньше времени из Швейцарии, тот бросится сломя голову в полицию, чтобы сообщить всем на свете, что среди его сотрудников затесался потенциальный преступник? Нет, даже еще похлеще, неужели ей кажется, что он осмелится раздувать эту историю, не побоявшись, что Анита поднимет его на смех? А как иначе она могла бы отреагировать, представив себе, как очкастая трусиха пускается во все тяжкие на скорости тридцать километров в час?

Да, пора прямым ходом в психушку. Самое большое, чем она рискует по возвращении, это услышать от Каравеля: «Рад вас видеть, Дани, прекрасно выглядите, но думаю, вы должны понимать, что, если все сотрудники агентства начнут пользоваться моей машиной в личных целях, мне придется завести целый гараж». И уволит ее. Даже нет: ведь ему нужно будет придумать причину и выплатить ей пособие. Он просто вежливо попросит ее написать заявление об уходе. А она уйдет, потому что примет предложение другого агентства, которое приглашает ее каждый год к ним на работу, и даже получит прибавку к зарплате. Вот именно так, дура набитая.

Жандарм на мотоцикле знал ее имя. Он тоже утверждал, что якобы видел ее в том же месте утром. Ну что же, наверное, тому найдется объяснение. Если бы она вела себя по-нормальному с ним и с этим коротышкой, владельцем станции техобслуживания, то уже наверняка все бы узнала. Теперь она понимает, что рассуждает логично. Полной ясности еще нет, концы с концами не совсем сходятся, но она уже чувствует, что ничего страшного в этой истории нет. Ей сейчас стыдно, только и всего.

К ней подходили, разговаривали, почти не повышая голоса, а она уже впадала в панику. Ее попросили снять очки, она сняла. При этом настолько сама себя изводила, что, возможно, подчинилась бы, даже если бы ей велели раздеться. Наверное, стала бы плакать, умолять. Ни на что большее она не способна.

А ведь она умела и дать отпор, и даже как следует постоять за себя, и много раз это доказывала. Уже в тринадцать лет она ответила полновесной пощечиной сестре Марии Матери Милосердия, которая щедро раздавала их тем, кто попадал ей под горячую руку. Даже Анита, которая держала ее за ничтожество, получила от нее самую серьезную выволочку за всю свою жизнь и оказалась на лестничной площадке, куда ей вслед полетели пальто и сумка. Конечно, потом она плакала, и не один день, но вовсе не потому, что врезала Аните, а совсем из-за другого: из-за того, что теперь она уже никогда не будет прежней, но если и плакала, то никто, кроме нее самой, об этом не знал. И еще: только ей одной было известно, что меньше чем за час, без всякой на то причины, она могла из абсолютно безмятежного состояния перейти к отчаянию и полному оцепенению. Но, пребывая в этом депрессивном состоянии, она всегда в глубине души сознавала – и это уже вошло в привычку, – что нужно верить в свои силы, что скоро она восстанет из пепла, как птица Феникс. Она была убеждена, что со стороны должна выглядеть замкнутой, закомплексованной из-за своей близорукости, но при этом – девушкой с характером.

На подъезде к Шалону рука вновь дала о себе знать. Возможно, оттого, что приходилось сжимать пальцами руль, или просто уже кончилось действие укола. Рука еще по-настоящему не болела, но ныла под повязкой. А до этого она про нее совсем забыла.

Свет фар освещал большие рекламные щиты, расхваливавшие известные ей торговые марки. Одной из них – рекламой минеральной воды – она как раз занималась в агентстве. Тоже мне радость – столкнуться с ней на дороге. Она подумала, что сейчас примет ванну и ляжет спать. И вернет машину, когда отдохнет. И если у нее и впрямь есть характер, то она проявит его именно сейчас. У нее к тому же появился шанс оставить в дураках тех, кто утверждал, что видел ее раньше: это отель «Ренессанс», куда направил ее жандарм. Название, кстати, предопределено судьбой, именно там возродится птица Феникс.

Она ничуть не сомневалась, что ей там скажут, что уже видели ее накануне. Она не сомневалась, что им известно ее имя. Наверняка, потому что им звонил полицейский. Но на сей раз она убедит себя, что ничем не рискует из-за того, что воспользовалась чужой машиной, и сама пойдет в наступление. Ренессанс. Пусть будет Ренессанс! Она чувствовала, как ее охватывает холодная, приятная злость. Но откуда жандарм узнал ее имя? Наверное, назвала его врачу или на техстанции. Вроде бы считаешь себя сдержанной, не болтливой, а не умеешь держать язык за зубами. Ее ошибка в том, что она связывала травму руки со всеми остальными событиями, но на самом деле это не было предусмотрено в… – тут ей на ум пришло правильное слово – в этой инсценировке. Да, над ней подшутили, ее разыграли.

Где все это началось? В Дё-Суар-лез-Авалоне? Старуха была первой? Нет, еще до этого, наверняка раньше. Но раньше она разговаривала только с супружеской парой в ресторане, с продавщицами в магазине и дальнобойщиком с ослепительной улыбкой, который стянул у нее букет фиалок и… Ох, Дани, Дани, неужели голова дана тебе только для того, чтобы завязывать на ней косынку? Конечно же, дальнобойщик! Улыбка, как у голливудских звезд! Она отыщет его, пусть даже на это уйдет вся жизнь, она положит в сумку свинцовый брусок, и пусть он распрощается со своими рекламными зубами.

В Шалоне уже начали украшать улицы к празднику трехцветными флажками и гирляндами электрических лампочек. Она пересекла весь город до набережной Соны. Прямо перед ней были острова, и на одном из них, самом большом – здания, похожие на больницу. Она въехала на тротуар прямо у реки, выключила мотор и подфарники.

Какое странное чувство, будто она все это уже видела, уже когда-то пережила. Лодка на черной воде. Огни кафе на противоположной стороне улицы. Даже неподвижный и теплый «Тандербёрд» в ряду других машин, стоящих здесь, в Шалоне летним вечером, только усиливал это чувство, что ей точно известно, что случится в следующее мгновение. Наверное, это от усталости, от того, что весь день нервы напряжены до предела, а то и от всего вместе.

В следующее мгновение она сняла косынку, тряхнула волосами, перешла улицу, ощутив наслаждение от ходьбы, вошла в залитое светом кафе. Барьер[34] пел о своей жизни под аккомпанемент звоночков электрического бильярда, посетители рассказывали о своей, хотя их трудно было расслышать, и ей тоже пришлось повысить голос, чтобы спросить у кассирши, где находится отель «Ренессанс».

– На улице де Ла-Банк; сначала идите прямо, потом налево, но хочу вас предупредить – там недешево.

Она заказала сок, потом решила, нет, ей нужно взбодриться, и выпила очень крепкого коньяка, который разлился жаром по всему телу, до самых век. На ее стакане были нанесены мерные деления в виде розовых поросят разных размеров. Она оказалась самым маленьким поросеночком. Кассирша поняла, о чем она думает, мило рассмеялась и сказала:

– Не переживайте, вы и так хороши!

Дани не решилась заказать вторую порцию, хотя ей хотелось. Она взяла с прилавка пакетик соленых крендельков, погрызла один, пока искала на табло музыкального автомата кнопку с именем Беко[35]. Она выбрала «Наедине со своей звездой», и кассирша сказала, что на нее эта песня тоже сильно действует, прямо досюда пробирает, и постучала пальцами по груди, там, где сердце.

Когда Дани вышла в ночной Шал он, в лицо дул свежий ветерок, и она немного прошлась. Стоя у реки, она сказала себе, что ей теперь совсем неохота идти в «Ренессанс». Ее подмывало бросить в воду пакетик с крендельками, который она держала в правой руке, что она и сделала. Ей хотелось спагетти, хотелось ощущать легкость, быть в Каннах или где-то еще в том воздушном платье, которое она купила в Фонтенбло, или совсем голой оказаться в объятиях какого-нибудь славного парня, с которым она чувствовала бы себя уверенно, тоже голого, и он бы целовал и целовал ее без конца. Как тот, первый, из-за которого она теперь никого не могла полюбить. Они познакомились, когда ей было двадцать (а встречались они два года, до ее двадцати двух), но у него уже была, как говорится, налаженная жизнь – жена, которую он по-прежнему отчаянно любил, мальчуган, она мельком видела две его фотографии. Господи, до чего она устала, интересно, который теперь час?

Она вернулась к машине. Вдоль набережной росли сорняки, которые называют ангелика – ангелочки. Стоит подуть на них, как она делала ребенком, и в воздух разлетаются белые, невесомые пушинки, словно на обложке словаря Ларусс.

Она сорвала один, но дунуть на глазах у прохожих не осмелилась. Как ей хотелось бы встретить на своем пути ангела, ангела-мужчину, бескрылого, но красивого, спокойного и веселого, именно такого, каких опасалась Глав-Матушка, но чтобы он охранял ее всю ночь в своих объятиях. И что тогда будет? Завтра она забудет свой дурной сон, они помчатся вместе на юг на Птице-громовержце. Но хватит болтать чушь!

Обычно ее молитвы плохо исполнялись, но сейчас, когда она открыла дверцу машины, впору было закричать. Ангел или нет, но он действительно сидел в ее машине – совершенно незнакомый, скорее темноволосый и высокий, похожий на шпану, удобно расположился на водительском сиденье, включил радио, во рту сигарета с фильтром – из пачки, оставленной на приборной панели, – ноги закинуты наверх, подошвы мокасин упираются в ветровое стекло; кажется, ее ровесник, светлые брюки, белая рубашка и свитер под горло. Он презрительно посмотрел на нее большими карими глазами и произнес глухим, довольно приятным голосом, в котором проскальзывали нотки раздражения:

– Ну и копуша же вы! Давно пора ехать!

Филипп Филантери по прозвищу Жулик-Жулик – поскольку два жулика всегда лучше, чем один, – был наделен, по крайней мере, одним безусловным достоинством: он знал, что, как только умрет, настанет конец света, поэтому все остальные люди в расчет не идут, и не стоит даже ломать себе голову, стараясь понять, для чего они существуют, а вообще-то нужны они только для того, чтобы снабжать его всем необходимым, и только дурак будет ломать себе голову, поскольку умственные усилия мешают сердечной деятельности и могут сократить продолжительность жизни – те шестьдесят или семьдесят лет, сколько он собирается прожить.

Со вчерашнего дня ему было двадцать шесть лет. Воспитывался он у монахов-иезуитов. Смерть матери несколько лет назад была единственным событием в его жизни, причинившим ему боль, которую он испытывал до сих пор. Он работал репортером в одной эльзасской газете. В кармане у него лежал билет на пароход в Каир, контракт с тамошним радио и практически ни единого су. Он полагал, что женщины, которые уступают мужчинам уже самим фактом, что они женщины и не требуют от них больших интеллектуальных затрат, – самая лучшая компания для такого парня, как он, которому необходимо питаться два раза в день, периодически заниматься сексом и оказаться в Марселе до 14 июля.

Накануне он был в Бар-ле-Дюке по случаю своего дня рождения. Туда его подбросила на своей малолитражке одна учительница из-под Меца, большая поклонница Лиз Тейлор и Малларме, которая ехала навестить родителей в Сен-Дизье в департаменте Верхняя Марна. Дело было ближе к вечеру. Шел дождь, потом выглянуло солнце, потом опять пошел дождь. Им пришлось сделать крюк и пристроиться возле заброшенной лесопильни, а потом, нате, как интересно, это с ней случилось впервые, очень унизительно, на заднем сиденье, отвратительное воспоминание. Но она осталась довольна. До самого Бар-ле-Дюка напевала и хотела, пока она за рулем, чтобы он держал руку между ее сжатыми коленями. Ей двадцать два или двадцать три, рассказала, что помолвлена, но собирается порвать, но остаться друзьями, что сегодня самый прекрасный день, и все в таком роде.

В Бар-ле-Дюке она оставила его в пивной и дала тридцать франков на обед. К полуночи они должны были встретиться там же, когда она поедет назад из Сен-Дизье, навестив родителей. Он съел шукрут[36], одновременно просматривая «Франс-Суар», потом с чемоданом прыгнул в автобус, решив выпить кофе на выезде из города.

Попался довольно приличный отель с большим, обрамленным деревом камином в зале ресторана, официантками в черных платьях и белых передниках. Услышав, что его соседи по столу ночью собираются ехать в Мулен, он завел с ними знакомство: с толстозадой очень белокожей брюнеткой лет сорока и ее деверем, нотариусом из Лонгюйона. Они заканчивали ужин. Он наплел им какую-то чушь, что якобы собирается посвятить жизнь воспитанию малолетних правонарушителей и только что получил работу в Сент-Этьене.

На женщину, насколько он мог судить, такие истории впечатления не производили. Доев клубнику со сливками, она курила сигарету и явно думала о чем-то своем. Он сделал ставку на деверя – плотного, с апоплексическим лицом, в летнем костюме из переливчатой ткани – и сообщил, что ему никогда еще не приходилось сталкиваться с нотариусами, одетыми по последней моде. Ровно в одиннадцать он уже садился с ними в черный «Пежо-404», который удалось завести не сразу, и они тронулись в путь.

Час ночи. Он знал всю подноготную обоих. Знал об участке земли, принадлежавшем их семье, который они сдуру продали, о вредном парализованном деде, о характере мужа дамы, о его втором брате, живущем в Мулене, к нему-то они и направлялись. Нотариус на какое-то время замолчал, собираясь вздремнуть, а Филипп вышел с дамой на обочину покурить какую-то английскую дрянь. Она сказала, то и дело привставая на цыпочки, что, когда за городом такая чудная погода и все дремлет, она чувствует себя совсем юной. Они пошли по тропинке, должно быть, ведущей к ферме. Она останавливалась, стараясь угадывать в темноте названия цветов. По ее слегка дрожащему голосу он почувствовал, что у нее комок в горле, что она уже готова и пытается придумать, как это осуществить.

Потеряв кучу времени на поиски подходящего места, он трахнул ее в зарослях деревьев, поставив на колени, потому что она боялась испачкать юбку; каждый раз, когда она кончала, опасался, как бы у нее не случилось сердечного приступа и ее обмякшее тело не застыло трупом у него в руках. Она, не замолкая, задыхаясь, несла что-то невнятное и омерзительное – такое, мол, с ней случается впервые, он не должен думать о ней плохо, она теперь целиком принадлежит ему, – и, несмотря на то, что он сильно захотел ее, когда увидел голые ляжки почти сверкающей белизны, теперь она вызывала у него отвращение. Потом, застегиваясь, она спросила, любит ли он ее. Как будто это не было очевидно.

Деверь по-прежнему спал в машине. Они его разбудили. Поскольку Тереза – так ее звали – настаивала, чтобы Филипп сел с ней сзади, он мог догадаться о том, что произошло, но промолчал. Позже, когда они въезжали в Бон, она заснула. Филипп слишком громко щелкнул замком, открывая ее сумочку, деверь притормозил и произнес еле слышно: «Вы моложе и сильнее меня, но подумайте хорошенько, я буду защищаться, и все это может очень глупо закончиться». Филипп закрыл сумку и вышел из машины. Тереза не проснулась.

У него оставалось чуть больше десяти франков, чемодан и ощутимый недосып.

Он пересек пустынный Бон и нашел вокзал, ориентируясь на звук поездов. Поспал в зале ожидания, голова гудела; около восьми утра он побрился в туалете, выпил кофе и купил пачку сигарет. Потом подумал, что «экономика должна быть экономной», и вернул сигареты.

Около полудня он сел на автобус, идущий в Шалон-сюр-Сон. Деньги кончились, но было бы чертовски обидно, если на автомагистрали номер 6 ему не попалась бы какая-нибудь дура. Так и вышло, и даже еще хуже. Остаток дня он протаскался по авеню Пари и по улице Ситадель, так никого и не встретив, даже на бистро у него не было ни гроша. Ему вовсе не по душе было затевать профессиональную кражу с потасовками и увечьями. Поскольку в запасе еще было время – он дал себе крайний срок: полночь, – он решил избегать водителей грузовиков и всех остальных лохов мужского пола, потому что, надеясь поживиться чужим бумажником, начинаешь корчить из себя эдакого славного малого, студента-медика, а кончаешь на скамье подсудимых. К тому же очень просто и даже желательно, если припрет, привести в чувство возмущенную женщину полновесной оплеухой, а вот с мужчиной так легко не отделаться, тут уже пахнет настоящим мордобоем. А если он к тому же превосходит вас в весовой категории, то тогда придется, как говорится, дать ему по яйцам. Голова – вещь хрупкая, да и все остальное тоже. И не стоит ради содержимого бумажника рисковать содержимым черепа.

Будь это утро, к тому же не субботнее, он зашел бы в любую социальную квартиру, нашел бы замученную жизнью, недооцененную домохозяйку, приверженку де Голля, – дети в школе, муж на службе. Он начал бы с интервью для газеты «Лионский прогресс», а закончил бы в супружеской постели, она бы потом объяснила мужу, что потеряла кошелек в магазине «Юнипри». Или же он сам зашел бы в «Юнипри» и закадрил продавщицу, но днем в субботу у них по горло работы: кассирши без конца ошибаются, покупатели бестолковые – не стоит даже пытаться.

Около пяти, потрепавшись с бельгийскими туристами, которые, увы, возвращались домой, он сказал себе: приятель, на сей раз ты полностью на мели, и дело кончится тем, что придется отдубасить какого-нибудь водителя грузовика, отца четверых детей, и все в таком роде. Перед тем как утром 14 июля сесть на корабль в Марселе, он собирался заехать в Кассис. У него там был приятель – владелец гаража, который раньше жил в Меце, а сейчас мог бы взять его на буксир. Сегодня 11-е. Такими темпами он попадет в Марсель только к концу месяца.

Ему пришла в голову мысль, не слишком гениальная, чего греха таить, но все равно это лучше, чем ничего: конец занятий в лицеях и коллежах. Он прошел не одну улицу, еле волоча ноги, когда вдруг сообразил, что уже каникулы и школы закрыты.

И все-таки отыскал коммерческие курсы для девушек, которых поджидали мамаши. Больше всего его бесил чемодан, он с ним выглядел просто деревенщиной.

Когда птички разлетались, глаза слепило солнце, стоявшее над заводской крышей, и он с трудом выбрал ту, которую искал. Это была высокая полноватая блондинка, со звучным смехом и громким голосом; под мышкой – стопка книг, перетянутых кожаным ремешком. Он дал бы ей шестнадцать лет из принципа, дать меньше ему не позволяла гордость. Вперед. Она шла в окружении подружек, с которыми по очереди расставалась на каждом перекрестке после долгих прощаний. Он узнал, что фамилия ее Граншан, потом узнал, что зовут Доменика. Она заметила, что он идет за ними следом. Время от времени он встречался с ней глазами – голубыми, глупыми, потом она переводила взгляд на его чемодан.

Она рассталась с последней подружкой возле стадиона на улице Гарибальди. Он поймал ее за руку, сказал только: «Доменика, я живой человек, и вы должны меня выслушать», – потом тут же отпустил ее, до смерти перепуганную, а сам уселся на невысокое ограждение, идущее вдоль футбольного поля. Она поколебалась полминуты и подошла к нему. Он сказал, глядя куда-то в сторону, что любит ее уже вечность и при этом ненавидит: над ним из-за нее смеялись, он подрался и потерял работу, но, прежде чем уехать, он должен рассказать ей, даже если она тоже будет над ним смеяться, что он чувствует с тех пор, как впервые ее увидел, – короче, нес, что приходило в голову. Потом он взглянул на нее, она вскочила, потрясенная, раскрасневшаяся, но больше его уже не боялась. Он постучал ладонью по ограждению, приглашая сесть рядом, спрашивая себя, сколько у нее при себе денег или сможет ли она их достать и сколько времени на это уйдет.

У нее в кармане школьного пиджака оказалось две купюры по десять франков и пятифранковая монетка, нечто вроде амулета. Она отдала их ему три часа спустя в унылом коридоре своего дома, пропахшем капустой. Она тихонько плакала, называла его Жоржем, так он ей представился, целовала его сжатыми, неумелыми, солеными от слез губами. У него было ощущение, что он совершает убийство, он злился на себя – на такое можно пойти ради двух тысяч, обещал никогда не уезжать, ждать ее завтра днем возле памятника. Поднявшись по лестнице, она обернулась к нему в последний раз с дурацким выражением лица, полным надежды на счастье, он сказал себе снова, что, черт возьми, ему тоже никто не дарил подарков, что его говнюк папаша тоже всю жизнь держал его мать за дебилку, а ведь как-никак это его мать. К черту и наплевать.

Он купил в закусочной гамбургер, глядя в ночную тьму по ту сторону окна. Это было на набережной, продолжении набережной Мессанжри. Он долго сидел там, потому что идти куда-то в другое место было намного дороже, а он знал по опыту, что, когда наступает ночь, нужно уметь упрямо, неподвижно ждать, а если начнешь суетиться, то можешь пропустить счастливую звезду. Около одиннадцати, когда он доедал второй гамбургер и допивал второй стакан вина, он увидел, как на набережной остановился белый «Тандербёрд», внутри он разглядел только зеленую или синюю косынку, номера у машины были парижские. Он сказал себе, что это очень вовремя.

Когда он вышел на улицу, из автомобиля вышла молодая женщина – высокая, одетая в белое. Она развязала косынку, золотистые волосы засверкали в свете фонарей на берегу реки. Левая рука у нее была перевязана. Она перешла улицу и скрылась в кафе неподалеку. Ему понравилась ее походка – вкрадчивая и одновременно расслабленная.

Прежде чем пойти посмотреть, что происходит в кафе, Филипп тоже перешел улицу, только в противоположном направлении, покрутился вокруг машины, чтобы убедиться, что внутри никого нет. Машина была пустая. Он открыл дверцу со стороны водителя. Салон впитал запах духов дамы. На приборной доске он обнаружил пачку «Житан» с фильтром, вытащил одну, зажег от прикуривателя, открыл сперва бардачок, затем лежащий сзади чемодан: две пары нейлоновых кружевных трусиков, светлое платье, брюки, раздельный купальник, ночная рубашка, тоже пахнущая духами, хотя все остальное пахло новым. На всякий случай он тоже поставил свой чемодан в машину.

Через окно кафе – внутрь он решил не заходить – он смотрел, что там происходит: она выбрала пластинку в музыкальном автомате. В зубах сжимала кренделек. Он заметил, что ее темные очки вогнуты внутрь и как-то странно отражают свет. Близорукая. Лет двадцать пять. Правая рука плохо действует. Замужем или живет с каким-то мужиком, который в состоянии подарить ей на Рождество «Тандербёрд». Когда она наклонилась над автоматом, он заметил, что ткань юбки обтягивает округлые упругие бедра, длинные ноги, а еще что костюм у нее испачкан в разных местах. У нее была скромная прическа, маленький рот и маленький нос. Когда она говорила с рыжей сексапильной кассиршей, он подумал, что у нее какие-то проблемы или она чем-то огорчена, короче, улыбка у нее была грустной. Мужчины-посетители – а впрочем, и женщины тоже – постоянно на нее поглядывали, но она ничего не замечала. Она слушала песню Беко, доносившуюся до него через окно, про одиночество на своей звезде. Наверное, ее недавно бросили. Да, с такими трудно иметь дело.

Богатой она не была, а если и была, то разбогатела совсем недавно. Откуда он это знает, ответить он бы не смог. Наверное, потому что богатые девушки по ночам не разгуливают в одиночестве в Шалоне, а с другой стороны, почему бы и нет? А может быть, из-за того, что у нее в чемодане была только зубная щетка и так мало нарядов? Он знал одно – когда попадается на пути такая девица, то лучше уносить ноги. Нет, с такими очень трудно иметь дело.

Он поудобнее устроился в машине и стал ждать. Настроил радио на канал «Европа Один», раскурил вторую сигарету. Он увидел, как она вышла из кафе, перешла улицу и остановилась неподалеку на берегу Соны. Когда она возвращалась назад, он понял по ее странной, красивой походке, что она – девушка уравновешенная и разумная, и, хотя мысль о том, что, если снять с нее этот костюм, она наверняка радостно отзовется на его ласки, подбодрила его, но все равно шансов у него было мало.

Она слегка отшатнулась, открывая дверцу и услышав обвинение, что опаздывает, но ничем больше свое удивление не выказала. Села за руль, одернула юбку, чтобы прикрыть колени, и заявила, шаря в сумке в поисках ключей:

– Только не говорите, что вы меня уже видели. Надоело.

У нее было самое четкое произношение из всех, которые ему доводилось слышать, казалось, что она тщательно выговаривает каждую букву. Он ответил, пытаясь тем временем придумать что-то поубедительнее:

– Поехали, болтать будем по дороге. Вы знаете, который уже час?

Самое неприятное – ее очки. Два темных овала, за которыми скрывалось неизвестно что. Ее четкий голос:

– Выйдите из моей машины.

– Это не ваша машина.

– Неужели?

– В самом деле. Я видел документы в бардачке.

Она пожала плечами и сказала:

– Будь любезен, вылезай поживее.

– Я еду в Канны.

– Браво. Но все равно вылезай. Знаешь, что я сделаю, если ты не вылезешь сам?

– Отвезете меня в Канны.

Она не рассмеялась. Слегка ударила его по ногам, потому что он касался подошвами ветрового стекла, и он сел как следует. Она мгновение смотрела на него, потом сказала:

– Я не могу везти тебя в Канны.

– Я очень расстроюсь.

– Что тебе все-таки от меня надо?

– Увидеть, как эта чертова колымага зафурычит, черт побери!

Она кивнула, словно соглашаясь, и завела мотор. Но он знал, что на самом деле она ничуть не согласна. Он не удивился, когда она лихо развернулась на тротуаре и поехала в центр города. Сперва подумал, что с нее станется вот так, не произнеся ни слова, отвезти его в полицию, а потом решил, что нет, это не в ее духе.

Она свернула налево на какую-то улицу, остановилась, чтобы прочитать табличку с названием, вытянула шею, кстати, довольно изящную, а идущая навстречу машина вынуждена была остановиться. Водитель начал кричать через окно какую-то чушь. Она не ответила, Филипп тоже промолчал, и вскоре они остановились чуть поодаль возле неоновой вывески «Отель “Ренессанс”». У него явственно промелькнула в голове довольно простая, но весьма самоуверенная мысль, но он ее отогнал.

– Мне остаться в машине или пойти с вами?

– Можешь пойти или делай, что тебе угодно.

Он вышел, догнал ее на тротуаре. Он был выше ее на целую голову. По глупости он сказал ей, что если будет ему «тыкать», то и он будет обращаться к ней так же.

– Только посмей. Я перебужу весь Макон.

– Мы еще не в Маконе, а в Шалон-сюр-Соне.

– Вот именно! Меня и там будет слышно.

Она повернулась к нему лицом – совершенно безразличная, за словом в карман не полезет, делает вид, будто и не такое встречала, но при этом у него возникло почти физическое ощущение – абсолютная уверенность в том, что сегодня же ночью она окажется в его объятиях, что он увидит ее глаза без очков, а завтра они будут вместе загорать на солнышке. Она стояла перед закрытой стеклянной дверью. Должно быть, ей пришли в голову те же мысли, потому что неожиданно, не сводя с него взгляда, но изменившимся, словно усталым голосом она произнесла:

– Да какая разница, иди.

И потом зашла.

Дальше произошла сцена, смысл которой он не мог понять. Девушка обратилась к элегантному господину, восседавшему за стойкой администрации, а потом к подошедшей к ним его супруге. У нее был заказан номер по телефону. На фамилию Лонго. Она спросила, ночевала ли она у них в отеле прошлой ночью. Им обоим стало не по себе, они явно были сбиты с толку и в недоумении переглядывались.

– Но вообще-то, мадемуазель, вы сами должны это знать…

Правда, они ее не видели. Дежурил ночной портье, а сегодня, как всегда по субботам, он выходной. Девушка ответила:

– Правда? Как все просто.

– Так это не вы приезжали вчера вечером?

– Я как раз и хотела вас об этом спросить.

Филипп держался неподалеку и машинально крутил стоящую на стойке пепельницу – водил ею вокруг подставки с шариковой ручкой. Наверное, ее это раздражало, потому что, не повернув головы, она положила правую руку ему на плечо, но сделала это мягко, почти по-родственному. У нее были очень тонкие, длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями без лака. Машинистка, подумал Филипп. Она сказала, что если она действительно здесь ночевала, то должна быть какая-то запись, ее имя в книге регистрации клиентов.

– У нас есть карточка, мы уже подтвердили это по телефону жандарму. Но вы приехали очень поздно, поэтому на ней стоит сегодняшнее число.

Хозяйка, начиная нервничать, перебирала бумаги на полке за стойкой. Она положила перед девушкой маленькую белую карточку, та лишь взглянула на нее, даже не взяв в руки:

– Это не мой почерк.

Муж тут же вмешался:

– Разумеется, не ваш. Формуляр заполнял портье. Кажется, вы сказали ему, что вы левша, а левая рука у вас была перевязана. Как, впрочем, и сейчас. Это что, неправда, вы не левша?

– Левша.

Он тоже взял карточку и громко прочитал слегка дрожащим голосом:

– Лонго. Даниэль-Мари-Виржини. Двадцать шесть лет. Работаете в рекламном агентстве. Приехали из Авиньона. Живете в Париже. Французское гражданство. Это не вы?

Казалось, она в свою очередь была обескуражена:

– Из Авиньона?

– Вы так сказали портье.

– Какой-то идиотизм.

Администратор молча развел руками. Не он же виноват в том, что она сказала какую-то глупость. Филипп сжал теплую руку, лежавшую на рукаве его свитера, и осторожно спросил:

– Вы вообще сюда не приезжали?

– Конечно, нет! Все придумано с начала и до конца!

– Если хотите, можно найти портье.

Она несколько секунд глядела на него, потом пожала плечами, сказала, что не стоит, и отодвинулась от него. Открыла входную дверь, даже не попрощавшись.

– Вы не берете номер? – выкрикнула хозяйка.

– Беру, – ответила она. – Как и вчера. Ночую в другом месте, но как бы нахожусь здесь. Это чтобы казаться интересной.

В машине она закурила сигарету, выпустила дым с усталым видом, думая о чем-то своем. Филипп счел, что разумнее промолчать. Прошло не меньше двух минут, прежде чем она завела мотор, поплутала по закоулкам и выехала на набережную, туда, где он ее встретил.

– Не хочу никуда ехать ночью. Не могу отвезти тебя в Канны. Прости, что из-за меня ты зря потерял время. Так уж получилось.

Она быстро нагнулась и открыла дверцу машины. Он даже не посмел обнять ее за плечи, а уж тем более поцеловать – только бы пощечину заработал, а когда ответить тем же невозможно, то это не вдохновляет. Тогда он сказал, что соврал и в Канны не едет.

– Врать нехорошо.

– Я должен сесть на корабль в Марселе, 14-го. (Еще одна ложь.) В Гвинею.

– Пришлешь оттуда открытку. Прошу тебя, выйди.

– У меня контракт на работу в Гвинее. Реактивные двигатели для самолетов. Получил диплом, пока служил в армии. Могу рассказать массу интересного про реактивные двигатели. Очень познавательно, вот увидите.

– Тебя как зовут?

– Жорж.

– А ты кто – цыган или испанец?

– Наполовину цыган, наполовину итальяшка, наполовину бретонец. Я из Меца. Могу рассказать много интересного про Мец.

– У меня аллергия на всякую экзотику. Ты не врешь про реактивные двигатели?

Он поднял правую руку, сделал вид, что плюет на землю, и сказал:

– Им нужны специалисты.

– Я думала, они нанимают только китайцев.

Он пальцами растянул уголки глаз:

– Я тоже немного китаец.

– Уверяю тебя, я припаркуюсь и буду спать. Долго.

– Могу подождать вас в машине.

– Даже речи быть не может.

– Само собой, могу поспать с вами.

– Невозможно. Я ворочаюсь, брыкаюсь. Ведь в ту сторону идет куча машин. Хочешь совет?

– Я уже совершеннолетний.

Она покачала головой, вздохнула и завела двигатель. Филипп сказал, что, если она захочет, завтра рулить будет он. С больной рукой – это не с руки. Она ответила: солнце мое, до завтра она уж точно найдет способ, как от него избавиться.

При выезде из города она въехала в сад возле отеля – сколько звезд – непонятно, – где было припарковано множество машин с номерами департамента Сена и иностранными. Она вышла, он остался.

– У тебя нет денег заплатить за номер?

– Нет.

– Ты ел?

– В поезде. Вы мне перебили аппетит.

Она сделала нерешительно несколько шагов по направлению к освещенному входу. Большие окна были открыты, несколько поздних посетителей ужинали за одним из столов. Она остановилась и обернулась к машине.

– Ну, так ты идешь или что?

Он подошел к этой высокой, усталой, потрясающей блондинке. Она взяла номер с ванной для себя и другой, ниже этажом, для него. Он сказал в лифте:

– Мне тоже нужна ванна.

– Обойдешься. Утром помоешься в моей. Если попросишь, потру тебе спинку. И вообще, ты скоро угомонишься?

Он зашел вместе с ней в большую комнату с задернутыми шторами. За ними следовал посыльный в синем переднике с их чемоданами. Увидев чемодан Филиппа, она удивилась:

– Это не мой. Вы взяли его в машине?

– Это мой, – сказал Филипп.

– Надо же, своего не упустите.

Она дала монету служащему, это заняло много времени из-за руки, и попросила приготовить какую-нибудь еду, пусть даже холодную. На двоих. Она спустится в ресторан через четверть часа. Когда этот тип ушел, она пнула ногой чемодан Филиппа и указала ему на открытую дверь.

Он оставил ее в покое. Было начало первого, но снизу доносились громкие крики какого-то полуночника. Его номер был гораздо меньше и хуже, окно выходило в сад. Он взглянул на «Тандербёрд», постоял в задумчивости, открыл чемодан, умылся и почистил зубы, решил, что будет нелепо выглядеть, если переоденется. Он закрыл дверь, чтобы не спускаться сразу же, и заставил себя прочитать правила пребывания в отеле.

Когда он без стука зашел к ней в номер, она была босиком, в лифчике и трусиках белого цвета, аккуратно развешивала на двух стульях у окна выстиранный белый костюм. Она надела очки с прозрачными стеклами и металлическими дужками, теперь ее лицо было видно лучше, и оно ему больше нравилось, а тело у нее было именно таким, как он и представлял, – гибким и восхитительным. Она спросила, видит ли он возле двери в ванную вазу из граненого стекла? Он ответил, что видит.

– Если ты немедленно не уберешься отсюда, я разобью ее о твою голову.

Он спустился в ресторан дожидаться там мисс Четырехглазку. Она появилась в бирюзовых брюках, которые он видел в чемодане, они, как и белый свитер, довольно откровенно обтягивали ее, и она снова нацепила свои дикарские темные очки.

Он не был голоден. Он смотрел на нее, на ее обнаженные руки, она сидела напротив, вонзаясь ложкой в мороженую дыню, а он нарезал ей мясо мелкими кусочками. Она говорила медленно, слегка грустным голосом. Она руководила рекламным агентством. Ехала к друзьям в Монте-Карло. Рассказала ему какую-то невнятную историю, в ней фигурировала куча людей, которые везде ее узнавали, потому что видели накануне, и он обратил внимание, что она больше не «тыкает».

Когда он понял в общих чертах, что с ней приключилось, расхохотался. И правильно сделал. Она тут же почувствовала благодарность за это:

– Так вам тоже это кажется нелепым, правда?

– А как иначе? Просто вас разыграли. Вы где встретили этого дальнобойщика с фиалками?

– Перед шоссе в Осер.

– Должно быть, он часто ездит по дороге шесть и знает всех в округе. Он им и позвонил. С вами сыграли в Мальчика-с-пальчик – только задом наперед.

– Ну, а жандарм? Вы полагаете, что жандарм мог участвовать в такой идиотской шутке?

– Да он наверняка либо приятель, либо родственник владельца станции техобслуживания. Во всяком случае, почему бы и нет? Вы считаете, что в жандармы идут большие умники?

Она смотрела на свою повязку. Такое же лицо у нее было, когда он наблюдал за ней через витрину кафе в Шалоне. Ресторан опустел. Филипп сказал, что некоторые шутки плохо заканчиваются, что, наверное, она изо всех сил отбивалась, когда ее хотели напугать на автозаправке, и могла сама себя покалечить. Или что она упала в обморок и ушибла левую руку.

– Я никогда не падала в обморок.

– Такое, в принципе, может случиться.

Она кивнула. Он видел, что она ждет только одного – чтобы ее успокоили. Был уже почти час ночи. Если они будут продолжать обсуждать эту нелепую историю, то ему так и не удастся улечься в кровать. Он ей сказал: забудьте, все закончилось, те, кто хотел над вами подшутить, были бы в восторге, узнай, что она до сих пор обо всем этом думает.

– Покажите, как вы улыбаетесь.

Она продемонстрировала, при этом явно стараясь забыть прошедший день. Но сумеет ли забыть про свою руку, ведь ей, наверное, до сих пор еще больно? Эта больная рука явно может ему помешать. У нее были мелкие, ровные, ослепительно белые зубы, между двумя передними – небольшая расщелинка. Он осторожно спросил:

– А можно мне посмотреть на ваши глаза?

Она кивнула, но улыбка исчезла. Он протянул руку через стол и снял с нее очки. Она не сопротивлялась – не шевелилась, не пыталась зафиксировать на нем свой непроницаемый взгляд, в котором отражался только свет ламп. Чтобы прервать молчание, он произнес с некоторым смущением:

– А как я теперь выгляжу?

Она могла бы ответить: расплывчато, мозаично, как у Пикассо, или как альфонс, – все, что угодно, чтобы парировать удар. Но она ответила:

– Пожалуйста, поцелуйте меня.

Он жестом велел ей пододвинуться. Она послушалась. Он поцеловал ее очень нежно, у нее были теплые неподвижные губы. Он надел на нее очки. Она смотрела на скатерть. Он спросил у нее с тем же необъяснимым для себя смущением в голосе, сколько в ее номере наберется ваз для битья? Она слегка улыбнулась, словно подтрунивая над собой, и пообещала ему дрогнувшим приглушенным голосом, что будет вести себя разумно, – правда-правда, обещаю вам, – а потом внезапно подняла глаза, он понял, что она хочет что-то добавить, но не осмеливается. Она только сказала, что отдает предпочтение китайско-цыгано-бретонцам из Меца.

В комнате, где низкая лампа отбрасывала на потолок тень в виде огромной звезды, она дала раздеть себя, обвивая его шею правой рукой и мешая снять с нее свитер, он долго целовал и ласкал ее на кровати и терпеливо ждал, пока этот свитер все-таки удастся с нее стащить, прежде чем сбросить покрывало с постели и самому раздеться, не отстраняясь от нее, а приподнимая ее то одной, то другой рукой. Ее светлые волосы щекотали ему щеку, а она твердила какие-то неразборчивые слова, уткнувшись ему в плечо, и он чувствовал на своей коже ее робкое дыхание, биение ее сердца и прикосновение прикрытых от наслаждения ресниц.

Позже она целовала его голую спину – узкую и гладкую, а он спал, подложив под голову правую руку. Она погасила лампу, не потревожив его. И сразу же заснула сама. Ей казалось, что она просыпается каждый час, но, наверное, только потому, что прижималась губами к плечу спящего парня и знала, что он рядом. Еще позже, когда уже рассвело и в комнату через шторы стал проступать голубоватый свет, он глядел на нее, она это чувствовала еще до того, как открыла глаза. Он прижался губами к ее губам, своим горячим телом к ее телу и шептал: «Дани, Дани, тебе хорошо?» Она смеялась, по-настоящему смеялась. А потом он снова заснул, было видно, что он хочет казаться героем, но глаза у него закрывались, он уже был где-то далеко.

Ей пришлось исхитриться, чтобы выскользнуть из его объятий, надеть прозрачные очки, за закрытой дверью капля по капле заполнить ванну. Собственное лицо в зеркале удивило ее, как будто было чужое. Только тени под глазами указывали на вчерашнюю растерянность, а солнце даже придало ему какие-то краски. Проходя по комнате, она подняла разбросанную на ковре одежду. Повесила на вешалку брюки, рубашку, серый свитер, у которого уже было имя – Жорж-как-бишь-его… Она нащупала у него в кармане бумажник, и ей в голову пришла мерзкая мысль заглянуть туда, но она без труда отогнала ее. Если уж ты вела себя как девушка по вызову, нечего корчить оскорбленную супругу. Но на самом деле ей хотелось узнать только одно.

Она завернулась в махровое полотенце, вернулась в комнату, наклонилась над ним и разбудила его, но не полностью, а только чтобы он мог ей ответить, действительно ли уезжает к черту на кулички 14-го числа. Он ответил, что вовсе нет, что это он так шутил, чтобы ее разжалобить, спокойной ночи. Она заставила его поклясться, что он не собирается садиться на корабль. Он слегка приподнял над подушкой правую руку, сказал, что клянется, что она правда начинает ему въедаться в печенки, и снова заснул.

Она приняла ванну. Шепотом заказала кофе по телефону. Взяла в дверях у горничной поднос, отдала ей погладить свой костюм. Выпила два стакана безвкусного кофе, разглядывая ставшего знакомым незнакомца, растянувшегося в ее кровати. Потом не выдержала, заперлась в ванной и обследовала его бумажник. Его звали не Жорж, а Филипп Филантери, он родился в Париже и был моложе ее ровно на шесть дней. Она обрадовалась, узнав, что они одного знака зодиака, по крайней мере, их гороскопы не будут несовместимыми, но не смогла побороть что-то похожее на панику, когда увидела, что у него действительно есть билет на теплоход. И отправляется он действительно 14-го (в 11 часов, пристань Ла-Жо-льет), но не в Гвинею, а в Каир. Ну что же, сама виновата, не нужно было проявлять любопытство.

Она набрала для него ванну, заказала полный завтрак, который он с аппетитом проглотил в ванне. Она сидела рядом на краешке, закутавшись в полотенце, и время от время он безмятежно целовал ее в бедро, вода текла у него по волосам, задумчивые огромные глаза с длиннющими ресницами, выступающие под кожей продолговатые мускулы. Она, как могла, урезонивала себя. У него нет ни гроша, и, не встреть он ее, подвернулась бы другая. Что бы она предпочла? Еще она себе говорила – боже, уже воскресенье, 12-е, он еще может передумать и остаться, ведь парни, так же как и девушки, занимаются любовью, когда испытывают хоть какие-то чувства, короче, рассказывала себе всякие байки.

Он попросил по телефону, чтобы принесли чемодан из его номера. Достал оттуда светлый летний слегка измятый костюм и черный галстук. Сказал, что носит галстуки только такого цвета, потому что умерла его мать. Потом помог ей одеться. Он попросил, чтобы она осталась в обычных очках, но она соврала, что это невозможно – они недостаточно сильные. Он ответил, что сам поведет машину. Она не стала менять очки. Когда она была готова, он долго прижимал ее к себе, стоя у двери, приподнял юбку, погладил ноги, поцеловал, от его губ пахло кофе, сказал, что не может дождаться, когда они окажутся в следующем отеле.

Ночью шел дождь, и капот и кузов Птицы-громовержца были усеяны крупными блестящими жемчужными каплями. Они проехали через Турню – там их уже поджидало солнце, потом через Макон, где колокола сзывали прихожан на воскресную службу. Она сказала, что, если он хочет, она не поедет встречаться с друзьями в Монте-Карло, а останется с ним до отхода корабля. Он повторил, что не собирается никуда плыть.

После Вильфранша, когда они подняли крышу машины, он свернул на какую-то дорогу, чтобы объехать Лион. Эта дорога петляла между скалами, и им навстречу попадались почти исключительно грузовики. Он не колебался и точно знал маршрут, должно быть, ездил по нему много раз. Когда они приехали в Тассен-ла-Деми-Люн, она подумала о паре, которую встретила в придорожном ресторане перед Фонтенбло, и неожиданно в памяти возникли ее вчерашние приключения. Теперь они казались совершенно нереальными, но все равно она ощутила, как ее снова охватывает тревога. Она пододвинулась к нему, положила на мгновение голову ему на плечо, и все прошло.

Он говорил мало, но задавал много вопросов. Она, как могла, уклонялась от самых затруднительных – чья это машина, кто ее ждет в Монте-Карло? Она нарисовала несколько размытую картину своей «рекламной деятельности»: агентство, только без Каравеля. Она ударилась в воспоминания о приюте, и он каждый раз хохотал, когда речь заходила о Глав-Матушке. Он считал, что старушка ужасно забавная, наверное, он смог бы ее полюбить, хотя на взаимность вряд ли мог рассчитывать. Да неужели? Дани сказала в ответ, что никогда не угадаешь, но внутри нее Глав-Матушка твердила: «Будь я жива, он бы не выглядел сейчас таким красавчиком, уж поверь мне, и вовсе не потому, что я бы всыпала ему по первое число за то, что ты под него легла, нет, он бы получил за то зло, которое тебе причинит. А пока скажи ему, чтобы не гнал с такой скоростью, вы разобьетесь на чужой машине, а души ваши будут погружены во мрак».

После Живора они пересекли Рону, нашли автомагистраль номер 7, которая шла вдоль реки, мимо празднично украшенных городков: Сен-Рамбер-д’Альбона, Сен-Валье, Тен-Л’Эрмитажа. Остановились пообедать в нескольких километрах от Баланса.

Солнце здесь обжигало сильнее, голоса звучали с более заметным южным акцентом, а Дани изо всех сил старалась, чтобы не так бросалось в глаза в выражении ее лица и в жестикуляции то неуловимое, что, наверное, называется счастьем. Их столик стоял в саду, так, как она хотела сидеть накануне, а в меню даже оказались спагетти. Он рассказывал о незнакомых, как выяснилось, для нее местах, где они могли бы вечером заняться любовью, выкупаться и завтра снова заниматься любовью так долго, сколько ей захочется. Она выбрала малину на десерт и Сент-Мари-де-ла-Мер,[37] поскольку этот город должен идеально подходить пусть даже липовому цыгану и к тому же не слишком ярому католику.

Он ненадолго вышел позвонить «одному другу». Когда вернулся, она догадалась, что он чем-то озабочен. У него даже улыбка стала другой. Расплачиваясь, она увидела по стоимости включенного в счет разговора, что звонил он не в Мец и не в Париж, это стоило бы намного дороже. Она не смогла от него скрыть, поскольку действовать правой рукой было трудно, что достает деньги из конверта с эмблемой агентства, но он не стал задавать вопросов, а может быть, просто не заметил. Она разозлилась на себя, что допустила такую оплошность, не предусмотрела такую мелочь, а все потому, что напрягала свои куриные мозги, роясь в чужих бумажниках.

Они проехали через Баланс – светлый городок с огромными платанами – и попали в совершенно другую местность, более солнечную и, похоже, в чем-то более знакомую ей, чем те, где ей доводилось бывать раньше. Внизу вдоль дороги текла Рона, высыхающая между песчаными косами, а после Монтелимара казалось, что почва, скалы и деревья были порождением солнца.

Левая рука уже не болела, но немного ныла, когда лежала на плече парня. Он вел быстро с сосредоточенным лицом, этот профиль она запомнит навсегда. Она раскуривала ему сигареты, иногда вынимала их у него изо рта, чтобы затянуться. Ей нравились места, где ему приходилось снижать скорость, потому что тогда он поворачивался к ней и целовал или же ободряюще клал руку ей на колено.

Оранж. Длинная, ровная дорога, обсаженная платанами, они выехали на нее, не объезжая Авиньон. Мост с многополосным шоссе через Дюране. Он расстегнул на груди рубашку, говорил о машинах («феррари»), о лошадях (Куропатка, Морская птица), о фильмах («Лола Монтес»[38], «Жюль и Джим»[39]), но ни слова о себе. Она продолжала называть его Жорж. В Салоне они зашли в бар, выпили у стойки, пока заправляли машину. Так же, как и накануне в постели, и у него, и у нее волосы прилипали ко лбу. Они одновременно рассмеялись, потому что подумали об одном и том же, но вслух ничего не сказали.

Они проехали еще десять или двадцать километров, но теперь он вел машину гораздо медленнее, чаще целовал ее, а рука под юбкой становилась все настойчивее. Она решила, что пресекать его попытки не станет. У нее никогда такого не случалось прямо в машине, и сердце забилось от волнения.

Но у него на уме было другое. Он и правда свернул на проселочную дорогу, ведущую в Мирамас, но, припарковав «Тандербёрд» на обочине, попросил ее выйти из машины. Он знал эти места, это было очевидно, но ей об этом не сказал. Они шли по сосновому лесу под оглушающий стрекот цикад, поднялись на холм. Вдали виднелось озеро Вер, неподвижное, как солнечное пятно.

Мысли Дани путались. Ей было жарко. Ей было стыдно. Ей было страшно. Она уже не понимала, почему ей страшно, но, когда вышла из машины, у нее мысленно возник какой-то образ, похожий на передержанный туманный кадр, разглядеть который она не могла. Это была то ли ее собственная комната, то ли комната, которую ей выделили в доме Каравелей. В любом случае, в ней находилась Анита, но не нынешняя, а та, которую она однажды вечером, давным-давно выгнала из дома, так давно, что уже имела право об этом забыть, Анита, потерявшая на рассвете свою душу, впервые плакавшая в ее присутствии, Анита, которую она побила и вышвырнула на улицу, – ну почему эти цикады не могут замолчать?

Он усадил ее рядом на большом камне, обросшим сухим мхом. Расстегнул ей жакет, как она и ожидала, даже подготовилась к этому, чтобы не выглядеть оскорбленной идиоткой, но только погладил грудь, не снимая лифчика. Он что-то спросил, но так тихо, что она не расслышала. Впрочем, она прекрасно поняла, он не стал повторять свой вопрос. Хотя непонятно было, почему он его задал, поскольку это никак не вязалось с его личностью, а еще, почему вдруг неожиданно она перестала узнавать его замкнутое лицо, избегающий ее взгляд. Он хотел знать, сколько мужчин владели ею до него, – именно так и сказал.

Она ответила: один. Он пожал плечами. Она сказала, что остальные не в счет. Он пожал плечами. Она сказала, что было еще двое других, но они правда не считаются.

– Тогда расскажи про первого.

– Мне не хочется.

Она попыталась застегнуть жакет правой рукой, но он не дал.

– Это когда было?

– Давно.

– Ты его любила?

Разговор принимал такой оборот, что она понимала – ее ответ будет выглядеть бестактностью, но не могла удержаться, не могла отречься:

– Я и сейчас его люблю.

– Это он тебя бросил?

– Никто никого не «бросал».

– Так что ж тогда? Почему не пожениться и не завести кучу детишек?

– Двоеженство запрещено.

– Но можно развестись.

– Вот именно, что нельзя.

Она увидела его взгляд, в нем мелькнуло что-то злое. Она схватила его руку, как-то даже не думая, больной рукой. Тихо сказала:

– Дело в другом. Из-за детей… Они уже были.

– И сколько это продолжалось?

– Два года.

– Как его зовут?

– Прошу тебя…

– А какая у него жена?

– Очень хорошая. Очень милая. Я никогда ее не встречала.

– Откуда же ты знаешь, что она милая?

– Знаю.

– А его ты с тех пор видела?

– Да, конечно! Два раза. (Она тоже начинала нервничать, все это было ужасно глупо, и она никак не могла застегнуть жакет.) Хочешь узнать, когда именно? Одиннадцатого сентября два года назад и семнадцатого августа прошлого года. Доволен?

– Но он все-таки не ушел от жены. Значит, она у него не была запасным вариантом! Не психопатка, которую встречаешь в Шалоне, а через два часа уже кувыркаешься с ней в постели! Ведь так?

Это было настолько невыносимо, что ему даже не удалось сделать ей так больно, как он рассчитывал. Скорее, ей было больно оттого, что она не понимала, почему он хочет все разрушить, почему сознательно раздувает эту бессмысленную ссору.

– Ну, так скажи!

– Что сказать?

– Что я подонок!

Она не стала. Сняла очки, потому что они запотели от жары, достала из сумки платок протереть стекла. Потом осталась сидеть неподвижно, сжимая очки в правой руке, стараясь ни о чем не думать.

Она почувствовала на себе его взгляд, а потом он произнес изменившимся голосом:

– Прости меня, Дани. Я схожу в машину за сигаретами. Чтобы мы оба успокоились.

Он наклонился к ней, застегнул ей жакет, она почувствовала поцелуй на губах, такой же нежный, как и накануне, в ресторане гостиницы.

У нее были такие же губы, что и тогда, теплые и неподвижные, такие же темные глаза. Он ушел, не оборачиваясь. Подождал, пока скроется за деревьями, а потом побежал. Теперь главное торопиться. Она не сразу удивится, что он не вернулся. Сначала подумает, что это из-за размолвки. Он рассчитывал, что она обнаружит пропажу машину не раньше, чем через четверть часа. К тому же он прекрасно ориентировался в этих местах, а ей понадобится минут тридцать – сорок, чтобы добраться до телефона.

Если он ошибся, если машина действительно принадлежит ей, она пойдет прямо в полицию.

И тогда ему конец. Еще десять минут, чтобы оповестить ближайших жандармов, но ближайшие – на Северной автомагистрали и на выездах из Марселя. Они могли видеть, как проезжал «Тандербёрд», такую машину нельзя не заметить. Его повяжут на дороге в Кассис.

В лучшем случае у него есть час, чтобы воспользоваться этим шансом, но этого мало. Он делал ставку только на то, что был уверен: Дани Лонго не заявит в полицию, а если заявит, то не сразу. История, которую она наплела ему ночью за столом, была совершенно маловразумительной, разве что она от него что-то скрыла. Когда тебе ломают руку, ты кричишь. Когда полицейский утверждает, что видел тебя утром, а это чушь, ты с ним не соглашаешься.

Он заметил и другие странности у этой мисс Четырехглазки. Конверт с зарплатой в сумке. А еще это ощущение, которое он постоянно испытывал, глядя на нее, что перед ним два разных человека: одна – довольно толковая, живая, уверенная в себе; другая – чем-то встревоженная мазохистка. Она разговаривала во сне. Твердила одно имя – Глав-Матушка – и по-настоящему настороживший его конец какой-то фразы: «А убит ты», или «А убил ты», или «Я убита», – она произнесла это всего два раза, уткнувшись ему в лицо, и он не был уверен, что означают эти четыре слога. Это могло также быть: «Я была ты» – в полусне, обращаясь к нему, но это вряд ли. Да, с этой девицей определенно что-то не так.

Слегка запыхавшись, он сел в «Тандербёрд», вставил ключ в замок зажигания и почти тут же запустил мотор, легким движением нажав на педаль акселератора. Она наверняка не могла это услышать через завесу деревьев и шум цикад. Он тихо развернулся, оба раза заезжая в кювет по краям дороги, кабриолет был слишком длинным. Он подумал, что в чемодане Дани нет ничего для него полезного, а для нее это может оказаться лишним препятствием, поможет задержать ее на какое-то время. Он раскрыл его и отбросил подальше от машины. Одежда разлетелась по траве вдоль дороги. Нелепое бирюзовое пятно – брюки, в которых она была накануне, – вызывало у него раздражение. Он сказал себе, что спятил, а может, и того хуже, но остановился, поднял, скатал их в комок, чтобы положить назад в чемодан, и застыл на месте: она неподвижно стояла рядом, он не слышал, как она подошла. Потом он сообразил, что это всего-навсего ее белое шифоновое платье зацепилось и висит на кусте. Он швырнул брюки к чертовой матери, сел за руль и умчался.

Часы на панели показывали половину пятого. Примерно в то же время год назад он таким же способом, в том же самом месте украл новенький «Ситроен-DS». Ему потребовался час с четвертью, чтобы оказаться в надежном укрытии в Кассисе, в гараже Толстого Поля, его друга из Меца. «Тандербёрд» был мощнее, и он теперь не собьется с дороги, как в тот раз. Может, даже выиграет пять или десять минут. Он сказал себе – четверть часа, но понимал, что это из области фантастики, сказал просто так, чтобы себя подбодрить.

Выехав на автомагистраль, он поздравил себя с тем, что на проселочной дороге, возле которой он оставил Дани, ему не попалось навстречу ни единой машины. Меньше чем в двух километрах оттуда на юг проходило шоссе местного значения в сторону Миримаса, оно было в лучшем состоянии и шире, поэтому водители предпочитали ездить по нему. Возможно, мисс Четырехглазке потребуется даже больше времени, чем он предполагает, чтобы поймать попутку.

После прошлогоднего угона он ни разу не слышал о владелице того «Ситроена-DS». Не знал, как она отреагировала. Тем лучше, разумеется, но ему было немного обидно, это помогло бы ему слегка усовершенствовать план нынешней операции. Тем более что рискует он сильнее. Владелица «ситроена» была замужем за врачом из Арля: она наверняка была готова пожертвовать машиной, лишь бы избежать скандала. Филипп встретил ее в Роане, она приехала туда навещать кого-то – кого именно, он не помнил – в доме для престарелых. Она была застенчивой, пухленькой, оставшейся почти невинной, несмотря на супружество, и настолько была потрясена своей первой изменой мужу, что купила по дороге роскошное издание «Мадам Бовари»: наивная, неискушенная дуреха. К тому же он показал ей высший пилотаж. На холме под деревьями раздел догола и ухайдакал до такой степени, что ее супруг-врач, если не совсем дебил, должен был сразу догадаться, какой несчастный случай с ней приключился, потом ударом кулака в живот уложил ее навзничь, прикрыл сверху ее же платьем и был таков. А белье, туфли и сумку (откуда взял деньги) выбросил в урну в Марселе.

Сейчас он не испытывал такого же страха, хотя и не потрудился принять подобные меры предосторожности. Ему все-таки не хватило решимости раздеть мисс Четырехглазку, и тем более – ее ударить. Весь день после разговора с Толстым Полем он внушал себе, что должен это сделать, но в результате все же не смог. Он презирал всех женщин – этих корыстных, мелочных эгоисток. Исключений почти не делал, разве что те, кто попроще, вызывали у него меньше отвращения. К Дани Лонго он трижды испытал настоящую симпатию. Когда она сказала при входе в отель: «Да какая разница, иди». Потом, когда возле стойки администратора положила руку ему на плечо, словно он был ее братом и она защищала его от враждебного мира. Но больше всего, когда он снял с нее очки за столом. У нее было такое беззащитное лицо, как у его матери, которая умерла в сорок лет, безмужней, а единственным ее утешением перед смертью был ублюдок сынок, сидящий у нее в ногах на больничной койке, неспособный приголубить даже шелудивого уличного пса.

Нужно было поскорее забыть Дани Лонго (Мари-Виржини), он и так был с ней необычайно щедр. Оставил сумку, чтобы она могла выбраться отсюда, спровоцировал ссору, чтобы она впредь не верила тем, кто будет ей вешать лапшу на уши, а еще дал целый час, чтобы расквитаться. Да, она вполне может воспользоваться своим шансом.

Он очень быстро по Северной автомагистрали, которая шла плавным спуском до самого Марселя, выехал на Периферический бульвар, а оттуда на дорогу на Обань. В будни есть другой маршрут на Кассис – покороче, через перевал де Ла-Женест. Но в воскресный день он слишком популярен у марсельцев, и он побоялся, что ему придется ползти как улитка за колонной других машин или что движение застопорится из-за какой-нибудь аварии.

Дорога в Рокфор-ла-Бедуль среди соснового леса, бесконечные повороты. Он думал о незнакомом ему мужчине, которого Дани Лонго и сейчас любит. Думал о том, как она лежала в его объятиях с голыми ногами и животом, но не сняв белый свитер – который он только что бросил в кусты, – в свете лампы, отбрасывающей тень на потолке в виде огромной звезды. Что это значит – любить?

Хватит. Пора сменить пластинку.

Прошлым летом Толстый Поль дал ему сотню тысячефранковых купюр за новенький «Ситроен-DS». В полдень по телефону он предложил ему триста за «Тандербёрд», но заставил поклясться, правда, не открытым текстом, что он не стырил машину, припаркованную на улице или где-то еще, и что девица, как и та, прошлогодняя, не побежит жаловаться в полицию. Толстый Поль намеревался постепенно расширять автомобильный парк государств Тропической Африки, но при этом ничем не рискуя. Филипп решил, что с ним в трубке говорит голос здравого смысла. В Па-де-Бель-Фий на повороте в Кассис он заметил жандармов, но те никак не прореагировали. Было двадцать минут шестого. Он уже начал не без основания надеяться, что 14-го сядет на корабль при деньгах, но без судимости и окажется в каюте первого класса с какой-нибудь легковерной дурой.

Но уже четверть часа спустя он больше ни на что не надеялся. «Тандербёрд» стоял неподалеку от моря со стороны порта, а рядом возвышался силуэт мыса Канай. Он опирался обеими руками на кузов машины, изо всех сил стараясь, чтобы его не вырвало. Внезапно его жизнь обернулась кошмаром, он стоял один на солнцепеке, его одолевали ярость и страх. Ну а что касается отсутствия судимости, то он глубоко ошибался. Теперь-то он перестанет быть чистым и непорочным – все, как полагается, тянет на «вышку».

Она собирала разбросанные вещи и аккуратно складывала их в черный чемодан. Она не стала возвращаться по пустынной дороге, по которой они шли, а снова взобралась на холм к плоскому камню, где они сидели, разорвала и развернула бумажный мешок из-под новых босоножек. Написала на нем губной помадой крупными заглавными, слегка неровными буквами: СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В ДЕСЯТЬ У ДОМА 10 НА КАНЕБЬЕР. Единственное, что она знала о Марселе, – это название этой улицы и то, что люди там – такие же вруны, как и повсюду. Она придавила свою записку большим камнем. Она прекрасно понимала, что это бессмысленно, но все-таки не нужно было отказываться ни от одной возможности, а вдруг парень вернется, когда ее здесь не будет?

Спустившись по противоположному склону холма, пять или шесть минут спустя она вышла на дорогу, которую заметила сверху, за деревьями. По ней двигалось много машин. Подъехал и остановился «рено» или «симка» кровавого цвета. В машине были мужчина, женщина и грудной ребенок. Она села на заднее сиденье, поставив чемодан на колени, рядом с младенцем, дремавшем в полотняной колыбельке.

Они высадили ее у дорожного кафе на автомагистрали, ведущей в Марсель. Она постаралась улыбнуться, когда их благодарила. Выпила у стойки стакан минеральной воды. Показала официанту счет из ресторана где-то рядом с Балансом, в котором сегодня обедала. И попросила его туда позвонить.

Телефонной кабины не было. Ей пришлось объясняться в присутствии посетителей, которые прислушивались, понизив голоса. Кажется, ей ответила хозяйка. Да, она помнит клиентку в белом костюме и сопровождавшего ее молодого человека. Да, она также помнит, что он звонил в конце обеда. Он звонил в Кассис в департаменте Буш-де-Рон, но она не знает, куда дела бумажку, где записала телефон. Ей очень жаль.

Повесив трубку, Дани попросила телефонный справочник департамента Буш-де-Рон. В Кассисе не было абонента по фамилии Филантери. Однако она была уверена, что видела название Кассис-сюр-Мер утром, когда, испытывая угрызения совести, рылась в его бумажнике. Она больше ничего не помнила, разве что это название было напечатано типографским шрифтом, а не написано от руки. Сначала она подумала, что нужно просмотреть список всех абонентов департамента, потом решила, что только зря потеряет время.

Она спросила у официанта, не едет ли кто-то из посетителей в Марсель. Мужчина в рубашке без пиджака со светлыми усами отвел ее свой «Пежо-404», по дороге перечислял все известные ему в Париже бистро: он провел там три месяца, когда служил в армии. Он высадил ее на огромной залитой солнцем площади, которую назвал Рон-Пуэн-де-Прадо, дальше начинался парк, и в стороны отходили длинные проспекты. Наверное, в этом приветливом городе было приятно жить, но пока она увидела лишь отдельные участки грязных предместий. Он сказал, что здесь, на остановке, она сможет сесть на автобус в Кассис. Когда он уехал, она прочла вывешенное на столбе расписание и поняла, что должна ждать еще полчаса. Она пересекла площадь, неся сумку и чемодан в правой руке, и села в такси. Шофер, краснолицый толстяк в кепке, сказал, что ей, бедняжке, эта поездка встанет недешево, но понял, что она не расположена говорить, и завел мотор своего «ситроена».

На извилистой дороге, ведущей в Ла-Женест – она прочла название на самом верху перевала, – она впервые увидела Средиземное море. Синее, как на открытках, сверкающее и простирающееся до самого горизонта чуть более бледного оттенка – оно было еще прекраснее, чем она себе представляла. Она заставила себя отвернуться.

Они приехали в Кассис, оказавшийся деревней, в половине седьмого, прошло чуть больше чем два часа после поцелуя Иуды на холме возле озера Бер. Толпа на обоих тротуарах узкой улицы была плотнее, чем перед «Галери Лафайет», все были босиком, в шортах или купальниках. Шофер сказал: «Вот незадача, уже в будние дни тут яблоку негде упасть, а по выходным вообще беда».

Она попросила высадить ее у порта, возле лодок и мачт с разноцветными флагами. Когда она расплатилась, уже выйдя из такси, поставив чемодан рядом на землю, оглушенная голосами и солнцем, толстяк в кепке сделал широкий жест и заявил певучим голосом:

– Да не волнуйтесь, барышня, все уладится, иначе быть не может!

Он еще не успел закончить фразу, она обвела взглядом то, что, по-видимому, было центром Кассиса, и сразу увидела белое, знакомое, ошеломляющее пятно «Тандербёрда». Кабриолет находился метрах в двухстах от нее среди других машин, стоящих возле пляжа, но она узнала бы его из тысячи подобных только по тому, как заколотилось у нее сердце. Горло перехватило так, что было трудно дышать, но ее охватило потрясающее чувство, что-то наподобие благодарности ко всему на свете: Кассису, морю, солнцу, толстяку-шоферу и себе самой, не пролившей ни слезинки, приехавшей прямо туда, куда следовало.

Она сделала несколько шагов, отделявших ее от Птицы-громовержца, ничего не замечая вокруг. Вся усталость куда-то улетучилась, она, словно в замедленной съемке, пересекала толщу пустоты. Филипп Филантери не поднял крышу кабриолета. Было не похоже, что он бросил машину из-за какой-то поломки. Она положила чемодан на заднее сиденье, огляделась, пытаясь понять, где находится. Машина стояла возле широкой эспланады, тянущейся вдоль пляжа рядом с пристанью. Она смотрела на людей в пене волн, слышала их крики и смех.

Скалистая громада с острой вершиной, нависающей над морем, возвышалась над Кассисом.

Ключа в замке зажигания не оказалось. Она открыла бардачок и нашла полную связку ключей и документы на машину. Села за руль и в течение нескольких минут пыталась понять, что же произошло в голове парня из Меца, которому нужны были деньги, но он не притронулся к ее сумке, который угнал машину, но бросил ее, проехав пятьдесят или шестьдесят километров. Но не смогла. Наверное, тому было какое-то объяснение, но ее это уже не интересовало. Возможно, он сейчас ходит где-то по деревне в своем полотняном костюме и черном галстуке, возможно, он вернется сюда, но ее это больше не интересовало. А потом внезапно в ней что-то высвободилось, она почувствовала, как что-то расслабилось у нее в груди, увидела себя как бы чужими глазами, без прикрас – здесь, вдалеке от дома, втянутую в какую-то авантюру, безмозглую, одинокую, с неподвижной рукой в повязке. Она расплакалась.

– Хочешь поиграть в карты? – произнес чей-то голос.

Она была в темных очках. Мальчуган, стоявший по другую сторону машины, показался ей до черноты загорелым. Ему было года четыре или пять. Очень красивый – блондин с большими темными глазами, босиком, в эластичных синих трусиках в широкую красную полоску и красной рубашке-поло из эпонжа. В одной руке он держал ломтик хлеба с маслом, в другой – миниатюрную колоду карт. Она вытерла щеки.

– Как тебя зовут?

– Дани.

– Хочешь сыграть в карты?

– А тебя как зовут?

– Титу, – ответил он.

– Где твоя мама?

Рукой с бутербродом он изобразил какой-то неопределенный жест.

– Там, на пляже. Пусти меня в свою машину.

Она открыла дверцу, отодвинулась, чтобы он мог сесть за руль. Это был очень степенный, серьезный молодой человек, который не очень-то любил отвечать на вопросы. И все-таки ей удалось узнать, что у его отца голубая машина – с крышей, а что сам он нашел в воде морского ежа и посадил в банку. Он стал обучать ее невероятно сложной игре в карты: он сдает каждому по три карты, и выигрывает тот, у кого больше «людей». Они сыграли первую пробную партию, и он выиграл.

– Поняла? – спросил он.

– Кажется, да, – ответила она.

– А на что будем играть?

– А просто так нельзя?

– Просто так неинтересно.

– Ну, тогда предлагай. На что играем?

– Давай играть на твои очки, хорошо? А у меня ничего нет.

Он выдал Дани три карты, старательно выбрав их из колоды: две семерки и восьмерку. А себе взял трех королей. Она сказала, смотри-ка, как ты легко выиграл, теперь карты будет сдавать она. Сдала, но он все равно опять выиграл. Она сняла очки и надела на него, придерживая их за обе дужки, потому что они сваливались у него с носа. Он сказал, что он видит все какими-то кусочками, и так не интересно. Тогда она дала ему взамен монетку в пятьдесят сантимов.

– Теперь давай ешь свой бутерброд.

Он откусил два раза, внимательно разглядывая ее. Потом сказал:

– А кто этот дядя у тебя в машине?

Она невольно оглянулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Тут нет никакого дяди.

– А вот и есть, – сказал он, – там, куда кладут чемоданы. Ты сама прекрасно знаешь.

Она засмеялась, а сердце заколотилось.

– Какой дядя?

– Который спит.

– Что ты выдумываешь?

Он ответил не сразу. Доел свой хлеб, меланхолично посмотрел прямо перед собой через ветровое стекло, откинувшись на спинку сиденья. Потом тихо вздохнул.

– По-моему, он спит, – сказал он.

Очки

Глав-Матушка.

Как-то вечером в Рубе я смотрела на ее морщинистое лицо сквозь бокал с эльзасским вином. Рядом был вокзал, слышались гудки поездов.

Я убита.

Цюрих, 8 октября. Восьмого октября будет четыре года. Еще поезда. Еще номера в отелях. Все так отчетливо.

Как говорили, когда я была маленькая? Волосы мои светлые, глаза мои черные, душа моя черная, ружье мое холодное. Сама не знаю, что я несу.

Со вчерашнего дня я видела столько кипарисов. Прованс – это кладбище. Я буду спокойно спать там, вдали от «звуков бала»[40].

Отель «Белла Виста» недалеко от Кассиса. В каком-то переулке мне на лоб падает капля воды. Грузовой автовокзал в Марселе. Крепость Вильнёва, ее бойницы. Господи, сколько я искала, а нашла только саму себя.

Стекла очков у меня запотели, когда я открыла багажник машины, к тому же они были слишком темными – я ничего не увидела. Предзакатное солнце, опустившись на уровень эспланады, светило прямо в ветровое стекло, обтекая глубокую разверстую яму багажника. Из этой жуткой темной ямы мне в лицо ударил чудовищный запах.

Я вернулась к мальчугану по имени Титу, попросила передать мне мою сумку и поменяла очки. Я устояла на ногах, руки почти не дрожали. Я ни о чем не думала. Мой мозг словно парализовало.

Я снова открыла багажник. Мужчина был завернут в ковер, он лежал, поджав босые ноги. Голова высовывалась из пушистой красной шерстяной ткани, упираясь в стенку багажника, повернутая ко мне в профиль. Я видела открытый глаз, гладкие волосы с проседью на висках, почти прозрачную кожу, обтягивающую острые скулы. Он был лет сорока или вообще без возраста. Я изо всех сил старалась не дышать, но все равно задыхалась. Я протянула к нему свою забинтованную руку, потянула на себя край ковра, чтобы увидеть его. Он был одет, скорее всего, в халат-кимоно из светлого шелка, то ли голубого, то ли зеленого цвета, воротник более темного оттенка был распахнут, обнажая бледную грудь. В ней ровно посередине зияли две дырки, глядя на которые можно было заорать от ужаса, четкие, как следы от пуль, а вытекшая из них кровь лишь запеклась тонкой черной корочкой на груди, остановившись на уровне горла.

Я захлопнула крышку багажника, голова закружилась, и я рухнула на него. Помню, что я хотела встать на ноги, пыталась подняться под палящими лучами солнца, я даже чувствовала под правой рукой, под щекой обжигающий металл машины. А потом поняла, что рядом стоит перепуганный мальчуган по имени Титу, я хотела сказать ему, чтобы он подождал, что это все ерунда, но не смогла.

Он плакал. Я слышала его плач и раскаты смеха вдалеке, на пляже. Девушки в бикини носились по эспланаде, догоняя друг друга. Никто не обращал на нас внимания.

– Не плачь. Все прошло, смотри.

Его карты валялись на земле. Стараясь подавить рыдания, он обхватил руками мои колени, уткнулся головой мне в юбку. Я наклонилась, поцеловала его несколько раз в макушку, пытаясь его успокоить:

– Ты же видишь, со мной все в порядке. Я споткнулась и потеряла равновесие.

Багажник был закрыт, и, скорее всего, он не мог почувствовать жуткий запах, от которого меня до сих пор тошнило. И все же я отвела его подальше, к передней части «Тандербёрда». Он потребовал назад свои карты и монетку в пятьдесят сантимов, которую я дала ему. Я их подняла. Когда я подошла к нему, он пальцем рисовал кружки на крыле машины. Сказал, что это морские ежи.

Я притянула его к себе, села на край тротуара, чтобы его лицо было рядом с моим, и спросила, как же он мог увидеть, что лежит в моем багажнике. Я говорила очень тихо, почти неслышно, очень ласковым голосом. Наверное, сердце у меня билось громче.

– Ты ведь сам не мог его открыть, правда? Кто же его открыл?

– Другой дядя, – сказал Титу.

– Какой другой дядя?

– Другой.

– Тот, кто вел мою машину?

– Не знаю.

– Ты смотрел внутрь вместе с ним?

– Нет, я стоял вот там, сзади.

Он показал мне на желтый «Рено Дофин»[41], припаркованный рядом с «Тандербёрдом».

– Это было давно?

– Не знаю.

– А ты потом ходил к маме?

Он подумал. Я вытерла рукой дорожки от слез на его щеке.

– Да, два раза.

– А дядя, который открывал багажник, не видел, что ты смотришь?

– Видел. Он сказал мне: «Убирайся отсюда!»

Я слегка удивилась, потому что приготовилась к другому ответу, потом вдруг под этим палящим солнцем почувствовала, что меня бьет озноб. Теперь я была уверена, что Филипп не уехал из Кассиса, что он следит за нами.

– Он видел тебя? Ты уверен?

– Он мне сказал: «Убирайся отсюда!»

– Послушай, а как выглядел этот дядя? У него был галстук? Темные волосы?

– У него был черный галстук. И чемодан.

– А куда он ушел?

Он снова задумался. Пожал плечами, как взрослый, и неопределенно указал в сторону то ли пристани, то ли деревни, короче, непонятно куда.

– Идем, я должна отвести тебя к маме.

– А завтра ты придешь?

– Приду.

Я отряхнула от пыли юбку, отвела его за руку на эспланаду. Он показал мне свою маму, самую молодую в группе женщин в купальниках, расположившихся на пляже. Очень загорелая блондинка смеялась, переговариваясь с подружками, вокруг них громоздились флаконы с кремом для загара и стопки журналов. Она увидела своего сынишку и приподнялась на локте, чтобы позвать его. Я поцеловала Титу, помогла спуститься по лесенке. Когда он подбежал к матери, я ушла. Мне казалось, что ноги у меня совсем не гнутся, как у манекенов в витринах.

Мне не хотелось возвращаться к машине, к мужчине с пробитой грудью. Я понимала, что единственное разумное действие – это пойти в полицию. Во всяком случае, нужно держаться подальше от пляжа. Я говорила себе: «Если Филипп знает, что малыш Титу видел то, что лежит в багажнике, он должен беспокоиться и наверняка бродит где-то неподалеку, наблюдая за ним. Может быть, он и сейчас здесь и теперь следит за мной. Но я заставлю его проявиться».

Но при этом я считала, что рассуждаю нелепо. Если он избавился от трупа, засунув его в машину, которую считал моей, значит, не придавал значения тому, что я потом могу рассказать. Тогда ему тем более наплевать на показания малолетнего свидетеля.

Я ходила по порту среди равнодушной толпы, и мое сердце замирало всякий раз, когда кто-то меня толкал, потом вышла к пустынным улочкам, которые уже много часов назад покинуло солнце, и там я замерзла. В окнах сушилось белье. Когда я остановилась посмотреть, что делается у меня за спиной, мне на лоб капнула вода, и я вздрогнула всем телом, почти закричала. Но надо признаться: меня никто не преследовал.

Позже я спросила дорогу и отыскала полицейский участок на маленькой площади, обсаженной платанами. Я издали посмотрела на входную дверь, на пороге которой курили двое мужчин в форме. Мне казалось, что я впитала в себя этот удушающий, омерзительный запах неизвестного мне мертвеца в «Тандёрберде». Но у меня не хватило смелости войти туда. Что я им скажу? «Я позаимствовала машину моего босса, абсолютно незнакомый мне парень ее угнал, и я нашла ее здесь вместе с трупом в багажнике, я ничего не могу объяснить, но я ни в чем не виновата?» Кто мне поверит?

Я дождалась наступления ночи в какой-то пиццерии, напротив жандармерии, сидя у окна второго этажа. Я надеялась, что хоть немного приду в себя и смогу понять, что же могло произойти за те два часа, пока Филипп находился в машине один. Должно быть, случилось что-то непредвиденное, внезапное, потому что, когда он уходил от меня, его взгляд был совершенно спокоен. В этом я уверена. Или почти уверена. А вообще-то нет…

Я заказала коньяк, но, когда поднесла к губам, меня стало мутить, и пить его я не стала.

Если я пересеку площадь, на которую выходит окно, у которого сижу, меня не отпустят, пока не проведут расследование, а это может длиться много дней и даже недель. Мне в голову пришел целый калейдоскоп образов: вот меня везут в марсельскую тюрьму, велят снять одежду, надевают серую робу – одежду тех, кто находится в предварительном заключении, мажут чернилами пальцы на правой руке, запирают в темноте. Потом они будут копаться в моем прошлом, где обнаружат лишь один недостойный поступок, наверняка свойственный большинству женщин, но этого будет достаточно, чтобы очернить и моих знакомых, и человека, которого я люблю.

Нет, не пойду.

Но сильнее всего я пыталась убедить себя в том, что происходящее со мной – неправда. Или что, по крайней мере, обязательно произойдет нечто, и внезапно все развеется, как сон.

Я вспомнила окончание школы в Рубе, вечер после устного экзамена. Результаты вывесили очень поздно. Я несколько раз просмотрела списки, моего имени в них не было. Я долго бродила по улицам с выражением отчаяния на лице, но в душе теплилась безумная надежда: это просто ошибка, справедливость будет восстановлена. Было уже начало одиннадцатого вечера, когда я встретилась с Глав-Матушкой в аптеке ее брата. Она дала мне выплакаться, а потом сказала: «Пойдем посмотрим вместе эти списки, яумею их читать лучше, чем ты».

Вдвоем глубокой ночью в пустом дворе лицея мы зажигали спичку за спичкой, чтобы снова прочитать списки в поисках моей фамилии, уверенные, что она должна там быть, и действительно нашли ее. Я даже получила оценку с отличием.

И в тот самый вечер в ресторане возле вокзала Рубе, в конце ужина, когда мы пили эльзасское вино, чтобы «отметить такое событие», я обещала Глав-Матушке, что буду разговаривать с ней, как с живой, даже после ее смерти. Я всегда так и делала, за исключением моей поездки в Цюрих четыре года назад, потому что мне было стыдно, и я бы не простила себе, если бы вспоминала ее, стараясь утешиться.

Я думала о ней, сидя у окна пиццерии, думала о Цюрихе и о сыне человека, которого я люблю, ну и, конечно, о маленьком Титу, которому не больше четырех-пяти лет, и все смешалось, я снова видела дочку Аниты и даже девочку с автозаправки в Дё-Суар-лез-Авалоне, как ее зовут, ведь отец называл мне ее имя? Мне пришла в голову мысль, что дети, которые встретились мне на пути, их взгляды, их игрушки – лысая кукла, колода карт – воплощают чудовищную, заслуженную мной кару.

К столу подошла официантка, которая приносила мне коньяк, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы обратить на нее внимание. Даже не издалека, а словно из другой вселенной послышался ее голос, терпеливо повторявший одно и то же:

– Мадемуазель, это вы мадемуазель Лонго?

– Да.

– Вас к телефону.

– Меня?

– Так вы же мадемуазель Лонго?

Хотя все происходившее было лишено смысла, я, непонятно почему, все же удивилась. Я встала и пошла за ней. Проходя по залу, я взглянула на то, что уже час с лишним окружало меня: посетители, довольно многочисленные, красно-белые клетчатые скатерти, запах теплого теста и майорана. Телефонная кабина находилась на первом этаже, рядом с печью для пиццы, и воздух был каким-то разряженным, нестерпимо сухим.

Я не очень хорошо различала голос, но это был он, Филипп.

– Ты еще долго будешь тут сидеть, Дани? С меня хватит, я сваливаю. Дани? Ты меня слышишь?

– Да.

– Дани, давай договоримся.

– Ты где?

– Недалеко.

– Ты видел, как я сюда зашла?

– Да.

– Скажи, где ты, Филипп?

Он не ответил. Я слышала его дыхание на другом конце провода. Я поняла, что ему страшно, ему тоже страшно. Наконец он произнес каким-то свистящим голосом, от которого задребезжал звук в трубке:

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Я открыла утром твой бумажник.

– Зачем?

– Чтобы знать.

– И что ты узнала?

Теперь не отвечала я.

– Послушай, Дани. Если ты сделаешь так, как я скажу, мы можем где-то встретиться.

– А если нет?

– Если нет, я иду прямо в то здание, которое напротив тебя! Ты меня слышишь?

– Слышу. Я тебя не понимаю.

Очередное молчание.

– Филипп?

– Перестань называть меня так.

– Где ты хочешь встретиться?

– В глубине порта есть дорога, она ведет в бухту Пор-Миу. Спроси, если не найдешь. Через два или три километра после выезда из города увидишь отель «Белла Виста», там заказан номер на твое имя.

– На мое?

– Я им звонил. Я бы предпочел поближе, но все забито. Туда нужно ехать на машине.

– Я не хочу садиться в эту машину.

– А я хочу, чтобы ты увела ее отсюда и чтобы тебя в ней видели. В отеле «Белла Виста» сними костюм, переоденься. Я перезвоню через двадцать минут, чтобы проверить, доехала ли ты. Потом мы увидимся.

– Где?

– Сначала поезжай туда. Имей в виду, Дани, не пытайся меня обдурить, ты рискуешь гораздо сильнее, чем я.

– Ты так думаешь?

– О да! И не забудь: сними с себя этот белый костюм.

– Ничего этого я делать не собираюсь.

– Как тебе угодно. Я звоню через двадцать минут. А потом – тем хуже для тебя.

– Но почему бы не встретиться здесь и прямо сейчас?

– Значит, ты все-таки хочешь, чтобы мы встретились? Тогда условия буду диктовать я, а не ты.

– Я все равно ничего не понимаю.

– Тем лучше.

Он повесил трубку. Я тоже, дрожащей рукой.

Было уже совсем темно, когда я села в машину. За моей спиной, по краям огромной рыночной площади светились ярмарочные балаганы. Среди звуков венского вальса слышались выстрелы из тира. Чуть поодаль – эстрада для оркестра, гирлянды лампочек, приготовленных к завтрашнему вечеру.

Я медленно двигалась через порт. Террасам кафе было тесно на тротуарах, и они вылезали на мостовую. Пахло анисом и морем. Беззаботная толпа обтекала машину и расступалась очень неохотно. Я спросила, как мне проехать. При выезде из городка дорога резко шла на подъем, тянулась вдоль новеньких домов, обитатели которых ужинали на балконах, а дальше начинался освещенный луной пустынный пляж из белой гальки.

Отель «Белла Виста» с башенками в псевдомаври-танском стиле возвышался на краю высокого мыса, среди сосен и пальм. Там было многолюдно, и ярко горели огни. Я оставила «Тандербёрд» у въезда в сад. Отдала чемодан портье в ливрее с золотыми галунами, подняла верх машины, заперла на ключ обе дверцы и багажник.

За стойкой регистрации молодая женщина помогла мне заполнить формуляр. Сообщая, кто я такая и откуда приехала, я подумала об отеле в Шалоне, снова в памяти возникло лицо Филиппа, которого я там встретила, я подумала, до чего он красив и просто неотразим, и немного приободрилась. Да, я полное ничтожество!

Номер был маленький; ванная, отделанная кафелем в цветочек, новая мебель, вентилятор, гнавший горячий воздух, открытое окно, выходившее на море. Минуту я смотрела, как внизу в бассейне с громкими криками резвятся девушки и парни, потом разделась, приняла душ, стараясь не намочить голову и повязку.

Телефон зазвонил, когда я вытиралась. Телефонистка переключила абонента на мой номер.

– Ты готова? – спросил Филипп.

– Еще несколько минут. Что мне надеть? У меня не такой большой выбор.

– Что угодно, только не костюм.

– Почему?

– Я уже достаточно примелькался в его обществе. Встречаемся в Марселе через час.

– В Марселе? Но это же безумие! Почему не здесь?

– В этих краях я тоже уже примелькался. Во всяком случае, сейчас я в Марселе.

– Я тебе не верю.

– Веришь не веришь, но так оно и есть. Ты ориентируешься в Марселе?

– Нет.

– Черт! Дай подумать.

Я дала ему подумать. Я видела у себя на коже отметку, которую он оставил прошлой ночью, когда мы оба рухнули в бездну, а он изо всех сил сжимал меня в объятиях, тогда казалось, что я обнимаю испуганного ребенка. Я тихо сказала:

– Филипп, я назначила тебе свидание в записке на холме, там, где ты меня бросил.

– Свидание?

– На случай, если ты вдруг туда вернешься. В десять вечера у дома десять на улице Канебьер.

– Ты знаешь Канебьер?

– Нет, но ее наверняка нетрудно найти.

– Хорошо. Скажем, в десять тридцать. Оставь машину на соседней улице и приходи пешком. Я буду тебя ждать.

– Не вешай трубку.

Но он повесил. Я спросила у телефонистки, откуда мне звонили. Из Марселя. Я оделась, поколебавшись несколько мгновений между брюками, которые носила накануне вечером, и платьем из белого шифона. Я выбрала платье, поскольку, совершенно очевидно, он боялся, чтобы его увидели со мной в той же одежде, которую я надевала во время путешествия. Если бы в тот момент я могла соображать, то предосторожности этого проходимца меня бы даже рассмешили. Я причесалась. В зеркале отражалась самая обычная я, и все выглядело настолько реально, что я зажмурилась.

Марсель был самым протяженным и запутанным из всех известных мне городов. Улицы, более узкие, чем в Париже, разбегались во всех направлениях и никуда не вели, с какой стороны ни въехать. Мне несколько раз пришлось останавливаться и спрашивать дорогу у прохожих. Я ничего не понимала из их объяснений, кроме слова «бедная». Мне говорили: бедняжка, бедная девушка, бедная вы моя, бедная. И всякий раз оказывалось, что я еду в противоположную от Канебьер сторону.

Наконец в каком-то месте, которое называли Биржа, я нашла огромную парковку. Поставила машину, заперев ее на ключ, и пошла прямо: первый же переулок привел меня на огромную улицу, которую я искала, почти к тому дому, где я назначила свидание. В доме десять, почти у Старого порта, размещалось агентство путешествий. Рядом был большой ресторан «Синтра», на тротуарах сидели посетители, синие автобусы сновали по мостовой, и повсюду горели яркие неоновые огни.

Филиппа не было, но я догадывалась, что он где-то поблизости, наблюдает за мной. Я подождала несколько минут, расхаживая взад и вперед, разглядывала, как в тумане, оптические приборы в витрине магазина, потом он тронул меня за плечо. Он по-прежнему был в бежевом полотняном костюме и черном галстуке. Мы долго смотрели друг на друга, не сказав ни слова, стоя лицом к лицу в сутолоке толпы. Мне кажется, я сразу поняла, заметив, как он осунулся за это время, что он никогда никого не убивал, и его эта история потрясла не меньше, чем меня. Он спросил:

– Где машина?

– На парковке, сзади.

– Он все еще там?

– А куда он мог деться?

– Кто это, Дани?

– А это у тебя нужно спросить!

– Не кричи, иди сюда.

Он взял меня за локоть и потащил в сторону порта. Мы пересекли освещенную площадь, передвигаясь от одного островка безопасности к другому, пробираясь через зазоры, случайно образовавшиеся в безумном потоке машин. Он взял меня за правую руку и не отпускал. Мы шли очень долго по набережной, которая называется Рив-Нев. Он объяснил приглушенным голосом, не поворачивая головы в мою сторону, что угнал «Тандербёрд», чтобы его продать, что ни разу не останавливался по пути в Кассис, что там, осматривая машину в последний раз перед тем, как отвезти ее владельцу гаража, открыл багажник и обнаружил там этого мертвеца. Тогда он испугался, следил за маленьким Титу, не знал, что ему делать. Он решил, что этого человека убила я и что теперь воспользуюсь ситуацией, чтобы свалить все на него. Он был уверен, что больше никогда меня не увидит. Мое появление окончательно сбило его с толку.

В ночной темноте мы сели на краю набережной на груду сточенных волнами досок. Он спросил, как я напала на его след, после того как он бросил меня на озере Бер.

– Я позвонила в ресторан, где мы ели днем.

– Да, в хладнокровии тебе не откажешь.

– В Кассисе ты следил за мной? Почему сразу же со мной не заговорил?

– Откуда я мог знать, что у тебя на уме? Чья это машина?

– Моего босса.

– Он тебе ее дал?

– Нет, не дал. Он не в курсе, что я ее взяла.

– Кто бы мог подумать!

В его взгляде я могла прочесть кучу вопросов, а он, наверное, столько же – в моем. Он по-прежнему сжимал мою правую руку, но нас сковывало взаимное недоверие. Наконец он нарушил молчание:

– Ты правда не знаешь этого человека?

– Нет.

– Ты что, не знала, что он в твоем багажнике?

– Ты видел, когда я открывала багажник в Кассисе. Разве похоже, будто я знаю, что он там лежит?

– Ты могла разыгрывать комедию.

– Ты тоже умеешь ее разыгрывать. Похоже, ты большой специалист в этом вопросе, разве не так? Со вчерашнего вечера только и делаешь, что играешь.

– Тогда выходит, его кто-то туда подложил, но вовсе не я. Подумай немного, Дани. Этот тип был мертв еще до того, как мы встретились!

– Откуда ты знаешь?

– Глаза-то у меня есть! Он умер, по крайней мере, сорок восемь часов назад.

– Но ты мог засунуть его в багажник уже после того, как его убил, и даже намного позже.

– Когда, например?

– В Шалоне, вчера вечером.

– Нет, надо же, только вообрази себе, как я прогуливаюсь целый день с трупом под мышкой. В Шалоне? Спустись на землю, дорогая! Впрочем, прости, мне очень неприятно тебе угрожать, но у меня найдется куча свидетелей, которые видели, что я делал вчера и позавчера. Да, я таскался с чемоданом, это так, но попробуй доказать, что внутри я мог спрятать труп. Желаю успеха!

Он встал и отошел от меня. Я быстро сказала:

– Прошу тебя, Филипп, не бросай меня.

– Я тебя не бросаю.

Какое-то время, довольно долго, он сидел, повернувшись ко мне спиной, возле какой-то раздолбанной лодки, глядя на темную воду Старого порта, в которой отражались неподвижные огни. Городской шум остался где-то далеко от нас. Наконец он спросил:

– А какой из себя твой босс? Он при случае не мог кого-то прикончить?

Я пожала плечами и не ответила. Он повернулся, взвинченный, напряженный от раздражения, и бросил:

– Черт возьми, я ничего не понимаю! Только хочу сказать одно: скорее всего, этот жмурик уже загорал в машине, когда ты ее «позаимствовала»!

– Нет. Когда я ее взяла, багажник был пустой. Я знаю, я смотрела.

– Допустим. А по дороге ты его открывала?

– Кажется, да.

– Где в последний раз?

Я вспомнила, как ехала по Седьмой и Шестой автомагистралям, начиная с Фонтенбло. Помню, как открывала багажник, чтобы положить туда только что купленный чемодан. Но потом передумала.

– В Фонтенбло он был пустой.

– Так это еще когда было… А потом ты останавливалась?

– В Жуаньи, в кафе. Там я встретила того дальнобойщика, который стащил у меня букетик фиалок. Но было светло, машина стояла у самой двери, открыть багажник и положить туда тело было невозможно.

– И ты уверена, что до Кассиса больше не открывала багажник?

– Я бы помнила.

– А после Жуаньи ты где останавливалась?

– На автозаправке в Авалоне. Там машина стояла очень долго. Ее даже переставили на другое место, пока я была у врача.

Он посмотрел на мою повязку. Я прочла в его взгляде, что он вспомнил мой рассказ про покалеченную руку, про людей, которые узнавали меня по дороге, когда я якобы ехала в обратном направлении, хотя я утверждала, что в это время находилась в Париже. Он только произнес:

– Знаешь, в твою историю трудно поверить.

Я не нашлась, что ответить, чтобы убедить его. Мне этого вообще не хотелось. Он заметил, что мне холодно в тонком белом платье, снял пиджак и набросил мне на плечи. Его лицо было очень близко от моего, он шепнул:

– А ты не врешь, Дани?

– Клянусь тебе.

– Даже если ты его застрелила из ружья, я помогу тебе, слышишь?

– Из ружья? Его застрелили из ружья?

Я невольно повысила голос, и он сорвался, прозвучал визгливо и комично. Не знаю почему, из глаз потекли слезы.

– Да, я уверен, потому что оно лежит рядом с ним.

– Оно – это что?

– Да ружье, черт возьми! Самое что ни на есть настоящее! В твоем багажнике! Ружье! Скажи, меня-то ты, по крайней мере, узнаешь?

Он обхватил мою голову руками и стал ее трясти, словно хотел меня разбудить.

– Перестань! Я не видела ружья.

– Интересно, а что ты вообще видела? Ковер видела? Мужика видела? Ну так вот, при нем ружье!

Он отпустил меня, развернулся и пошел – руки в карманах, гордо расправив плечи в белой рубашке. Я поднялась и пошла за ним следом. Он заставил меня пересечь шоссе, сказав, что у него кончились сигареты, что он голоден и у него нет ни гроша. Мы зашли в переполненный бар, стены были увешаны сетями и усыпаны ракушками. Я купила пачку «Житан» и спички. У стойки он выпил кружку пива и съел бутерброд. Он молчал и не смотрел на меня. Я спросила:

– А как ты сам добрался до Марселя?

– Послушай, какое тебе дело?

– Где твой чемодан?

– Не твое дело.

Когда мы вышли, он обнял меня за плечи и притянул к себе. Вырываться мне не хотелось. Мы шли, прижавшись, по тротуару, уставленному пустыми ящиками, от которых разило водорослями. Пересекли большую площадь возле Старого порта. Когда мы проходили мимо зеркальной витрины какого-то ресторана, мелькнули наши лица, мое белое платье, его пиджак, наброшенный мне на плечи, и, наконец, он и я, обнявшись, среди всполохов неона в тысяче километров от моей обычной жизни. Нет, я не выдумываю, именно это показалось мне самым невероятным.

На улице Канебьер прохожие смотрели на нас. Я спросила у него, куда мы идем.

– К машине. Нужно разобраться, кто этот тип. Нужно посмотреть еще раз.

– Прошу тебя, не надо, я не смогу.

– Зато я смогу.

На парковке, среди сотен других машин, мы несколько минут неподвижно стояли перед «Тандербёрдом». Я достала ключи из сумки, но он их не брал. Мимо нас пробежала группа подростков, они громко переговаривались и жестикулировали, потом прошла женщина в мятом платье, она беззвучно шевелила губами, склонив голову под тяжестью неведомых забот. Филипп велел мне сесть за руль, чтобы найти место поспокойнее и тогда открыть багажник.

Мы поехали на набережную Рив-Нев, повторив путь, который проделали пешком. Когда я повернула на улицу, которая, пересекая весь город, круто уходила наверх, он неожиданно произнес:

– Может быть, нам все же удастся как-то выпутаться из этой истории, Дани. Если тебе подбросили этого типа где-то по дороге, то никто об этом не знает, кроме сукина сына, который его туда засунул. Ты с ним никак не связана. Значит, можно поступить так же. Избавимся от него, где получится, и забудем. Нас это вообще не касается.

Я свернула на одну улицу, потом на другую, тоже поднимавшуюся в гору. Дальше он велел мне ехать по дороге с каменным ограждением. Там не было ни машин, ни прохожих, но она была настолько крутой и узкой, что мне пришлось остановиться перед поворотом. Перевязанная рука болела и мешала, он помог мне крутить руль. Дальше, через пролом между двумя облупившимися стенами я увидела лежащий внизу город – светящуюся полосу вдоль моря.

Он положил руку мне на колено, чтобы я остановилась. Перед домом 78. Я запомнила, потому что в приюте такая метка была на моем белье. Темный дом перед большим, недавно построенным зданием. Несколько секунд мы ждали, прислушиваясь, потом, на самой медленной скорости, бесшумно въехали во двор. В свете фар увидели ряд гаражей с полированными воротами, деревья, лестницу. Во дворе стояла какая-то машина. Я пристроилась прямо за ней, выключила мотор. Двор был тихий, но узкий, и я с опаской подумала, что, если по какой-либо причине потребуется спешно выезжать отсюда, разворачиваться придется долго.

Я отдала Филиппу пиджак, и мы вышли. В доме наверху еще горело несколько окон, на занавеске угадывался голубоватый отблеск телевизионного экрана. Я открыла багажник и, не глядя, быстро отскочила. Но чудовищный запах все равно ударил мне в лицо, голова сильно закружилась, и, как в тумане, я услышала, что Филипп просит у меня носовой платок. Он задыхался, лицо его исказилось и выглядело постаревшим, неузнаваемым, похожим на череп. Наши взгляды встретились, я никогда не забуду тот ужас, который я увидела в его глазах.

Я слышала, как он совсем близко от меня поворачивает мертвеца. Я в отчаянии смотрела, не отрываясь, на вход во двор, но не из страха, что там кто-то неожиданно появится. Об этом я даже не думала. Шепот:

– Посмотри, Дани.

Он показывал мне ружье, длинное ружье с черным стволом.

– На прикладе инициалы.

– Инициалы?

– Да. Ж. К.

Он показал мне и дал дотронуться пальцем до двух выгравированных на дереве букв. Но у меня не было знакомых с такими инициалами. У него тоже. Он сказал:

– Это автоматический винчестер. В магазине не хватает трех пуль.

– Ты в этом разбираешься?

– Немного.

Он обтер ружье моим платком и положил на место внутрь ковра, в который был завернут убитый. При тусклом свете фонаря багажника я увидела лицо с отвисшей челюстью. Филипп рылся в карманах халата. По наступившей паузе я поняла, что он что-то нашел и онемел. Он резко выпрямился. Хотел что-то сказать и не мог. Он застыл, потому что не мог поверить. Я успела рассмотреть листок бумаги в его левой руке. Потом он закричал. Не знаю, что он кричал. Наверное, что я сумасшедшая, а он поверил в бред сумасшедшей, теперь я понимаю – именно это и выражал его взгляд. А еще я прочла в его взгляде, что он меня сейчас ударит. Кажется, я подняла руку, защищаясь.

В то же мгновение от боли в животе у меня перехватило дыхание, и я согнулась пополам. Я почти упала на землю, но он удержал меня, дотащил до дверцы машины, еще помню, как я корчилась, хватая ртом воздух, на переднем сиденье, как он захлопнул багажник и ушел. А дальше полный провал.

Прошло много времени, вокруг было тихо, никого поблизости, мне удалось сесть за руль, я вдыхала ночную прохладу, мне было хорошо, я плакала. Очки упали на коврик под ногами. Когда я их надела, часы на панели показывали час ночи. Одергивая задравшееся на коленях платье, я обнаружила бумажку, которую Филипп извлек из кармана покойника.

Я зажгла свет.

Это была телефонограмма со штампом аэропорта Орли, адресованная некоему Жюлю Кобу, пассажиру рейса 405 «Эйр-Франс». Ее приняла стюардесса с угловатым почерком 10 июля в 18 часов 55 минут. Мне понадобилось время, чтобы вычислить, что это была пятница, два с половиной дня назад, и в эту минуту все, что я делала в течение этих двух дней, превратилось в какое-то леденящее головокружение, прерываемое криками.

Текст: Не уезжай. Если ты надо мной не сжалишься, я поеду за тобой в Вильнёв. Я в таком состоянии, что мне уже все равно.

Подпись: Дани.

Парижский номер телефона вписан в графу «Отправитель сообщения», это был мой номер.

Освещенная лунным светом дорога над морем состояла из одних поворотов. Это единственное, что я помню. Не знаю, как я добралась до отеля «Белла Виста». Не знаю даже, собиралась ли я туда возвращаться. Было холодно. Я замерзла. Мне кажется, я уже не отдавала себе отчета, что нахожусь на юге. Скорее, я в мыслях все еще была на дороге в Шалон, я вышла от врача, который лечил мне руку, потом владелец автозаправки, потом жандарм на мотоцикле. Теперь я встречу Филиппа на набережной Соны, но на сей раз я не стану останавливаться, нет, не стану, и все пойдет иначе.

А еще мой белый костюм. Думаю, что мысль о том, что я должна забрать мой белый костюм, была очень важна для меня в тот момент. Я вела машину и думала о своем белом костюме, оставшемся в чужой комнате, и эта мысль меня поддерживала: этот костюм принадлежал мне, что-то, что принадлежало мне до 10 июля, и, когда я найду его, я найду себя.

В Кассисе в порту еще горели огни, был открыт один бар, откуда раздавались звуки электрогитары, мальчишки дурачились, прыгая перед машиной, и мне пришлось остановиться. Один из них перегнулся через дверцу машины, наклонился и поцеловал в губы – на меня пахнуло табаком и алкоголем. Потом пляж с белой галькой, мавританские башенки отеля. Огромная круглая луна подрагивала сквозь листья пальм.

Ночной портье в белом костюме с золотыми галунами выдал мне ключ. Кажется, он говорил о лошадях, о ставках на скачках, а я отвечала ему вполне естественным голосом. Заперев дверь своей комнаты, я расплакалась. Слезы текли безостановочно, я не могла их унять, как будто это были не мои слезы. Я взяла с кровати жакет от костюма и долго прижимала к себе. Я узнавала запах своей кожи, аромат духов, я уже много лет пользуюсь одними и теми же, но меня это не утешало, скорее наоборот.

Я разделась, легла, костюм разложила на кровати, у себя в ногах, в правой руке – сообщение из Орли. Я много раз перечитала его, прежде чем погасить свет, потом снова зажгла лампу в изголовье, чтобы прочесть снова.

Я не знала этого Жюля Коба. Я не отправляла это сообщение. В пятницу 10 июля в 18 часов 55 минут я находилась на вилле Монморанси вместе с семейством Каравелей и их дочуркой, я начинала печатать доклад. В это время какой-то неизвестный зашел в мою квартиру на улице Гренель, использовал мое имя и мой номер телефона. Это было очевидно.

На прикладе ружья, найденного в багажнике, стояли инициалы Ж. К., точнее, инициалы Жюля Коба. Связь между трупом и сообщением указывала на то, что труп оказался в машине вовсе не случайно, как я могла предположить раньше, но что я, Дани Лонго, была сознательно выбрана уже в пятницу, чтобы этот кошмар стал реальностью. Это было очевидно.

Не знаю, спала ли я. В какие-то мгновения в мой сон вторгались эпизоды поездки, начиная с Орли, причем так отчетливо и неумолимо, что я открывала глаза. Маленькая карточка на стойке отеля «Ренессанс». Раздраженный голос хозяина: «Лонго. Даниэль-Мари-Виржини. Двадцать шесть лет. Работаете в рекламном агентстве. Это не вы?»

Чье-то неожиданное появление у меня за спиной в туалете станции техобслуживания. Луч фонаря жандарма, осматривающего салон машины. Он просил открыть сумку. Девочку зовут Морин. Они говорили, что видели меня, что говорили со мной, что я ехала в противоположном направлении, в сторону Парижа рано утром на рассвете в эту субботу.

А потом действительно наступил рассвет, глаза у меня были открыты, я смотрела, как в комнату мало-помалу проникает свет, и думала: «Нет, это не было глупой шуткой, придуманной случайно встреченным шофером грузовика, в этом деле, задуманном против меня, все должно состыковываться. По одному только богу известной причине кому-то потребовалось убедить окружающих, что я уже была в эту субботу на исходе ночи между Маконом и Авалоном. Точно так же этот некто воспользовался моим телефоном, моим обликом, моими темными очками, моим именем. Люди, узнававшие меня, не лгали. Они меня “видели”, только это была другая женщина в другой машине, которая…»

Похоже, я пыталась пробить головой каменную стену.

Я села в кровати и чуть не закричала. Полное безумие. Никто ничего против меня не замышлял. Я могла внушать себе все, что угодно, но никто – если не брать в расчет какого-то экстрасенса – не мог заранее придумать и связать меня телефонограммой с незнакомым мне покойником, которого положат в машину без малого два дня спустя, черт-те где, за много сотен километров от моего дома. Более того, никто не мог заранее поручить другой женщине выдавать себя за меня на определенном участке национальной автомагистрали номер 6 за двенадцать или пятнадцать часов до того, как я там окажусь. Никто на свете не мог знать в ту пятницу ни в 18 часов 55 минут, ни на рассвете в субботу, что мне взбредет в голову что-то несусветное и что я, как полная идиотка, позаимствую машину своего начальника и действительно вечером попаду на автомагистраль номер 6 на пути к морю. Никто, ни один человек. Я ведь сама этого еще не знала.

Я говорила себе: «Подожди, постой, ну подумай как следует, наверняка есть какое-то объяснение, его не может не быть». Но его не было. Но самое страшное – да, мой разум просто цепенел от ужаса – было то, что я сама не знала, что поеду к морю. Значит, все началось независимо от меня, независимо от остальных. Никто не мог послать это сообщение, никто не мог изображать меня на дороге. Оставалось полагать, что в течение целой ночи и целого дня, еще до того, как я внезапно решила одолжить «Тандербёрд», какая-то неведомая запредельная сила избрала и направляла меня, но тогда все мироздание лишено смысла.

Избрала. Направляла. Чье-то постороннее присутствие. Болит рука. Болит живот, там, куда ударил Филипп. Это кара. Крохотный ребенок, убитый в моем животе четыре года назад в Цюрихе. Что-то запредельное – неумолимое и неутомимое преследует меня, не отпускает. И снова возникло это странное ощущение, что я попала в чей-то чужой сон. И я хочу изо всех сил тоже погрузиться в сон – или пусть проснется тот, кто видит этот, и пусть все станет тихо и спокойно, и пусть я умру, пусть все забуду.

Понедельник 13 июля. Сегодня утром.

Цветы на обоях в номере. Голубые с красной сердцевиной. Грязная повязка на руке. Часы-браслет на правом запястье тикают прямо возле моего уха. Голая нога на простыне. Обжигающий ковер под ногами, там, куда падают солнечные лучи. Две девушки-блондинки бок о бок бесшумно плавают мощным брассом в бассейне у меня под окном. Раскаленное небо сквозь неподвижные кроны пальм, море, которое я хотела увидеть. Действительно очень светлое.

Я постирала белье, которое носила накануне, кусочком одноразового мыла, лежавшим на раковине. Чем же оно пахло? Уже не помню. Я действительно не помню то, что я реально пережила. Что-то вдруг вспоминается очень отчетливо, что-то полностью исчезает. А может быть, то, что вспоминается отчетливо, я тоже придумала? Теперь я знаю, что такое безумие – это как раз предельно отчетливые вещи – голубые цветы с красной сердцевиной, грязная повязка на руке, солнце в кронах пальм, – точные детали, которые не складываются вместе и ведут только к себе самой.

Я могла оставаться в этой комнате целый день, а потом еще следующий, и еще один, не шевелясь, или же я могла стирать те же трусики, тот же лифчик, пока не смылится все мыло, пока не протрется материя, пока ничего больше не останется, ни ребенка, ни крови, ни самообмана.

Глав-Матушка периодически вступала со мной в разговор. Это она заказала кофе – вообще-то мы вместе – она и я, она следила за мной, говорила моим голосом по телефону, впрочем, это одно и то же. Это она сказала мне: «Дани, Дани, проснись, смотри, на кого ты похожа». Я взглянула на свое лицо в зеркало над раковиной. Я спросила себя, что кроется в моем взгляде, какая тайна бьется в этой голове, в глубине этого сердца, как пойманная в сети птица?

Потом я выпила две чашки черного кофе, приняла холодный душ, и мне полегчало. Так бывает всегда. Мне достаточно подождать, залечь на дно, а потом снова раздается голос Глав-Матушки, что-то внутри меня погружается в глубокий сон, на время я успокаиваюсь, мне становится лучше.

Я оделась – белый костюм, мокрая повязка, темные очки, но уже заметила, когда искала расческу в сумке, что, бросая меня во второй раз, Филипп не преминул прихватить все мои деньги. И кошелек, и конверт с зарплатой опустели.

По-моему, я даже не расстроилась. Это было вполне естественно, я могла легко себе это объяснить. Останься Филипп со мной, я все равно отдала бы ему эти деньги. Ведь он оказался без гроша, и теперь я даже была за него рада. Ну а вообще пошел он к черту.

Поскольку я не имела ни малейшего представления о том, что мне делать, разве что податься в полицию и во всем сознаться или же утопиться в море, эта кража мне помогла – я не вру. Я подумала, что, прежде всего, мне нужно пойти в отделение Национального торгово-промышленного банка и снять деньги по чеку. Глав-Матушка сказала: «Это разумнее, чем сидеть в гостинице и дергаться. Andiamo[42]».

Я спустилась, спросила, где находится банк, предупредила, что остаюсь в этом номере. Раскаленный на солнце «Тандербёрд» стоял там, где я его оставила. Я отругала себя, что не поставила его в тень, но, когда села за руль, не почувствовала омерзительного запаха. Я старалась не думать о том, что постепенно должно стать на такой жаре с человеком, убитым больше шестидесяти часов назад. Я привыкла совершать такие усилия воли. Сколько себя помню, я всегда старалась отгонять от себя ужасные воспоминания. Как плакала мать, когда ей обривали голову, за несколько минут до того, как она бросилась вниз с третьего этажа и разбилась на мостовой. Или как кричал мой отец, когда внезапно тронулся товарный вагон, под которым он оказался. Я говорю себе: прекрати, прекрати немедленно, идиотка, но в конечном итоге разве мы можем что-то забыть?

Солнце. Я поставила машину в тени на главной улице Кассиса, выходившей в порт. Я опустила верх, чтобы ветер унес как можно дальше гнусный запах и дурные сновидения. Я вошла в банк, где все блестело и вселяло уверенность. Мне сказали, что я могу снять 750 франков со своего парижского счета, но, поскольку после покупок в Фонтебло там должно было остаться немногим больше, я сняла только 500. Глав-Матушка сказала: «Возьми, сколько можно, эти деньги все равно пропадут, поезжай за границу, скройся». Но я не стала ее слушать.

Пока ждала, я увидела на стене большую карту автомобильных дорог и вспомнила фразу из телефонограммы: «Я поеду за тобой в Вильнёв.» Я посмотрела, есть ли такой Вильнёв возле автодорог номер 6 и 7, между Парижем и Марселем. Я насчитала столько Вильнёвов, что сначала пришла в отчаяние: Вильнёв-сен-Жорож, Вильнёв-ла-Гийар, Вильнёв-сюр-Йонн, Вильнёв-л’Аршевек, Вильнёв-лез-Авиньон и еще другие, а кроме того, существовали, наверное, и Вильнёвы меньшей значимости, которые вообще не обозначены на карте.

Правда, я заметила, что Вильнёв-ла-Гийар находится прямо за Фонтенбло, где я в последний раз видела пустой багажник, а Вильнёв-сюр-Йонн – возле Жуаньи, где встретила дальнобойщика, укравшего фиалки. Но это наверняка мало что значит. Глав-Матушка сказала: «Это точно ничего не значит, если исходить из телефонограммы. Она была адресована авиапассажиру. Из Парижа в Вильнёв-ла-Гийар никто не летает, это близко, если приложить к карте, всего четыре пальца, можешь сама проверить».

Я спрятала полученные деньги в сумку и спросила, есть ли в Кассисе бюро путешествий. Оно было и находилось в соседнем здании, нужно только выйти из одной двери и войти в другую. В этом я увидела предзнаменование, знак, что удача опять на моей стороне, об этом свидетельствовали и объявления на обеих дверях, где сообщалось, что в понедельник 13 июля все учреждения работают только до двенадцати часов дня. Небо благосклонно дало мне возможность получить деньги и еще оставило мне час с небольшим. Глав-Матушка сказала: «Для чего это тебе?» Я и сама толком не знала. Может быть, просто, чтобы двигаться, чтобы действовать как живое существо, пока я на свободе, пока меня не арестуют вместе с трупом в багажнике и не посадят в тюрьму, и я наконец останусь сидеть в темноте, в позе зародыша, обхватив голову руками, как мне уже доводилось однажды в теплом чреве Ренаты Кастеллани, по мужу Лонго, родившейся в Сант-Аполлинаре, провинция Фрозиноне.

Я попросила дать мне расписание рейсов «Эйр-Франс» и вышла на улицу, на раскаленный солнцем тротуар, по которому направлялась на пляж толпа курортников. Рейс 405, упомянутый в сообщении, оказался прямым: Париж – Марсель, тип самолета: «Каравелла», вылетает по пятницам (кроме праздничных дней) из Орли в 20.55. Я сразу же подумала: «Тебе нужен Вильнёв-лез-Авиньон, он южнее всего на карте». И тут же у меня возникло какое-то неприятное ощущение, я не могла точно понять, кто или что именно присутствует в этом воспоминании, которое никак не могло всплыть в моей памяти, и это меня беспокоило.

Я поискала глазами «Тандербёрд», припаркованный у тротуара напротив. И внезапно мысленно увидела карточку гостя на стойке в отеле «Ренессанс» в Шалоне и подумала, что именно она-то и беспокоит меня. Действительно, мне там сказали, что когда я якобы останавливалась у них в отеле, то приехала из Авиньона. А я ответила: «Просто идиотизм».

«Вот видишь, – сказала мне Глав-Матушка, – все задумано так, чтобы погубить тебя, все просчитано заранее. Если теперь у тебя в багажнике найдут труп, кому ты докажешь, что ты здесь ни при чем? Умоляю, беги, беги куда угодно и ни в коем случае не возвращайся». И я снова ее не послушалась.

Я шла по порту. Накануне, когда я спрашивала дорогу к отелю «Белла Виста», заметила почтовое отделение в конце набережной. Еще я вспомнила, что на том же самом месте несколько часов спустя какой-то парень слегка навеселе поцеловал меня в губы, и я инстинктивно вытерла рот забинтованной рукой. Я сказала Глав-Матушке: «Не волнуйся, я еще не перешла к защите, подожди немного. Да, я совсем одна, но я всегда была совсем одна, и пусть все, как один, выступят против меня, я все равно не сдамся». Одним словом, я старалась собраться с силами.

В помещении почты было темно, особенно когда входишь с яркого света, и мне пришлось сменить очки. Я нашла целую шеренгу телефонных справочников по годам, прикрепленных к покатой стойке. Открыла список абонентов департамента Воюиоз[43]. Действительно, в Вильнёв-лез-Авиньоне значился Жюль Коб.

В глубине души я, видимо, в это не верила, сердце заколотилось. Мне трудно объяснить, что я почувствовала. Его имя было напечатано – реальное, бездушное, еще более реальное, чем телефонограмма, посланная с моего номера, чем труп, запертый в багажнике. Любой человек – и не только за эти два последних дня, но в течение многих месяцев – мог открыть этот фолиант и прочесть это имя, этот адрес. Мне правда трудно объяснить, что я почувствовала.

Там было написано: Жюль Коб, строитель-застройщик, поместье Сен-Жан, улица Аббатства.

И снова мне показалось, что во мне зашевелилось какое-то воспоминание или еще черт знает что, и оно пытается пробиться к моему сознанию. Поместье Сен-Жан, улица Аббатства. Строитель-застройщик. Вильнёв-лез-Авиньон. Я не понимала, что именно я пытаюсь вспомнить, первое ощущение исчезло, я даже не была уверена, что оно было.

Я открыла другой справочник. Департамент Йонна[44]. Я вычитала, что в Жуаньи много баров, но всего один находится на национальной автомагистрали номер 6: бар «В старые добрые времена», владелец – Поззон Т. Наверное, как раз там я и останавливалась, там встретила дальнобойщика с фиалками. Я постаралась запомнить номер телефона: 05–25 – и вышла.

Когда я вернулась к машине, солнце стояло высоко, теперь она была лишь наполовину в тени, но я не успела этим обеспокоиться. Перед ней стояли двое жандармов в форме защитного цвета.

Я заметила их в последний момент, почти подойдя вплотную. Когда я хожу, я всегда смотрю под ноги, потому что могу не заметить препятствие и растянуться. До 18 лет я носила очки гораздо слабее нынешних и чуть что падала плашмя, меня даже дразнили: «Опять вошла в штопор». Самое неприятное, такое случается до сих пор – какое-нибудь столкновение с пустой детской коляской, оставленной у входа в здание. Однажды, чтобы нас разъединить, потребовалось вмешательство трех человек.

Когда я подняла глаза и увидела двух жандармов возле машины, я чуть было от испуга не упала в обморок и хотела развернуться и убежать. Глав-Матушка сказала:

«С ума сошла? Иди вперед, не смотри на них, проходи, живее, живее». Но в конечном итоге я остановилась.

– Это ваша машина?

Я сказала: да. Вернее, попыталась сказать, поскольку не произнесла ни звука. Оба они были крупного телосложения, а тот, что помладше, носил, как и я, темные очки. Он и спросил. Потом велел предъявить документы. Я обошла «Тандербёрд», чтобы открыть бардачок. И в это время они молча направились к багажнику. Глав-Матушка сказала: «Ну не стой же, как соляной столб, нужно бежать, спасаться, уносить ноги, да делай что-нибудь!» Я подошла и протянула младшему пластиковую папку с документами на машину. Он достал их оттуда, взглянул на техпаспорт.

– Будьте добры, ваши права.

Я вынула из сумки и дала ему. Он посмотрел на них, потом снова на техпаспорт:

– А что такое А. Р. К.?

– А. Р. К.?

Усталым и чуть раздраженным жестом он поднес мне к глазам паспорт. В графе «Имя и фамилия» я прочла то, что уже читала в Орли: компания «А. Р. К.». Я не знала, что означает эта аббревиатура. Я сглотнула и сказала:

– Это рекламное агентство.

– А точнее?

Я ответила первое, что пришло на ум:

– Агентство рекламы Каравеля.

– А кто такой Каравель?

– Он основал агентство. Но теперь оно мое, короче, я им руковожу, понятно?

Он пожал плечами и сказал:

– Мне понятно, что ваша машина стоит прямо у знака «Стоянка запрещена». Вы давно в Кассисе?

– Приехала вчера вечером.

– В следующий раз будьте повнимательнее. Эта улица и так слишком узкая, а если все будут поступать, как вы…

И т. д. и т. п. Я перевела дыхание. Он вернул документы, снял фуражку, чтобы вытереть лоб носовым платком, и произнес, переглянувшись с напарником:

– Если вы красивая девушка и у вас «такая крутая» машина, вы думаете, что вам все позволено. Хотя, наверное, так оно и есть.

И тут у меня на глазах должно было произойти самое страшное: его напарник постарше, который с усмешкой внимательно слушал наш разговор, но не произнес ни слова, стал машинально нажимать большим пальцем на замок багажника. И замок срабатывал. Прошлой ночью, когда я как сомнамбула вернулась из Марселя, я забыла его запереть. Я открыла его для Филиппа и так и оставила открытым.

Я смотрела, как большой палец жандарма в форме защитного цвета то нажимал, то отпускал, то сильнее нажимал на замок. Я услышала щелчок и поспешно придавила правой рукой крышку багажника. Видимо, слишком поспешно, поскольку жандарм в темных очках недоуменно замолчал. Он взглянул сперва на багажник, потом на меня и, хотя был в темных очках, увидел, как я побледнела. Он спросил:

– Вам нехорошо?

Я кивнула. Я в отчаянии пыталась придумать, что бы мне такое сказать, чтобы отвлечь его внимание от машины, на которую он снова смотрел, но не могла. Другой тоже смотрел на мою правую руку, словно приросшую к багажнику. Я ее убрала. После бесконечного молчания молодой наконец произнес, отстраняясь:

– Ну-ну, держитесь молодцом! А в будущем ставьте машину на стоянку.

Он коснулся указательным пальцем фуражки, и оба они, не оборачиваясь, двинулись по тротуару в сторону порта. Я поискала в сумке ключи от машины, пальцы меня плохо слушались. Заперла багажник. Потом, сидя за рулем и глядя в одну точку, выжидала несколько минут, прежде чем тронуться с места. Я дрожала всем телом. Боже, до чего же я чувствительная неврастеничка!

В моем номере в отеле «Белла Виста» вентилятор с жужжанием разгонял солнечную пыль, не принося даже дуновения прохладного воздуха. Я закрыла ставни, разделась, легла на расстеленной кровати, поставив телефон рядом.

Я попросила телефонистку соединить меня с двумя номерами, 05–25 в Жуаньи и с квартирой дизайнера агентства Бернаром Торром, он очень хорошо ко мне относился и много раз ездил с шефом в Женеву в фирму «Милкаби». Он должен знать, где обычно останавливается Каравель. Я позвоню Аните, признаюсь, что не вернула машину, скажу, что прошу ее выступить свидетелем и помочь мне выпутаться из этой жуткой истории. Анита поможет.

Сначала меня на удивление быстро соединили с баром в Жуаньи. Я попросила к телефону хозяина. Сперва он не мог меня вспомнить. Белый костюм, блондинка, темные очки, американская машина – никаких ассоциаций. Но вспомнил шофера грузовика с ослепительной улыбкой, когда я рассказала, как он не дал мне заплатить по счету. Я спросила:

– Вы его знаете?

– Высокий шатен на «сомюа»? Еще бы, как я могу его не знать! Это Жан, Жан на «сомюа». Он бывает здесь каждую неделю.

– А как фамилия? Я не расслышала.

– Да нет, «сомюа» – это марка его грузовика. Фамилии не знаю. Он из Марселя, прозвище – Голливудская Улыбка.

Странно, я ведь тоже так его называла. Я рассмеялась. Отлично. Наконец-то я напала на какой-то след, и теперь мне казалось, что все мои неприятности улетучатся, как по волшебству.

– Вы говорите, он из Марселя? А вы не в курсе, он сейчас там? Где его можно найти?

– Вы слишком многого от меня хотите. Знаю, что в субботу он ехал в ту сторону. А вот где его найти, не знаю. Хотите, передам ему, когда он здесь появится?

Я ответила, что будет уже поздно, что мне он нужен немедленно. Он ответил: понятно, – потом наступила долгая пауза, я даже подумала, что он повесил трубку. Нет. Вдруг он сказал:

– Постойте, есть одна идея. Подождите минутку, мадемуазель.

Я слышала теперь на том конце провода какие-то голоса, звон посуды. Я пыталась вспомнить, как выглядит помещение, в котором была два дня назад. Длинная деревянная стойка бара, фотографии грузовиков, попавших в аварию, трехцветные плакаты, извещающие о празднествах 14 июля. Я представила себе, как обедают шоферы-дальнобойщики, круглые следы на клеенке от бутылок с красным вином. Мне вдруг страшно захотелось есть и пить. Со вчерашнего дня я не держала во рту ни крошки, всего лишь выпила две чашки кофе. Раздался чей-то незнакомый голос:

– Алло! Кто говорит?

– Меня зовут Лонго, Даниэль Лонго. Я только что говорила месье…

– А что вам нужно от Улыбки 32 Зуба?

Голос тоже принадлежал южанину со свистящим дыханием, который не скрывал недовольства, что его оторвали от еды. Я начала все сначала, без конца повторяя «простите, месье», «вы же сами понимаете, месье». Он сказал:

– Улыбка 32 Зуба – мой приятель. Поэтому я хочу знать, с кем говорю. Если вы по нему сохнете – это одно, но если у вас что-то другое на уме, ну не знаю, хотите как-то его подставить, то я умываю руки. Понимаете, что я имею в виду? Встаньте на мое место.

И понеслось. Я думала, у меня начнется истерика. Но все равно, когда мне удавалось вставить слово, я старалась говорить заискивающим голосом. Я сказала, что и вправду он как в воду смотрел, я бы хотела встретиться с его другом – он мне назначил свидание, а я не пришла, а теперь, конечно же, очень жалею – такая вот история, он прав. Тут он проявил такую деликатность, что мог бы выдавить слезу из камня, ну, а учитывая, сколько стоит минута разговора, обойдется мне это втридорога:

– Ладно, больше не пристаю. Раз тут любовь-морковь, я молчу. Я не из тех, кто помешает дружку разводить шуры-муры. Но скажите ему, не забудьте, что я встрял в это дело, потому что вам невтерпеж, а то он решит, что я слишком много чешу языком.

Просто сдохнуть можно. В конце концов он сообщил мне, что зовут его приятеля Жан Ле Гевен, живет он в Марселе в районе, который называется Сент-Марта, адреса точного он не знает, но я могу спросить у его фрахтовщика, фирма «Гербачо», бульвар Дам, Кольбер 09–10. Записывать все это правой рукой было бы страшно долго, я заставила его повторить, чтобы запомнить со слуха. Но повесить трубку он мне не дал, продержал еще целую вечность:

– Передайте ему, если он едет в Париж, что на улице Лувра нужно взять четыре тонны. И передайте, что это я, Сардина, вам это сказал. Он поймет. Четыре тонны груза. Улица Лувра. Ну пока, удачи.

Телефонистке еще Париж не дали. Тогда я попросила Кольбер 09–10 и принести обед мне в номер. Меня тут же соединили с фирмой «Гербачо».

– Ле Гевен? – ответил женский голос. – Ой, бедненькая, а он уже уехал. Погодите, он, наверное, сейчас грррузится у причала. Позвоните-ка Кольберрр 22–18, а вдррруг он еще там. Но, знаете, вечером он должен еще забрать свежие овощи в Пон-Сен-Эспри. Так что вряд ли вы его застанете.

– Вы имеете в виду, что он едет в Париж? На грузовике?

– А что вы думали? Что поедет поездом?

– Он что, работает 14 июля?

– Знаете, мадам, не мне вас учить с вашим столичным выговором, но парижане кушают каждый день. Даже 14 июля.

Я попросила набрать Кольбер 22–18. В тот момент, когда меня соединяли, в номер постучали. Прежде чем подойти к двери, я спросила, не могу ли я поговорить с Жаном Ле Гевеном. Мне просто ответили: «Передаю трубку» – и передали. Я-то приготовилась, что его пойдут искать куда-то далеко, и поэтому сначала не могла вымолвить ни слова.

– Слушаю. Алло! – говорил он. – Алло!

– Это Жан Ле Гевен?

– Да, я.

– Я… мы с вами встретились в субботу днем в Жуаньи – помните, такая белая машина, букетик фиалок?

– Вы что, шутите?

– Нет. Так вы вспомнили?

Он засмеялся. Я узнала его смех, очень отчетливо представила себе его лицо. В дверь снова постучали. Он сказал:

– А знаете, букетик-то завял, придется покупать вам новый. Вы где сейчас?

– В Кассисе. Я звоню не из-за фиалок, а вообще-то… нет, как раз из-за них. Я… подождите секунду, пожалуйста. Вы можете секунду подождать? Только не вешайте трубку!

Он снова рассмеялся и сказал, что ни за что не повесит. Я соскочила с кровати и подошла к двери. Мне принесли обед. Мужской голос. Я была в одних трусах. Пришлось метнуться в ванную, завернуться в полотенце и бежать назад. Я приоткрыла дверь, взяла поднос – спасибо, большое спасибо – и закрыла ее. Когда я схватила трубку, Голливудская Улыбка по-прежнему ждал у телефона. Я сказала:

– Простите, я в отеле. Мне постучали в номер, принесли обед.

– Чем хорошим вас потчуют?

– Сейчас взглянем. (Посмотрела.) Жареная рыба. По-моему, барабулька.

– И все?

– Нет. Что-то типа рататуя[45], салат, креветки, я… я звонила в Жуаньи, чтобы разыскать вас.

– Мне повезло. Зачем? Из-за фиалок?

– Нет. Не совсем.

Я не знала, как объяснить. Молчание уже длилось целую вечность. Я спросила:

– После того, как вы уехали тогда днем, вы ведь ничего такого не делали, что могло мне навредить?

– Навредить? Вам?

– Ну да. У меня были неприятности по дороге. Я подумала – это шутка, ну, в общем, что это вы надо мной подшутили.

– Нет, это не я. (Он произнес это спокойно, только тон слегка изменился, стал чуть менее приветливым, не таким веселым.) А что за неприятности?

– Я не могу по телефону. Я бы хотела увидеть вас.

– Чтобы рассказать о своих неприятностях?

Я не знала, что ответить. Через несколько секунд он вздохнул, потом сказал:

– Ваша барабулька остынет.

– Неважно.

– Послушайте. Я уже погрузился, как раз подписывал всякие бумажки и теперь должен ехать. То, что вы хотите мне рассказать, не может подождать два-три дня? Сегодня вечером я обязательно должен быть в Пон-Сен-Эспри.

– Прошу вас!

– Когда вы сможете приехать в Марсель?

– Не знаю, через полчаса – сорок пять минут…

– Ладно. Попробуем. Отсюда я поеду на грузовой автовокзал в Сен-Лазаре. Спросите у любого ажана, все знают, где вокзал. Я буду вас ждать до четверти второго. Дольше никак не смогу.

– Я приеду.

– Грузовой автовокзал в Сен-Лазаре. А я вам тогда сказал, что вы красивая?

– Нет. Или вообще-то да. Только другими словами.

– Надеюсь, неприятности у вас мелкие. Как вас зовут?

– Лонго. Дани Лонго.

– И имя у вас красивое.

Дальше я делала все одновременно. Надевала костюм, поглощая листья салата, залезая в лодочки, запивая еду минеральной водой. В ту минуту, когда я была уже в дверях, зазвонил телефон. Дизайнер из Парижа. Я совершенно про него забыла.

– Это ты, Бернар? Это Дани.

– Подумать только. Ну и переволновался же я. Господи, где ты?

– На юге. Я тебе все объясню.

– Почему ты ночью повесила трубку?

– Ночью?

– Конечно, ночью. Сначала разбудила, чтобы…

– Когда ночью?

– В пятницу, черт побери! Или уже в субботу. В три часа ночи!

Он кричал. Я ответила, что не звонила ему. Я села на кровать, держа сумку на коленях. Я снова возвращалась в ад. Совсем недавно, когда я искала следы Голливудской Улыбки, пока говорила с ним и даже упоминала о своих неприятностях, мне казалось, что событий, случившихся во время уикенда, на самом деле вообще не было. Я забыла про труп в машине, про ружье, про телефонограмму в Орли – все подчистую. У меня в ушах звучал спокойный приятный голос, кто-то удосужился выяснить, что я ем на обед, я попала в другой мир, куда не могли проникнуть страх и преступления.

Но однако я ошибалась. Даже Бернар Торр, которого я знаю не один год, самый что ни на есть закадычный друг, единственный, посвященный во все мои дела, тоже оказался втянут в этот кошмар. Я его больше не понимала. Он меня больше не понимал. Нам обоим пришлось кричать несколько минут, чтобы просто понять то, что мы друг другу пытались сообщить. Он – что я звонила ему в ночь с пятницы на субботу, что говорила издалека или была плохая связь, потому что он ничего не понял из моего рассказа, что я была на грани нервного срыва и неожиданно повесила трубку. Я – в каком-то остервенении повторяла, что не звонила ему ни днем, ни ночью, вообще не звонила. Я спросила:

– А ты уверен, что это был мой голос?

– Ты что? Конечно, это была ты. Я плохо тебя слышал, потому что у тебя телефон хреново работал, но кто другой это мог быть?

– Это была не я.

– Господи, ну значит, ты была пьяная и не помнишь! Что происходит? Где ты?

– Говорю же, звонила не я.

– Можешь говорить что угодно, но были такие темы, о которых знаешь только ты, не держи меня за…

– О чем я говорила?

– О Цюрихе. Короче, это была ты.

Я заплакала. Точно так же, как накануне, когда вернулась к себе в номер: слезы текли по щекам, не слушаясь меня, как будто плакал кто-то другой. Именно он, Бернар Торр, помог мне четыре года назад, навел справки, одолжил денег на операцию и клинику. И все-таки он был не больше чем приятель, я никогда не вспоминала о нем, когда мы не виделись. Он один знал о моей поездке в Цюрих. Я колебалась, потеряла почти четыре месяца, занимаясь самообманом и рассказывая всякие байки тому, кого я любила, – из нелепой бравады, по глупости, – прекрасно понимая, что я ни за что не решусь сохранить ребенка. Короче, вся эта ситуация была настолько ужасной, насколько может быть. Мне кажется, что меня презирал даже доктор, который меня вел.

– Дани, Дани, ты меня слышишь?

Я ответила, что слышу.

– Ты плачешь?

Я ответила, что плачу.

– Ты где, Дани?

– Я объясню. Я хотела узнать, в каком отеле останавливается Каравель, когда ездит в Женеву.

– Ты у меня уже спрашивала его номер в ту ночь. Ты так с ним и не связалась? А вообще, что…

– Ну повторяю тебе, это была не я! Ты точно уверен, что это я звонила?

– Господи, какой ужас! Ты же сама должна прекрасно знать!

Мне без конца говорили именно это, одно и то же. Без конца. Я сама должна была знать, была ли у меня повязка на руке, когда ее не было. Я сама должна была знать, останавливалась ли я в отеле, куда даже не заходила. Я сама должна была знать, звонила ли я, чтобы узнать номер телефона того, в чьем доме я в тот момент находилась. Все говорили правду. Значит, рехнулась я.

И эти проклятые слезы текут и текут, не останавливаясь.

– Бернар, в каком отеле останавливается Каравель?

– В отеле «Бо Риваж». Послушай, Дани…

– У тебя есть его номер?

Он ненадолго отошел от телефона за записной книжкой. Продиктовал номер. Я открыла сумку и записала правой рукой на клочке бумаги.

– Прошу тебя, Дани, на этот раз не вешай трубку.

– Мне нужно встретиться с одним человеком, который может меня не дождаться. Я должна идти, Бернар.

– Господи, но что случилось в ту ночь?

– А что тебе сказали по телефону?

– Кто? Ты? Что-то странное, какую-то чушь, я ничего не понял. Говорила, что поранила руку, упоминала Вильнёв-лез-Авиньон, а потом… погоди… ах да, ты сказала: «Он в ковре, знаешь, Бернар, он в ковре, с Цюрихом все кончено!» И все, потом ты повесила трубку. Да, ты еще сказала, что Цюрих – это моя вина и что якобы я не должен был во всем этом участвовать. Полный бред!

– Но если я так долго говорила, ты ведь должен был узнать мой голос, правда?

Я снова перешла на крик. Наверное, меня было слышно на другом конце коридора. В жарком полумраке комнаты я чувствовала, что вся, с ног до головы, покрываюсь потом, но при этом меня бил озноб.

– Господи, неужели ты думаешь, что вот сейчас я узнаю твой голос? – возразил мне Бернар, тоже переходя на крик. – Такое впечатление, что ты совсем сдвинулась! Расскажи, по крайней мере, что ты…

– Где ты будешь вечером?

Он ответил, что дома. Я пообещала ему перезвонить. Я положила трубку посреди очередного «Не вешай трубку!». Пошла в ванную, вытерла глаза и лицо. Мне не хотелось ни о чем думать. Я хотела увидеть этого дальнобойщика. Теперь, еще больше, чем четверть часа назад, мне было важно его увидеть. Неожиданно во время разговора с Бернаром я поняла, что во всей этой истории, так ловко сфабрикованной против меня, был, по крайней мере, один прокол, одна ошибка. И тогда речь не может идти о сверхъестественной силе, о дьяволе. Ведь дьявол за всю историю своего существования ошибок не допускает.

Морская гладь расстилается под солнцем. Перевал Ле-Женест. Сколько раз я уже ездила по этой полосе асфальта, тянущейся через выжженные холмы? Кажется, я знаю эти места всю свою жизнь.

Я ехала на полной скорости. На каждом повороте меня заносило, и я отчаянно пыталась выправить машину, а боль в левой руке расходилась лучами по всему телу. В какой-то момент, на ровном отрезке дороги, я заметила, что от нее ответвляется другая и ведет к пустынным скалам и сухой траве, и я притормозила. Стрелка на указателе показывала направление к военному лагерю Карпиан. Глав-Матушка сказала мне: «Сверни сюда и найдешь место, где сможешь избавиться от этой гадости, спрятанной у тебя в багажнике». Я поколебалась. И не свернула.

Я говорила себе: да, все люди на автомагистрали номер 6, кто полагал, что узнают меня, видели на рассвете женщину в костюме и темных очках, наверняка тоже блондинку, примерно моего роста, но двойников не существует, она не могла быть моей точной копией. Внимание этих свидетелей, несомненно, привлекла огромная машина, а еще повязка на левой руке подставной Дани Лонго, ничего другого они просто не заметили. И вот в этом-то и заключался прокол. Конечно, повязка была настоящей находкой, решающим штрихом для создания определенного образа, но вышло это поневоле и не было предусмотрено заранее, поскольку осуществить все пришлось наспех, задним числом в туалете на станции техобслуживания. Речь шла не о том, что эта женщина была похожа на меня, было необходимо, чтобы я походила на нее. Именно поэтому мне и покалечили руку.

Теперь я могла бы обратиться в полицию и рассказать им все, как есть, и даже вполне вероятно, что мне поверят. Разумеется, одного свидетельства супругов Каравель, моих хороших знакомых, будет недостаточно, полицейские могут заподозрить, что они хотят меня выгородить, но у меня был в запасе и другой свидетель. Последним, кто внимательно рассмотрел меня до того, как я оказалась на станции техобслуживания, был Жан Ле Гевен, в Жуаньи. Он вспомнит, что рука у меня была в порядке, и повязки не было. И тогда все поймут, что я говорю правду.

Еще я подумала: Дани, не может быть, чтобы весь этот заговор был направлен против тебя одной, возможно, даже не ты – истинная жертва. Кто-то постарался изобразить тебя, стать твоим двойником, но все равно остается один непонятный момент, связанный с тобой лишь случайно: «Тандербёрд». Машина принадлежит Каравелям. По сути, это и есть самое важное: труп положили в их машину.

Подумай хорошенько. Нужно было, чтобы в субботу на рассвете на дорогу выехала точно такая же машина. Иначе механик со станции техобслуживания с южным акцентом не перепутал бы. Если бы у нее был другой регистрационный номер, то жандарм на дороге в Шалон обратил бы на это внимание. А может быть, это был тот же самый «Тандербёрд»? Ночью его вывели из гаража Каравелей, а утром поставили на место. Во всяком случае, в эту грязную историю хотели втянуть именно Каравелей.

Но тогда почему женщина выдавала себя за меня, а не за Аниту? Ведь если рассудить, не было никакой вероятности, что я могу отправиться на юг в этой машине.

Какое-то безумие.

Я говорила себе: должно быть другое объяснение. Я никому не могу верить. И в первую очередь Каравелям. В конце концов, чтобы так хорошо сыграть меня, знать, во что я одета, что я левша и вообще всю мою подноготную, подставная Дани Лонго должна быть со мной как-то связана. А с кем я говорила о Цюрихе?

Все это знает Анита. Она чуть ниже меня ростом, да и выглядит немного иначе, но тоже блондинка и прекрасно меня знает. Я не сомневаюсь, что она могла бы копировать какие-то мои жесты, даже мою необычную походку, которая стала весьма специфической после пятнадцати, если не двадцати лет борьбы с близорукостью. Она также смогла бы подражать моей манере говорить, употреблять какие-то свойственные мне словечки и, хотя очень трудно полностью сымитировать чужой голос, по телефону, сославшись на помехи на линии, она могла бы, по крайней мере, создать иллюзию, что она-Дани Лонго, правда, в несвойственном для нее истерическом состоянии. В конце концов, она знакома с Бернаром Торром – мы все втроем работали в одном агентстве, и она знает, какие у меня с ним отношения.

До прошлого года он оставался для меня просто милым мальчиком, оказавшим мне огромную услугу, с ним я время от времени ходила в кино или в ресторан выпить бокал вина и потрепаться. А потом как-то вечером мне надоело разыгрывать из себя Грету Гарбо[46] каждый раз, когда он провожает меня до двери, как будто то, в чем я ему отказываю, стоило его унижения и грустного возвращения восвояси. Я снова села к нему в машину и на сей раз проводила его. Думаю, у него есть и другие девушки, но он никогда их при мне не упоминает, а я молчу о парнях, с которыми могла встречаться. Он остается таким же милым, и в наших встречах изменилось только то, что после ужина, кино или болтовни за бокалом вина мы иногда продолжаем дружеские отношения в постели, что весьма приятно.

Как-то днем в агентстве я склонилась над столом, наблюдая, как Бернар подправляет макет рекламы, и машинально положила руку ему на плечо. В ответ он сделал очень характерный для себя жест. Не прекращая работать, он нежно, по-дружески положил свою левую руку на мою и долго не убирал, словно мы оставались здесь и одновременно унеслись куда-то далеко. Внезапно мне так его захотелось, что я подумала, что прошлое безвозвратно прошло, и вот теперь я по-настоящему влюбилась.

Я помню, как рассказывала про этот эпизод и многие другие глупости Аните несколько месяцев назад в субботу незадолго до Рождества. Мы встретились в отделе игрушек «Галери Лафайет», около часа сидели в бистро возле Оперы и пили кофе со сливками. Она смеялась и подтрунивала надо мной: «Бедная моя крошка, я еще до тебя прошла через кровать Бернара. А вообще-то ты мне подала мысль. Надо будет ему позвонить в ближайшие дни». Мне стало не по себе, но я тоже засмеялась. Она добавила: «Мы могли бы сыграть партию втроем, раз вчетвером тебе не нравится». Я видела по ее глазам, чувствовала по ее смеху, что она нарочно хочет растравить себя, что, по крайней мере, для нее прошлое никогда не станет прошлым и что она навсегда сохранит неприязнь ко мне. А потом, загораживаясь локтем, словно защищаясь, она произнесла тем жеманным тоном, который меня всегда раздражал: «Ты снова меня побьешь?» Я взяла сумку, собрала пакеты из «Галери Лафайет» и встала. С искаженным лицом, побледневшим, несмотря на макияж, она схватила меня за руку: «Прошу тебя, Дани, не бросай меня так демонстративно, у всех на глазах. Ты разве не понимаешь, что я пошутила?» Я подождала ее. Уже на улице, с дежурной улыбкой, как принято в 16-м округе[47], она очень внятно, мерзким тоном произнесла: «Гнусная абортчица, ты только и умеешь, что бросать людей, ведь так? Ты только и умеешь бежать, как крыса с корабля». Я развернулась и ушла. И уже в метро, когда было слишком поздно, я подумала, что она лишний раз доказала мне, что права.

Вечером она мне позвонила. Не знаю, где она тогда была, но точно напилась. Она сказала: «Дани, Дани, дорогая, эта история уже в прошлом, ты не виновата, не будем больше ссориться, не могу поверить, что ты мне больше не друг» – и все в таком духе. Разумеется, я чуть не затопила комнату слезами, мне самой было противно, что меня так легко растрогать. Она обещала, что мы скоро увидимся, что помиримся и все забудем, что к Рождеству она купит мне огромный флакон наших любимых духов – мы пользовались одинаковыми, потому что, когда мне было двадцать, я начала душиться ее духами, – а еще, что мы пойдем в «Олимпию» на концерт Беко, а потом ужинать в японский ресторан на Монпарнасе и что Перемирие 8 мая и соглашение, подписанное в вагоне в Ретонде[48], по сравнению с нашим покажутся просто ничтожными.

Но самым ничтожным было то, что в течение двух последующих недель, кроме предрождественского вечера, который Анита должна была провести с дочкой, я мчалась домой и уже никуда не выходила, боясь пропустить ее звонок. Но увидеть ее снова мне довелось лишь в пятницу 10 июля, когда ее муж привез меня работать к ним на виллу.

А в самом деле, зачем он привез меня к ним домой? Чтобы на целую ночь отрезать меня от всего мира, а потом утверждать, что я была не в Париже, а на автомагистрали номер 6, именно так. Мои подозрения все усиливались. Я оставалась одна с девяти вечера до двух ночи, и у них обоих было достаточно времени делать все, что им заблагорассудится. Анита ничего мне не простила, ничего не забыла, даже наоборот. Она хочет отплатить мне за ту ночь в мае…

Какое-то безумие!

Но каким образом? Убьет кого-то, чтобы свалить это на меня? Признается мужу, чтобы он помог ей отомстить за то, что давным-давно, когда нам было по двадцать лет, она осталась как-то ночью у меня в квартире, где двое пьяных ухажеров на все лады забавлялись с ней, а я не смогла ее убедить прекратить все это и сбежала оттуда со всех ног?

И вот все сначала: внезапно слезы застилают мне глаза, и я больше не различаю дорогу. Я говорила себе, что могу плакать сколько угодно, но я виновата, я бросила ее с этими мужиками, а ее занесло от спиртного и куража, – да, я знаю, что это была бравада, что она пыталась мне что-то доказать, – я могла бы увести ее силой, постараться образумить этих двух придурков, позвать на помощь соседей, да мало ли как еще, но единственное, что я сделала, – сбежала, да еще при этом считала, что веду себя как порядочная девушка, что я ангел во плоти в мире разврата. Это я, Дани Лонго, способная лишь проливать слезы и кичиться своей чистой совестью, а на самом деле я – настоящий Иуда, терзаемый страхом. А ведь я должна была отвечать за нее, потому что считала себя ее другом. Да, я заслуживаю наказания, и не одного…

«Хватит, – сказала мне Глав-Матушка, – немедленно прекрати».

У въезда в Марсель я остановилась на обочине. Решила переждать, пока успокоюсь. Часы в машине показывали тридцать пять второго. Жан Ле Гевен больше меня не ждал, а мне еще нужно было пересечь весь город, чтобы добраться до автовокзала.

Невозможно представить себе, что Анита кого-то убила. Невозможно представить себе, что она разыграла эту чудовищную комедию на дороге в машине. Наверное, я совсем сбрендила.

Даже если рассуждать здраво, насколько способны такие умственно отсталые, как я, в этой истории концы с концами не сходятся. Как логически допустить, что Каравели, имея на руках труп, засунули его в багажник собственной машины, чтобы переложить вину на кого-то другого? К тому же у женщины, которая изображала меня, действительно должна была быть повреждена левая рука, поскольку, по всей видимости, пришлось покалечить и меня, чтобы я была на нее похожа. А у Аниты с рукой все было нормально. А главное, как допустить – вот этого я никак не могла взять в толк, – что она выбрала именно вечер пятницы и то место, где она будет играть мою роль, еще до того, как я сама даже понятия не имела, что завтра окажусь именно там?

Ведь с таким же правом я могла бы осудить Бернара Торра или другого бывшего любовника, уехавшего назад в свою страну, на другой конец света, или (а почему бы и нет?) того человека, которого я до сих пор люблю. Любого из мужчин в жизни Дани Лонго. Или же, разумеется, Филиппа, четвертого, правда отрицательного, персонажа. Или же мою соседку по лестничной площадке («Она хочет выжить меня и расширить свою жилплощадь»), или редакторшу из агентства («Она не такая близорукая, как я, но пытается выделиться, чтобы ее считали особенной»), или вообще всех скопом («Дани Лонго совершенно их достала, и они сговорились»).

А почему бы и нет, в самом деле?

В запасе еще было последнее, абсолютно правдоподобное объяснение, но в него-то я как раз и не хотела верить. Мне еще оставался остаток дня и вечер, чтобы оказаться припертой к стенке.

Я подъехала к грузовому автовокзалу с сорокаминутным опозданием, пришлось спрашивать дорогу у каждого встречного, которых мне чудом удавалось не задавить на пешеходных переходах. Марсельцы – очень славные люди. Сперва, когда вы пытаетесь на них наехать, они накидываются на вас с руганью, но не больше, чем в других городах, и при этом не ленятся взглянуть на номер вашей машины, а когда видят «75 – Париж», тут же решают, что не следует требовать от вас невозможного, крутят пальцем у виска, но как-то беззлобно и не обидно, а просто потому, что так положено, а если в этот момент вы еще заявите: «Я заблудилась, никак не могу сориентироваться в вашем никудышном городе, где повсюду висят знаки “Стоп”, которые ополчились против меня, а я-то ищу грузовой автовокзал в Сен-Лазаре, если он вообще существует…» – то они жалеют вас, сетуют на ваше невезение, собираются небольшой толпой, чтобы направить вас на путь истинный. Поверните направо, потом налево и, когда доедете до площади, где стоит Триумфальная арка… только берегитесь троллейбусов, это чистые убивцы, сестра жены моего кузена долбанула один такой и сразу же загремела прямо в семейный склеп, на кладбище в Кане, далековато, правда, возить туда цветочки…

Вопреки всем ожиданиям Голливудская Улыбка оказался на месте. Он стоял неподалеку от бензоколонок, прислонившись к борту грузовика, должно быть своего, защищавшего его от солнца, и разговаривал с каким-то человеком, сидевшим на корточках перед колесом. На нем была линялая синяя рубашка, расстегнутая на груди, брюки, тоже когда-то бывшие синими, и совершенно невероятная, ультрамодная красная клетчатая кепка с большим козырьком и высокой тульей.

Грузовой автовокзал напоминал обычную станцию техобслуживания, разве что чуть побольше, заполненную огромными тяжеловозами. Я развернулась и остановилась прямо возле Голливудской Улыбки. Он спокойно сказал, не здороваясь, с ходу:

– Знаете, как мы поступим? Малыш Поль поедет вперед на моем драндулете, а мы посидим-поговорим и позже догоним его. А вы мне дадите порулить вашей американкой. Кроме шуток, пошли быстрее, время и так поджимает.

Малыш Поль, тот самый, который проверял давление в шинах, был его напарником. Когда он поднял голову, чтобы спросить, все ли в порядке со здоровьицем, я его узнала. Они были вдвоем в Жуаньи.

Я вышла из машины. На мгновение заколебалась из-за трупа в багажнике, я боялась от него отойти, на остановке мне показалось, что до меня доносится этот запах, но колебалась очень недолго, хотя этого оказалось достаточно – Жан из «сомюа» перестал улыбаться. Я подошла к нему, несколько секунд постояла неподвижно, тогда он дотронулся правой рукой до моей щеки и сказал:

– Наверное, у вас и впрямь крупные неприятности. Вы хоть поесть успели?

Я сказала: нет, нет, – слегка помотав головой. Он погладил меня по голове. Он был намного выше меня, немного странной формы нос, как у боксеров, темные внимательные глаза, я угадывала, что в нем есть все то, чего не хватает мне: сила, спокойствие, внутренняя гармония, – и только по тому, как он касался меня рукой, только по улыбке, вновь засиявшей на его лице, я поняла – он хороший человек. До чего глупое слово! Но как еще сказать – настоящий человек, вот и все. В немыслимой красной клетчатой кепке.

Он сказал Малышу Полю, положив руку мне на плечо, «До скорого!», и, если вдруг почему-то мы не сумеем его нагнать, пусть он нас подождет. Он обнял меня за плечи, словно я была его давним другом, и мы перешли через улицу в кафе, где заканчивали обедать другие шоферы.

Большинство из них знало Голливудскую Улыбку, он пожимал руки, останавливался перекинуться словцом то с одним, то с другим о фрахте, о цене за тонну, о дополнительном грузе, в чем я совершенно не разбиралась. Он по-прежнему обнимал меня, и я читала во взглядах его собеседников – когда они были обращены на меня, а я утвердительно кивала головой, делая вид, что прекрасно понимаю их проблемы, – что они считают меня его девушкой. И мне кажется, что в какой-то мере мне это даже нравилось. Да, презирайте меня, но я сторонница рабства: какое счастье, если ты кому-то принадлежишь.

Мы сели у окна, выходившего на улицу, друг против друга, его грузовик закрывал мой «Тандербёрд», мне был виден только хвост, и я могла следить, чтобы никто не подходил к багажнику. А вообще-то мне уже наплевать. Мне было хорошо. Мне так хотелось, чтобы мне было хорошо, чтобы мне было на все наплевать, и еще хотелось, чтобы это был только сон. Я сделала какое-то замечание по поводу его кепки, что-то такое носят французские лыжницы – я видела по телевизору. Он засмеялся, снял кепку и нахлобучил ее на меня. Я посмотрела на свое отражение в окне, идет ли она мне, и оставила как есть – слегка сдвинутой на затылок; впервые в жизни я показалась себе забавной.

Похоже, что люди вокруг ели одно и то же блюдо – мясной рулет, который в провансальской кухне называется «жаворонками без головы». Он спросил, люблю ли я рулет, и, повернувшись к толстухе в черном, стоявшей за прилавком, поднял указательный палец и заказал одну порцию. Никто никогда не узнает, что именно в эту минуту я словно воспрянула к жизни, что все вокруг вдруг просветлело. А потом началось:

– Что у вас с рукой?

Я хотела заговорить первой. Успеть заговорить раньше, чем он. Хотела прервать его. Но слишком поздно. Он добавил совершенно без задней мысли:

– В прошлый раз у вас вроде повязки не было.

– Вот именно, вы же меня видели. Разве она была? Я вас хотела спросить. Как раз про это.

Мой плаксивый тон и напряженное лицо, вероятно, сбили его с толку. Мне кажется, он изо всех сил старался понять, что я имею в виду, долго смотрел на стол, на мою грязную повязку и, само собой, в конце концов ответил:

– Черт возьми, разве вы сами не знаете?

Остальные посетители уходили один за другим. Голливудская Улыбка принес бокал розового вина для меня, а себе взял чашку кофе. Время от времени он повторял: «Ешьте, а то остынет». Я рассказала ему все с самого начала. Сказала, что служу в рекламном агентстве, что мой босс привез меня работать к себе домой, что на следующий день доверил свою машину, что мне неожиданно взбрело в голову оставить ее на четыре дня. Перечислила людей, которых встретила по пути: супружескую пару в придорожном ресторане, продавщиц в Фонтенбло, его самого в Жуиньи, старуху, утверждавшую, что я забыла у нее свое пальто, механика на станции техобслуживания и двух его дружков, когда мне покалечили руку, жандарма на мотоцикле, владельцев отеля «Ренессанс». Все это – в мельчайших подробностях, точно, как все было. Я не упомянула ни о трупе в багажнике, не сказала ни слова, поскольку это было ни к чему и мне было неловко, о Филиппе Филантери. Я закончила свой рассказ событиями в Шалон-сюр-Соне.

– А потом?

– И все. Я поехала в Кассис, сняла номер в отеле.

– Поешьте немного.

– Мне больше не хочется.

Несколько мгновений он смотрел на меня. Я ковыряла вилкой в тарелке, но ничего не ела. Он закурил сигарету – третью или четвертую с тех пор, как мы начали говорить. Было уже почти три часа, но он ни разу даже не взглянул на часы. Да, Голливудская Улыбка – хороший человек!

До этого он заметил, уже не помню, в какой связи, что «умствовать» не приучен, хорошо еще, что умеет читать и писать, что у него даже нет аттестата зрелости, в общем, что-то в таком духе. Но я поняла, что это явный перебор: когда он открыл рот, стало ясно, что он прекрасно уловил, что в моей истории не все чисто.

– Я вот одного не понимаю. Теперь все позади? Вы успокоились? Тогда почему вы так волнуетесь?

– Мне хочется знать правду, только и всего.

– Но зачем? Может, и в самом деле кто-то вас разыграл – только не я, – но почему вы так дотошно в это вникаете, землю носом роете и…

– Я не рою землю носом.

– Ну, пардон. Вы звонили в Жуаньи и примчались сюда только ради моих прекрасных глаз. Мне бы, конечно, было очень лестно. (Пауза.) Лучше расскажите-ка начистоту, что все-таки происходит?

Я пожала плечами и не ответила. Поскольку я ничего не ела, он предупредил, что если я буду продолжать в том же духе, то в один прекрасный день мне можно будет ребра пересчитать, и заказал для меня кофе. Мы молчали до тех пор, пока толстуха в черном не принесла кофе. Он сказал ей:

– Послушай, Ивонна, постарайся побыстрее дозвониться до 05–25 в Жуаньи. А потом принеси счет, иначе Малыш Поль там мхом зарастет, он ведь поехал вперед.

Она ответила что-то неразборчивое насчет прогулок на природе и пошла к телефону. Я спросила Голливудскую Улыбку, зачем ему нужно звонить в Жуаньи?

– Есть одна мыслишка. Ваш механик, ваш жандарм – одни слова, сотрясание воздуха. Даже эта карточка в отеле в Шалоне тоже пустой звук, ведь вы ее в руках не держали. Вам могли нарассказать невесть что. А вот пальто, забытое в субботу в Дё-Суар-лез-Авалоне, – это что-то реальное, настоящее. Танцевать нужно оттуда. И мы выясним, действительно ли оно ваше. И если оно ваше, значит, вы все насочиняли.

Один – ноль. Он говорил быстро, очень определенно, но теперь чувствовалось некоторое раздражение. Наверное, ему было обидно, что я от него что-то скрываю. Я спросила его тем же плаксивым голосом, ну просто бесплатный цирк:

– То есть вы хотите сказать, что вы допускаете – нет, не верю! – что допускаете вероятность, что эта женщина на дороге была действительно я? Вы что, думаете, я вас обманываю?

– Я не говорил, что вы меня обманываете, даже уверен, что нет.

– Значит, вы тогда думаете, что я сумасшедшая.

– Такого я тоже не говорил. Но у меня есть глаза, я смотрю на вас. Сколько вам лет? Двадцать четыре, двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– Ну, в двадцать шесть руки еще не трясутся. Вы что, много пьете? Вроде нет, вы даже не притронулись к вину. Что тогда? В прошлый раз, когда мы встретились, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что у вас что-то пошло наперекосяк. А теперь вообще полный завал… Только и всего.

Я не хотела плакать, правда не хотела. Я закрыла глаза, больше ничего не видела, изо всех сил зажмурилась, чтобы не потекли слезы. И все-таки заплакала. Он спросил встревоженным голосом, перегнувшись через стол:

– Вот видите, вы совсем на пределе. Что происходит? Раз я спрашиваю, то вовсе не для того, чтобы от вас отделаться. Я хочу вам помочь. Скажите, что все-таки происходит?

– Я не та женщина. Я была в Париже. Это была не я.

Я открыла глаза. Сквозь слезы я видела, что он внимательно и с досадой смотрит на меня, а потом решительно произнес, что он обязан это сказать, а я могу воспринимать как угодно:

– Вы очень милая, очень красивая, вы очень мне нравитесь, но есть только два объяснения. Либо действовал кто-то другой, либо вы сами. Я не понимаю, как такое возможно, но, если вы лезете из кожи вон, чтобы доказать себе, что это был кто-то другой, значит, в глубине души вы не очень-то уверены, что это были не вы.

Не успев сообразить, что я делаю, я размахнулась левой рукой, чтобы ударить его по щеке. К счастью, он отстранился. Тогда я громко зарыдала, закрыв лицо руками, положив голову на стол. Я истеричка, причем буйная.

К телефону подошел хозяин бара в Жуаньи. Голливудская Улыбка назвался, спросил, уехал ли уже Сардина. Уехал. Спросил, не едет ли кто в сторону Марселя. Никого не нашлось. Он сказал:

– Послушай, Тео, посмотри у себя в телефонной книге номер бистро в Дё-Суар-лез-Авалоне и продиктуй мне. – И обращаясь ко мне – я слушала по отводной трубке: – Как оно называется?

– На автозаправке упоминали фамилию Пако.

Хозяин в Жуаньи нашел нам номер. Голливудская Улыбка сказал ему, что он славный малый, привет и тут же попросил соединить его с Дё-Суар-лез-Авалоном. Пришлось ждать двадцать минут, пока мы молча пили по второй чашке кофе.

К телефону подошла молодая женщина. Голливудская Улыбка спросил у нее, хранится ли у них еще то пальто, которое на днях забыли?

– Пальто дамы-блондинки с перевязанной рукой? Ну конечно. А вы кто?

– Друг этой дамы. Она стоит рядом.

– Она вернулась сюда в субботу вечером, но сказала моей свекрови, что это не ее пальто. Вы бы сначала договорились.

– Да не волнуйтесь вы впустую. Лучше опишите, как оно выглядит.

– Белое. Из шелковистой ткани. Летнее пальто. Подождите минутку.

Она пошла за ним. Голливудская Улыбка снова приобнял меня за плечи. Я видела за его спиной через окно неподвижно стоящий на солнце «Тандербёрд». Несколько минут назад я ходила в туалет причесаться, плеснуть холодной водой в лицо, слегка подправить макияж. Я отдала Голливудской Улыбке его клетчатую кепку, она лежала теперь перед нами на стойке. Толстуха в черном сновала взад-вперед по пустому кафе, протирая столы и прислушиваясь к тому, о чем мы говорили.

– Алло? Оно белое, подкладка в крупные цветы, – сказала женщина на том конце провода. – Небольшой воротник стойкой. Внутри ярлычок с маркой магазина: «Франк и сыновья», улица Пасси.

Я устало кивнула головой, показывая Голливудской Улыбке, что, скорее всего, это действительно мое пальто. Он сжал мне плечо, желая приободрить, и спросил в трубку:

– А в карманах что-то лежит?

– Знаете, я по карманам не рылась.

– Ну теперь поройтесь.

Молчание. Эта невидимая женщина, казалось, находится совсем рядом, я слышала ее дыхание, шуршание бумаги.

– Билет на самолет «Эйр-Франс». Вернее, часть от него. Это похоже на обложку чековой книжки, но внутри все листки выдраны. На ней сверху написано имя – Лонго, мадемуазель Лонго.

– Билет из Парижа?

– Париж-Орли в Марсель-Мариньян.

– А число там стоит?

– Десятое июля, двадцать часов тридцать минут.

– Вы уверены?

– Я умею читать.

– Больше ничего?

– Нет. Еще другие бумажки, деньги и потом такая детская игрушка. Розовый слоник. Нажимаешь снизу, а он прыгает на шарнирах. Да, маленький слоник.

Я всем телом чуть не рухнула на стойку. Голливудская Улыбка изо всех сил старался удержать меня. Но при этом я подавала ему знаки забинтованной рукой, чтобы он продолжал, что со мной все в порядке. Он спросил:

– А другие бумаги – это что?

– Скажите, разве этого мало, чтобы узнать свое пальто? Что вы пытаетесь найти, в конце-то концов?

– Вы все-таки можете мне ответить?

– Другие бумаги? Да их тут куча, не знаю. Ну, вот квитанция со станции техобслуживания.

– Какая станция?

– Венсан Котти, бульвар Распай, Авиньон. Семьсот двадцать три франка. То же число – десятое июля. Ремонт машины американской марки, не могу прочесть, какой именно, номер 3210RX 75.

Голливудская Улыбка сперва повернул голову по направлению к машине, чтобы прочесть номер, но отсюда не было видно, и он вопросительно посмотрел на меня. Я кивком подтвердила и положила отводную трубку на место. Мне больше не хотелось слушать. Мне удалось доползти до стула и сесть. Я плохо помню, что произошло потом. Словно меня выхолостили изнутри. Голливудская Улыбка еще несколько минут продолжал говорить по телефону. Но уже не с ней, а с каким-то водителем, кажется, немцем, который остановился по пути вместе со своим семейством и выпивал и закусывал в этом бистро. Голливудская Улыбка с трудом объяснялся с ним.

Чуть позже он уже стоял рядом со мной, держа в ладонях мое лицо. Затмение. Просто на меня нашло затмение. Я пыталась ему улыбнуться. Видела, что это его успокоило. Мне казалось, что мы знаем друг друга целую вечность. И толстуху в черном, которая молча стояла за его спиной. Он сказал мне:

– Я вот о чем думаю. А не мог кто-то забраться к вам и украсть пальто? Оно лежало дома?

Я покачала головой. Я уже ничего не знала. Может быть, Голливудская Улыбка и не был приучен умствовать, но уж мне-то давно пора прекратить тешить себя байками. В моей квартире на улице Гренель два замка, тяжелая, массивная дверь. Проникнуть туда можно, только разломав дверь топором, переполошив всех соседей. Разумеется, мое пальто и телефонограмма Жюлю Кобу того стоили. Да, пора прекращать тешить себя байками.

Который сейчас может быть час? Который сейчас час? Я брожу из комнаты в комнату по этому дому, где все началось, хожу взад и вперед, хожу кругами. Изредка отодвигаю штору на одном из окон, вглядываюсь в светящиеся в темноте точки. В какой-то момент даже стараюсь их пересчитать. Иногда – и дольше всего – я лежу на кожаном диване в отблеске света лампы, горящей в вестибюле, сжимая в руке ружье.

Глав-Матушка больше со мной не разговаривает. Я тоже перестала сама с собой говорить. Я только повторяю знакомую с детства песенку: «Волосы мои светлые, глаза мои черные, душа моя черная, ружье мое холодное». Повторяю одно и то же как заведенная.

Если кто-то придет за мной, я не спеша прицелюсь в полумраке прямо ему в голову, и неважно, кто он. Одна вспышка, и все встанет на свои места.

Я постараюсь убить его одним выстрелом, чтобы сэкономить пули. Последняя – себе. Меня найдут свободной, глаза без очков распахнуты в реальную жизнь, белый костюм в пятнах крови. Я буду лежать нежная, чистая и красивая, какой всегда мечтала быть. Мне был дарован только один уикенд отсрочки, чтобы я могла стать кем-то другим, а потом конец, мне ничего не удалось, потому что никогда ничего не удавалось. Никогда.

Мы мчались по дороге, которую он знал наизусть. Он был встревожен и действительно озадачен этим звонком в Дё-Суар-лез-Авалон, но при этом не мог скрыть своей радости от езды на новой машине, и его незатейливая детская радость раздражала меня. Он снова нацепил свою клетчатую кепку. Почти все время вел машину на предельной скорости с реакцией и сноровкой профессионала.

Когда мы ехали через какой-то город, кажется Салон, воспользовавшись тем, что мы двигались черепашьим темпом, он вытащил из кармана сигарету. Мы немного поговорили. Не о пальто, не о моих злоключениях, а о нем, о его детстве, его работе. Наверняка для того, чтобы я хоть ненадолго забыла обо всем, что со мной произошло. Он рассказал, что не знает, кто его родители, что сначала его воспитывали органы государственной опеки, а потом, когда ему было лет десять, его взяла к себе крестьянка, жившая неподалеку от Ниццы, он ее называл «моя личная мама». Мне кажется, он просто боготворил ее.

– У нее была ферма чуть выше Рюге-Тенье. Знаете те места? Мне там на редкость хорошо жилось. Черт побери, до чего хорошо! Когда умер ее муж, мне было восемнадцать, она все продала, чтобы я мог раскрутиться. Сначала у меня был старенький «рено», я развозил минеральную воду в Валь. Чтобы что-то заработать, нужно ездить туда-обратно, и все равно много не зашибешь, и хотя с виду я, конечно, трепло, но, когда нужно серьезно вкалывать, обращаются ко мне. Теперь у меня грузовик «сомюа» и еще второй, «берлие», для поездок по Германии, мы работаем на пару с приятелем по приюту, он мне как брат, жизнь за меня отдаст, дурного слова про меня не скажет, ни за что не подставит. Зовут его Батистен Лавантюр. Да, это личность! Я вам не рассказывал еще? Мы вдвоем решили стать миллиардерами. Он думает, так скорее получится.

И снова сто шестьдесят в час. Он замолчал. Чуть позже я спросила:

– Жан Ле Гевен – это бретонское имя?

– Представьте себя, родился я в Авероне[49]. Как в фильме «Две сиротки»[50], меня нашли на ступенях церкви и дали это имя. Вычитали в газете или еще где-то.

– А свою родную мать вы так и не нашли?

– Нет. Да я и не искал. А потом поди знай, кто родил, кто бросил. Это уже из романов.

– А теперь вы ее простили?

– Кого? Ее? Знаете, должны быть веские причины, чтобы бросить своего ребенка, наверное, у нее были. А вообще-то вот он, я! Все-таки главное я от нее получил. И рад, что попал на этот свет.

Мы больше не говорили, пока не доехали до многополосного моста через Дюране, где накануне проезжали с Филиппом. «Сомюа» ждал нас на обочине под палящим солнцем. Голливудская Улыбка припарковал машину за ним, и мы вышли. Малыш Поль спал на койке в кабине. Он проснулся от щелчка открываемой двери и сказал Голливудской Улыбке, что тот во всем виноват, и они теперь вечером не успеют загрузиться в Пон-Сент-Эспри, а завтра все будет закрыто.

– Успеем, – сказал Голливудская Улыбка, – сорок километров пролетим со свистом, до шести будем там, это реально, а потом я им дам на лапу, чтобы чуток задержались. Ладно, иди досыпай.

Мы стояли на обочине возле машины. Он сказал:

– Я только что говорил по телефону с одним туристом в кафе в Дё-Суар-лез-Авалоне. Он едет в эту сторону с вашим пальто. Надеется, что доберется до Пон-Сент-Эспри к девяти – половине десятого вечера, я договорился с ним пересечься на пункте загрузки. Если хотите, мы погрузимся, и я разыщу вас здесь, в Авиньоне. Идет?

– Вы не поедете в Париж?

– Поеду. Договорюсь с Малышом Полем. Найду какого-нибудь парня, и мы нагоним его по дороге. Наверное, вам неохота болтаться тут до вечера?

Я покачала головой и сказала, что не возражаю. Он назначил мне свидание в Авиньоне в пивной напротив вокзала в половине одиннадцатого. Сунул мне в руки свою кепку. Так я точно не должна о нем забыть. «Вот увидите, все образуется».

Я смотрела, как он идет к своему грузовику. У него на спине выступило большое пятно от пота, большое пятно темно-синего цвета, ярче, чем рубашка. Я догнала его и взяла за руку. Я сама не знала, что ему скажу. Стояла перед ним как идиотка. Тогда он покачал головой, погладил меня по щеке, как тогда на автовокзале. На солнце он казался совсем смуглым. Он сказал мне:

– В пол-одиннадцатого. Договорились? Знаете, чем вы должны заняться до этого? Сходите сперва в Авиньоне к врачу, пусть вам поменяют повязку. А потом идите в любое кино и, если выйдете оттуда слишком рано, идите в другое. Постарайтесь ни о чем больше не думать до моего возвращения.

– Почему вы такой? Я хочу сказать, вы меня совсем не знаете, я мешаю вам работать, а вы такой милый ко мне, почему?

– Вы тоже милая, вы просто сами не знаете. А к тому же у вас прикольная кепка.

Тогда я ее надела.

Когда грузовик скрылся из виду, тыльной стороной забинтованной руки я подняла козырек кепки, поклялась развязаться с этой историей так или иначе, до того как увижу его снова, а потом, Бог тому свидетель, я помогу ему, на пару с Батистеном Ла-вантюром, стать миллиардером, даже если для этого мне придется всю жизнь работать сверхурочно.

Авиньон.

Солнце по-прежнему слепит глаза. Я вижу зубчатые крепостные стены, выезд на длинную улицу с террасами кафе по обеим сторонам, флаги по случаю 14 июля, образующие нескончаемый многоцветный тоннель. Впереди в два ряда идут машины, то и дело останавливаясь. Я смотрю на прохожих – по их лицам легко угадать их национальность: немцы, англичане, американцы, пунцово-красные руки и ноги, настолько прозрачные нейлоновые платья, что женщины кажутся голыми, от здания к зданию чередуются спасительная тень и нестерпимое солнце – куда я попала, Глав-Матушка, куда же я попала?

Я отыскала бульвар Распай, он отходил влево прямо от этой улицы. Когда я поворачивала, у меня за спиной раздался настоящий концерт – водители безостановочно сигналили до тех пор, пока мне не удалось от них оторваться. Я не помнила имени хозяина станции техобслуживания, которую упомянула женщина по телефону, только название бульвара. Я проехала метров триста, внимательно поглядывая по сторонам. Над козырьком выкрашенных в ярко-желтый цвет ворот я увидела вывеску, которую искала: Венсан Котти, дилер компании «Форд», любые иномарки. Рядом находился отель «Англетер», перед ним супружеская пара с трудом извлекала чемоданы из багажника спортивной машины, а вислоухая собака, прервавшая свою прогулку, с интересом их разглядывала.

Я остановилась перед мастерской. У ворот какой-то человек менял колесо на машине, он заметил «Тандербёрд» и, поскольку я выходила из него, выпрямившись, сказал с сильным провансальским акцентом:

– Что? Опять сломалась? Быть такого не может!

Я подошла к нему, держа в правой руке сумку, на голове – кепка, костюм казался мне страшно мятым, прилипшим к потному телу, но я старалась отогнать от себя мысль, что являю собой жалкое, унылое зрелище. Это был человек низкого роста в спецовке, застегнутой на молнию до самого горла, с выцветшими, почти желтыми глазами и густыми кустистыми светлыми бровями. Я спросила у него:

– Вы знаете эту машину?

– Что значит – знаю? Она стояла у нас неделями, мы перебрали весь двигатель. Немного найдется машин, которые я знаю так досконально, уж поверьте мне. Что теперь не в порядке?

– Нет, все в порядке.

– Плохо тянет?

– Да нет, хорошо. А вы знакомы с владельцем машины?

– Господином из Вильнёва? Не очень. А в чем дело?

– Ему нужна копия квитанции на ремонт, которую вы выписали. Можно ее получить?

– Ах, ему нужна копия квитанции. Зачем? Он что, ее потерял? Знаете, такие вот вещи ужасно мешают работе, и так без конца.

Он провел меня через мастерскую, в которой трудилось много механиков, в стеклянную клетку, где сидели две женщины в желтых халатах. Мы вчетвером стали искать запись в ведомостях. Они держались очень любезно и приветливо. Одна из них, брюнетка лет тридцати с большой белой грудью, выпиравшей из более чем откровенного декольте, поняла по «моему акценту», что я из Парижа, рассказала, что прожила там пять лет недалеко от площади Нации, но «не выдержала», потому что все там какие-то дикие, никто ни с кем не разговаривает. Я увидела собственными глазами черным по белому, что некто Жюль Коб ремонтировал здесь свою машину в конце июня из-за поломки какого-то клапана и коробки передач. Он забрал ее вечером 10 июля, заплатив 723 франка наличными.

Говорившая со мной женщина первой что-то заподозрила, когда я попросила разрешения поговорить со служащим (или служащей), который напрямую контактировал с владельцем машины. Она сказала, нахмурившись и поджав губы:

– Что вам нужно от Роже? Вы ведь квитанцию просили, правда? Получили ее? Что теперь? И вообще, кто вы такая?

И все-таки пошла его искать. Он оказался довольно высоким крупным молодым человеком с лицом, вымазанным машинным маслом, которое он вытирал грязной тряпкой. Он прекрасно помнил месье Коба, тот приходил в пятницу вечером забрать свой «Тандербёрд». Примерно так в полдесятого, а может, и в десять. Утром он звонил из Парижа, чтобы проверить, готова ли машина и будет ли кто-то так поздно в мастерской.

– Если я правильно понял, он сказал, что проведет уикенд здесь. Сказал, что у него дом в Вильнёве. А что именно вас интересует?

Я не нашлась, что ответить. Они столпились вокруг меня вчетвером в этой кабине, где мне вдруг стало нечем дышать. Брюнетка осматривала меня с ног до головы. Я сказала:

– Больше ничего. Спасибо.

И быстро вышла. Они провожали меня взглядом, пока я шла через мастерскую, и их глаза буквально прожигали меня насквозь, мне так хотелось поскорее от них ускользнуть, что я не заметила валявшуюся у ворот покрышку и исполнила фигуру высшего пилотажа, «показательное выступление Дани Лонго» – «мертвую петлю» с приземлением на четыре опорные точки, – вислоухая собака возле отеля «Англетер» лаяла, как сумасшедшая, призывая на помощь.

Вильнёв – серые арки, узкие улочки, мощенные крупным булыжником, дворики, где сушится белье, а потом большая площадь, украшенная гирляндами лампочек для вечерних празднеств, свадебный кортеж. Я припарковалась, как только он проехал. Высокая темноволосая невеста с непокрытой головой держала в правой руке красную розу. Подол ее белого платья был выпачкан в грязи. Казалось, все гости уже изрядно набрались. Я пыталась пройти мимо них в соседний бар, двое мужчин подхватили меня под руки, приглашая танцевать вместе со всеми. Я сказала: спасибо, большое спасибо – и с трудом высвободилась. Все посетители бара высыпали за дверь, напутствуя жениха. Я оказалась одна в пустом зале перед растроганной белокурой кассиршей, погруженной в собственные воспоминания. Она и объяснила мне, как добраться до поместья Сен-Жан на улице Аббатства. Я выпила сок, купила пачку «Житан» и закурила. Я уже не курила тысячу лет. Она спросила:

– Вы приятельница месье Жюля?

– Нет. А вообще-то да.

– Вижу, что он дал вам свою машину.

– А вы с ним знакомы?

– С месье Жюлем? Так, шапочно: здравствуйте – до свидания. Иногда он ходит на охоту с моим мужем. Он сейчас у себя?

Я не знала, что ответить. Впервые я задала себе вопрос: действительно ли незнакомец в багажнике – Жюль Коб, а может быть, это кто-то другой? Я махнула головой, что могло означать все, что угодно. Заплатила, поблагодарила и вышла. Она окликнула меня, потому что я забыла на стойке сдачу, кепку, сигареты и ключи от машины.

Поместье Сен-Жан предстало предо мной в виде кованых железных ворот и длинной асфальтированной дороги, ведущей к просторному невысокому дому с черепичной крышей. Его было видно сквозь заросли винограда и ряд кипарисов. На той же дороге находились и другие поместья, все они возвышались над Вильнёвом, как сторожевые посты крепости, но мне по пути не попалась ни одна живая душа. И только когда я стояла у ворот в лучах заходящего солнца, я услышала голос, заставивший меня обернуться:

– Никого нет дома, мадемуазель. Я уже заходила туда три раза.

Это была блондинка лет двадцати, она перегнулась через каменную стену поместья напротив. Довольно миловидное личико треугольной формы, светлые глаза.

– Вы ищете месье Жюля?

– Да, Жюля Коба.

– Его нет. (Потирая указательным пальцем перекладину скругленного на конце носа.) Но можете зайти, все открыто.

Я подошла к ней, когда она заканчивала фразу, потом она внезапно встала на ограде в полный рост – длинные загорелые ноги, розовое платье с пышной юбкой – и протянула ко мне руки:

– Помогите, пожалуйста, слезть.

Я помогла, как могла, обхватив ее за босую лодыжку и за талию. Она спрыгнула и приземлилась на обе ноги, а я сумела удержаться на своих. Она была чуть ниже меня ростом, длинные выгоревшие на солнце волосы, как у героинь шведских фильмов. Но она не была ни шведкой, ни авиньонкой, родом из Кашана в департаменте Сена, студентка в Университете Экс-ан-Прованса по имени Катрин (Кики) Опьё («Только ничего не говорите, все шутки по поводу своей фамилии мне известны и дико меня раздражают»)[51]. Она выпалила все это скороговоркой и рассказала еще много другого (отец ее, как и месье Жюль, занимается строительством, сама она «еще невинности не лишилась, но странно, что при этом чувствует себя почти нимфоманкой, с психологической точки зрения это необъяснимо»), я и слова не могла вставить. Она подошла к «Тандербёрду» и, несколько раз вздохнув рассказала, что ездила на нем в июне с месье Жюлем. Он дал ей вести машину в Форкалькье ночью, и конечно, на обратном пути она чувствовала себя странно, попала в какое-то двусмысленное положение, но месье Жюль вел себя очень порядочно и не воспользовался ситуацией, чтобы избавить ее от психологических комплексов. Но ведь я правда не сержусь на нее?

– За что?

– Вы ведь его девушка, так?

– Откуда вы меня знаете?

Я снова стояла совсем рядом с ней и видела, как ее щеки слегка порозовели. Она сказала:

– Я видела вашу фотографию. Вы очень, очень красивая. Это чистая правда. Честно говоря, я не сомневалась, что вы приедете. Я вам что-то скажу, только не смейтесь, ладно? Голая вы еще красивее.

Чокнутая. Точно чокнутая.

– Так вы все-таки меня знаете?

– Ну, я несколько раз вас видела, когда вы приезжали. Мне ужасно нравится ваша кепка.

У меня ушло несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями, понять, с какого боку нужно подойти. Чтобы выиграть время, я села за руль и попросила ее открыть ворота. Она открыла. Когда она вернулась, я спросила, что она здесь делает. Она тут на каникулах у тетки, в том доме за холмом, с дороги его не видно. Я спросила, почему она так уверена, что в доме Жюля Коба никого нет. Она поколебалась (дотронулась указательным пальцем до переносицы – видимо, этот жест вошел у нее в привычку), потом сказала:

– Ну, в конце концов, вы не станете ревновать? Вы же знаете месье Жюля?

Она проводила к нему в дом в субботу вечером одну женщину, которая приехала из Парижа, такую рыжую, она еще выступает по телевизору, говорит так смешно: А тэпэрь, дэвушки, о дэлах сэрдэчных, – ее зовут Марите Машен. Дом оказался открыт, но никого не было. Телезвезда уехала, через какое-то время снова вернулась с тем же результатом. Тогда она уехала окончательно, опустив голову, на жутких каблуках-ходулях, с чемоданчиком из скальпов телезрителей.

– И прислуги нет, вообще ни души?

– Нет, я никого не видела, когда еще раз заходила утром.

– Вы заходили еще раз?

– Да, потому что волнуюсь. Месье Жюль приехал в пятницу вечером, я точно знаю, я слышала. Но меня волнует другая вещь, хотя это уже идиотизм.

– Что именно?

– В пятницу вечером в доме стреляли. Я была в это время в оливковой роще, за домом. Три выстрела. Я знаю, он всегда много времени тратит на то, чтобы привести в порядок свои ружья, но было уже поздно, после десяти вечера, вот я и волнуюсь.

– А почему вы сразу не пошли посмотреть?

– Ну, короче, я тогда была не одна. Если честно, тетка моя, старая перечница, держит меня под колпаком, и если кому-то захочется узнать, какого цвета у меня трусики, то для этого нужно уйти из дому. Такое ощущение, что вы не сечете. Это из принципа или вы корчите из себя недотрогу?

– Да нет, я прекрасно все понимаю. А с кем вы были тогда?

– С одним парнем. Скажите, что у вас с рукой? Только не отвечайте, как Беко[52], иначе я покончу собой.

– Да ничего страшного, уверяю вас. А никто больше с субботы сюда не приходил?

– Ну, знаете, я тут консьержкой не приставлена. У меня своя личная жизнь, кстати, весьма бурная.

Треугольное личико, ярко-голубые глаза, белокурые волосы, розовое платье, натянутое на острых маленьких грудках, – меня радовала и почему-то одновременно печалила ее живость. Я сказала:

– Ну что же, спасибо и до свидания.

– Знаете, можете называть меня Кики.

– До свидания, Кики.

И пока ехала по асфальтированной дороге, я смотрела в зеркало заднего вида, как она стоит босиком, снова трогает пальцем переносицу, потом карабкается на стену, откуда я помогла ей спрыгнуть.

Последняя часть этого путешествия в поисках самой себя завершилась три или четыре часа назад, точно не знаю. Через незапертую дверь я вошла в дом Жюля Коба – пустой, молчаливый и знакомый, да, настолько знакомый, что уже на пороге я поняла, что я та, кто я есть. Я не покидала этот дом. Я жду в темноте, сжав ружье, лежа на кожаном диване, который холодит мои голые ноги, а когда кожа наполняется теплом, я передвигаюсь, ищу прохлады.

Когда я вошла, я поняла, что интерьер этого дома поразительно напоминает другой, сохранившийся в моей памяти или в моем воображении, – дом Каравелей.

Лампы, гобелены с единорогами у входа, комната, в которой я оказалась, – все это было мне знакомо. Потом я увидела на стене экран из матового стекла, а когда нажала на кнопку, возникла рыбачья деревушка, потом еще один пейзаж, потом третий – цветные диапозитивы. Я догадалась, что это пленка «Агфаколор», я уже так давно вкалываю в этом дурдоме, что не могу ошибиться в оттенках красного.

Дверь в соседнюю комнату была открыта. Там, как я и предполагала, стояла широченная кровать, покрытая белой шкурой, а на противоположной стене – приклеенная на деревянную раму черно-белая фотография совершенно голой девушки, прекрасная фотография, видна даже пористость кожи. Эта девушка не сидела поперек кресла, а стояла в полный рост, спиной к объективу, но развернувшись к нему грудью и лицом. Это была не Анита Каравель и не какая-то другая женщина, на которую можно было бы списать мою жизнь. Это была я.

Я подождала, пока уймется дрожь, долго, очень долго меняла очки почти негнущимися пальцами, а в груди бился, рвался наружу мягкий тошнотворный комок. Я проверила – да, это моя шея, мои плечи, мои ноги, это не фотомонтаж. У меня слишком большой опыт, чтобы ошибиться. А кроме того, меня не покидало ощущение чудовищной ясности, когда больше не остается сомнений, что видишь самого себя.

Мне кажется, я больше часа сидела на кровати перед фотографией, не способная ни о чем думать, потому что потом совсем стемнело, и я включила лампу.

И тогда я совершила глупость, которой до сих пор стыжусь: я расстегнула юбку, направляясь к двери, где, как я знала, была ванная – кафель там, вопреки моим ожиданиям, был не черным, а красным и оранжеватым, – огромная ванная с зеркалом. Я просто хотела убедиться, что мое тело принадлежит только мне. До чего же глупо в тишине пустого дома, сбросив к ногам юбку и спустив трусы, неожиданно встретиться в зеркале с собственным взглядом – совершенно безжизненным, чужим, еще более пустым, чем этот дом, – но все-таки через очки на меня смотрела я, я сама.

Я оделась, вернулась в комнату с черными кожаными креслами. Проходя, я снова взглянула на фотографию. Насколько я еще могла быть в чем-то уверенной, я поняла, что снимок сделан у меня дома, на улице Гренель, в тот момент, когда я шла от кровати к шкафу и, улыбаясь, повернула голову назад, в моем взгляде отчетливо проступала то ли нежность, то ли любовь, не знаю.

Я зажгла другие лампы, осмотрела мебель, поднялась наверх. Там размещалось нечто наподобие фотолаборатории, а в одном из ящиков среди десятков фотографий тоже обнаженных незнакомых девиц я нашла еще две мои большие фотографии, правда, довольно темные. На них я была не одета, вернее, не до конца одета. На одной я с голой грудью сижу на краешке ванны, с совершенно отсутствующим видом снимая чулки. На другой я сфотографирована анфас, слегка наклонив голову, на мне только рубашка, которую я выбросила по меньшей мере года два назад, а нижняя часть тела полностью открыта. Я не удержалась и разорвала обе фотографии на мелкие кусочки, прижимая их к груди, потому что не могла действовать левой рукой. Кажется, после этого мне даже полегчало.

Потом я открыла шкафы в спальнях и повсюду находила свои следы. Свои комбинации, старый свитер с высоким воротом, черные брюки, два моих платья. А возле незастеленной кровати, простыни которой еще хранили запах моих духов, валялась моя серьга, какие-то записи, сделанные моим почерком, и очень широкий черный мужской ремень, совершенно мне не знакомый.

Я собрала все свои вещи, но потом где-то их забыла, когда спускалась вниз, и вернулась в ту же комнату, где нахожусь сейчас. На стене напротив светящегося экрана стоит подставка, на ней несколько ружей. Неожиданно я заметила, что на полу, покрытом синим ковролином, выделяется большой темный прямоугольник, выцветший гораздо меньше, как будто на этом месте раньше лежал ковер. На стуле аккуратно сложен мужской костюм тоже синего цвета: брюки лежат на сиденье, пиджак висит на спинке. Из кармана пиджака я достала бумажник Жюля Коба. По фотографии на водительских правах я поняла, что это тот самый мужчина с острыми скулами и гладко зачесанными волосами, который теперь разлагается в багажнике «Тандербёрда». Больше никаких напоминаний о нем, хотя я тщательно обследовала его бумажник.

Возле входной двери я заметила телефонный аппарат. Я нашла у себя в сумке листок с номером женевского отеля, где остановились Каравели. Попросила соединить меня. Мне ответили: «Примерно час ожидания». Я вышла, села в машину и переставила ее за дом ближе к сараю, в котором стоял трактор, огромный пресс для винограда и лежали вилы. Вокруг темнота. Мне было очень холодно. Трясло как в лихорадке. И все-таки холод меня поддерживал, я устояла благодаря какой-то злости, упорству, неведомой мне самой энергии, они придавали мне уверенность в движениях, не давали упасть. И, несмотря на полное смятение, царившее в моем сознании, мне казалось, что соображаю я быстро и принимаю правильные решения, что было совсем странно.

Я открыла багажник, уже не думая ни о вони, которая могла исходить оттуда, ни о чудовищной боли во всей левой руке, ухватилась обеими руками за ковер, в который был завернут труп, и изо всех сил потянула его на себя, снова ухватилась и снова тянула, пока он не перекатился через край багажника и не упал на землю. Тогда я поволокла его к сараю. Прислонила там к дальней стене и прикрыла – сперва этим же ковром, а потом накидала все, что попадалось под руку: доски, плетеные корзины, инструменты. Выходя, я прикрыла обе скрипучие створки двери. Я помню этот скрип, еще помню, что в правой руке держала ружье с черным стволом, которое боялась отпустить, даже когда прикрывала дверь, теперь я не рассталась бы с ним ни за что на свете.

Позднее, когда «Тандербёрд» снова стоял перед домом, а вокруг уже давно царили темнота и мрак, зазвонил телефон. Я стояла у стены возле аппарата, закрыв глаза, сжимая ружье левой рукой, ожидая последней возможности спастись от настигающего меня безумия. Мне оставалось только снять трубку. Женский голос произнес:

– Соединяю с Женевой. Говорите.

Я сказала: спасибо. Я еще могла говорить. Другой голос. Отель «Бо Риваж». Я спросила, на месте ли мадам Каравель. На месте. Еще один голос – удивленный, живой, дружеский – голос Аниты. В этот момент у меня снова брызнули из глаз слезы, во мне вспыхнула безудержная надежда – или желание обрести надежду, – какой я никогда в жизни не испытывала.

Я говорила с Анитой так, словно я не входила в этот дом, словно мы вернулись в прошлое, когда обе были двадцатилетними, еще до той майской ночи, когда я даже не попыталась помочь ей, когда она сама погружалась в какое-то безумие, еще до того майского рассвета, когда я вернулась домой и впервые в жизни увидела ее рыдающей в моем присутствии, сломленную, отрезвевшую, раздавленную отвращением, еще до того рассвета, когда я сняла с себя малейшую ответственность за ее выбор. «Но почему ты меня бросила? – твердила она как заклинание. – Почему ты меня бросила?» А у меня даже не было сил слушать это, я ударила ее, чтобы она замолчала, и вышвырнула ее вон.

Я сказала Аните, которая не понимала, о чем я говорю, и заставляла по три раза повторять одно и то же, что «Тандербёрд» остался у меня после того вечера, когда я пришла работать к ним на виллу Монморанси. Но у нее нет никакого «Тандербёрда». Она даже не знает, что это такое, даже не может разобрать это слово. Она слышит только мои рыдания и повторяет: «Господи, Дани, где ты, что случилось?» Мы ведь с ней не виделись с того самого предрождественского вечера, когда повздорили в кафе на площади Оперы. Она никогда не жила на вилле Монморанси – «Господи, Дани, это что, розыгрыш? Ну скажи, что ты шутишь! Ты же знаешь, где я живу!» Она жила на авеню Мозар, М. О. 3. А. Р., и если бы Мишель Каравель привез меня печатать к ним домой, то она бы меня обязательно увидела, знала бы об этом. «Умоляю тебя, Дани, ну скажи мне, что происходит?»

Мне кажется, что сквозь слезы, сквозь икоту, мешавшую мне говорить, я засмеялась. Да, засмеялась, это было похоже на смех. Теперь была потрясена она и повторяла: «Алло, алло!» – и я слышала на том конце провода ее учащенное дыхание.

– Дани, ты где? Господи, умоляю, скажи мне, по крайней мере, где ты находишься?

– В Вильнёв-лез-Авиньоне. Послушай, Анита, я объясню тебе, не волнуйся, я надеюсь, что все пройдет, я…

– Где ты? Как ты сказала?

– В Вильнёв-лез-Авиньоне, департамент Воклюз. В доме.

– Боже мой, Дани, но каким образом, в каком доме? Ты с кем? Откуда ты узнала, что я в Женеве?

– Наверное, кто-то в агентстве сказал. Уже не помню. Где-то услышала.

– Скажи мне, с кем ты? Передай ему трубку.

– Нет, тут никого нет.

– Но, господи, ты же не можешь оставаться одна в таком состоянии! Я ничего, ничего не понимаю, Дани!

Мне было хорошо слышно, что теперь она тоже плачет. Я пыталась ее успокоить, говорила, что после того, как я услышала ее голос, мне стало легче. Она сказала, что с минуты на минуту в отель должен вернуться Мишель Каравель, что он решит, что нужно делать, и они мне перезвонят. Она сядет на самолет и прилетит ко мне. Должно быть, я пообещала, что не тронусь с места и буду ждать их звонка. Я совершенно не собиралась ничего ждать, но дала ей слово, а когда повесила трубку, то с нескрываемым облегчением подумала, что она так беспокоится обо мне, что даже забыла спросить мой номер телефона, и не будет знать, где меня искать.

Яркий прямоугольник двери в вестибюль. Я в темноте. Время тянется, как сломанная пружина. Да, я знаю, что время может тянуться, прекрасно знаю. Когдая потеряла сознание наэтой станции в Дё-Суар-лез-Авалоне, сколько это продолжалось? Десять секунд? Минуту? Но такую долгую минуту, что в ней растворилась реальность.

Да, именно там, когда я пришла в себя, стоя на коленях на кафельном полу, началась ложь. Я рождена для лжи. И должен был наступить такой день, когда я пойму, что самая отвратительная ложь – это я сама.

Что было на самом деле? Я, Дани Лонго, преследовала бросившего меня любовника. Угрожала ему в телеграмме. Полетела за ним следующим рейсом через сорок пять минут. Застала его в этом доме, когда он уже забрал из мастерской отремонтированную машину. Во время последовавшей ссоры схватила со стоящего рядом стенда ружье. Три раза выстрелила в него и дважды попала прямо в грудь. Потом, придя в ужас, стала думать лишь о том, как мне увезти подальше труп, спрятать, уничтожить его. Я дотащила его до багажника, завернув в ковер, потом, не сознавая, что делаю, гнала всю ночь по автомагистралям, направляясь в Париж. Попыталась поспать несколько часов в гостинице в Шалоне. В машине не горела фара, и меня остановил жандарм на мотоцикле. Я забыла свое пальто в кафе на дороге в Осер. Видимо, из этого кафе я и звонила Бернару Торру. Потом, скорее всего, передумала, поскольку не знала, как избавиться от трупа, и поняла, что если его обнаружат, то все равно быстро выйдут на меня. Я развернулась, полумертвая от усталости и страха. Где-то раньше я повредила себе левую руку. Наверное, во время ссоры с убитым я случайно поранилась. Я вернулась на станцию техобслуживания, где уже побывала утром, возможно, без всякого повода, как автомат, который как заведенный повторяет заданное движение и не может остановиться. Там, стоя перед раковиной с открытым краном, я почувствовала, что во мне внезапно что-то оборвалось, и потеряла сознание. И вот тогда началась ложь.

Когда я снова открыла глаза – через десять секунд, через минуту или еще позже? – я думала лишь про алиби, которые сочиняла себе ночью. Наверное, я так сильно, так отчаянно мечтала, чтобы реальность оказалась вымыслом, что действительно воспринимала ее такой. Я цеплялась за бессмысленную, целиком вымышленную историю. Я смешивала какие-то подлинные детали с воображаемыми: светящийся экран, кровать под белой шкурой, фотография обнаженной женщины – все это существовало на самом деле. Жюль Коб исчез в никуда, и эту пустоту и все, с ней связанное, я заполняла какими-то чудовищными логическими измышлениями. И снова, оказавшись лицом к лицу перед событиями, которым не в силах была противостоять, я избрала бегство, но, поскольку бежать мне было некуда, я предпочла уйти в себя.

Да, я знаю, это так на меня похоже.

Кто такой Жюль Коб? Почему у меня не сохранилось никаких воспоминаний о нем, если сейчас я смирилась с мыслью, что все это произошло на самом деле? На одной из фотографий, которые я разорвала наверху, на мне была рубашка, которую я не ношу уже два года. Выходит, Жюль Коб знает меня довольно давно. Значит, я не раз бывала в этом доме: здесь хранятся мои вещи, об этом говорила светловолосая девушка, живущая напротив, – это бесспорные доказательства. И если я позволила этому человеку фотографировать себя в таком виде, получается, что между нами были по-настоящему близкие отношения, которые нельзя просто так, бесследно стереть из памяти, из жизни. Я ничего не понимала.

Но что я должна понимать? Я знаю, что люди, теряя рассудок, не считают себя сумасшедшими. Только и всего. Мои знания по этому вопросу ограничиваются перелистыванием женских еженедельных журналов и курсом по философии в лицее, который я уже давно забыла. Я не в состоянии объяснить себе, какое помутнение сознания привело меня сюда, а мое представление о реальных событиях, по всей вероятности, весьма далеко от реальности.

Кто такой Жюль Коб?

Я должна встать, зажечь свет, тщательно обыскать весь дом.

Окно. Я задергиваю шторы. Внезапно ощущаю свою беззащитность: я оставила ружье на диване. Полный абсурд, кто может прийти в такой час? За окном ночь, светлая ночь, местами мерцают светлые огоньки. К тому же кто будет меня искать? Только я сама. Цюрих. Вся эта белизна вокруг. Да. Я тоже хотела умереть. Я сказала врачу: «Прошу вас, убейте меня, очень прошу». Он не послушался. Невозможно долго жить с сознанием собственной вины, в конце концов начинаешь получать от этого какое-то мазохистское удовольствие и сходишь с ума. Это точно.

Мне слишком поздно сообщили, что умерла Глав-Матушка, я не успела приехать на похороны, и одна из сестер сказала мне: «Нам нужно было связаться с другими бывшими воспитанницами, вы же не единственная». В тот день я перестала быть для кого-то единственной и ни для кого уже больше ею не стала. И все-таки я могла бы стать единственной для маленького мальчика. Не знаю почему – врачи ничего мне не сказали, – но я всегда была уверена, что у меня должен был родиться мальчик. И в сердце у меня хранится его образ, как будто он продолжает расти. Сейчас ему три года и пять месяцев. Он должен был родиться в марте. Он черноглазый, как отец, а рот, смех, светлые волосы – в меня, и моя расщелинка между передними верхними зубами. Я знаю, как он ходит, как говорит, и я постоянно, постоянно убиваю его.

Я не могу оставаться одна.

Мне нужно выйти отсюда, бежать из этого дома. Костюм испачкался. Я возьму пальто, которое должен привезти Жан Ле Гевен. Пальто скроет пятна. Я оставлю себе машину. Поеду прямо к итальянской или испанской границе, уеду из этой страны, потрачу все, что осталось, чтобы скрыться как можно дальше. Ополосни лицо водой. Права была Глав-Матушка: я должна была снять со счета все деньги и немедленно бежать. Глав-Матушка всегда права. Я бы сейчас уже выпуталась из этой истории. А который сейчас час? Мои часы остановились. Причешись.

Когда я вышла и включила лампочку в машине, часы на приборной панели показывали половину одиннадцатого. Голливудская Улыбка, должно быть, меня уже ждет. Я знаю, он будет ждать. Я еду по асфальтированной дороге, ворота остались открыты. Внизу огни Авиньона. Обволакивающие меня дуновения ветра приносят с собой отголоски праздника. Трупа уже нет в машине, ведь правда? Точно, его в машине больше нет. Нужен ли паспорт, чтобы пересечь испанскую границу? Доехать до Андалузии, сесть на пароход, идущий в Гибралтар. Красивые названия, новая жизнь вдалеке отсюда. На сей раз я покину саму себя. Навсегда.

Он здесь. Кожаная куртка поверх рубашки. Сидит в пивной за мраморным столиком. На диване пакет, завернутый в коричневую бумагу. Он улыбается, когда смотрит, как я иду к нему через зал. Больше никого не нужно беспокоить. Держаться молодцом.

– Вам поменяли повязку?

– Нет, я не нашла врача.

– Ну, чем вы занимались? Расскажите. Ходили в кино? Хороший фильм?

– Да, а потом погуляла, проехалась по городу.

Я держусь молодцом. Они с Малышом Полем погрузили пять тонн свежих овощей. Немецкие туристы, которые привезли пальто, подбросили его сюда, прямо к вокзалу. Он взял у них адрес, чтобы на днях нанести им «визит вежливости». Они едут на Корсику. Корсика – это круто, куча пляжей. Он смотрел на меня доверчивым взглядом, сидя напротив. В 11.05 у него поезд, Малыш Поль ждет его в Лионе. Поэтому, увы, осталась всего четверть часа.

– Вы потратили столько усилий!

– Не захотел бы – не потратил. Наоборот, я очень рад, что увидел вас снова. В Пон-Сент-Эспри, пока я таскал ящики, я почти все время думал о вас.

– Мне уже лучше. Все в порядке.

Он состроил гримасу, отпил глоток пива. Попросил сесть рядом с ним на диванчик. Я села, он осторожно сжал мое левое плечо.

– У вас много друзей, вы можете с кем-то из них поделиться?

– Поделиться чем?

– Ну, не знаю, всем этим.

– Мне не с кем. Есть один-единственный человек, которому мне хотелось бы позвонить, но это невозможно.

– Почему?

– У него жена, своя жизнь. Я уже давно дала себе слово оставить его в покое.

Он открыл пакет и протянул аккуратно сложенное мое белое пальто. Он сказал:

– Может быть, ваши воспоминания о том, что произошло в субботу, перепутались у вас в голове, так бывает, когда очень устаешь. Однажды, когда я спал всего два часа, вместо того чтобы ехать в Париж, я двинулся в обратном направлении. Мы тогда рулили на пару с Батистеном. Когда он проснулся на своей койке в кабине, я уже намотал сотню километров. Но я упрямо доказывал, что мы едем назад из Парижа. Еще чуть-чуть, и он бы съездил мне по физиономии, чтобы привести в чувство. Хотите что-нибудь выпить?

Я не хотела ничего выпить. Я нашла в карманах своего пальто билет «Эйр-Франс», моего яркорозового слоника на шарнирах, 530 франков в служебном конверте агентства, квитанцию из мастерской в Авиньоне и другие принадлежавшие мне бумаги. Голливудская Улыбка наблюдал за мной, и, когда я подняла голову, чтобы поблагодарить его и подтвердить, что все это – мое, я прочла в его внимательных глазах дружеское волнение. И именно в это мгновение, заглушая галдеж посетителей пивной и стук моего сердца, снова раздается восхитительный и ужасный голос Глав-Матушки.

И она говорит мне, что я не убивала Жюля Коба, что я не сошла с ума, нет-нет, Дани, что со мной действительно произошло то, что мне кажется, и что раньше я никогда не бывала в этом городе, где все словно вспыхнуло ярким светом, где оглушительно играют оркестры. Мне так внезапно открылась истинная подоплека событий этого уикенда, что меня начала бить дрожь. Мысли так быстро сменяли друг друга, что, наверное, это отразилось на моем лице. Голливудская Улыбка удивился, он тоже был счастлив:

– Скажите, о чем вы думаете? Чему вы так радуетесь?

А я не знала, что ему ответить. Тогда я порывисто поцеловала его в щеку, взяла его руку своей забинтованной рукой и так сильно сжала, что должна была сделать себе больно. Но мне не было больно. Мне было хорошо. Я освобождена. Или почти освобождена. Но вдруг улыбка застывает у меня на лице. Внезапно возникает мысль, столь же ошеломляющая, как и все остальные: меня преследуют, даже сейчас за мной следят, похоже, следили с самого Парижа, иначе моя догадка не подтвердится.

«Дани, моя девочка, – говорит мне Глав-Матушка, – мне кажется, они тебя потеряли, а иначе ты бы уже давно была мертва. Ты разве не понимаешь, что они хотят твоей смерти?»

Мне нужно расстаться с Голливудской Улыбкой.

– Пошли? Я провожу вас. А то опоздаете на поезд.

Пусть поможет мне надеть пальто. Я открываю сумку, чтобы удостовериться, что не ошиблась. И снова меня обуревает страх. На улице Голливудская Улыбка доверчиво обнимает меня, и я вдруг понимаю, что подвергаю его такому же риску. Я не могу удержаться и оборачиваюсь. Сначала смотрю на «Тандербёрд», припаркованный рядом с пивной, потом на длинную улицу, огороженную стенами, по которой я ехала сегодня днем, сейчас она вся светится огнями.

– В чем дело?

– Ничего. Просто смотрю. Ничего.

Он чувствует, что левой рукой я обнимаю его за талию, и смеется. Помещение вокзала. Перронный билет. Проход по туннелю. Платформа. Я постоянно оглядываюсь. Незнакомые лица пассажиров, занятых своими делами. По радио объявляют о прибытии поезда Голливудской Улыбки. Вдалеке слышится музыка уличного бала. Он стоит передо мной, держит меня за руки. Говорит:

– Знаете, как мы поступим? Завтра вечером я буду в Париже, в отеле, где всегда останавливаюсь, на улице Жан-Лантье. Пообещайте мне, что позвоните.

– Обещаю.

– Моя кепка у вас?

Она у меня в сумке. Он пишет шариковой ручкой на внутренней стороне околыша номер телефона и возвращает кепку мне. Потом, когда из-за моей спины со свистом появляется поезд и движется вдоль платформы с таким грохотом, что чуть не лопаются барабанные перепонки, он что-то говорит, но я не могу расслышать, он качает головой, крепко обнимает меня за плечи сильными руками. Вот так. И в ту минуту, когда он уходит из моей жизни, высунувшись из окна вагона, чтобы напоследок помахать мне рукой, темноволосый, с улыбкой, которая так мне нравится, уже далеко, уже почти потерянный, я вспоминаю о своем обещании помочь ему и его приятелю Лавантюру стать миллиардерами. «Не потеряй кепку, – говорит мне Глав-Матушка, – и раз ты уж решилась разрушить задуманный против тебя заговор, поторопись».

На тротуаре возле вокзала я сперва вытащила из кармана авиабилет, который вообще не покупала, и разорвала на мелкие кусочки, поглядывая по сторонам. Я повторяла для самоуспокоения, что они, наверное, уже давно меня потеряли, но сама-то как раз была уверена в обратном. Я даже чувствовала на себе тяжесть неподвижного безжалостного взгляда.

И опять, в последний раз, «Тандербёрд».

«Не возвращайся туда», – умоляет Глав-Матушка. Я еду по освещенным улицам, по площадям, где веселится народ. Мне приходится снова спрашивать дорогу в Вильнёв. В зеркало заднего вида я наблюдаю за машинами, которые идут позади меня. Толпа и музыка успокаивают. Пока я среди людей, я уверена, что мне не грозит опасность.

В Вильнёве тоже праздник. Я снова захожу в тот же бар. Беру на стойке с газетами и журналами большой конверт и марку, плачу и выхожу к машине, чтобы в этом жизнерадостном гаме написать несколько слов, которые могут пригодиться на случай, если я умру. Я адресую письмо самой себе на улицу Гренель. Опускаю в почтовый ящик на площади. Мне страшно, но никто не выходит из толпы и не едет вслед за мной.

Длинная улица Аббатства. Теперь на каждом повороте я вижу движущиеся за собой огни. Ворота по-прежнему открыты. Я останавливаюсь посреди асфальтированной дороги, выключаю мотор. Фары проносятся мимо, удаляются. Я жду, пока перестанет колотиться сердце. Снова еду. Останавливаюсь перед пустым домом. Проверяю, не оставила ли что-то в машине. Тщательно вытираю косынкой руль и приборную панель. Оставляю Птицу-громовержца в том виде, в каком получила ее в Орли, но при этом дурное предчувствие сжимает мне горло и замедляет движения. «Не ходи туда, Дани, не ходи!» – умоляет меня Глав-Матушка. Но я должна, должна, по крайней мере, должна уничтожить ту фотографию на стене, забрать свои вещи. Дверь. Я зажигаю лампу в вестибюле. Так лучше. Закрываю дверь. Даю себе пять минут, чтобы привести все в порядок и уйти. Глубоко дышу.

Я стою на пороге комнаты с кожаными креслами и слышу какое-то движение. Я не кричу от страха. Даже если бы хотела, но из горла не вырывается ни звука. Свет горит у меня за спиной. Я стою перед огромной черной пропастью. «Ружье! – говорит Глав-Матушка. – Ты забыла ружье на диване. Если он еще не включил свет, то не заметил его». Я застыла на месте, ноги налиты свинцом, горло перехвачено судорогой. Опять шум, уже ближе. «Дани, Дани, ружье!» – кричит внутри меня Глав-Матушка. Я в отчаянии пытаюсь вспомнить, где в этой комнате стоит диван. Я бросаю на пол сумку, чтобы освободить здоровую руку. Внезапно ощущаю совсем рядом прерывистое, словно испуганное дыхание. Я должна успеть…

Ружье

Я сел в машину. Поехал на виллу Монморанси. Я никогда раньше не был в этом доме. Мне открыла Анита. Она плакала. Она сказала, что стреляла из ружья в человека. Она сказала, что, может быть, он еще жив. Но она побоялась на него смотреть. Я спустился в подвал. Это был погреб, оборудованный под тир. Там висели пробковые мишени. Грузным шагом я шел по подвалу. Я вообще человек грузный. А походка у меня такая же, как речь, – твердая. Все полагают, что это уверенность в себе. Нет, просто с такой скоростью течет в моих жилах кровь.

Я увидел человека, лежащего на полу, рядом с ним валялся карабин. Я хорошо разбираюсь в оружии. Когда-то я был хорошим охотником. Это автоматический винчестер калибра 7.62 с нарезным стволом. Начальная скорость пули 700 метров в секунду. Он не мог остаться жив. Если бы одна из двух выпущенных в него пуль угодила в голову, она бы снесла ее начисто.

Сначала я нагнулся и осмотрел ружье. У меня тут же исчезла всякая надежда, что мы снова вернемся к нормальной жизни. Если бы Анита стреляла из автоматического ружья, я бы сразу вызвал полицию. Мы бы представили все как несчастный случай. Но у винчестера рычажный взвод, то есть нужно перед каждым выстрелом передергивать спусковую скобу. Наверное, вы видели такое в вестернах, Дани. Не могли не видеть, как непобедимый красавец укладывает штабелями краснокожих. Думаю, Анита тоже видела, потому и справилась с затвором. Она выстрелила три раза, никто не поверит, что это был несчастный случай.

Я внимательно смотрел на этого человека. Я его знал. Его звали Жюль Коб. Я много раз встречал его на приемах. Он был дважды ранен в грудь. Я распахнул его халат, чтобы рассмотреть поближе. Она стреляла в упор. Я поднял глаза и сразу же увидел, куда попала третья пуля – маленькая черная черточка неподалеку на бетонной стене. В углу валялся кусочек расплющенного свинца. Я положил его в карман.

Анита все еще плакала и глупо икала. Я спросил ее, почему она убила этого человека. Она ответила, что он больше не хотел ее, что они много лет были любовниками. Она была знакома с ним еще до того, как мы поженились. Я дал ей пощечину. Она отлетела к стене. Она ударилась головой, ее красное платье на нижней юбке задралось. Я увидел ее голые ляжки и треугольник трусиков. Тогда я совсем озверел от ярости. Я схватил ее за волосы и за ворот платья, рывком поставил на ноги и снова ударил. Она сказала: «Умоляю тебя». Я снова поднял ее и ударил наотмашь. Я долго смотрел, как она валялась у моих ног, прижавшись лбом к полу. Она продолжала плакать, хотя была в полуобморочном состоянии. Я подхватил ее под мышки и заставил подняться по лестнице. Из носа у нее текла кровь. Я довел ее до той комнаты, где вы потом печатали на машинке. Толкнул в кресло. Стал искать воду, открыл дверь в соседнюю комнату и увидел на стене фотографию голой Аниты. Я прислонился к этой стене и заплакал. Думал о своей маленькой дочке. Это единственное, что есть у меня в жизни. Вы должны меня понять, Дани. С тех пор, как она родилась, я наконец узнал, что значит безграничная, безраздельная, фанатическая привязанность в их абсолютном выражении. Я решил убить вас, прежде всего, чтобы защитить свою дочь. И это главное. Все остальные объяснения бессмысленны.

Весь план строился на той информации о вас, которой я располагал. Я наблюдаю за вами гораздо дольше, чем вам кажется. Наблюдаю за вами с самого первого дня, когда увидел вас в агентстве – вы пришли подписывать контракт. Я помню, хотя возможно, что-то путаю, что на вас было светло-золотистое платье под цвет волос. Вы показались мне красивой, даже волнующей. Я ненавидел вас. Я ведь весьма осведомленный рогоносец, Дани. Я знал про все похождения своей будущей жены еще до свадьбы, знал о квартирке на улице Гренель, куда попал несколько дней назад. Знал о юнцах постройнее и покрасивее, чем я, для которых она раздвигала ноги, знал даже о том случае, когда они пользовались ею вдвоем и заводили ее так, как мне никогда не удавалось. Про эту гнусность она рассказала мне гораздо позже, когда я вынудил ее силой, в конечном итоге она всегда во всем мне признавалась. Я знал о вашем попустительстве – вы отдавали ей в распоряжение свою квартиру и поощряли ее распущенность. Меня это особенно возмущало потому, что вы корчите из себя непорочную деву, не имеющую к таким делам никакого отношения. Вы были для меня постоянным напоминанием о том, что мне хотелось забыть. Вы всегда присутствовали в чудовищных видениях, порожденных моей ревностью. Вы были монстром.

Я всегда украдкой наблюдал за вами, Дани. Тайком, но жадно. Я смотрел, как вы манипулируете левой рукой. Я всегда считал, что левши – личности ненормальные, злые и скрытные, как те, кто грызет ногти. Глядя на меня, вы, наверное, думали, в душе потешаясь надо мной, об этих подонках, укладывавших Аниту на спину или заставлявших делать разные мерзости. И я сходил с ума. Она наверняка и потом изменяла мне, и вы, думаю, были посвящены. Скорее всего, она откровенно делилась с вами теми гадостями, которым предавалась не она одна, говорила, что я толстый тюфяк и что в постели весьма незатейлив. У меня не было власти над вами, но мне так хотелось, чтобы вы окунулись в такую же грязь, чтобы нарушилась эта дивная гармония, которую излучает ваше лицо, ваша речь, ваша походка.

В прошлом году я узнал об отвратительной истории, которая затмевала все остальные. Однажды поздно вечером мы с Анитой встретили в каком-то ресторане ее ровесника – субтильного и самодовольного типа, такого же, как все остальные. С тех пор как Анита стала моей собственностью, я ненавижу молодых парней. Я бы убивал их голыми руками, не испытывая ни малейших угрызений совести, если бы мог это делать безнаказанно. Всех до одного. Или же заставил бы других мужчин обращаться с ними как со шлюхами. Ничто не доставило мне большего удовольствия, чем узнать, что один актер, которого и Анита, и самая тупая секретарша из агентства считают неотразимым, всего-навсего мерзкий пидор. И все они ничуть не лучше – иначе не будешь заниматься этим ремеслом и так охотно отдавать себя на потребу публики. Анита побледнела как полотно, увидев этого парня. Они поздоровались. Руки у нее дрожали, дрожал голос, когда она произнесла несколько слов. Принесли еду. Я видел, как он, сидя в компании друзей за соседним столом, был крайне возбужден, изредка украдкой поглядывал на нас, вернее, на Аниту. Я заплатил за ужин, хотя мы толком ничего не успели съесть. Потащил Аниту в машину, припаркованную на улице Кантен-Бошар почти напротив кинотеатра, где перед этим мы смотрели веселый фильм для грустных людей, и тут я ударил ее. Тогда она рассказала мне про тот вечер, еще до нашей свадьбы, когда вы с ней вдвоем выпивали в обществе двух парней, одного из них мы встретили в ресторане. Когда вы вышли из очередного заведения, то решили поехать к вам домой – пропустить последний стаканчик. Она сказала, что в какой-то момент, уже задрав юбку, она целовалась с одним из мерзавцев, не тем из ресторана, а с другим, а его дружок пытался добиться того же от вас. Она сказала, что вы обругали ее последними словами, и сбежали из собственной квартиры, бросив ее на произвол судьбы. Она твердила вся в слезах, и я видел, что она не врет: «Я совсем ничего не соображала тогда, не понимала, что вытворяю. Дани не пьет, не трахается, считает себя совершенно безгрешной, уверена, что никто ей не нужен, и при этом готова предать тебя при первой же возможности. Она ни секунды не думала обо мне, понимаешь, умчалась, а я была пьяная, в дымину пьяная». Я посадил Аниту в такси и вернулся в ресторан. Этот тип там еще сидел. Я дождался, пока он выйдет, и пошел следом за ним по Елисейским Полям, метрах в ста от него, но он меня не замечал, потому что с ним была молоденькая блондинка, которая на него запала, – да все вы одинаковые. Он пешком повел ее к себе домой на улицу Боэси. Они часто останавливались посмеяться возле какой-то неосвещенной витрины или целовались как наглые твари, не стесняясь поздних прохожих. Я догнал их в коридоре дома, куда они вошли. Сперва ударил его, потом ее, она не успела ни опомниться от изумления, ни закричать и потеряла сознание. Я подхватил ее на руки, а его, еле стоящего на ногах, подтолкнул к лестнице и поклялся, что придушу, если он начнет кричать. Полуживой от ужаса, он впустил меня в большую квартиру на втором этаже. Я положил девушку на пол и закрыл за собой дверь. И снова ударил парня, который попытался со мной препираться. Я схватил его за ворот порванного пиджака и, прижав к стене, лупил со всего размаха. Потом, когда он уже почти упал в обморок, я одним рывком содрал с него и брюки, и трусы в цветочек, поволок в другую комнату, чтобы найти какой-то предмет, с помощью которого можно было достойно завершить эту унизительную для него экзекуцию на глазах его подружки. Кажется, он умолял меня, повторяя «месье, месье», у него уже не осталось ни храбрости, ни способности к сопротивлению, всего-навсего типичная гнусная мразь, и именно его отвратительная пассивность привела меня в чувство. Я швырнул его на стул на кухне. Взял за подбородок и поднял ему голову. Из ушей и носа у него текла кровь. Тогда я начал с ним говорить. Уже не помню, что я ему тогда сказал. В любом случае, он не мог понять. Никто не мог меня слышать. Я вернулся в комнату к девице. Она тоже лепетала «месье». Я закрыл ей рот левой рукой и разодрал на ней одежду, поставив ее на ноги и прислонив к той же стене, где чуть не прикончил ее красавчика. Она смотрела на меня в упор расширенными от ужаса, полными слез глазами. Она была хрупкой и полуживой от страха, как ребенок. Я ее отпустил, Дани. Никто не может понять. Не помню, как я вернулся в машину на улице Кантен-Бошар, я плакал, уронив голову на руль и закрыв лицо руками. С тех пор как я стал взрослым, я плакал всего два раза. В тот вечер и в прошлую пятницу, глядя на эту омерзительную фотографию моей жены. Вы можете это понять, Дани?

В ту же самую ночь я узнал о вашей поездке в Цюрих и об изменах Аниты после нашей свадьбы, но Коба она тогда не упомянула. Я долго сидел один возле спящей дочки. Потом заглушил себя снотворным и заснул на полу прямо у ее колыбельки и во сне видел только ее. На следующий день я предпринял все необходимое, чтобы встретиться в кафе с этим парнем, неподалеку от его дома. На распухшем лице у него виднелись следы от побоев, но он разглагольствовал, попивая жидкий томатный сок, потому что понимал, что теперь я должен его опасаться. Я выписал ему чек. Он сказал, что я сумасшедший и меня должны держать в психушке. Он смеялся, хотя ему мешали полоски пластыря, наклеенные вокруг губ. Я пошел на такое унижение, что попросил, чтобы он рассказал мне свою версию событий той майской ночи. Самое ужасное, что он почти ничего не помнил, поскольку все это уже тогда его мало волновало. Он сказал, что, по сути дела, я плачу ему за то, что он трахнул мою жену. И громко спросил, должен ли он поделиться с напарником?

Весь оставшийся день я ни на минуту не мог сосредоточиться на своей работе. Я снова и снова прокручивал в памяти признания Аниты. Там фигурировал один знакомый тип, которому я, по крайней мере, мог отомстить. Помните темноволосого художника с ухватками тореадора по имени Витта, Жак Витта? Он ушел из агентства вскоре после того, как якобы попал в автомобильную аварию. На самом деле я тоже подкараулил его перед его домом, огромным жилым комплексом в Буживале. Было около семи вечера, заходящее солнце пламенело над Сеной. Трое или четверо ребятишек играли неподалеку. Я поймал их мяч, заговорил с ними. Потом остался один, ждал несколько часов. Курил, ходил взад-вперед, подальше от уличных фонарей. Витта подъехал на своем «ситроене»-малолитражке уже за полночь, он был один и стал парковаться. Когда он увидел, как я подхожу, то сразу же догадался о моих намерениях. Он не хотел вылезать из машины, изо всех сил цеплялся за дверцу. Тогда я двумя руками перевернул «ситроен». В соседних домах открылись окна, в темноте раздались голоса. Я вытащила Витта наружу, он вел себя намного достойнее, чем тот подонок, пытался стукнуть меня в пах, но я ударил его, поставил на ноги, лупил его прямо на газоне до тех пор, пока до меня не дошло, что я могу забить его насмерть. Я вернулся домой. И в эту ночь я тоже спал на полу рядом со своей дочкой. Дня через два или три Витта пришел в мой кабинет с заявлением об уходе. Он отказался взять у меня чек. Заставил оплатить ремонт дверцы и новое крыло «ситроена», а за побои брать деньги не стал. Он ходил пять или шесть раз с моей женой в отель на улице Пасси. Он сделал непристойный жест и сказал, что пользовался ею как обычной шлюхой и что она абсолютно его не волнует. Вы понимаете меня, Дани?

Теперь больше всех на свете я ненавидел вас. Я старался даже не смотреть в вашу сторону на планерках по понедельникам. Какое-то время я вынашивал мысль, что я вас уволю. Но меня останавливали два соображения: чтобы объяснить это решение остальным сотрудникам, нужен был повод, то есть какая-то профессиональная оплошность, которую вы никоим образом не могли допустить; ну а потом вы бы нашли работу в другом агентстве, и я снова столкнулся бы с вами на нашей узенькой дорожке, только вы наверняка заняли бы должность выше, чем у нас, и чувствовали бы себя увереннее, чем раньше. И я решил выждать.

Шли месяцы. Я следил за Анитой, как мне казалось, следил очень пристально. Я почему-то решил, что те дни, о которых я вам рассказал, были для нее хорошим уроком и теперь она побоится причинить вред нашей семье. Я любил ее. Я всегда ее любил. Я знаю, что говорят у меня за спиной в агентстве. Будто она с самого начала пыталась залететь и заарканить босса. Это совершенно не так, Дани. Она сама, безо всякой помощи могла бы и разбогатеть, и занять то место под солнцем, о котором мечтала. Ей никто не был нужен. Наоборот, она отвергала мои притязания, я ее не интересовал. Иногда ходила со мной куда-то. Я водил ее в рестораны. Рассказывал ей про свое детство, о том, как меня боялись другие мальчишки, я пытался произвести на нее впечатление своим прошлым, своей недюжинной силой. Но она считала, что я чересчур громоздкий, слишком толстый, она просто зевала в моем обществе. Когда мы выходили из ресторана, где она явно не получала никакого удовольствия, я не знал, что делать дальше. Я не танцую, не хожу на модные тусовки. Я отвозил ее домой – к матери на бульвар Сюше. А потом подбирал первую попавшуюся девицу, отдающуюся за деньги, чтобы избавиться от желания, которое вызывала у меня Анита. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Первый раз я взял ее силой, это случилось в агентстве как-то днем в субботу, когда мы пришли поработать и оказались там только вдвоем. Наверное, это было самое удачное из того, что я сделал в своей жизни, потому что мы тогда зачали Мишель, и я женился на Аните восемь месяцев спустя. Я знаю, что, по крайней мере, до свадьбы у нее было ко мне что-то вроде влечения, даже если допустить, что это было не больше, чем извращенное любопытство – ей хотелось убедиться, что человек моего веса и телосложения заметно отличается от остальных. Сначала, первые несколько раз, когда она приходила ко мне домой, она раздевалась какими-то лихорадочными и робкими движениями, даже не могу сказать, что ее больше возбуждало – предвкушение боли или наслаждения? Насколько в остальное время она была оживлена и уверена в себе, явно демонстрируя врожденную склонность доминировать, настолько неловкими и неискушенными были ее уловки, чтобы оказаться со мной наедине, снова испытать дискомфорт и покорно подчиниться насилию, как это было в момент нашей первой близости. В этом все несчастье Аниты. Ее неумолимо влечет к саморазрушению. Секрет ее привязанности к Жюлю Кобу состоит в том, что он мог бесконечно ломать ее, внушать ужас, заставлять ее делать то, чего она категорически не желала; ваши фотографии, Дани, лишь слабый тому пример. Он не гнушался ничем, лишь бы распоряжаться ею, держать в своей власти. Как-то ночью она дала мне, представляете, ремень и лепетала что-то жалкое, пытаясь объяснить, что я должен ее хлестать, не считаясь с ее криками, а могу вообще убить, потому что из ловушки, куда она попала, нет выхода. Ну, а я не мог ей попустительствовать, не мог делать то, чего не одобряю. А кто мог бы? Вы понимаете меня, Дани? Эти две раны в его груди потрясли меня, ведь они угрожали будущему Мишель. Я ударил Аниту там, в подвале, потому что узнал еще про одного подонка, который по праву считал, что наставил мне рога. Но теперь все. Я был счастлив, что он сдох, был счастлив при мысли, что для того, чтобы снять с нас подозрение в этом преступлении, придется убить и вас. Я люблю Аниту. Я так же жалею ее, как жалею свою дочку, потому что знаю, что, несмотря ни на что, она действительно, как это ни печально, сама еще ребенок. Уверяю вас, у меня ни разу не закралась мысль, и знаю, так будет всегда, бросить ее, отправить за решетку, оставить страдать в одиночестве.

Когда в пятницу я вернулся к ней в ту комнату, куда позже привел вас, она уже не плакала. Мы долго говорили, она обнимала меня за шею, прижималась ко мне лицом. Она рассказывала мне голосом, лишенным всякого выражения, о своей связи с Жюлем Кобом, с которым встречалась время от времени уже после нашей свадьбы и всегда возвращалась к нему. Она выстрелила, потому что во время одной из их очередных ссор, когда он собирался ехать в Вильнёв-лез-Авиньон, где ждал другую женщину, ружье оказалось у нее под рукой. Слушая ее объяснения, я не мог представить себе, как мы сможем ускользнуть от полиции. Она сказала, что когда ходила на свидания с Кобом, то вела себя очень осторожно – из-за меня. Они встречались у него, когда он отпускал прислугу, так было и в этот уикенд, а когда где-то нужно было назвать свое имя, она называла ваше. Вот так, Дани. Я, может быть, неуклюже говорю и двигаюсь, но соображаю быстро. В тот момент на часах было четверть пятого.

Она позвонила мне на работу в три и попросила, рыдая, приехать на виллу Монморанси. Коб был мертв уже час с четвертью. Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы продумать в самых общих чертах операцию по нашему спасению. Кажется, я уже ясно объяснил вам, что ваша судьба меня не волновала. Единственное, что меня занимало, – это время. В книге «Алиса в Стране чудес» говорится, что время – действующее лицо. С этой минуты я постарался привлечь его на нашу сторону против вас и против остального человечества и заботился только об этом.

Сперва я подумал, что для следствия нужно сдвинуть назад время смерти Коба, выиграть несколько часов, которые мне пригодятся, чтобы использовать их как чистые листы, где я смогу записать свою историю, отличную от настоящей. Для этого, в первую очередь, было необходимо на несколько дней оттянуть вскрытие. Мне нужно было спрятать труп Коба до того момента, когда уже невозможно будет установить с точностью до часа, когда произошло убийство. Но, с другой стороны, он каким-то образом должен был продолжать свое существование, прежде чем умереть вторично. Для этого я перенес место преступления в Вильнёв. Коб собирался туда ехать. Вот пусть и поедет. Я нашел в его вещах билет на самолет. В Авиньоне он должен был забрать из ремонта свой «Тандербёрд». Утром в присутствии Аниты он звонил в мастерскую узнать, все ли готово. Обещал забрать машину. Я попросил, чтобы Анита описала мне дом в Вильнёве, она была там два или три раза, каждый раз выдумывая для меня какие-то небылицы, – у меня уже не хватило духу упрекать ее за это. Она сказала, что вилла находится почти на отшибе, но на этой же дороге стоит еще несколько домов. Она была уверена, что если три раза выстрелить из ружья, причем не в подвале с бетонными стенами, как в Париже, а в комнате при открытых окнах, то соседи услышат и смогут потом выступить свидетелями. А ничего другого мне и не требовалось.

Я быстро осмотрел комнату, в которой мы находились, потом другую – как сказала Анита, это была спальня Коба. По мере того, как я это делал, у меня в голове созревал четкий план. Мне открывалась личность этого человека и одно за другим все действия, которые необходимо было предпринять, чтобы навлечь на вас подозрение в его убийстве, якобы совершенном в тысяче километров отсюда. Я ничего не сказал Аните, потому что не хотел терять драгоценное время на уговоры. Той ночью я посвящал ее в свой план постепенно, по мере того, как мне требовалось ее участие. Только в самом конце я признался ей, что вам придется умереть. Я убеждал ее, что она должна быть уверена в успехе и упрямо идти к цели, как ей было всегда свойственно. Когда я уехал с виллы Монморанси, мне оставалось лишь утрясти кое-какие детали. Самым серьезным препятствием было то, что за исключением нескольких весьма сомнительных ситуаций, когда Анита пользовалась вашим именем, только одно обстоятельство связывало вас с Жюлем Кобом. Но тогда я еще не мог оценить его важность. Рассказывая мне о своей измене, Анита упомянула, что по просьбе Коба незаметно фотографировала вас крошечным фотоаппаратом, не больше зажигалки, для любителей всего миниатюрного. Она сказала, что он любил «такие глупости» и умел довести до кондиции снимки, сделанные при плохом освещении. Правда, она вспомнила, что была только одна удачная ваша фотография, где вы были без очков, поэтому она не боялась, что вы застигнете ее врасплох, – у вас дома при ярком свете дня. Остальные снимки всегда получались либо темными, либо явственно показывали, что вас снимают без вашего ведома, и поэтому были непригодны для разработанного мной плана. К тому же Коб увез их в Вильнёв, и Анита вообще не была уверена, что они сохранились. А вообще-то вы встречались с Кобом один-единственный раз, и то мельком, до того как мы с Анитой поженились, в коридоре вашего дома: вы возвращались к себе, а Анита с Кобом выходили из вашей квартиры. Вы заинтересовали его, и он уговорил ее сделать эти фотографии, когда она у вас ночевала, – скорее, для того, чтобы ее унизить, но, насколько она помнит, вы не обратили на него никакого внимания.

Я оставил тело Коба в тире и запер дверь на ключ. Собрал в его спальне одежду, которую он носил в тот день. Оставил себе его бумажник и какие-то бумаги, в том числе рецепт на дигиталис, адрес ремонтной мастерской в Авиньоне и билет на самолет в Марсель-Мариньян. Отключил его телефон от абонентской сети до конца уикенда. Я оставил Аниту в доме и отдал ей ключи Коба – уходя, она должна была все запереть. Я объяснил ей, под каким предлогом привезу вас сюда, чтобы изолировать на эту ночь. Велел спрятать по ящикам все, что могло навести вас на мысль, что это не наш дом. Она была уверена, что вы знаете наш настоящий адрес. Но в принципе было не столь важно, что вы подумаете, поскольку на следующий день вам предстояло умереть.

Я сказал Аните, что через полчаса позвоню ей домой, на авеню Мозар. Она должна была собраться, чтобы, как и предполагалось, пойти на фестиваль рекламных фильмов. Я опишу ей по телефону, во что вы одеты, пусть она приготовит для себя что-то похожее. Она не понимала, что я имею в виду. Она была очень бледна, а на щеках от слез остались дорожки туши. Она выглядела абсолютно потерянной. Я сказал, что теперь ей нужно быть красивой, естественной и хорошо держаться.

Я вернулся к своей машине, оставленной на улице Трамбль, метрах в пятидесяти от ворот виллы Коба, и поехал прямо в агентство. По пути я закурил первую сигарету с тех пор, как вышел оттуда днем. Было почти пять часов. Я выпроводил из своего кабинет Мюше, пытавшегося показать мне набор объявлений. Думаю, что впервые за всю карьеру этого графомана его сочинения так быстро попали в типографию. Я буквально вытолкал его за дверь. В ящике стола нашел расписание самолетов из Парижа. Выписал оттуда часы отлета и прилета тех рейсов, которые могли мне понадобиться ночью. По внутреннему телефону позвонил секретарше и попросил, чтобы вечером мне доставили на дом два билета компании «Свиссэйр» на Женеву, вылет завтра в два часа. Я попросил ее собрать для меня досье фирмы «Милкаби». Потом выпил стакан спиртного, кажется водки, и поднялся этажом выше к вам в офис.

Я впервые оказался там с тех пор, как вы его занимаете. Вас не было, и я сперва решил попросить вас найти, но потом подумал, что это привлечет ненужное внимание. Я воспользовался вашим отсутствием, чтобы осмотреться, заглянуть в выдвижные ящики и в вашу сумку, брошенную на столе. Разумеется, я пытался найти что-то дополнительное, что могло бы подкрепить мой план, но, прежде всего, я искал вас, хотел больше узнать о вас при помощи окружавших вас бытовых предметов. Чем дольше вы отсутствовали, тем больше я боялся того момента, когда вы появитесь. Я не знал, кто окажется передо мной. Я смотрел на висящее на вешалке у стены белое пальто. Дотронулся до него. От него пахло духами Аниты, что меня сперва удивило и оттолкнуло, но потом подбодрило. Если неожиданно следы этих духов обнаружат на вилле Монморанси или в Вильнёве – Анита ездила туда с Кобом на прошлой неделе, – то, скорее всего, это припишут не ее, а вашему присутствию. Но в этой комнате было что-то другое, исходившее от этого пальто, что-то необъяснимое, но вполне ощутимое, что занимало меня больше всего остального, правильнее сказать, тревожило. Теперь я полагаю, Дани, это было предчувствием того, что со мной должно будет произойти, вопреки всем моим стараниям – вопреки этой долгой гонке без сна, днем и ночью, когда я мчался сюда как одержимый, каким, впрочем, я был все эти годы.

Я никогда прежде не видел светловолосое создание, внезапно возникшее в дверях, оно было совершенно для меня чужим. Ни одна из ваших черт, Дани, ни один из ваших жестов, ни одна интонация вашего голоса в этом залитом солнцем кабинете, который, казалось, я целиком заполнил своим присутствием, не совпадали с тем образом, который я составил. Не знаю, может быть, потому, что вы были слишком близко или слишком реальны. От вас веяло такой спокойной уверенностью, что мне даже показалось, что все, что происходит со мной, – это сон. Я крутил в руках слоника на шарнирах. Я почувствовал, что от вас не ускользает моя растерянность, что и у вас в голове мелькают мысли, короче, что вы живая. Согласно моему плану, манипулировать Жюлем Кобом было несложно. Я мог по своей прихоти перемещать его с места на место, как неодушевленную вещь, даже заставить его пережить какие-то события, поскольку он был мертв. Вы же, что было еще более парадоксально, казались мне полной загадкой, вы таили в себе миллионы непредсказуемых поступков, и было достаточно одного, чтобы погубить меня.

Я вышел. Потом вернулся, потому что забыл сказать нечто важное. Вы не должны говорить сослуживцам, что вечером едете работать ко мне. Я пошел в бухгалтерию и взял наличные из черной кассы. Положил пачку купюр прямо в карман пиджака, как поступал и до этого, во время войны, когда мне было двадцать. Именно на войне обнаружился мой единственный талант – я мог продать что угодно кому угодно, даже то, что покупается легче всего, а стоит всего дороже, – я мог продать пшик. Новенькая машинистка, не знаю ее имени, уставилась на меня с глупым видом. Я велел ей заниматься своим делом. Я позвонил своей секретарше, велел, чтобы она отнесла мне в машину досье «Милкаби», пачку машинописной бумаги и копирку. Я видел, как вы шли по коридору в белом пальто. Я заглянул в редакцию и услышал знакомый шум. Гошеран раздавал конверты с зарплатой и премиальными. Я попросил дать мне ваш. Потом вернулся к вам в офис. Я был уверен, что вы оставили записку, чтобы объяснить свое отсутствие коллегам.

Когда я увидел листок, прикрепленный к абажуру лампы, я не мог поверить своим глазам. Вы сообщали, что улетаете вечерним рейсом, а ведь мне только это и было нужно – чтобы все поверили, что вы действительно летите. Но, как я уже говорил, Дани, я соображаю быстро, и радовался я недолго. Вы уже совершили поступок, который, на первый взгляд, вопреки всем ожиданиям, точно совпадал с моим планом, но одновременно этим же поступком вы могли все испортить. Я собирался послать в Орли телефонограмму, подписанную вашим именем, где вы сообщаете, что решили поехать за Кобом в Вильнёв, если он надумает отправиться туда один. Смущало только одно: вы не могли принять это решение за три часа до того, как узнаете, что он плевать хотел на ваше послание и все равно улетит. Стоя перед этой запиской, которую мог прочесть любой сотрудник агентства, я еще имел возможность сделать выбор – либо ваше послание, либо моя телефонограмма. Что-то одно. Если бы я не подумал об этом, если бы не сообразил, что получается очевидное противоречие, которое бросится в глаза самому бестолковому детективу, вы бы выиграли первый раунд, Дани, даже если бы расстались с жизнью. И все-таки я выбрал свою телефонограмму. Я вчетверо сложил вашу записку и спрятал в карман. Она никому не была адресована, и после того как улетит самолет Коба, я мог бы ею воспользоваться. Помните, Дани, время – это действующее лицо, и наша с вами общая история в эти несколько дней была лишь поединком, где каждый из нас пытался склонить его в свою пользу.

Вы ждали меня на улице. Вы стояли спиной к свету, высокая, неподвижная. Я отвез вас домой, под предлогом, что вы должны захватить с собой какие-то вещи, а на самом деле, чтобы все внимательно рассмотреть и позднее вернуться туда. Я помню ваш спокойный голос в машине, ваш короткий носик в профиль, ворвавшийся в машину луч солнца, осветивший ваши волосы. Я боялся себя самого. Чем меньше я буду смотреть на вас и говорить с вами, тем меньше я буду ощущать это странное, непрекращающееся биение жизни, которое я угадывал за стеклами ваших темных очков, за вашим гладким лбом. Вошли мы к вам в квартиру позже, чем я рассчитывал. Я молниеносно заметил все то, о чем поведала мне в своих признаниях Анита, все то, что я видел в ночных кошмарах. Вы скрылись в ванной. Я позвонил на авеню Мозар. Я шепотом велел Аните ждать нас на вилле Монморанси вместе с Мишель. Она, разволновавшись, спрашивала: «Мишель?

Зачем нужна Мишель?» Я ответил, что так будет лучше. Я не мог отвечать ей подробнее, я очень отчетливо слышал каждое ваше движение за тонкой стеной. Я подумал, что у вас не возникнет никаких подозрений, если, приехав «к нам», вы увидите нашу дочь, но это было не единственным соображением. Мне было необходимо почувствовать, что Мишель рядом. Кроме того, я опасался, что события могут пойти не по плану, и, если нам придется бежать за границу, мы должны быть все вместе. Да, это была правильная мысль. Сейчас Анита и Мишель в полной безопасности.

Самый неприятный момент – когда вы вышли из ванной. Анита требовала от меня пояснений, а я не мог отвечать. Я должен был описывать вас в вашем же присутствии, не вызвав при этом у вас подозрений. Я говорил так, словно отвечал на вопрос: «Я уже полгода не видела Дани, она сильно изменилась?» Вы сидели на подлокотнике кресла и надевали белые лодочки, сначала на одну ногу, потом на другую. Узкая юбка костюма, короткая, по последней моде, весьма откровенно демонстрировала ваши длинные ноги, и я был поражен, что в такую минуту я не преминул это заметить. Я говорил. Полагаю, говорил самым обычным голосом. Мысли у меня становились такими же нечеткими и смазанными, как недавний макияж Аниты. В первый раз я физически почувствовал, что должен вас убить, прервать жизнь в этом находившемся так близко от меня теле, причем не с помощью каких-то расчетов или обоснований, а голыми руками, как мясник. Отвратительный момент, Дани. А потом все проходит. Можно говорить что угодно, убеждая в обратном, – но все это вранье. Действительно, все проходит. Это омерзительное, тошнотворное внутреннее сопротивление возникает только однажды, всего один раз – что-то подобное испытываешь, когда тебе кажется, что ты вот-вот умрешь, только это чувство еще сильнее, но потом оно проходит навсегда, а если что-то и остается, то к этому привыкаешь. Убивать легко и умирать легко. Все легко. Трудно хотя бы мгновение утешать того, кто еще прячется в нас, кто так и не стал и никогда не станет взрослым и постоянно молит о помощи.

По дороге в Отей я послал вас получить в аптеке по рецепту пузырек дигиталиса. Я тогда старался установить еще какую-то дополнительную связь между вами и Кобом, но, поразмыслив, пока вы ходили за лекарством, сказал себе, что в нужный момент, завтра утром, оно может послужить мне тем орудием, которое я искал, чтобы убить вас. Я придумал такой поворот событий: вы привезли труп любовника из Вильнёва в Париж в багажнике «Тандербёрда», но, поняв, что скрыть преступление не удастся, кончаете жизнь самоубийством. Выпить пузырек дигиталиса – это по-настоящему женский способ расквитаться с жизнью, так мне казалось. Я не видел особых трудностей в реализации своего плана. Нужно было только силой заставить вас проглотить содержимое пузырька, но, судя по вашей комплекции, вы вряд ли могли оказать мне сопротивление.

На вилле Монморанси вы не выказали никакого удивления. Вы зашли в дом Коба в полной уверенности, что это наш дом. Анита не поверила мне, когда я поднялся к ней на второй этаж. Вы уже начали внизу стучать на стареньком «Ремингтоне» покойного хозяина дома. Мишель сидела в кресле с высокой спинкой, держа в руках свою куклу, на лестничной площадке рядом с вами. Теперь, когда она была здесь, я чувствовал себя спокойнее. Анита сказала мне: «Я знаю Дани лучше, чем ты. Я уверена, что ее не проведешь. Никогда не знаешь, о чем она думает, – все скрыто за темными очками». Я пожал плечами. Меня больше всего волновал ваш белый костюм. Тот факт, что вам он достался из магазина, который мы рекламировали, лишал меня возможности позвонить им, чтобы мне немедленно прислали такой же. У Аниты тоже был белый костюм, но не имел ничего общего с вашим. Она сказала, что пойдет рассмотрит ваш и что-нибудь придумает. У нее были белые туфли, и она умела делать такую же прическу, как у вас. Я сказал, что она должна отвезти девочку к бабушке, купить билеты на самолет в аэровокзале на площади Инвалидов, потом пойти на фестиваль, куда мы должны были идти вместе, и делать вид, что я тоже там; затем поехать на авеню Мозар, переодеться, взять такси до Орли, сесть на самолет «Эйр-Франс», который вылетает в одиннадцать вечера и совершает посадку в Лионе. Там мы и должны были встретиться. Мы оговорили подробности нашей встречи и вашего, Дани, пребывания на вилле в наше отсутствие.

Внизу стрекотала пишущая машинка. Анита сказала, что, насколько она вас знает, вы остановитесь, только когда устанут глаза, и что вы не из тех, кто будет рыться по ящикам в чужом доме. И все-таки я решил принять меры предосторожности. В бокале вина, который она позже отнесла вам в комнату вместе с холодным ужином, мы растворили несколько таблеток снотворного, принадлежавшего Жюлю Кобу. Чтобы оно подействовало, потребовалось несколько таблеток, – Анита предупредила меня, что вы никогда не пьете больше одного бокала. Я наугад подобрал дозу. Мы занимались этим на кухне, а вы думали, что я уже уехал. На самом деле, когда Анита показывала отведенную вам на ночь комнату, я вернулся в ту, где вы работали, достал у вас из сумки ключи, права и, по неожиданному наитию, вашу шелковую бирюзовую косынку. Я тихонько поцеловал Мишель, заснувшую на кухне. Взял чемодан Коба, положил в него одежду, которую он носил в тот день, и спустился в подвал.

Он лежал в странной позе, как рухнувшая с пьедестала статуя, освещенный ярким электрическим светом. Я мысленно обратился к нему и сказал, что теперь он, а не я в более дурацком положении. Мы с Анитой теперь защищали нашу общую жизнь – нашу и нашей дочери, – за все эти годы я ни разу не чувствовал, что мы так близки. Что мог он на это ответить? Жалкий дурак, да, жалкое ничтожество. Я взял винчестер и положил его в чемодан наискосок. Нашел на столе коробку патронов (30 х 30) и тоже взял с собой. Поднял с пола две гильзы, убедившись, что третья осталась в магазине ружья. Я запер на ключ дверь подвала, а сам вышел в сад через заднюю дверь. Анита ждала меня там, прислонившись к стене. Я дал ей денег. Оставил у себя всю связку ключей Коба. У меня не было времени искать ключи от дома в Вильнёве. Она поцеловала меня горячими губами и сказала, что будет такой, какой я хочу ее видеть, а потом добавила, что я очень верный, и она меня любит.

Когда я сел в машину, было уже больше половины седьмого. Последнее, что я видел в этом доме, – освещенное окно первого этажа, а за ним, не очень отчетливо, ваше лицо и белокурые волосы. Я поехал на улицу Гренель. Ни с кем не столкнулся на лестнице. Открыл вашу квартиру и закрыл за собой дверь. Тут же позвонил и передал сообщение в Орли. Я сложил в чемодан Коба два ваших платья, черные брюки, белье, еще какие-то вещи, выуженные из ящиков. Еще я забрал ваше белое пальто и одну серьгу, потому что вторая завалилась куда-то под шкаф. Десять минут восьмого. Самолет Коба вылетал в семь сорок пять. И все-таки я задержался и заглянул в ванную. Там еще висело платье, которое вы недавно сняли. Я захватил флакон ваших духов.

Ну а потом южная автомагистраль: два прибора, на одном стрелки показывают семь часов тридцать минут, на другом стрелка приближается к ста шестидесяти. Я оставил машину служащему у въезда в паркинг. Извинившись за опоздание, сдал чемодан и сунул чаевые на стойке регистрации багажа. Побежал со всех ног. Когда я уже выходил на летное поле на посадку, мне передали ваше «сообщение». Я поблагодарил и дал купюру в тысячу франков[53], чтобы меня хорошенько запомнили. В «Каравелле» никто не спросил моего имени, но я дважды под какими-то предлогами говорил стюардессе, что меня зовут Коб, Жюль Коб, и что я лечу в Вильнёв-лез-Авиньон. Я выпил водки, взял почитать газету. Полет длится чуть больше часа. Я размышлял. Меня ничуть не волновало, что внешне я не похож на Коба. В таком потоке пассажиров никто не запомнит, как выглядел тот или иной по отдельности. Запомнят только имя или какую-то врезавшуюся в память деталь, например слово «Авиньон», этого достаточно. И вот тогда, в самолете, когда я думал о том, что Аните тоже предстоит выдавать себя за другую и что ей будет намного сложнее, чем мне, я понял – свидетели должны запомнить что-то конкретное, и тут мне в голову пришел чисто рекламный трюк: перевязанная рука. В памяти остаются именно такие подробности: «Я видел даму на “Тандербёрде”, у нее еще была повязка на руке». Я сразу же сообразил, как можно обратить себе на пользу вариант с левой рукой. Анита могла бы появиться в отеле, но оставить незаполненной карточку, поскольку вы левша. А она – нет, и ей повязка мешать не будет. К тому же само ваше самоубийство станет прямым доказательством преступления. И никто не удивится, что вы не оставили предсмертной записки, где во всем каетесь.

Когда я прилетел в Марсель-Мариньян, была ночь. Получив чемодан, я купил в аэропорту все необходимое для повязки. Поехал на такси в Авиньон. Разговорился по дороге с водителем, рассказывал о моей «профессии» строителя. Мы пришли к общему мнению относительно проблем тех, кто живет в плохих условиях. Потом я снова ушел в себя. Он высадил меня перед воротами мастерской Котти. Я дал ему хорошие чаевые. Он проехал 80 километров за 50 минут. Позже я сообразил, что не могу представить себе, как он выглядит. Даже не помню цвета волос. С этим тоже, Дани, всегда кто-то будет спорить, но люди действительно не замечают друг друга. И именно на это я делал ставку, чтобы надуть тех, кто будет вести следствие, и, по крайней мере, мне кажется, что действовал я правильно.

В мастерской было тихо, горела одна лампочка. Какой-то человек подошел к застекленной будке, я заплатил ему за ремонт машины. Он дал квитанцию. Я сказал ему, что у меня дом в Вильнёве. Он вывел к воротам недавно вымытый «Тандербёрд» с поднятой крышей. Садясь за руль, я пытался мгновенно разобраться, как заводится мотор. Оказалось – просто. Я тронулся с места, думаю, он не заметил мою растерянность.

Мне пришлось спрашивать дорогу на Вильнёв, хотя я не думал, что он так близко от Авиньона. Когда я открывал ворота поместья Сен-Жан, часы показывали четверть одиннадцатого. Едва зайдя в дом, я вытащил из чемодана ружье и выстрелил три раза. Два – в открытое окно, третий – в стену гостиной. Чтобы пустить по ложному следу чересчур въедливого эксперта, я подобрал отлетевшие гильзы, а на пол выбросил те, которые нашел на вилле в Монморанси. Подложил в магазин три новые. Потом стал вслушиваться в ночную темноту. Я решил, что если кто-то придет на шум, то я выскользну из дома, оставив здесь костюм Коба, ваши вещи и машину. Но никто не пришел. За четверть часа я выполнил все задуманное. Наверху на деревянном подрамнике я нашел ваше увеличенное фото, то, где вы сняты голой. Я обыскал лабораторию этого любителя порнографии – просмотрел все фотографии в папках. Извлек все ваши, оставил только две, соответствующие моему плану, и – едва сдерживаясь, чтобы не завыть, – фотографии Аниты. Она-то позировала ему добровольно, Дани. Я порвал фотографии, сложил кусочки в большой бумажный мешок, который забрал с собой. Я искал негативы, они лежали в ящике пронумерованные, внесенные в каталог, – все вы, девушки, были сведены к рангу почтовых марок. Там я нашел печатные формы. Я отнес вниз вашу фотографию на подрамнике и повесил на стену вместо другой – молоденькой девушки, почти подростка, неуклюже сидящей на корточках. Прежде чем вернуться наверх, я впервые внимательно посмотрел на вас. Не смогу объяснить ни каким образом, ни почему, но внезапно у меня возникло ощущение, что вы заодно с нами, что вы разделяете мою боль и жалость. На этом снимке на вашем лице читалась нескрываемая нежность к той, которая, воспользовавшись вашим плохим зрением, именно в эту секунду предавала вас, потакая гнусным извращениям этого подонка. Эта мгновенная подмена фотографий странным образом предопределила нашу судьбу. Я оставил ее на стене, сознавая, как мерзко поступаю.

Я разложил, куда требовалось, ваши вещи, попрыскал вашими духами простыни, которые, возможно, еще пахли Анитой. Кровать была расстелена. На полу валялся кожаный ремень, я к нему не притронулся. Кажется, на меня накатила усталость, все чувства потеряли свою остроту. Кожаный ремень не вызвал никаких, абсолютно никаких эмоций. Я отнес в машину бумажный мешок, ваше белое пальто, ковер, в котором вы позже обнаружите тело Жюля Коба. Ну и эту коробку с патронами и ружье. Дверь я не запер и оставил дом, полностью готовым для полицейского расследования, но делал все машинально, как робот.

Я мчался на огромной скорости, сосредоточившись на вождении и включив дальний свет, мне было наплевать, что он слепит встречные машины. Я добрался в аэропорт Лион-Брон к часу ночи за двадцать минут до отлета самолета, на котором собирался вернуться в Париж. Это был последний ночной рейс. Анита ждала меня не там, где мы условились, а чуть ближе, на обочине дороги. Фары машины осветили ее белый костюм. Я открыл ей дверцу и тронулся с места. Она уже ждала меня больше часа. Ей было холодно и страшно. Она все время дрожала. Я остановился на какой-то боковой дорожке под деревьями. Объяснил ей, что нужно делать. Отдал ваши права, косынку, ваше белое пальто. Наложил повязку на левую руку. Вырвал листки из неиспользованного билета на самолет в Марсель-Мариньян, который она купила на ваше имя, оставив одну обложку. Положил его в карман пальто вместе с квитанцией из мастерской в Авиньоне и вашим конвертом с зарплатой и премиальными. Извлек из него несколько купюр – ровно столько, сколько стоил ваш авиабилет. На Аните был новый костюм, и он был похож на ваш. Она купила его, даже не успев примерить, в каком-то еще открытом бутике на площади Этуаль. Показала мне, что подвернула юбку на талии и для надежности закрепила английскими булавками. Я не смог сдержаться и рассказал о неубранной постели в доме Коба. Спросил, не она ли занималась с ним любовью на этих смятых простынях? Мне неудержимо хотелось узнать мельчайшие детали, и при этом совсем не оставалось времени, я запинался и с трудом говорил. Она закрыла мне рот рукой. Поклялась: что бы ни случилось, отныне она принадлежит только мне. Я вернулся в аэропорт, показал ей, как водить эту машину. На прощание я долго целовал ее.

Она снова сказала, что любит меня.

Мы условились созвониться по телефону в половине пятого утра. Она должна была к тому времени добраться до Авалона, пользуясь картой Коба, мы все рассчитали, Я ринулся в здание аэропорта с бумажным пакетом в руке, купил билет на имя Льюиса Кэрролла. Снова провел час на борту самолета, летевшего откуда-то с Ближнего Востока. Я дремал и несколько раз видел во сне снимок вашего обнаженного тела на белой стене. Я не стал брать свою машину в Орли, а сел на такси, которое привезло меня около трех часов ночи в Отей. Я шел по улицам к дому Коба и не видел ни одного освещенного окна. Сам дом тоже был погружен в темноту. Когда я вошел, я стал что-то громко говорить, как будто обращаясь к Аните, обсуждая с ней скучный прием, с которого мы вернулись. Я подкрался к двери вашей спальни и тихо позвал по имени. Но вы не спали. В большой комнате я не увидел бутылки вина. Она оказалась на кухне вместе с тарелкой и приборами, которые вы, к сожалению, помыли. Однако в этом доме останется много других следов вашего пребывания, и я с радостью увидел по отметке, сделанной мной на бутылке, что уровень вина уменьшился на один бокал. Разумеется, от такой дозы снотворного вы не могли заснуть мгновенно, но я не сомневался, что через какое-то время оно подействует.

Я немного подождал в саду перед домом, куда выходило ваше окно. Курил, представлял себе Аниту, мчащуюся в ночи за рулем «Тандербёрда». Вспомнил все, что сделал с момента смерти Коба, пытаясь обнаружить какой-то просчет или ошибку. Нет, все прошло как по маслу. В четыре часа я вернулся к двери вашей спальни и снова шепотом окликнул вас. На сей раз вы не ответили. Я бесшумно вошел. Вы лежали на спине, в неярком свете, который сопровождал меня из гостиной, я видел на подушке ваше лицо с закрытыми глазами, повернутое ко мне в профиль. Теперь я не сомневался, что вы спите, и у меня было достаточно времени, чтобы добраться до авеню Мозар. Я не сдержался и сделал несколько шагов по направлению к вам, это было чистым безрассудством – я стоял так близко, что слышал ваше дыхание. Я впервые видел вас без очков. Теперь вы казались мне еще более незнакомой, чем днем. Я стоял какое-то время, разглядывая вас. И тут случилось то, отчего у меня бешено заколотилось сердце. Вы заговорили. Вы заговорили так же отчетливо, как говорите обычно. Не просыпаясь, вы произнесли: «Прошу вас, убейте меня, очень прошу». Я медленно попятился к двери, не спуская с вас глаз. Я ушел. Добрался пешком до авеню Мозар, держа в руке бумажный пакет.

Войдя к себе домой, я разыграл ту же комедию, что в доме Коба, рассчитанную на прислугу, которая спала в глубине квартиры. Я громко разговаривал с воображаемой Анитой. А реальная должна была вот-вот мне позвонить. Я ждал звонка в нашей спальне. Мне надо было еще многое сделать, но я был вынужден сидеть около телефона, чтобы мгновенно снять трубку и телефон перестал звонить. Потом наступило пять часов. Сквозь жалюзи уже пробивался свет, с улицы доносились первые звуки. Видимо, с Анитой случилось что-то серьезное. По мере того, как время шло, я осознавал все безумие затеянной нами авантюры. И вот телефон звякнул, и, еще снимая трубку, я услышал, как в ней что-то булькает. Это была Анита – далеко, так далеко от той жизни, которую я создавал для нас, так далеко от той жизни, о которой мечтал для нас, для Мишель. Она точно разыграла придуманную мной мизансцену на случай, если телефон вдруг прослушивается. Она сказала, что говорит Дани Лонго, что она находится неподалеку от Авалона, в машине и произнесла фразу-пароль, означавшую, что все идет по плану: «Месье Каравель, у меня в багажнике лежит ковер». Еще она сказала, что звонила Бернару Торру, и он дал ей наш номер телефона. Я знал, что после того, как один тип, похожий на Гарри Купера[54], заделал вам ребенка, а потом смылся, этот дизайнер стал вашим лучшим другом.

После ее звонка я сжег разорванные фотографии и негативы, лежавшие в бумажном мешке. Пепел выбросил в мусоропровод на кухне. Потом второпях запаковал три чемодана – по одному для Мишель, Аниты и меня. Я запихивал только те вещи, которые казались мне совершенно необходимыми. В чемодан Аниты я сложил ее драгоценности и чек на всю сумму, имевшуюся у меня на счете в парижском банке. Мой основной капитал находится в Швейцарии и оформлен на меня и на Аниту. Если что-то случится, надеюсь, что денег и ценных бумаг будет достаточно, чтобы моя маленькая дочка по-прежнему жила как принцесса. К тому же Анита наверняка будет бороться как львица за все, что я оставлю. Я уже собирался уходить, как из комнаты в халате вышла Мария, наша прислуга-испанка, и своим тоненьким голоском стала спрашивать меня на ломаном французском, не нужно ли мне чего-то. Я ответил, что уезжаю на уикенд в Швейцарию с женой и ребенком, извинился и велел ей идти досыпать.

С тремя чемоданами – два в одной руке, третий в другой – я вернулся пешком на виллу Монморанси. Уже рассвело. Официанты драили узкие полоски тротуаров перед входом в свои заведения, щедро поливая их водой из ведер. Я проголодался и хотел пить, но не стал останавливаться. Прислушался у двери, но из вашей комнаты не доносилось ни звука. Было ясно, что вы еще спите. Я отнес чемоданы наверх и устроился в кресле, намереваясь немного вздремнуть. Я боялся, что если лягу, то усну по-настоящему. В половине восьмого на первом этаже было все еще тихо. Я разделся и ополоснул лицо над раковиной. Достал из чемодана халат и спустился. Сварил на кухне кофе. Выпил две чашки и одну приготовил для вас. Было восемь, за окном светило солнце. Даже если Анита почему-либо отклонилась от моего плана, сейчас она уже должна была ехать по южной магистрали. Чтобы добраться на виллу, ей потребуется не больше часа. Я очень тревожился, уж если я чувствовал себя усталым, то что должна была чувствовать она? Я вышел, открыл ворота и гараж, чтобы она могла сразу заехать туда. Потом постучал в вашу дверь, и вы отозвались.

Когда «Тандербёрд» вернулся, было больше половины десятого. Вы уже давно снова принялись за работу. Я зашел к вам, чтобы отвлечь внимание от сада. Анита вошла в дом через заднюю дверь. Она поднялась наверх и сидела на краешке наполнявшейся ванны. Она, конечно, осунулась, но устала не так сильно, как я предполагал. Она сняла повязку и темные очки. Ей только хотелось принять ванну. Она сказала: «Смыть с себя всю эту грязь». Глаза ее были широко открыты, взгляд неподвижный. Она держала меня за руку, пока рассказывала о поездке, продолжавшейся восемь часов. Он оставила следы «вашего» присутствия в Маконе, Турню, Шалон-сюр-Соне, Авалоне, а также на выезде на южную автомагистраль, где заправила полный бак. Единственным непредвиденным обстоятельством, которое прекрасно вписывалось в мой план, была встреча с жандармом на мотоцикле: он остановил ее, потому что в машине не горел задний фонарь. Я помог ей раздеться, попросил, чтобы она вторично пересказала все это, пока сидела в ванне. В Шалоне она заказала на ваше имя номер в гостинице и сразу его оплатила. Когда она через полчаса вышла из гостиницы, никто ее не заметил. Неожиданное случилось где-то через сто километров, когда она проехала Сольё. Она была на грани нервного срыва, знала, что у нее в багажнике винчестер, который я ей туда положил, и, если бы полицейскому пришло в голову осмотреть машину, она бы точно в него выстрелила. Еще теперь ее трясло от ужаса, меня тоже. Она позвонила Бернару Торру из деревенского бистро, пока ей чинили фонарь «Тандербёрда», потом ее соединили со мной, там она якобы случайно забыла ваше белое пальто. Из всего сказанного я заключил, что лучше сыграть эту роль никто бы не сумел.

Я вытащил из ее чемодана махровое полотенце и чистое нижнее белье, вытер ее голую спину. Она надела белую комбинацию и попросила сигарету. Она уже много часов не курила. Мы спустились на первый этаж. Воспользовавшись тем, что вы с ней разговариваете, я положил назад в вашу сумку все, что взял накануне. Вышел в гараж. Тщательно протер салон «Тандербёрда». Отнес в подвал ружье, патроны и ковер из Вильнёва. Снова поднялся наверх. Побрился, надел чистую рубашку, костюм.

Поехал на такси в агентство. Там никого не было. Я нашел папку со старыми макетами «Милкаби». Заглянул в бухгалтерию. Написал ваше имя на служебном конверте, внес в графу зарплату и премиальные, добавил обещанные триста франков за сверхурочную работу. Позвонил нескольким коллегам, обсудил с ними впечатления от вчерашнего вечера в Шайо. Прежде чем вернуться на виллу Монморанси, заехал на такси на улицу Гренель. Поднялся на ваш этаж и прикрепил на видном месте на входную дверь записку, где вы сообщаете о своем отъезде. В кафе в Отее, куда я приехал на другом такси, я съел сэндвич, выпил две чашки черного кофе и рюмку коньяка. Мне казалось, что все наши злоключения закончены. Я полагал, что выиграл эту партию.

Было начало двенадцатого. Анита уже подготовилась к отъезду, вы закончили печатать. Я отдал вам конверт с деньгами, который потом, когда вы привезете назад «Тандербёрд», собирался у вас забрать. Мне было совершенно необходимо, чтобы вы сели за руль этой машины. Иначе при расследовании мой план, который пока так удачно претворялся в жизнь, расползется по швам. Прежде всего, будут исследовать «Тандербёрд», а я даже представления не имею обо всех современных технических средствах, которыми располагает полиция, но уверен, что они достаточно эффективны. Они тут же обнаружат, что вы не могли проехать почти семьсот километров, не оставив ни малейшего следа – отпечатков пальцев, нитку от вашего белого костюма, волосы. Или, несмотря на все мои поспешные старания, обнаружат все это, но установят, что улики принадлежат кому-то другому. Им не составит труда, обследуя ваш труп, убедиться, что на вас нет ни единой пылинки, вообще ничего имеющего отношения к этой машине. Мне было очень трудно уговорить вас, Дани. Стоя перед вами, я начал колебаться – еще один ваш взгляд, и я вообще потерял бы охоту продолжать. Я сам не знал, как бы мне хватило мужества вернуться на виллу вслед за вами, покалечить вам руку, заставить проглотить дигиталис, а главное, вынести те несколько минут, когда вы, совершенно не понимая, что происходит, в полном ужасе уходили бы из жизни. И все-таки я не остановился. Мы забрали Мишель у тещи на бульваре Сюше. Оставили вас в «Тандербёрде» в Орли. Я сказал вам, что наш рейс в полдень, на самом деле у меня еще оставалось в запасе два часа, чтобы поехать за вами, убить вас, навести надлежащий порядок в доме Коба, а потом встретиться с Анитой и дочкой в ресторане аэропорта.

Я зарегистрировал наш багаж. До этой минуты, до самого последнего момента, пока я не оставил Аниту в многолюдном зале Орли, она не знала, что я собираюсь вас убить. Возможно, она сама пришла к этой мысли, но убеждала себя, что у меня другой план, а что она просто сошла с ума. Она спросила, что я собираюсь делать. Я ответил, что вы не можете продолжать существовать. Она закачала головой, прижимая к себе нашу дочку, а из глаз мгновенно брызнули слезы. Я велел ей ждать меня в ресторане до двух часов. Если я не вернусь, то они с Мишель в любом случае должны улететь. Я тогда позже встречусь с ними в Женеве. Она все мотала головой. Я вышел.

Именно в этот момент вы пытались тронуться с места. Я забрал свою машину с парковки. На несколько минут потерял вас из виду. Потом вы снова возникли в пятидесяти метрах от меня, но поставили машину уже в другом месте. Я видел, как вы пешком идете к зданию аэропорта. Я ничего не понимал. Впервые в жизни я ничего не понимал, Дани.

Я тоже пошел за вами следом. Я боялся, что вы можете столкнуться с Анитой. Я видел их с дочкой в окне верхнего этажа, но вы, казалось, не замечаете никого вокруг. Вы долго сидели за столиком в баре. Я находился в двадцати метрах от вас, прячась за фотокабиной. Я просчитал все варианты, все, что может случиться, если эта машина останется у вас или даже если произойдет авария и вмешается полиция. Но я понимал, что при вашей близорукости вы вряд ли будете лихачить, к тому же у вас вошло в привычку делать все крайне обстоятельно, я не сомневался, что вы доставите машину назад без всяких проблем, и вам вполне можно доверять. Я все предусмотрел, Дани, буквально все. Но я еще не знал и чуть не сошел с ума, когда узнал, что вы совершенно непредсказуемы. Совершенно непонятно, куда вы двинетесь дальше, – в точности, как Рак, ваш знак зодиака.

Теперь вы понимаете, Дани? Вы сели в «Тандербёрд», а я в свой «ситроен» и последовал за вами. Вы должны были вернуться в Париж, а вместо этого направились на юг. Я сперва решил, что вы ошиблись, поворачивая на развязке, но нет, вы продолжали уверенно ехать вперед. Я буквально оцепенел, глядя через окно, как вы обедаете в ресторане в Фонтенбло. Я негодовал и не мог поверить своим глазам. Сидя в своей машине, чуть поодаль от вашей, я ждал, пока вы выйдете. Стрелки моих часов продолжали стремительно двигаться. Я понимал, что уже не успеваю на женевский рейс и что Анита с малышкой улетят без меня. В отчаянии я пытался что-то придумать. Я еще надеялся, что после обеда вы все-таки вернетесь на виллу Монморанси. Максимум, на что вы могли решиться, – это с удовольствием немного прокатиться в шикарном кабриолете. Нет, черта с два, я стал заложником вашей безостановочной гонки без руля и без ветрил. Вы въехали в Фонтенбло. Я видел, как вы покупаете одежду и чемодан. У меня по спине потек холодный пот. Какой-то абсурд! Внезапно вы полностью поменяли наши роли. Всю прошлую ночь, не обращая на вас никакого внимания, я выстраивал события в соответствии со своим планом, вы для меня были просто пешкой в большой игре. Но теперь только от вас зависело ее продолжение, теперь вы действовали по своему усмотрению, не считаясь со мной. На продолжении всего пути, ведущего вас в Жуаньи, когда я ехал за вами, в неизменных двухстах метрах позади, подстраиваясь под вашу скорость, я строил всевозможные, самые безумные предположения. Самое невероятное: а вдруг вчера вечером Анита высказала правильную догадку о том, что вас не проведешь, а если вы догадываетесь о том, что я следую за вами? Но главная истина так и не пришла мне на ум. От километра к километру вы становились все увереннее, и теперь я должен был сосредоточиться на вождении, чтобы не отставать от вас. Никто на свете не следил за вами так пристально, но вы постоянно заставали меня врасплох. Я чуть было не проскочил мимо, когда вы остановились возле бара в Жуаньи. Позднее, когда вы тронулись дальше, я с тревогой спрашивал себя: а кто этот дальнобойщик, с которым вы говорили? Я еще не представлял себе, Дани, какая удача вам сопутствует, но уже догадывался, что эта встреча, как и многие последующие, обернется против меня. Уже был конец дня, потом это шоссе на Осер, по которому вы гнали со скоростью больше ста шестидесяти километров в час, а я безнадежно отстал от вас. И в этот момент меня осенило: ваше поведение, ваши покупки в Фонтенбло могли означать лишь одно: вы решили воспользоваться машиной не ради короткой прогулки, а оставить ее на весь уикенд. Вы ехали прямо к неизвестной мне цели, и я должен был вас остановить. И в то же самое время, а вот это и было страшнее всего, я понимал, что вы повторяете тот путь, который проделала Анита, только в обратном направлении. Я чуть было снова не потерял вас и едва не выдал свое присутствие, когда ехал по деревне к выезду на автомагистраль. Вы остановились и разговаривали, не выходя из машины, с какой-то старухой. Я поджидал вас чуть поодаль, в ста метрах от станции техобслуживания, там я прочел название деревни: Дё-Суар-лез-Авалон. Мне вдруг почудилось, что я окончательно свихнулся. Я вспомнил: Анита сказала, что именно в этом месте она оставила ваше белое пальто. Вы сознательно, упорно стремились все разрушить. Я в этом больше не сомневался, когда снова увидел «Тандербёрд» и бирюзовое пятно вашей косынки. Вы затормозили на станции техобслуживания. Да, сомнений не оставалось: именно здесь останавливалась и Анита. У меня в кармане лежала квитанция за ремонт фонаря, на которой стоял штамп. Я сверил название и в дикой ярости разорвал квитанцию, сидя в своей машине. Потом достал из бардачка пузырек дигиталиса и направился прямо к вам под яркими лучами солнца по траве, мимо деревьев. Мне пришлось двигаться в обход, чтобы незаметно подойти сзади к белому домику, в котором вы скрылись. Возле бензоколонок стояли, о чем-то переговариваясь, несколько мужчин. Я думал только том, как мне добраться до вас и убить, но остаться незамеченным. Да, туалет на отшибе, дверь, которую вы оставили открытой, – подходящее место. Внезапно я увидел вас со спины – блондинка в белом неподвижно стояла меньше чем в трех метрах от меня. Перед вами висело зеркало. Я выскочил назад и прижался к стене, безуспешно стараясь перевести дыхание, а потом снова ринулся к вам. Я схватил вас, оторвал от пола, закрыл вам лицо своей ручищей, ваши очки отлетели в дальний конец этой каморки, весь происходящий сумбур словно отражал состояние моего рассудка. Левой рукой вы уцепились за косяк двери. Я увидел вашу руку. Думаю, что все продолжалось меньше секунды, но эта секунда была самой долгой в моей жизни. Я вдруг осознал с предельной ясностью, что разрушаю свой собственный план. У женщины, которую видели на дороге, была забинтована левая рука. У вас – нет. Я мог убить вас, но ничего бы не изменилось. Тогда я изо всей силы захлопнул дверь. Мою ладонь, зажимающую вам рот, словно пронзил беззвучный вопль, а ваше тело вдруг обмякло в моих руках. Я их разжал. Вы упали на колени, но почему-то не потеряли равновесия и остались так стоять, прижимаясь лбом к полу, разметав по нему волосы. Не знаю, что меня испугало – то ли звук вашего падения, то ли голоса, которые раздавались снаружи, то ли ваша левая рука, которая распухала на глазах, а может быть, я вдруг осознал, что если убить вас сейчас, то судмедэксперт непременно заметит, что ваша смерть и травма руки произошли одновременно, – и тогда я бежал. Отдышаться я смог, только когда снова очутился в машине.

Ведь я мог убить вас, Дани, но сделал глупость. Я понимал, что должен убить вас рядом с трупом Коба или хотя бы привезти туда ваше тело. А на станции техобслуживания я не сумел бы проделать все незаметно, только и всего. Но я поступил правильно. Я много раз мог пожалеть, что упустил ту возможность, когда вы были в моей власти, но мне кажется, я все же поступил правильно.

Я выжидал весь вечер, оставаясь на некотором расстоянии от вас. Потом развернул машину по направлению к Парижу, не сомневаясь, что теперь вы вернетесь туда. Я все время спрашивал себя: а вдруг вы меня заметили? Мне хотелось пить, есть и спать. Иногда я выходил из машины, чтобы размяться под покровом деревьев. Я еще не подозревал, насколько вы упрямы, насколько сильна в вас способность обретать мужество в самых безысходных ситуациях. Я еще не понимал, каким преимуществом вы владеете.

Но вы поехали совсем в другом направлении. Была ночь. Я развернулся. Вы двигались медленно. Вы снова навязывали мне свой ритм движения. Меня слепили задние фонари «Тандербёрда». В Сольё я вас потерял, вы неожиданно съехали с шоссе и повернули на какую-то улицу. Пытаясь найти вас, я кружил по городу. Тщетно. Я поехал дальше на юг, остановился на заправке, залил полный бак, выпил стакан вина и купил бутерброд. Километры мелькали у меня под колесами, я был совершенно один, и меня не покидало абсолютно неизведанное чувство полной заброшенности.

На набережной Соны в Шалоне я заметил припаркованный «Тандербёрд». Я остановился в пятидесяти метрах прямо за ним. По-моему, я смеялся. Я медленно шел в ночной темноте к кабриолету, у которого был поднят верх. Но вдруг зажглись фары. Я увидел, что рядом с вами сидит мужчина. И тут вы тронулись с места. Я бросился назад к своему «ситроену». Я говорил себе, что вы совершаете все эти необъяснимые поступки из чистого садизма, что вы решили сперва сломать меня, а потом поплясать на моих костях. Все же я нагнал вас и видел, как вы входите в отель «Ренессанс» с этим парнем в сером свитере, а левая рука у вас забинтована. Я все равно пошел бы туда, потому что Анита назвала мне именно этот отель, где она снимала номер на ночь. Теперь было ясно, что вы шаг за шагом методично разрушаете мой план. Я дал вам возможность выйти из отеля и выехать за пределы Шалона в сопровождении этого типа, который привлекал вас только потому, что воплощал все то, что доставляло мне боль. Дани, вы не можете представить себе, до чего я был вымотан!

Я долго сидел в саду другого отеля, а вы с этим парнем оставались за столом опустевшего ресторана. Я наблюдал за вами, как и во время обеда в Фонтенбло, через окно. На вас были брюки в цвет косынки, такое же бирюзовое пятно, за которым я гонялся весь день. Мне кажется, в ту минуту я размышлял так, словно вы и в самом деле были любовницей Коба, словно я покупал полный пшик, который собирался затем всучить другим. Я ждал долго, очень долго. Я видел, как вы пошли наверх вдвоем с этим подонком, видел, как в вашем окне, закрытом тяжелыми шторами, отгораживающими вас двоих от всего мира, зажглась полоска света.

Я поехал обратно в Париж. Еще несколько часов ярость придавала мне силы. Я снова мчался, включив дальние фары и не обращая ни на кого внимания. Триста сорок километров. Я буду в Париже не позже пяти утра. Да, я успею. Я заберу завернутый в ковер труп Коба и ружье. Я уничтожу фотографию Аниты, которая висит на стене, я про нее совсем забыл. Я не буду спать. Переборю усталость и жалость. Я вернусь в Шалон на рассвете, я буду снова преодолевать километры, мне не впервой, я вернусь в этот сад отеля еще до того, как вы оседлаете «Тандербёрд». Допустим, к десяти утра. Я должен вернуться к десяти. Пресытившись похотью, вы будете спать за тяжелыми шторами и вряд ли проснетесь раньше, и вам будет невдомек, что грузный увалень снова опередил вас. Я найду возможность даже среди бела дня перенести труп Коба и ружье в багажник «Тандербёрда». А потом убью вас, где получится. Разожму вам зубы, волью пузырек дигиталиса, и ваше сердце затихнет в моей ладони, как у птенца. Я видел, когда был маленький, как мальчишки убили птицу. Я кричал, бил их, всех до одного. В тринадцать лет я уже перерос среднего взрослого, но был толстым, и меня дразнили, а я от этого впадал в ярость. Но я их бил, всех до одного. Они издевались над моими родителями за то, что они бедные. Но я снова их бил, всех до одного. Как бы я хотел сейчас стать молодым! Не знаю точно, чего я хотел бы. Хотел бы, чтобы не было на свете грязи, чтобы все было чисто, надежно и постоянно. Дани, я больше не могу.

Я очень долго добирался до Парижа. Время работало против меня. А потом у меня не оказалось ключей от виллы Монморанси. Пришлось снимать замок с задней двери, а потом прикручивать обратно. Я перенес тело Коба, завернутое в ковер, с трудом запихал его в багажник. А потом должен был вернуться, взять ружье. И снова вернуться – сжечь фотографию Аниты, проверить, не осталось ли в доме следов нашего пребывания. Я взглянул на вашу кровать. Ничком упал на нее, убеждая себя, что передохну всего несколько минут. И заснул. Не знаю, какая сила разбудила меня полчаса спустя. Ведь я мог проспать так весь день. Я умылся холодной водой и поехал.

После Фонтенбло мне пришлось остановиться на обочине. Было около восьми, шел дождь. Машины вихрем проносились совсем близко от меня, мой «ситроен» сотрясался. Я снова заснул, положив руки на руль и опустив на них голову. Спал я не больше четверти часа. Я был зол на себя, как будто каждый раз, когда я закрывал глаза, я терял власть над жизнью Мишель. Остановился еще раз возле Шаньи в придорожном кафе выпить кофе. Я всякий раз вздрагивал, когда очередной посетитель проходил мимо багажника.

Вы куда-то испарились, Дани. Только в первом часу дня я добрался до того сада в Шалоне. Я не знал, ни в каком направлении вы уехали, ни насколько вы от меня оторвались. Я боялся рисковать и кого-то расспрашивать. Я поехал на юг. Когда я оказался в Балансе, то уже потерял всякую надежду найти вас. Позвонил в Женеву. Анита плакала, говорила со мной очень нежно, она тоже совершенно отчаялась. Я сказал ей: «Она взяла машину и едет на юг, но фотограф со мной, так что еще не все потеряно». Она повторяла в трубку: «Кто? Кто это с тобой?» Я попросил, чтобы она ждала меня и любила. Сказал, что перезвоню вечером. И снова двинулся в путь. Солнце гудело у меня в голове.

Я настиг «Тандербёрд» в Салоне на автозаправке. Крыша кабриолета была опущена. Чуть позже вы вышли из кафе в обнимку с этим вчерашним типом. Я даже не почувствовал облегчения. Меня преследовала только одна мысль: избавиться от трупа и ружья, спрятанных в багажнике. Я сумел это сделать полчаса спустя на пустынной дороге недалеко от Марселя, где вы остановились. Легко вообразить, какими мерзостями вы собирались заняться. Я видел, как вы постепенно исчезаете из виду за деревьями на холме. Уже не раздумывая, я подогнал «ситроен» прямо к «Тандербёрду». Открыл ваш и свой багажники, ни от кого не прячась. Я уже давно снял пиджак, рубашка вся вымокла от пота. Мне казалось, у меня просто лопнет голова. Завершив операцию по перегрузке, я выехал на поле, где стрекотали цикады, а оттуда на дорогу, где мою машину уже не было видно. Развернулся. Я уверял себя, что после того, как вы надышитесь свежим воздухом, направитесь в Марсель. Вышел из машины. Стал ждать на обочине. В какой-то момент мне захотелось нагнать вас и убить обоих на месте, неважно как, просто голыми руками, и окончательно запутать следствие. Но потом я сказал себе, что они будут искать убийцу и выйдут на меня.

Я видел, как ваш тип сел в машину один, тоже развернулся и выбросил на дорогу ваш раскрытый чемодан. Теперь я снова потерял вас. У меня был выбор: исчезающий вдали кабриолет, в котором лежала мина замедленного действия, или вы, Дани. Я не мог понять, что важнее – гнаться за ним или искать вас. Я подумал, что вы без машины, и найти вас потом будет легче, чем кабриолет. Я ринулся за парнем по автомагистрали на Марсель. Но «Тандербёрд» был намного мощнее, и я безбожно от него отставал. Но тут я заартачился. Я понимал, что он угоняет машину. Мы въехали в город, но его след простыл. В этом месте находится круговая развязка. Потеряв ориентир, я несколько раз ездил по кругу, рискуя привлечь внимание регулировщика, направлявшего движение потока машин. И поехал в обратную сторону. От усталости я уже не соображал, не мог ни на что решиться, я действовал наугад, как полный кретин. Я думал: «Наверное, она в таком же состоянии, как я. В полной растерянности. И я найду ее на старом месте. Разделаюсь с ней, и наплевать мне на этого подонка и машину. Будь, что будет». Но опять же я плохо знал вас, Дани. На холме я только нашел оставленную вами записку, несколько слов, нацарапанных правой рукой: СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В ДЕСЯТЬ У ДОМА 10 НА КАНЕБЬЕР. По крайней мере, оставалась надежда вас отыскать. Я разорвал записку. Не торопясь, вернулся в Марсель, не переставая думать о вас. Мне кажется, я начинал понимать смысл вашего необъяснимого поведения, но еще не до конца, как-то смутно, мне нужно было выспаться, и тогда все в голове должно встать на свои места. Я снял номер в отеле рядом с вокзалом Сен-Шарль. И, не раздеваясь, заснул мертвым сном.

Как я просил, меня разбудили вечером, в начале десятого. Я заказал еду и питье, принял ванну. Я оброс щетиной, рубашка была совершенно грязная, но я отдохнул, и голова была свежая. Я вдруг догадался, что вы даже не подозреваете ни об убийстве, ни о том, что я гоняюсь за вами. Наверное, вам просто неожиданно взбрело в голову покататься на «Тандербёрде». Документы на машину были на имя компании Коба – «А. Р. К.», что-то тина «Архитектура. Реновация Коба». Вы наверняка не обратили на это внимания. Не знаю, каким образом, но вы наткнулись на две улики, которые Анита специально оставила прошлой ночью. Разумеется, вы так и не поняли, почему на вас напали в туалете на станции техобслуживания, почему покалечили левую руку. Вас, должно быть, волновала только одна мысль – как разыскать и вернуть машину. Возможно, вы знали, как найти вора, хотя об этом мне ничего не известно. Этим, помимо вашего самообладания, объясняется ваша быстрая реакция на холме.

Я позвонил Аните из телефонной кабины в отеле. Она сдалась. Она сказала открытым текстом, хотя нас могла прослушивать любая телефонистка, что лучше сознаться в убийстве и сдаться полиции. Я, как мог, старался ее подбодрить. Я говорил, что придумал выход, что все уладится. Я слышал, как Мишель спрашивает: «Это папуля? Это мой папа?» Я обещал Аните, что завтра прилечу к ним в Женеву.

В десять вечера я уже стоял у дома десять по улице Канебьер. Полчаса спустя я шел следом за вами и вашим жиголо, пытаясь издали понять, что творится у вас в головах. Но я не понял одного – то, что вы оба уже знали, что в багажнике «Тандербёрда» лежит труп. Я приготовился увидеть вас одну и без машины или вообще не увидеть, поскольку он не мог прочесть вашу записку на холме. Я был ошеломлен, когда увидел, что он снова обнимает вас, когда вы шли к Канебьер. Я оставил «ситроен» на соседней улице и вынужден был за ним вернуться, когда увидел, что вы стоите возле «Тандербёрда». И тут уже вы окончательно исчезли.

Я беспорядочно метался по городу. Даже не потому, что надеялся отыскать вас, нет. Просто так. Я думал о вас – испуганной, с перевязанной рукой, в белом легком платье и в пиджаке этого парня, наброшенном вам на плечи. Позднее я сообразил, что вы побоялись пойти в полицию и сообщить о находке, поскольку это была чужая машина, и вы взяли ее без спроса. Мало-помалу я начинал угадывать ход ваших мыслей. Тогда я сказал себе, что в тот же вечер или на следующий день вы обязательно позвоните в Женеву и попросите нас о помощи. Другой вариант – вы постараетесь избавиться от трупа, не задаваясь мыслью, откуда он взялся у вас в багажнике. В любом случае поставленная мной ловушка должна была захлопнуться. Я положил в карман халата Коба телефонограмму, посланную в Орли. Она должна была вывести следствие на вас. Нам с Анитой останется только отрицать, что мы видели вас в пятницу. Нам не могут не поверить, ведь мы не имеем никакого отношения ни к вилле Монморанси, ни к «Тандербёрду».

Я проспал в своем номере до полудня. Попросил у мальчика-рассыльного принести мне электробритву и местные газеты. Пока брился, удостоверился, что в них ничего нет об убийстве Коба. Также ничего не упоминалось о том, что в этих краях обнаружен неопознанный труп. Я позвонил Аните. Сказал, что дождусь вечера, потому что есть шанс, что вы будете ей звонить. Я сказал: что бы ни случилось, мы должны утверждать, что ничего не знаем об этой истории, и просил, чтобы она не раскисала. Я оставил ей номер своего отеля, пусть сразу же сообщит мне, если вы позвоните. Конечно, мы сильно рисковали, когда говорили между собой по телефону, но что можно было еще сделать? Пообедав, я пошел пройтись по городу. Купил рубашку, которая сейчас на мне. Выбросил в канализационный люк пакет со старой. Подняв голову, я увидел в зеркальной витрине свое отражение. Да, это был я, Мишель Каравель, преуспевающий рекламщик, владелец недавно созданного агентства, набирающего обороты, образцовый муж и отец, принятый в высшем обществе, короче, тот самый, кого вы видите перед собой, но вы, Дани, его не узнаете, да и он сам себя не может узнать. Так кто есть кто, в конце концов?

Анита позвонила около восьми. Вы только что разыскали ее в Женеве. Она буквально сошла с ума. Рыдала. Твердила: «Умоляю тебя, не трогай ее. Она не сомневается, что убила Коба. Ты понимаешь? Я этого не вынесу. Ты должен ей все сказать, все объяснить». Не знаю, возможно, виной всему ее страхи и домыслы, но за эти два дня и две ночи в мое отсутствие она пришла в ужасное состояние. Не знаю, Дани. Я слышал плач Мишель, она была испугана, она никогда не видела свою мать такой. Я несколько раз пообещал ей, что ничего вам не сделаю. Она мне не верила. Она сказала: «Пусть Дани позвонит мне, пусть подтвердит, что все в порядке. Клянусь тебе, Мишель, если ты все-таки задумал исполнить свой план, я покончу с собой, ты меня слышишь? Клянусь!» Я был готов пообещать все, что угодно, лишь бы она успокоилась, чтобы выиграть несколько часов.

И вот я несся сюда, как сумасшедший, в надвигающейся темноте. Я ехал вверх по улице Аббатства, а вы спускались мне навстречу. Я последовал за вами в пивную у вокзала. Увидел этого дальнобойщика, ваше белое пальто, я не понимал, каким непостижимым образом оно здесь оказалось. Я до сих пор не понимаю, какими неисповедимыми путями вы его разыскали. Но какая разница? Я видел, как вы роетесь в карманах пальто, достаете конверт с деньгами, а другой, тот, что я собирался забрать у вас и не успел, еще наверняка лежит у вас в сумке. Я вошел внутрь, я снова мог уловить это биение жизни за стеклами ваших очков. Вы были очень красивая, Дани, когда поцеловали вашего друга в щеку, потому что в эту минуту вас озарила догадка – вы уже не сомневались в том, что произошло, хотя бы потому, что не может существовать два конверта на одно имя с одной и той же зарплатой. Да, вы были красивая, но превратились для меня в самого опасного человека на свете. Инстинктивно я тут же скрылся из вашего поля зрения.

Я наблюдал за вами, пока вы провожали своего шофера на вокзал, но не пошел следом. Слишком велик был риск, но оставался и шанс на спасение для вас – вы могли уехать с ним поездом, бросив «Тандербёрд» у пивной. И я дал вам этот шанс. Я слегка приоткрыл багажник, совсем немного, только чтобы убедиться, что там больше нет трупа Коба. Я вернулся к «ситроену», стоявшему по другую сторону крепостной стены. Позже я издали увидел, как вы вышли из здания вокзала и ищете меня глазами. Я смотрел, как вы проезжаете мимо меня в «Тандербёрде». Тогда я поехал следом. Убедившись, что вы направляетесь в Вильнёв, я выбрал другой путь, чтобы оказаться там раньше вас.

Я поджидал вас в темноте гораздо дольше, чем рассчитывал. Я держал в руках винчестер, который вы оставили на диване. Вы зашли и зажгли лампу в вестибюле. Мне пришлось резко отпрянуть. Вы замерли. Я видел ваш освещенный силуэт, а вы меня не видели. Но я должен был приблизиться к вам, выстрелить в упор, чтобы еще можно было подозревать самоубийство. Я сделал второй шаг, в то же время пытаясь предугадать, как вы будете защищаться. Я не сомневался, что вы броситесь к дивану, чтобы схватить ружье, которого уже там не было. И я подался вперед, чтобы преградить вам путь. И вот оказалось, что ни разу, до самого конца, я не смог просчитать ни единой вашей реакции. Я уже почти коснулся вас, но с опозданием понял, что вы идете не к дивану, а к лампе, горящей в вестибюле, и внезапно все погрузилось во тьму. Я услышал щелчок, быстрые шаги, стал тщетно искать на ощупь выключатель. Потом услышал шум и не сразу понял, откуда он. А затем ваш голос. Такой же четкий и уверенный, как обычно. Вы сказали: «Не двигайтесь, месье Каравель. Я только что отправила письмо, в которое положила оба конверта с зарплатами и кратко изложила суть дела. Оно адресовано мне самой, но, если я умру, его вскроют. Я не стала посылать его никому другому, потому что Анита – моя подруга, я люблю ее и хочу ей помочь. И не старайтесь зажечь свет в этой хибаре. Я вывернула пробки». Я ничего не забыл, Дани? Нет, забыл. Вы потребовали, чтобы я бросил «свое ружье», поскольку боитесь, «что будете вынуждены забрать его силой». Я даже не стал задаваться вопросом: а как именно? Я полностью доверял вам – по части генерирования невероятных идей вам не было равных.

Но я положил ружье совсем не поэтому. Я сел на диван, а потом, когда глаза привыкли к темноте, пока говорил, я видел неясное светлое пятно – вы сидели на подлокотнике кресла напротив меня.

Вы слушали меня, не перебивая, Дани. Я хочу узнать, где труп Коба. Потом вы заберете свои вещи и вернетесь домой. Я хочу, чтобы вы вели себя так, словно не имеете никакого отношения к этой истории. Я хочу, чтобы вы молчали, чтобы разорвали эти оба конверта. А я выберу самое благоприятное для всех решение. Я приведу все в порядок и пойду в полицию. Я все возьму на себя. Понимаете, мне не придется платить за это преступление такую же дорогую цену, как пришлось бы Аните. Я – обманутый муж, который исковеркал себе жизнь в приступе отчаяния, узнав о своем позоре. Я метался весь уикенд, но в конце концов решил добровольно во всем сознаться. Я найму лучших адвокатов и на сей раз сделаю все от меня зависящее, чтобы «подсунуть всем пшик». Можете мне поверить. Я проверну грандиозную сделку. Не исключено, что мне удастся отделаться условным сроком.

Вот так. Я старался, Дани, рассказать вам всю правду о себе. И если я выгляжу не вполне приглядно, то, по крайней мере, видно, что добро и зло – это две стороны одной медали. Я долго смотрел на вас. И все равно не понимаю, кто вы такая. Но вы-то должны понимать меня, ведь в какой-то момент вы поверили, что сами могли совершить то, что сделала Анита. Верните мне пробки, и давайте включим свет в «этой хибаре», а вы позвоните Аните, скажете, что все в порядке, пусть она ждет меня, а я изо всех сил постараюсь не задерживаться. Вот так-то, Дани. Зажгите свет. Спасибо за уикенд. Вот так.

Девушка с повязкой на левой руке сняла номер 18 в отеле «Ноай». Она попросила принести ей кофе и газеты. Она прочитала от первой до последней строчки все репортажи марсельских газет о знаменитом специалисте по рекламе, который убил любовника своей жены и ночью сам явился с повинной в полицию Авиньона. Потом она поехала на такси на пристань Жольет, ждала у заграждения пассажира, направлявшегося в Каир, схватила его за рукав, сказала ему, что хоть он и легковерный дурак, но всему есть предел, потребовала вернуть ее деньги, развернулась и ушла. Она села на автобус в Кассис, забрала чемодан в отеле «Белла Виста», заплатила за комнату и воспользовалась случаем, чтобы продемонстрировать в бассейне свой раздельный купальник ярко-желтого цвета. Прежде чем одеться, она пообедала на террасе, выставив ноги на солнце, чтобы они загорели, и любовалась морем сквозь темные очки. Днем, ожидая автобус на Марсель, она встретила в порту одного знакомого мальчугана, тот держал за руку отца, она поцеловала его и назвала Титу. Но у четырехлетних мальчиков не такая хорошая память, как у взрослых, и он ее не узнал. Она не смогла перебороть себя и какое-то время шла за ним следом на небольшом расстоянии. Ей нравилось просто идти за ним. Но пожилая женщина, которая никогда с ней не расставалась, сказала ей: «Бедная моя дуреха, не нужно травить себе душу, выше голову». Тогда она остановилась, достала из сумки красную клетчатую кепку, надела ее, чуть сдвинув набекрень на белокурых волосах, и медленным шагом вернулась в порт, с чемоданом в руке. Через два часа она уже летела первым самолетом из аэропорта Марсель-Мариньян. Во время полета ей было страшно. В Париже тоже светило солнце. Улицы были украшены флагами. Она вернулась домой, тут же позвонила приятелю-дизайнеру и попросила его держать язык за зубами, что бы он ни прочел в газетах. Потом привела себя в порядок и набрала номер телефона, записанный на изнанке кепки. Примерно пять месяцев спустя она вышла замуж в Марселе – вы, наверное, подумали, за дальнобойщика, похитителя фиалок, – но нет, за его лучшего друга, самого замечательного, самого красивого, самого умного, самого восхитительного, самого убийственного, самого-самого из всех, кого она когда-либо встречала и в которого невозможно не влюбиться. Он водит грузовик «берлие», собирается стать миллиардером, потому что так будет лучше, и зовут его Батистен Лавантюр. Итак, она стала Дани Лавантюр. Так что теперь ей не придется менять инициалы на приданом, которое она с надеждой вышивала в приюте, напрягая близорукие глаза.

Париж, апрель 1966

Примечания

1

Бридж-белот – разновидность карточной игры бел от, появившейся в XIX – начале XX века в странах Средиземноморья. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

С 1943 по 1946 г. больше 20 тысяч женщин во Франции были обвинены в сотрудничестве с оккупантами и наголо обриты. Таково было наказание за то, что они помогали врагу, выказывали симпатии нацистской Германии или просто спали с немцами, что называлось «горизонтальным коллаборационизмом».

3

Ле-Ман – город во Франции в департаменте Сарт. Вместе с пригородами это один из семи крупнейших по населению городов страны.

4

Нуайон – город на севере Франции, департамент Уаза.

5

Кристин «Кики» Карон – французская пловчиха, чемпионка Европы 1966 г., серебряный призер летних Олимпийских игр 1964 г.

6

14 июля во Франции отмечается национальный праздник – День взятия Бастилии, или День 14 июля, установленный в 1880 г.

7

Вольтер – французская банкнота в десять франков с изображением Вольтера была выпущена Банком Франции в январе 1964 г. и выпускалась до декабря 1973 г. Она заменила банкноту десять франков с изображением Ришелье.

8

Кап-д’Антиб – мыс Антиб, один из фешенебельных курортов Французской Ривьеры.

9

Made in Japan (англ.) – сделано в Японии.

10

«Европа Один» – частная радиостанция, созданная во Франции в 1955 г., одна из ведущих радиовещательных станций с очень популярными музыкальными и развлекательными программами.

11

Рубе (Roubaix) – город в Северной Франции недалеко от Лилля.

12

«Бульвар Сансет» (1950) – фильм американского режиссера Билли Уайлдера о трагической судьбе забытых звезд Голливуда. Фильм получил три премии Американской киноакадемии.

13

Дворец Шайо был построен по проекту Л. Буало, Ж. Карлю и Л. Азема ко Всемирной выставке 1937 г. на месте стоявшего здесь ранее дворца Трокадеро и представляет собой два огромных полукруглых павильона, между которыми находится площадка с видом на Эйфелеву башню. Отсюда также начинается садово-парковый комплекс Трокадеро. Во дворце Шайо расположено несколько музеев: Музей человека, Музей флота, Музей архитектуры.

14

Citroen DS – автомобиль бизнес-класса, выпускавшийся французской фирмой «Ситроен» в 1955–1975 гг. Его называли «Богиня» из-за того, что сокращение DS (de-es) по-французски звучит так же, как слово «Deesse» – богиня. Помимо необычного внешнего вида автомобиль имел оригинальную гидросистему, он занял третье место на конкурсе «Автомобиль века».

15

Дигиталис – настой растения наперстянка {лат. digitalis), который замедляет работу сердца.

16

Улица Фобур-Сент-Оноре – одна из самых роскошных улиц Парижа, на которой находятся магазины известных парижских домов высокой моды. Здесь же расположена резиденция президента Франции – Елисейский дворец, Министерство внутренних дел, художественные галереи.

17

Tremble (фр.) – осина.

18

Tilleul (фр.) – липа.

19

Marronier (фр.) – каштан.

20

«Симка»- автомобиль французской компании «Промышленное общество по производству автомобилей и кузовов» (Societe Industrielle de Mechanique et Carrosserie Automobile), сокращенно SIMCA.

21

Микролитражный автомобиль фирмы «Ситроен» мощностью две лошадиные силы, выпускавшийся с 1949 по 1990 г.

22

Орлеанские ворота входят в число семнадцати ворот (арок), построенных в XIX веке и соединенных крепостной стеной для защиты Парижа. Стена была разрушена после Первой мировой войны.

23

Ford Thunderbird – также широко известен под аббревиатурой T-Bird, «Тибёрд» – американский автомобиль класса «люкс», выпускавшийся с 1955 по 2005 г. компанией «Форд». Название модели заимствовано из мифологии североамериканских индейцев. У некоторых племен Громовая птица {англ. Thunderbird) является духом грозы, молнии и дождя.

24

«Каравелла» – марка французских пассажирских турбореактивных самолетов средней дальности, производившихся с 1955 до 1973 г.; один из первых реактивных пассажирских лайнеров в мире. На этих самолетах летали президенты Франции.

25

«Дюбонне» – французский аперитив на основе крепленого вина, ароматизированный корой хинного дерева и различными травами. Крепость – 14,8 %. Его изобрел в 1846 г. аптекарь и торговец вином Жозеф Дюбонне, когда правительство Франции объявило конкурс на создание приятного на вкус напитка, содержащего хинин как средство против малярии для французских солдат в Северной Африке. Ароматизированный напиток хорошо скрывал горький вкус хинина. Однажды супруга Жозефа Дюбонне подала напиток друзьям в качестве аперитива, и он стал популярным во Франции. «Дюбонне» был любимым напитком английской королевы Елизаветы, королевы-матери, она добавляла в него джин.

26

Милли-ла-Форе – живописный городок в 52 км от Парижа.

27

Отель «Негреско» – знаменитый отель класса «люкс» в бухте Ангелов на набережной Ниццы, символ Лазурного Берега. Он был открыт в 1913 г. и получил название по фамилии своего владельца, румына Анри Негреско.

28

Шалон-сюр-Сон – город на реке Сона, в департаменте Сона и Луара в южной части Бургундии, к югу от Дижона.

29

Макон – столица округа Макон в департаменте Сона и Луара.

30

Манилья – популярная во Франции испанская карточная игра. Играют две команды по два или по четыре игрока.

31

Автомобиль «рено-фрегат» с кузовом «седан» выпускался во Франции с 1951 по 1960 г.

32

Deux-Soirs-les-Avallon (фр.) – «Двухвечерний» Авалон.

33

Имеется в виду библейское изречение – ответ Каина Богу: «Разве сторож я брату моему?» (Бытие 4:9).

34

Ален Барьер (род. 1935) – французский певец.

35

Жильбер Беко (1927–2001) – французский певец, композитор, пианист и актер.

36

Шукрут – традиционное блюдо эльзасской кухни: квашеная капуста, обычно с мясом, колбасными изделиями или картофелем.

37

Сент-Мари-де-ла-Мер – старинный город на юго-востоке Франции. В 1448 г. в нем были обнаружены священные реликвии, связанные с пребыванием здесь святых жен – Марии, матери апостола Иакова, и Марии Саломеи, принимавшей роды у Девы Марии. Вследствие возникшего на этой основе в Сент-Мари культа Девы Марии в городок стекались ежегодно тысячи паломников со всей Европы. Сент-Мари-де-ла-Мер является также местом поклонения цыган, 25 мая празднующих здесь День святой Сары, их небесной покровительницы.

38

«Лола Монтес» (1955) – фильм Макса Офюльса, в основу которого положена скандальная и драматическая жизнь Элизы Джильберт (сценический псевдоним Лола Монтес), ирландской танцовщицы и актрисы, куртизанки и любовницы короля Баварии Людвига I, присвоившего ей титул графини Ландсфельд. На момент премьеры это был самый крупнобюджетный проект в истории французского кинематографа.

39

«Жюль и Джим» (1962) – фильм Франсуа Трюффо, имевший огромный мировой успех и вошедший в историю кино как шедевр французской «новой волны».

40

Имеется в виду песня Эдит Пиаф «Звуки бала» (1960). Слова Мишеля Вокера, музыка Шарля Дюмона.

41

«Рено Дофин» – компактный заднемоторный седан Renault Dauphine выпускался с 1956 до 1967 г.

42

Andiamo (ит.) – пошли.

43

Департамент, Воклюз – департамент на юге Франции в регионе Прованс – Альпы – Лазурный Берег. Порядковый номер – 84.

44

Департамент Ионна – департамент на востоке Франции, один из департаментов региона Бургундия – Франш-Конте. Порядковый номер – 89.

45

Рататуй – традиционное блюдо прованской кухни из перца, баклажанов и кабачков.

46

Грета Гарбо (1905–1990) – псевдоним шведской актрисы Греты Ловисы Густафсон, звезды Голливуда, которую называли «шведским сфинксом» за ее холодность и неприступность.

47

16-й округ Парижа – буржуазный район, где размещаются многочисленные посольства и большое количество достопримечательностей, прославивших французскую столицу: Триумфальная арка, дворец Шайо, Булонский лес и др.

48

В ночь с 8 на 9 мая 1945 г. в пригороде Берлина был подписан Акт капитуляции Германии. Компьенское пе

ремирие между Германией и Францией (или Компьенское перемирие 1940 г.) было заключено 22 июня 1940 г. в Компьенском лесу и подписано в вагоне на станции Ретонд.

49

Аверон – департамент на юге Франции, один из департаментов региона Окситания. Порядковый номер -12.

50

Имеется в виду американский фильм Дэвида Гриффита «Сиротки бури» (1921) с сестрами Гиш в главных ролях.

51

Игра слов. Au pieu (фр.) (произносится «опьё») – на боковую, в кровать.

52

Имеется в виду эстрадный певец Жильбер Беко (1927–2001), которого журналисты избегали интервьюировать, поскольку он делал вид, что не понимает вопроса собеседника, или долго молчал в ответ.

53

В январе 1960 г. французский франк был деноминирован в соотношении 100 старых франков к одному новому, то есть 1000 франков соответствовали 10 новым. Франк был заменен евро 1 января 1999 г. Курс обмена составил 6,55957 франка за 1 евро.

54

Гарри Купер (1901–1961) – популярный американский киноактер эпохи заката немого кинематографа.

Content

Себастьян Жапризо
Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Предисловие

Дама

Автомобиль

Очки

Ружье

Примечания