Новеллы

ГОРЬКИЙ СВЕТ

Новеллы Андора Эндре Геллери

Андор Эндре Геллери (1906—1945) — один из наиболее ярких и оригинальных прозаиков в венгерской литературе первой половины XX века. Литературную судьбу Геллери можно назвать счастливой. В 1924 году в одном из периодических изданий была впервые опубликована небольшая новелла восемнадцатилетнего автора. Публикация эта привлекла к новому имени пристальное внимание. Спустя четыре года молодой автор начал публиковаться в журнале «Нюгат» («Запад»), вокруг которого в то время группировались наиболее талантливые венгерские писатели. «Нюгат» в большой степени определял культурную жизнь страны, факт публикации в этом журнале был свидетельством признания, знаком принадлежности к Литературе. В 1930 году увидел свет первый и единственный роман писателя «Большая прачечная», в 1933—1935 годах вышло подряд три сборника его новелл. Все они были тепло встречены не только прогрессивной печатью, критикой, но и крупнейшими писателями-современниками. Геллери неоднократно получал литературные премии — награды чрезвычайно значимые и почетные. Сборники его новелл переиздавались в Венгрии, продолжают переиздаваться и по сей день. Популярность его прозы объясняется тем, что в ней есть некий «вневременной заряд», который обеспечивает произведению во все времена и живое читательское внимание, и способность влиять на творчество писателей последующих поколений.

Геллери жил и творил в межвоенные годы. То был мрачный период венгерской истории: поражение революции 1919 года, разгул контрреволюции, диктатура Хорти, экономический кризис, постепенная фашизация страны. В обстановке гонения на все разумное и прогрессивное, расцвета националистической пропаганды возникшая тогда идея «искусства для искусства» приобретала определенный положительный смысл, становилась формой оппозиции, протеста против официальной идеологии. Сторонниками этой идеи стали многие талантливые венгерские писатели, не нашедшие в себе сил для прямой борьбы. Первые полусказочные новеллы Геллери, казалось бы, тоже свидетельствовали об уходе от реальности. Однако Геллери неожиданно для всех открыто заявил, что «хотел бы писать для того, чтобы своим творчеством влиять на судьбы бедных люден». Эта установка и в самом деле определила главное направление его творчества и тем самым раз и навсегда вывела его из круга поборников «чистого искусства». Как ни странно, именно «сказочник» Геллери оказался в числе тех немногих писателей, которые нашли в себе силы обратиться к суровой реальности.

Литературную биографию писателя можно назвать счастливой, но жизнь его была недолгой и трудной. Геллери родился в семье, чрезвычайно далекой от литературы. Отец его был слесарем, мать вместе со своими родителями арендовала небольшую лавку при кирпичном заводе. Бедность, забота о куске хлеба сопутствовали писателю на протяжении всей жизни. К двадцати четырем годам он успел перепробовать около тридцати профессий, работал слесарем и заводским чертежником, красильщиком и торговым агентом, время от времени был безработным и, наконец, в 1933 году нашел более или менее спокойное место служащего.

Герои новелл Геллери — люди, которых он наблюдал в течение всей жизни, с которыми делил судьбу, работая и нищенствуя бок о бок. Отсюда своеобразие формы его повествования. Большая часть новелл — рассказ от первого лица. Образ повествователя двойственен: с одной стороны, он — как бы комментатор «извне», с другой — одно из действующих лиц, непосредственный свидетель и участник описываемых событий. Это описание «изнутри» не просто художественный прием, Геллери и в самом деле часто кладет в основу повествования эпизоды собственной биографии, естественно, видоизменяя и переосмысливая их. Реальные факты, жизненные впечатления гиперболизируются, переводятся в сферу условности. Это один из основных принципов творчества Геллери, где все реально и ирреально, правдиво и условно одновременно.

Размышляя о своем месте в современной ему венгерской литературе, Геллери писал: «Все признанные новеллисты стремились превзойти Боккаччо или «Тысячу и одну ночь». Конца-краю не было замысловатым историям. У меня же — картинки, взятые из жизни…» Его новелла стала «новым словом» в венгерской литературе, новым ярким и самобытным вариантом развитого и популярного жанра.

Мир Геллери — мир ремесленников, подмастерьев, чиновников, нищих. Место действия чаще всего — городская окраина. В центре многих его рассказов — «маленький человек», влачащий жалкое безрадостное существование, бесконечно одинокий в «большом мире».

«Маленькие люди» Геллери стоят как бы на разных ступенях социальной лестницы. Нижняя ступень — нищие, безработные бродяги. В новеллах такого рода наиболее важной и сквозной становится тема дома, домашнего очага, тепла. Печка, огонь — «хрустальная» мечта старой Панны («Зеркало старой Панны»), нищего Петерсена («Домик на пустыре»), страх замерзнуть — главный стимул, побуждающий героя рассказа «Сделка» завещать свой труп Институту биологии, и т. д. Мечта о надежном куске хлеба, тепле, уюте, как правило, остается мечтой, разбивающейся о суровую и безысходную реальность. Рассказ «Домик на пустыре» — это как бы «новая робинзонада», «робинзонада» наизнанку. Нищий Петерсен, подобно герою знаменитого романа Дефо, собственными руками устраивает себе дом, «из ничего». Пустырь — его необитаемый остров. Однако встреча с «большим миром» несет с собой не спасение, а крах всех чаяний и надежд. Независимость оказывается иллюзией, у каждого необитаемого острова есть хозяин. Действительность в лице владельца земельного участка и полицейского исправника врывается в жизнь Петерсена, руша хрупкую надежду «маленького человека» на счастье. «Домик на пустыре» — один из примеров переосмысления писателем традиционных литературных мотивов и сюжетов, их «приложение» к современной действительности.

Следующий разряд персонажей, следующая ступень лестницы — ремесленники, подмастерья, люди, имеющие постоянный заработок. В этой группе новелл центральной становится тема работы. В отдельных, более редких, случаях работа — радость, возможность найти применение своей силе, счастливая усталость, за которой следует вожделенная кружка пива, заслуженный отдых. В этом плане характерен, например, рассказ «У возчиков» — о рабочем братстве; герои его щедры, готовы поддержать друг друга. Однако гораздо чаще работа, которую вынуждено выполнять большинство персонажей Геллери, — это рабский, изнурительный труд, отупляющий, убивающий духовно, а иногда и физически (рассказ «Жизнь»). Работающие оказываются немногим счастливее безработных.

В рассказе «Жизнь» тема изнурительного, адского труда получает символическое воплощение, развертывается в двух планах. С одной стороны, сюжет самым тесным образом связан с реальностью: здесь, как и во многих других рассказах, отражены непосредственные жизненные впечатления автора. С другой стороны, Геллери использует в рассказе один из своих излюбленных приемов — материализацию метафоры. «Адский труд» влечет за собой образ ада, место действия — прачечная, становится аналогом «иного мира». Это подчеркивается и тем, в частности, что расположена она под землей, в глубине, в подвале, близко и одновременно бесконечно далеко от залитой солнцем улицы. В клубах пара движутся не люди, а некие призраки, белые «ангелы» со свечами в руках и т. д. Оба плана неразрывно связаны между собой, реальность постоянно переходит в символ, символика сочетается с беспощадным реализмом. «Жизнь» — один из ранних рассказов Геллери, здесь еще заметны «швы», моменты перехода из одного плана в другой. В более поздних произведениях символика и реальность слиты в органическом единстве.

Наконец, «высшая» ступень социальной лестницы у Геллери — чиновники, внешне гораздо более благополучные, нежели представители двух предыдущих групп. Однако и в этом случае основной их характеристикой нередко становится абсолютная примитивность, бездуховность (см., например, рассказ «Два центнера»). Кроме того, благополучие преходяще, границы между разрядами условны. Вчерашний преуспевающий чиновник сегодня становится безработным и начинает по-иному видеть мир. Герой рассказа «Пятьдесят», оказавшись в таком положении, возвращается к себе домой с черного хода. Деталь эта, безусловно, символична. Его дом — уже не его дом, круг замыкается, герой оказывается в одном ряду с бездомными бродягами Геллери.

Жестокая действительность страшна, помимо всего прочего, тем, что она извращает человеческую сущность. Геллери отмечает не только солидарность, как в рассказе «У возчиков», но и разобщенность, озлобленность людей труда. «Маленькие люди» нередко отличаются бессмысленной жестокостью. (Так, в рассказе «В порту» грузчики зверски, хотя и не намеренно, убивают ни в чем не повинного человека.) Некоторые персонажи Геллери одержимы маниакальной скупостью: герой рассказа «Лунная улица» записывает в блокнот все потенциальные траты, от которых ему удалось удержаться усилием воли; патологическая скупость, скупость-болезнь — центральная тема рассказа «Хлеб с жиром и яблоки». Однако Геллери постоянно подчеркивает: пороки — не вина, а беда «маленьких людей».

Писатель, как правило, не анализирует описываемого, не рассуждает, не делает выводов. Факты должны говорить сами за себя. «Я всегда писал по приказу момента и настроения…» — утверждал он.

Этот принцип, однако, не исключает постановки сложных философских и социальных проблем: они вырастают из самого сюжета. В ряде новелл Геллери показывает, к примеру, одну из самых страшных особенностей современного общества — отчуждение, ту почву, в которой вскоре смогли прорасти ядовитые семена фашистской идеологии. В этом отношении наиболее характерен рассказ «Каменщики», где использован широко известный в Венгрии, в частности по балладе о каменщике Келемене, фольклорный мотив замуровывания при строительстве. Нелепая, абсурдная жизнь диктует свои законы. Кража кусочка сала становится причиной нелепого и в общем случайного убийства. Но уж коль скоро оно совершено — надо заметать следы. Каменщики замуровывают труп в стену — и все, работа идет своим чередом, человек бесследно исчезает, единственное воспоминание о нем — отвращение убийцы к салу. Те же законы абсурдной логики заставляют героев убить новорожденного младенца («Погребение»), заняться изготовлением фальшивых денег («Фальшивые деньги»). В призрачном, безумном мире и преступление есть следствие, прямой результат бесчеловечных условий.

Может сложиться впечатление, что все творчество Геллери окрашено в мрачные, безысходные тона. Однако это совсем не так. Скорее наоборот, «жестокие» рассказы представляют собой «интонационное исключение» из контекста его прозы в целом. В том и состоит специфика видения мира Геллери, что, несмотря на всю объективную жестокость реальности, как бы «поверх» нее, в новеллах постоянно звучит оптимистическая, жизнеутверждающая нота. Среди рассказов, повествующих о жизни «маленького человека», много колоритных жанровых зарисовок, окрашенных мягким юмором («Кухаркина милость», «Мясники состязаются» и т. п.). Есть здесь и лирические воспоминания о юности, и новеллы-притчи — жанровая палитра Геллери весьма разнообразна.

Ничуть не идеализируя своих героев, показывая их такими, какими сложились они под бременем бесчеловечной жизни, он в большинстве случаев умеет разглядеть в них некую «искру божью», неистребимое зерно человечности, живую и отзывчивую душу, скрытую подчас за внешней грубоватостью и примитивностью.

В прозе Геллери весьма ощутимо влияние русской классики. Сугубо городская тематика его произведений и то, что главный герой его — «маленький человек», явно сближает венгерского писателя с творчеством писателей «натуральной школы» — важнейшего направления в русской литературе XIX века. Своеобразие Геллери, однако, состоит в том, что в самых суровых, реалистических своих зарисовках он парадоксальным образом остается сказочником. Все его резко различные, на первый взгляд, новеллы объединены общей интонацией. Мир Геллери — сказочный, аномальный, ирреальный, призрачный в самом своем реализме. Один из замечательных писателей — современников Геллери, Деже Костолани, так писал о нем: «Каждая работа этого молодого писателя — волшебный реализм». Эта формулировка — очень точное определение основной особенности поэтики Геллери. Ключом к пониманию этой особенности может служить новелла «Нашлась работа», в которой метафорически осмысляется роль писателя в обществе, эта новелла — как бы размышление о собственном творческом пути. Смысловое ядро новеллы — прощание с первым, юношеским периодом творчества. Фантазии, сказки, сочиненные автором в этот период, сами толкают его к реальной жизни, к труду, тем самым, в собственно творческом плане — к реализму: «Да, это мы, твои творения, посылаем тебя на работу, потому что в нас — лишь Мечта, Дуновение ветра, Сон да Рассвет. В нас никогда не строят домов, не слышно запаха рабочего пота, перепалок с хозяином. Наши герои беззаботны, как пташки, они славят господа, чмокают друг друга в щечки, порхают туда-сюда на облаках, играя с ангелами. Но когда ты начнешь наконец что-то делать своими руками, на наши страницы, отирая со лба пот, шагнет рабочий, и наша мелодия зазвучит в унисон с выдохом натруженной груди». Автор послушно уходит от сказок в большой мир, реальную жизнь. Однако то занятие, которое он избирает себе в итоге, оказывается не так уж далеко от изначального. Другими словами: от сказок через познание реальности снова к сказкам — вот путь, который проделывает автор. Интонация сказки, правда страшной сказки, сохраняется при описании самых чудовищных ситуаций действительности. Таковы, например, рассказы «Масленица» и «Б». В изображение невероятной нищеты, голодной смерти неожиданно включается «игровой», карнавальный, полуфантастический элемент, трупы повесившихся людей невозможно отличить от масленичных чучел и т. п. При этом рассказ «Б» — едва ли не единственный, кончающийся неожиданным открытым обличением, «прорывом» полусказочной ткани повествования: «Место действия: Центральная Европа. А точнее — большой город, название которого начинается с буквы Б…»

Геллери отчетливо сознавал специфику собственной поэтики: «Я никогда не умел верить ни во что другое, кроме живой сказки… той сказки, которая живет», «…я всегда старался вкрапить в чудовищные краски жизни цвета сказочной радуги», — писал он в начатой незадолго до смерти романизированной автобиографии под названием «История одного самолюбия». «Ему удалось создать поистине демонический образ, фантастическую в своей реальности картину будапештской периферии — как в географическом, так и в духовном ракурсе», — так отозвался о новеллах Геллери еще один его современник, известный писатель и критик Д. Балинт.

Позиция сказочника закономерно влечет за собой один из сказочных мотивов — мотив чуда. Чудо у Геллери очень часто — минус-прием. Оно либо не происходит, несмотря на всеобщее ожидание («Деревянные башмаки», «Кудесник, помоги!»), либо оборачивается кошмаром (так, в рассказе «Эпрешкерт» чудо заключается в том, что веревка сама затягивается на шее самоубийцы). Жизнь — сказка без чудес — один из важных мотивов писателя.

В «Истории одного самолюбия» Геллери писал: «Я знаю, что жизнь — не сказка… Я знаю, что существуют болезни, внезапная смерть, тысячи бедствий. Но я не жду от этих трагедий никакого катарсиса». В словах этих заключен важнейший принцип писателя. Натуралистическое описание ужасов жизни не сможет поднять дух «бедного человека». В арсенале литературы должны быть и другие средства: улыбка, надежда, «цвета сказочной радуги». Герой рассказа «Один филлер» питается листьями и отправляет в плавание по лужам последнюю монетку; бродяга Чарли из рассказа «Владельца прошу объявиться» ночует на дереве, не забывая при этом проставить на нем номер на случай получения корреспонденции, а покидая его, вывесить объявление «Дешево сдается»… Конечно, никакое шутливое, игровое начало не может заслонить трагизм голода и бездомности. И тем не менее хорошо известно: то, над чем мы смеемся, теряет над нами власть. Описание внешности героя рассказа «Владельца прошу объявиться…», пластический образ, наконец, само его имя неизбежно наводят на мысль о Чаплине. Речь здесь идет, естественно, не о случайном совпадении, но о сознательной авторской «отсылке»: чаплинский «смех сквозь слезы» чрезвычайно близок атмосфере рассказов Геллери.

В «Истории одного самолюбия» есть такие слова: «Как давно, как страстно я мечтаю иметь домашнюю библиотеку! Чтобы утопать в книгах, чтобы по настроению отведывать то одну, то другую…» Читая Геллери, можно составить себе приблизительное представление о том, что вошло бы в эту воображаемую библиотеку. Почетное место в ней, по всей вероятности, заняла бы русская классика. «История одного самолюбия» пестрит именами Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова, Горького. Целый ряд событий собственной жизни Геллери воспринимает «сквозь призму» русской литературы. Попадая в среду чиновников, он ищет меж ними Акакия Акакиевича, роман «Воскресение» становится для него своего рода нравственным коррективом и т. п. Еще более значимо то, что влияние русских писателей отчетливо прослеживается в его рассказах: речь идет и о влиянии в целом, и о прямых параллелях и цитатах.

В отличие от многих писателей-современников, пробовавших силы в различных жанрах, Геллери оставался писателем одного жанра. Именно новелла наиболее полно соответствовала особенностям его таланта, специфике видения мира. Единственный роман Геллери «Большая прачечная» представляет собой, в сущности, цикл новелл, объединенных в единое целое. С другой стороны, рассказы, несмотря на всю их пестроту и несхожесть, все же создают некую единую картину, все части которой взаимосвязаны. Сам Геллери писал об этом так: «Новелла за новеллой я ткал нечто вроде романа моей жизни…» В этой связи можно говорить об определенных композиционных принципах построения сборников. Нередко новеллы, казалось бы несхожие, взаимно освещают друг друга, до известной степени трансформируя смысл и способ прочтения. Наглядный пример: новеллы «Масленица» и «Трапезы Людовика XIV». В последней речь идет о крупном чиновнике, который, выйдя в отставку, решает догнать по весу французского короля. Смысл жизни для него полностью сосредоточивается на еде. Впоследствии герой разоряется, вместе с окончанием роскошных трапез кончается жизнь. Казалось бы, перед нами безобидная зарисовка по «вечным» мотивам «обжиралы и опивалы». Однако в непосредственном соседстве с ней находится рассказ «Масленица» — повествование о страшном голоде в рабочем поселке. Шутка оказывается не столь уж безобидной.

Рассказы Геллери связаны между собой не только интонацией, общими мотивами, но и рядом сквозных образов, метафор, символов. В целом ряде рассказов, к примеру, встречается слово «пар» — как реалия (имеющая, кстати, и чисто биографическую основу: воспоминание о работе в прачечных и красильнях) и как символ изнурительного труда и одновременно видения мира сквозь дымку иллюзий.

«Цвета сказочной радуги» окрашивают не только сюжеты, но и язык новелл Геллери — яркий, образный, необычный. Слово будит ассоциации, «задает» атмосферу рассказов. Примеров тому можно было бы привести много. Вот один из них: рассказ «Свадебное путешествие в Хювёшвёлдь» начинается словами: «Дул самый обычный ветер — из простых». Определение кажется несколько неожиданным. Что такое «из простых» применительно к ветру? Ответ содержится в следующих словах: «в крестьянской одежке». Метафора разворачивается, определяя весь тон повествования: герои новеллы — простолюдины, обычны, просты их желания, наконец, прост сам сюжет, граничащий с бессюжетностью. Слово перерастает самое себя, становится «ключом» к восприятию произведения в целом.

В 1940 году увидел свет последний сборник рассказов Геллери. В нем доминировало ощущение надвигающегося кошмара, катастрофы. «Сказки» этого периода наиболее мрачны. Пример тому — новелла «Филипович и исполин», в которой на секунду возникшее у «маленького человека» ощущение равновесия рушится под воздействием совершенно нелепого и абсурдного эпизода. И особенно — «Молния и вечерний пожар» — новелла, давшая название сборнику. Молния влетает в комнату и оказывается страшным предзнаменованием. Рассказ кончается словами: «А на следующий день началась война». С другой стороны, в этом же сборнике есть и очень светлые, лирические зарисовки, воспоминания о юности («Юноша и осел» и др.), очевидно, как некий противовес мрачным предчувствиям.

В «Истории одного самолюбия» есть такие слова: «Я пережил войну… Контрреволюцию. Большее потрясение, чем смерть, меня уже не ожидает». Геллери ошибся, ему предстояло еще одно, самое тяжкое испытание. С 1940 по 1945 год он отбывал одну трудовую повинность за другой, был почти полностью лишен возможности писать. В 1945 году его отправили в концлагерь. Геллери умер тридцатидевятилетним, не дожив одного дня до окончания воины. Рассказ «Горький свет», написанный им перед отправкой в фашистские застенки, кончается словами: «Жить! — И я почувствовал, что это и есть мой истинный голос и истинное мое желание — ныне, присно и во веки веков».

Эта мысль — лейтмотив всего творчества Андора Эндре Геллери.

В. Белоусова

ГОЛЫЙ

Отец сразу сдал. До сих пор он держался прямо и ни на что не жаловался. Но вчера вечером раскашлялся: — Вот уж и легкие у меня не те, что прежде. — Проходя под лампой, он взглянул на свет и закрыл глаза: — Зрение тоже слабеет. — А когда ложился спать, проговорил: — Надо бы подложить подушку под поясницу, а то побаливает. — Я слышал эти его слова. Кусок у меня встал поперек горла, лицо в свете лампы сделалось изжелта-бледным.

Отец, лежа в постели, подозвал к себе мать:

— Никудышный я стал. Чувствую, меня всего скрючило, а тут, — он указал на свой лоб, — слишком много теперь забывается.

Мать горестно прослезилась и посмотрела на меня.

Сердце мое стиснуло страхом, а рука замерла на полпути, хотя меня отвлекли в тот момент, когда на тарелке остались самые лакомые кусочки. Отец выглядел совсем слабым, одряхлевшим, усыхал прямо на глазах, и ему, бедняге, словно бы доставляло удовольствие выказывать себя измученным и хилым.

— Сам видишь, мой земной труд окончен. С завтрашнего дня заступай на мое место.

Мать плакала навзрыд: отец был чуть ли не при смерти. Мне тоже хотелось заплакать, но я сдержал себя и клятвенно произнес: — Обещаю заступить на твое место и работать так, чтоб в деньгах был достаток.

От этих слов моих рыдания матери поутихли, а отец только вымолвил: — Трудно сейчас заработать, чтобы на все хватало…

С петухами я был уже на ногах, наскоро оделся, исполненный радужных надежд. Затем предстал перед отцом: — Я могу идти?

Отцу было трудно тотчас ответить, сон смежал ему глаза, и, должно быть, поэтому взгляд его был затуманен, когда он благословил меня: — Можешь вступать в жизнь.

Он напоследок окинул меня взглядом и повторил: — Вступай в жизнь, сынок!

Я вышел из дому успокоенный: ведь отец благословил меня. И я знал, на что он меня посылает…

Однако могу признаться, что хотя тяну свою лямку всего лишь с утра, но голова моя горит как в огне и плечи разламываются под тяжким бременем… От усердия я лезу из кожи вон, мчусь, куда зовут и куда не кличут… Предлагаю все подряд, будь то к выгоде иль к убытку: — Купите, купите же у меня! — Перекупщики посмеиваются, меряют меня взглядами. Торговля нынче не идет. Небо заволокло, плакали все наши надежды…

О, если бы мне не нужно было вечером выложить на стол обещанные деньги… Если бы я клятвенно и со всей убежденностью не заверил родителей!.. Но я обнадежил их и оттого мечусь теперь как угорелый.

— Предлагаю от души и по сходной цене: покупайте, берите! Сегодня торгую свой первый день, поддержите почина ради!

— Но ведь в кошельках у нас пусто! — возражали мне. — И на душе прямо кошки скребут. Отчего бы это?

Я не могу объяснить им, отчего это так. Откуда мне быть сведущим, коли я сегодня впервые узрел белый свет… И зачем заверил я родных столь горделиво? Обронить бы осторожно: «Вот ужо постараюсь», — или же по крайности: — «Вдруг да повезет…» Но я с уверенностью заявил: «Сделаю!»

Наступил полуденный час, когда даже жалкие побирушки и те отдыхают… А я знай себе домогаюсь своего без передышки.

— Дайте впервые в жизни заработать на кусок хлеба — купите у меня, купите!

Люди обедают, гонят меня прочь, насмехаются надо мною: — Поесть не дадут спокойно, экая невоспитанность приставать за обедом! У вас даже и образцов нет вашего товара, и вообще, взгляните на себя, молодой человек, — на кого вы похожи?..

Я заколебался; да стоит ли продолжать свои попытки? Вид у меня и впрямь неказистый: лицо растерянное, в испарине, волосы чересчур отросли и стискивают голову точно жаркий меховой колпак. Костюм залоснился, поношен, башмаки все в грязи. А я, жалкий и бледный, пытаюсь укрыться в этом тряпье. Одежда обволакивает меня, она — мой тиран и повелитель. Разве не так? Ведь по одежке встречают, а у моей одежки вид убогий. Старая заваль, дрянные обноски, но тем-то они и милы сердцу моему… Где бишь я износил их? По лугам, по лесам, у тихоструйного ручья бегая, над томами сказок до зари просиживая… Сжилась, срослась со мною эта нескладная одежда: и воротничок, и галстук, и башмаки. То были одежды моей юности. Одеяния мечты.

Вот оно что!.. Теперь понятно, почему с таким недоверием отнеслись ко мне торгаши и дельцы. Ведь я вступил в жизнь, облаченный в одеяния моей юности, моих юношеских мечтаний…

Я тотчас свернул свою торговлю и опрометью бросился домой. Конечно же, другая одежда нужна, иначе насмешек не оберешься…

Ах, отец, отец, отчего же ты не сказал мне?.. И ты, мать, отчего не предостерегла, не удержала?.. А я, глупец, отчего же сам не додумался?..

На нашей улице меня встретила глубокая тишина. Так бывает, когда у человека замирает сердце. Там и сям перешептываясь, сновали люди в черном с плачущими, скорбными лицами.

А я сломя голову летел домой. Еще не поздно, ведь сделки заключаются и под конец дня… И невдомек мне было, что люди оглядываются мне вослед: «Смотри, как летит, знать, чует…»

Я принялся на ходу стаскивать, срывать с себя одежды, чтобы к тому моменту, когда доберусь домой, можно было немедля переоблачиться и снова поспешить по делам. Капли пота скатывались со лба и падали в пыль, но зато воротничок уже валялся на земле, за ним полетел и галстук, а неподалеку от дома я сбросил и пиджак. В отчаянной спешке я не оставил на себе почти ничего из прежней одежды и, едва переступив порог, сорвал с себя и старую рубашку.

Задыхаясь, ворвался я в дом: — Скорее новую одежду… в этих обносках нельзя вступать в жизнь!

В доме беззвучно горели большие свечи, и хотя все вокруг было белым-бело, тем глубже чувствовался траур… Отец умер; мать плакала, стиснув руки у сердца. Я же, почти голый, стоял у гроба, и, хотя сердце мое тоже было стиснуто болью, против воли, задыхаясь, я произнес: — Мне нужно все новое, новый костюм.

— Ох, — всхлипнула мать, — откуда ж ей взяться, новой одежде? Костюм у отца был один-разъединственный, в том его и положили. Или ты не знаешь, что у бедняка больше одного костюма не бывает? В чем же ты пойдешь на похороны, ежели всю свою одежду повыбрасывал?

— Может, не обязательно хоронить его в костюме? — спросил я. — Ведь там он ему без надобности, а мне костюм для дела нужен…

Мать вздохнула: — Что отцово было, пусть уж ему и останется… А ты свое раздобудь себе сам…

Я стоял как пришибленный; потом мне пришлось скрыться с глаз долой. Пришли могильщики, стали заколачивать гроб. Заколотили отца, вместе с костюмом, и унесли прочь…

Я слышал, как звонил по нем колокол; должно быть, немало народу провожало его до могилы. А сын его, как есть голый, украдкой выглядывал из окна…

1926

Перевод Т. Воронкиной.

ЖИЗНЬ

В подвале работают, выбиваясь из сил. Люди дышат раскаленным, как огонь, воздухом; все охвачены одним желанием — поскорее бы закончился рабочий день! Курносый красильщик, стуча огромными деревянными башмаками, торопится к своим бакам. На руке у него болтается шелковое платье. Из закутка, где крахмалят воротнички, выпархивают «бледные ангелы» в белых накидках. Дряхлый, больной туберкулезом мастер с потным лбом хватает воздух даже руками. Расположенная в подвале прачечная задыхается в тусклом полумраке.

Сыпя серебряными и золотыми искрами, работают динамо-машины. Люди перекликаются друг с другом сквозь клубы пара; «ау» — кричит кто-то — «ау», из-за пелены пара виден только его лоб. Он поспешно идет куда-то и счастливцу, заглянувшему сюда с улицы, верно, кажется призраком.

Ох, до чего же тяжко работать здесь! Торговцу костями это невдомек, во дворе у него кучами лежат желтые кости. Приезжают телеги, одни сгружают кости, другие их увозят, — прибыль от перепродажи он кладет себе в карман. А между покупкой и продажей торговец прикидывает, как повыгоднее сбыть товар, выписывает счета, с серьезным видом постукивает костью о кость и вздыхает — близится день свадьбы его немощной дочери. На свадьбе придется торговцу тряхнуть мошной, часть золотых перекочует в карман жениха. Потеря ощутимая, это принуждает торговца быть поприжимистей. Потому и направляется тощий этот человечек в одну из самых дешевых прачечных. В руке у него сверток с манишкой и воротничками.

Он приоткрывает дверь, и струя пара ударяет ему в лицо.

Ступени лестницы едва видны; торговец, моргая и щурясь, громко кричит вниз:

— День добрый! Я воротнички принес!

Сквозь гул и грохот к нему пробивается чей-то голос:

— Пожалуйста, спускайтесь!

Одна нога торговца все еще за дверью, наконец, почти ничего не различая в полумраке, он на ощупь, как слепой, ковыляет вниз по ступеням и в облаке пара соскальзывает прямо к девушке-приемщице с размытым лицом.

— Вашу фамилию, пожалуйста. — Девушка тяжело дышит.

Из глубины помещения возникает жена владельца; заплывшая жиром женщина вся в поту, рыхлое тело тянет ее к земле, порой кажется, что она разваливается. Но жизнь властвует над телом владелицы прачечной, заставляет его функционировать, так же как сама она властвует над рабочими, которые зависят от нее. Она протягивает торговцу свою безобразную руку, а из горла ее, закрытого вторым подбородком, вырываются дребезжащие звуки:

— Простите… Мы сейчас выполняем заказ эрцгерцога. Три дня работаем и днем и ночью. Возможно, станем поставщиками двора его величества. Это таит огромные возможности! Мы сможем выбраться из подвала, наши дела во всех отношениях пойдут в гору. Не так ли, господин Шандор? — спрашивает она, обращаясь к чахоточному мастеру.

Тот кивает. Но голова его будто раздваивается. Согласно кивает и в то же время гордо вскидывается и кричит — от своего имени и от имени рабочих: «Черт бы побрал титул поставщика двора его величества! Мы хотим спать. Руки у нас налились свинцом; мы уже не чувствуем, бьются ли наши сердца. Только машины толкают нас, заставляют действовать наши руки и ноги, а электролампы — держать глаза открытыми. А зачем — мы даже не знаем, все равно ведь — смерть!»

Но вообще-то мастер в такой подвальной прачечной — важная персона. Он имеет право подойти к распахнутому окошку и минуту-другую поглазеть на улицу, на ноги торопливо проходящих мимо людей. И, как бы демонстрируя доброе расположение духа, прокричать худосочному девятнадцатилетнему деревенскому пареньку-рабочему:

— Ох, хороша бабенка!

Оглушенный гулом, парень подходит к мастеру.

— Что, господин Шандор? Я не расслышал, — говорит он, приложив ладонь к уху.

— Так, ничего, — машет рукой мастер, — ну-ка, живо пар убавь на третьей машине, не видишь?

Парень скрывается в белой пелене, она проглатывает его.

В маленькой каморке высятся три горящих горна. Отдуваясь, истопник бросает в их жерла уголь, он почти голый, весь в саже и черной пыли.

На подбородке у истопника уродливый желвак, у него широкий нос и сверкающие зеленые глаза.

Сегодня он топит с рассвета. Даже у двери своей каморки он начинает дрожать от холода. В других помещениях прачечной люди едва не задыхаются от жары, но истопнику по-настоящему тепло только у котлов. Ворча, он подсаживается ко второму котлу. Работая, истопник бормочет что-то невразумительное. Он давным-давно перестал обращать внимание на манометр.

Торговец костями вытирает пот со лба. Он хотел было рассказать, что его дочь выходит замуж, но раздумал.

— К субботе должно быть готово! — бросает он.

— Но заказ эрцгерцога… — кудахчет владелица прачечной, и в этот момент, ярко вспыхнув, перегорает предохранитель, гаснет свет. Машины в темноте продолжают гудеть. Рабочие в растерянности суетятся. Всех охватывает желание бежать… Но вскоре становится ясно: просто выбило предохранитель. Тем временем рядом с машинами загораются свечи. Их разносят два белых «ангела». К хозяйке и заказчику подбегает человек со свечой в руке. Он дрожит от холода, лязгает зубами, у него мутный, блуждающий взгляд. Приблизившись к владелице вплотную, он хриплым шепотом произносит:

— Я схожу с ума от жары.

Это истопник. Он поднимает вверх свечу, словно хочет показать языки пламени на своем теле. У него обветренные, потрескавшиеся губы, сухая кожа обтягивает тощую плоть. Грудь перепачкана сажей, из-под белых выцветших век горят зеленые глаза. Истопника все сильнее трясет озноб, он стоит на сквозняке. И вот-вот упадет в обморок.

Владелица в панике встряхивает его и визжит:

— Котлы взорвутся, марш на место!

— Я схожу с ума от жары, — сипло шепчет истопник. Хотя он уже сильно продрог, но уходить в котельню не желает.

— Господин Шандор! — кричит владелица, подзывая мастера, и тот послушно бросается к ней.

— Слушаю.

— Истопник не хочет работать.

— Надо, — произносит мастер, — вы же здесь простудитесь, — продолжая убеждать рабочего, он подталкивает его в сторону котельной.

Но от мигающих глаз остальных не укрылась эта сцена, все содрогаются. Нервы у людей напряжены до предела, а истопник отказывается работать. Никто уже не прислушивается к гулу машин. Наклонившись друг к другу, они переспрашивают:

— Что он сказал? Что сказал?

Проходит несколько секунд, и вдруг раздается громкий лязг. Это истопник швырнул на пол лопату, которой загружает уголь. Задыхаясь от ярости, он очумело хватается за предохранительный клапан. Со свистом вырывается пар. Слышен ужасный крик обезумевшего от духоты человека:

— Не буду я больше топить, я с ума схожу от жары!

Подняв вверх свечи, рабочие кидаются к нему, но тут же разбегаются, а кое-кто даже выскакивает на залитую солнечным светом улицу и там, к удивлению прохожих, застывает на месте. Малейший шум внизу невыносим: в тесном помещении пугливые расспросы сразу же превращаются в гул; женщины, испугавшись крика истопника, побросали раскаленные утюги. Чахоточный громко орет:

— Негодяй, негодяй!

И оборачивается к перепуганным рабочим:

— По местам! Ничего не случилось!

Но тут мастер вдруг разражается кашлем и падает на пол — у него открылось кровохарканье. Владелица визгливо кричит:

— Мужа, мужа бы сюда!

А истопник, совсем лишившись рассудка от собственных воплей, порывается куда-то бежать. Верно, чувствует огонь в своих жилах, в желудке и боится вспыхнуть. Вскоре он теряет голос, скулит, рвется наружу, но теряет сознание.

Торговец костями меняется в лице — попасть в такую переделку из-за собственной скупости! Он подхватывает истопника и тащит его наверх, к выходу. За ним следом, причитая, ковыляет хозяйка прачечной. Наверх, боясь, что взорвутся котлы, устремляются и все оставшиеся внизу рабочие.

Кроме истопника, один только мастер мог бы погасить огонь, снизить давление, но он лежит без сознания, изо рта у него течет кровь.

Снаружи, на солнечном свету, стоят в белоснежных накидках девушки из отдела воротничков, разношерстно одетые гладильщицы сжимают в руках почти готовые вещи, и все зовут на помощь. Улица пронизана их резкими криками. Кое-кто возвращается вниз, в прачечную, но приблизиться к котлам не осмеливается. Торговец перетаскивает истопника на другую сторону улицы и кладет его на тротуар. Несчастного бьет озноб, он без сознания.

Из уголка рта у истопника течет слюна, кто-то плещет ему на грудь воду, он судорожно дергается, потом вытягивается и застывает неподвижно, словно мертвый. Разгоряченное тело его остывает на прохладном воздухе, из груди вырываются стоны.

— Кончается, — перешептываются вокруг.

А мастер, лежа внизу в клубах пара, в гуле разогревшихся машин, среди дико вращающихся ременных приводов в беспамятстве что-то кричит…

Брат мой, это глас, вопиющий в пустыне; услышав резкий свист вырывающегося из машин пара, все снова убегают. Лучше со смирением смотри прямо перед собой, пусть очи твои полнятся чистотой и синевой, с покорностью жди неизбежного. Прислушайся; когда умирает безгрешный рабочий, мягче гудят ременные приводы машин, а дрожащее пламя свечей вырастает до самых небес, поглощая твою душу. Покорись, пролетарий, своей судьбе, к этому вынуждает тебя беда. Голова мастера дергается, тело его вытягивается.

Наверху прибывают пожарные и «скорая помощь». Собирается толпа.

— Что такое? Несчастный случай? — задыхаясь, на бегу спрашивают люди.

Над телом лежащего на мостовой истопника плачут женщины-работницы. У некоторых из них еще горят в руках свечи, а из окон подвала все гуще валит пар.

1927

Перевод С. Фадеева.

НАШЛАСЬ РАБОТА

Измена! Меня предали мои сказки! Встрепенувшись ото сна, они трясут меня, толкают, колотят — гонят на работу!.. Но я не поддаюсь! Чтобы я стал поденщиком? Трудягой с грубыми, мозолистыми руками?

Сгинь, скройся с моих глаз, прекраснейшее из моих созданий, сказка утренней зари, я ненавижу тебя, понимаешь?

Но плачет сказка тоненьким голоском:

— О, добрый мой господин, я едва жива, посмотри, какая я бледная, а все потому, что ты тоже бледен, и заря во мне страждет от голода с тех пор, как ты ходишь голодный. Тощая трава готова грызть росу своими мелкими зубками!

Тут и сказка печали подала свой голос из перламутрового чертога:

— Твоя грусть непосильна для моей души. Слова во мне черны, и в строчках навсегда померкли золотые звезды. Как похоже твое сочинение на тебя, мой хозяин!

И заговорили все разом:

— Да, это мы, твои творения, посылаем тебя на работу, потому что в нас — лишь Мечта, Дуновение ветра, Сон да Рассвет. В нас никогда не строят домов, не слышно запаха рабочего пота, перепалок с хозяином. Наши герои беззаботны, как пташки, они славят господа, чмокают друг друга в щечки, порхают туда-сюда на облаках, играя с ангелами.

— Но когда ты начнешь наконец что-то делать своими руками, — поучали они меня, — на наши страницы, отирая со лба пот, шагнет рабочий, и наша мелодия зазвучит в унисон с выдохом натруженной груди. Вот наступает суббота, день выдачи жалованья. Рабочие толпятся в сторонке, шутят, пересмеиваются, получают деньги и расходятся, ругая хозяина — даже буквы шарахаются от него. Мосты тянутся к дальним берегам, дома рвутся в небо, слышится стук молотка — где-то забивают гвозди, — так за работу, за работу!

— Будьте вы прокляты, чудовища! — взрываюсь я, но тут же понуро опускаю голову: — Все правда, ваша взяла! Иду. Господь с вами.

И вот уже, предвкушая работу, я мчусь вниз с горы, я расстался с ветерком, ласкавшим мне лицо, я кричу снова и снова:

— Эй! Я иду работать, я буду трудиться! Сверлить, строгать, грузить, надрываться, бастовать, зарабатывать деньги!

И я ликовал, хотя и не представлял себе, куда устроюсь. Ведь на солидных предприятиях не требуются Хранители жемчуга или Няньки, укачивающие колоски, и мне уж не порхать в хороводах над тюльпанами!

Там мне в ухо прошипит пар:

— Пошевеливайся, живо!.. — Стук мотора, крик и новый приказ: — Работать, работать, с утра и до вечера! — Тупо, в упор смотрит на меня сталь и говорит: — Я ничего не знаю, ничего… ты — рабочий… делай со мной что хочешь! — И никогда не скажет: — Спрячь меня в раковину, опусти на дно морское, а через сто лет пошли за мною загорелого моряка! — На рабочем месте нужен глаз да глаз, тут уж не помечтаешь, эх, и хорошо будет твердым взором следить за механизмами.

Вот тогда-то мне и конец! Однако совесть моя бунтует: все твои сказки — однообразная выдумка! Когда в них смерть, словно силач в цирке, поднимает жизнь и, отдуваясь, думает про себя: шестьдесят лет я боролась с ней… впрочем, это самое страшное из моих видений. В остальных сказках нежно рдеют лепестки, и самые пухленькие начинают хихикать, когда я серебряным пальцем щекочу их под толстенькими подбородками.

Ай-ай-ай, ведь я и вправду обленился! Порой забывал умыться! Ходил еле-еле, шаркая ногами. Мог проспать целый сезон! А эти неблагодарные сказки, и кто их просит лезть, вот опять… слышите?.. они кричат мне вслед:

— Нам надоело твое ветхое тридевятое царство, подай нам бодрого рабочего, мы требуем нового!

Тем временем я спустился к полю, которое тяжело дышало. О, бедное поле, как оно вспотело! Совсем как я.

— Ты тоже потеешь, дружище? — спросил я его, плача. — Тебя тоже впрягло в работу злое Время? А меня мои сказки. Не повезло нам с тобой.

Поле ничего не ответило, продолжая сопеть, но я хорошо видел, как даже молодая травка на нем засучивает зеленые рукавчики и со вздохом распрямляется. Поле усердствует, а Время знай себе покрикивает на него:

— Ах ты неповоротливое старье! Хватит тебе спать! Пошевеливайся! — И пока я смотрю на бойко распоряжающееся Время и запыхавшееся от стараний поле, утро проходит, наступает полдень.

Время наполняет небесные стаканы водой — судя по всему оно довольно работой поля — и протягивает их вниз:

— Пей, старина! Открывай-ка пошире рот! Тебе причитается… — и с неба потоками льет дождь.

Что ж, приступим к работе и мы, решаю я, когда дождь перестает. Зачем мне куда-то идти, если и здесь найдется что делать, к тому же я буду работать на самого господа бога! Ну, начнем!

И я принимаюсь за дело: сплетаю из высохшей травы подпорки для поникших цветов; дрожащие на лепестках капли одну за одной стряхиваю на томимые жаждой корни; выпрямляю полегшие травы, расчесываю им волосы и, если нахожу у корней слишком много камешков или червяков, уношу вон.

Руки мои подобны рукам самого поля, моя работа — это работа природы, успокаиваю я себя, даже сказкам нечего было бы возразить. Я тружусь!

Я раскрываю перед пчелами тугие бутоны.

— Спасибо за девственную пыльцу, — говорят мне пчелы.

Но я поражаюсь своему невежеству, когда хочу проводить бабочек к цветам. Оказывается, кроме васильков, я не знаю ни одного названия, не знаю, когда какой цветок раскрывается. Я любуюсь их красотой, восхищаюсь ими, а названий, венгерских названий — не знаю!

Эх, бедовая моя голова… Зачем я извожу себя сомнениями, работа или не работа то, что я делаю? Да и нужна ли мне другая работа? Я хочу лежать среди цветов, смотреть им прямо в глаза, гладить по волосам, прижиматься к их груди и давать им имена, отмечая каждую крапинку, каждый зубчик кружева, каждую каплю золота или голубизны, — всякий раз новые имена, сотни тысяч ласковых прозвищ!

К черту! Я хотел бы поселить их в своей душе и там совершить над ними таинство крещения! Осыпать их вдохновенными словами, наречь именем отца и сына и святого духа! О, у меня есть работа, ура, непочатый край работы, которую мне не переделать и за сто недель! И кто знает… вдруг цветы — язычники? Тогда я обращу их в новую веру, скажу им Нагорную проповедь! Составлю для них свод законов. И каждое воскресенье буду служить мессу! Я буду крестным отцом всех цветов! И как они станут убиваться, когда я умру! Скорбно пойдут они вслед за гробом, рука об руку, все цветы с поля, все до единого… Но это, верно, будет еще нескоро! А пока я немедленно принимаюсь за дело, сию же секунду.

— Вот будет здорово, правда, поле? Радуйтесь, цветы, отныне вам не придется кричать соседям: «Эй, подружка, ты, красноносая…» Или: «Эй ты, ржавомордый…»

У вас будут самые настоящие имена!

А теперь, прошу тебя, добрый ветерок, не вертись возле моего уха, не шепчи и не подсказывай, я сам все сделаю. И, проговорив это, я ложусь, сияя от счастья, рядом с цветком, чтобы придумать ему имя.

1928

Перевод С. Солодовник.

КУДЕСНИК, ПОМОГИ!

В давильне горели свечи. Тир — здоровенный детина с мощной грудью — зашел выпить со мною стаканчик-другой вина, но под вечер его охватила тоска. В пляшущем свете свечей мирно похрапывала вся компания, отпраздновавшая сбор винограда; отблески пламени высвечивали на лице Тира неодолимую грусть. Время от времени он бросал на меня полный упрека взгляд: — У-у, окаянный! Опять выманил меня из дому, оторвал от умирающей жены, а я даже в этой прокисшей давильне сквозь ночь и расстояние слышу ее ужасающий кашель: кхе… кхе…

Из глаз Тира катились хмельные слезы. Должно быть, ему вспомнился тот давно минувший и полузабытый майский вечер, когда он впервые обнял жену за талию, и сейчас огоньки свечей трепетали перед ним, как некогда всполошенный взгляд испуганно отбивающейся девушки.

Пошатываясь, он поднялся, дунул на трепетные огоньки: — Помнишь, Тир, как листва шелестела чуть слышно? — и вдруг разрыдался.

Не перемолвившись словом, вышли мы из давильни.

И так же молча брели по осенней дороге; слева темнело кладбище, затаив в себе немые ростки жизни. А по другую сторону в ленивой шири простирались поля, чтобы у горизонта отлого подняться к небу и вздыбиться вершинами облачных гор.

Желая перебить настроение Тира, вывести его из этой слезной тоски, отогнать гложущие его душу упреки, я завел песню, стараясь разжечь костер веселья. Раскованная мысль моя легко проникала в земные недра, годовыми кольцами вплеталась в стволы деревьев или уныло, недвижным листком, застревала средь древесных крон. А потом я в вольном восторге охватил всю вселенную, оборотился звездою и явственно узрел Тира и себя самого, — как молча, без слов, бредем мы друг подле друга… и вдруг с заоблачных высей вновь низринулся в разговор:

— Послушай, Тир… чем бы утешить твою несчастную жену?.. По-моему, ее спасло бы единственное: если бы одарил ты ее бодрым сердцем да здоровыми легкими и возвратил молодость ее матери, чтоб заново произвела ее на свет и помогла бы ей миновать горькой участи, непосильной работы, что загнала ее на смерть…

Я обнял своего старого приятеля за плечи и встряхнул его: — Вспомни, как бог изрек: «…сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле…» Разумеешь ли, Тир, как велика эта власть? Пробовал ли ты, Тир, повелевать миром подобно господу богу, держать в своих руках новую жизнь, новое сердце и легкие и одарить ими больного человека?

Тир обратил ко мне затуманенный слезами взгляд, чуть помолчав, шевельнулся, как бы стряхивая тяжесть библейских слов, и свернул в сторону. Он шел, понуря голову, как человек, обдумавший про себя свою самую важную думу; он забрел на темное поле, нагнулся, ища чего-то, и возвратился с цветком.

Я же в ответ молча схватил его за руку и, ни о чем не спрашивая, увлек его назад, в поле. Я шептал ему на ухо какие-то слова о человеке, о боге… А затем мы оба склонились, не то чтобы отыскивая темные в темном поле цветы, но скорее угадывая их душою, и, дремлющих, лишали их жизни. Когда цветов и зеленых трав мы набрали полные охапки, я вырвал пучок травы вместе с землею и отдал Тиру. Мы остановились у старого еврейского кладбища, и Тир понимающе улыбнулся:

— Эти цветы…

— Кхе-кхе… — ответил я, подражая кашлю его больной жены, а он лишь кивнул и обнял меня со скупою нежностью.

Душа моя размягчилась, но голос стеснился в горле, и наружу прорвался лишь жар дыхания, исполненного любви к людям, к хворым и убогим.

— А теперь, дружище Тир, мы отнесем твоей жене поле… Тот единственный цветок, что ты сорвал вначале, навел меня на эту мысль. Мы отнесем ей поле, чтобы его благоуханием проникся весь дом, и я распишу, разукрашу небо над нами узорами дивных слов… Вот увидишь, как легко станет дышаться твоей жене.

Тир, прослезившись, схватил меня за руку. И вдруг тело его сотряслось счастливым смехом. — Вот почему, — пробормотал он, — я так люблю бывать с тобой!

И он, смеясь, предстал передо мной, дабы я укрыл лицо его травою, влажной от росы, и усыпал нежными цветами, дабы возложил на лоб его венец, повесил на плечи его гирлянды зеленых веток и перевил злаками колонны его мощных ног. Я сунул ему под мышку пучок душистых трав и сам тоже облачился в цветочный убор.

Тир в буйной радости приплясывал передо мною на дороге, и тут вдруг его обуяло желание единым махом сгрести с неба звезды и сдернуть пелену облаков.

Но я удержал его. — Не отрешайся от дел земных, — укоризненно сказал я, — в делах же небесных уповай на меня. И замкни уста, пока не придем домой, иначе только помешаешь мне.

Так брели мы с ним домой с осеннего праздника сбора винограда… Я возносил к небесам страстную молитву, дабы помогли они мне хоть раз оборотиться кудесником, с уст которого не пламя, как у факира, полыхает, но исторгается облачко спокойствия и всеблаженства. Да глаголет устами моими сама природа и возгорится всеми цветами меланхолически скорбной осени, пусть взыграет она едва слышными отголосками веселых празднеств на дальних виноградниках… а больная, заключенная в четырех стенах влажной погодой, пусть увидит все это великолепие своим жадно распахнутым взором.

И я молча поторопил Тира. Я дрожал от страха, что колдовская сила моя иссякнет и цветы с полей увянут при нас. А тогда не дождаться нашей больной утешительной радости.

И впрямь — о, проклятье! — стоило лишь мне об этом подумать, как пылающая горним пламенем душа моя вдруг стала иссушаться, и я молитвенно стиснул руки:

— Господи, дозволь хоть единожды сбыться благому! Не лишай нас дара своего в сей миг, у порога свершения.

В глазах моих дрожали слезы. И вот, внезапно почувствовав, как все возвышенное иссякает, незримо улетучивается с уст моих, я судорожно ухватил Тира за руку, повлек его за собой и бросился бежать.

Тир, окрыленный надеждою, мчался вослед, но ветви и цветы мешали ему. Он отстал, потерялся во мгле, но мне было не до него; прижимая к себе сорванные с полей цветы, я прорвался сквозь толпу насмехавшихся над нами людей. И вот я увидел утлый домишко той хворой женщины.

В окнах хижины было темно, и не доносилось оттуда чахоточного кашля. Я остановился, чтобы обождать Тира.

Тир стремился ко мне что было сил, геройски сражаясь с побегами зелени, обвившей его ноги, и когда на последнем дыхании он догнал меня, то протянул мне в ладонях землю и пучок травы.

— Это отдай ей ты, — сказал он.

И мы, тяжело дыша после бега, но уповая на лучшее, перешагнули порог дома…

Внутри горели свечи, толпились соседки — скорбные, с бледными лицами. Тир отчаянно вскрикнул, рванулся вперед, припал своей разукрашенной цветами грудью к телу усопшей жены.

Голова его в цветочном венке покоилась на изболевшей, чахоточной груди, руки в зеленых гирляндах обвили талию ушедшей любимой, а оплетенные вьюнком ноги дрожали, когда он поднял покойную с одра и, обрати ко мне испуганно-молящий взор, произнес:

— Кудесник, помоги…

1928

Перевод Т. Воронкиной.

ПОГРЕБЕНИЕ

С тяжелым сердцем шел я к своей милой. Она, бедняжка, расплылась, располнела, тайком вынашивая плод. Дом, где она жила в прислугах, был невысокий; я увидел его, огибая площадь Святого духа со старинным памятником Флориану.

Два дня я не был у Марии — ходил по городу в поисках работы, но так и не нашел, и голод терзал меня. А она во время нашего последнего свидания шепнула мне:

— Пожалуй, когда мы теперь снова увидимся, ребенок уже народится…

Я оторопело уставился на нее, и тут у меня сорвалось с языка:

— Ох, лучше бы ему умереть!

И вот я стою под окном комнаты для прислуги. Жаль, что нет у меня флейты; завел бы я песнь во славу Солнца — какую только мог бы сплести из золотистых лучей и вознести к небесным высотам… А впрочем, лучше бы свистнуть заливисто и резко: выглянула бы из окошка моя бедная страдалица, увидала бы меня, и слезы ее оросили бы мое лицо. Два дня мы с ней не встречались.

Избавить бы ее от холопской доли, уложить в белоснежную постель, где она и разрешилась бы от бремени, да не в одиночку, а с помощью повитухи… Ну, и мне не помешало бы заделаться добропорядочным гражданином и зарабатывать на хлеб насущный, а не околачиваться под окошком, затянув пояс потуже… Правда, младенцу пропитание обеспечено, уж я-то знаю: не напрасно покрывал поцелуями грудь матери… Но Марию отсюда как пить дать выставят с новорожденным на руках да вдобавок заклеймят последними словами.

Негоже девице рожать детей! Замужней женщиной ей не стать: мебели у нас — и мышиную нору не обставить, перо на подушки и то пришлось бы у птиц воровать, а младенца взамен колыбели в яичной скорлупке баюкать…

Утро пролетело мимо, утонув в колокольном перезвоне, а я все стою, задрав голову и уставясь на окошко… Оп-ля! — окно открывается, но сердце мое внезапно холодеет, когда сверху на бечевке повисает в воздухе и начинает спускаться ко мне какой-то черный ящичек. Это коробка из-под кускового сахара. Вот она зависает прямо передо мною, а я не вопрошаю окриком — эгей, кто, мол, это шлет мне посылку и что в ней такое, — и не хватаю ее в руки, а стою, каменея, и смотрю, как, свободно подвешенная, начинает вращаться эта странная коробка. Веревочная петля стягивается и сминает картонные ребра.

— Да оставь ты в покое веревку! — с досадой восклицаю я.

Картонная коробка перестала вращаться, окошко наверху захлопнулось, я разглядел лишь руки, державшие бечевку. Но на крышке коробки резко белеет наклеенный клочок бумаги с надписью вкривь и вкось: «Я родила ночью и сразу же задушила его. Не стала дожидаться, пока он заплачет. Не уходи, я сейчас спущусь. Мария».

Чуть погодя, выходит и ока — сама не своя. Я склоняюсь к ней.

— Ты что, рехнулась?

С жалобным стоном у нее вырывается:

— Да, — и руки бессильно повисают вдоль тела.

Мы стоим на залитой солнцем улице, любой может свернуть в нашу сторону, любой может выглянуть из окна! Я вытащил ножик, перерезал бечевку. И мы пошли прочь. Тоненькая бечевка раскачивалась позади, точно петля на виселице… но мне казалось, что повесить стоило бы не меня и не Марию, а улицы и всю эту затерянную в пространстве землю, на которой родятся лишь нищета и муки.

Говорить мы ни о чем не могли. Мария бессильно повисла на моей правой руке; на левой покоился крохотный «гробик».

Прежде в нем хранился сахар, а теперь лежит труп ребенка.

И внезапно я с гневом останавливаю Марию:

— Кто надоумил тебя убить его?

Но моя милая — теперь-то я вижу! — очень странно переменилась. Безумие вплело в ее дивные темные волосы серебряные нити, с узких губ, прежде чем ей заговорить, слетали брызги слюны и бессвязный лепет… пальцы рук — как испуганно всполохнутые птицы. Она не отвечает мне, лишь идет, сама того не сознавая, и время от времени издает жалобный стон.

Небосвод залит лилейной белизною, а лучи похожи на золотистых пчел. И пахнут эти желтоватые лучи воском, отчего мне приходят на память поле, цветы, еда и питье и та пора, когда у меня еще не было возлюбленной. И попадись тогда мне в руки такая коробка из-под сахара, я бы вылизал языком все четыре уголка…

Сейчас же я низко нахлобучил шляпу, скрыв под нею багровеющее лицо. Жар прихлынул к щекам, нос покрылся капельками пота и заблестел. Прижатая к груди коробка, должно быть, прогрелась, сердце мое билось под нею, и мне захотелось открыть ее и заглянуть внутрь: вдруг да мертвое дитя преобразилось в живое и резвится там?

Мария вывела меня из тоскливого раздумья: дернула меня за руку и испуганно залепетала.

— Слушать не желаю твой бессвязный лепет! — окрысился я на нее. — Ты вот лучше скажи, куда мне с этим деваться и что делать?

К тому времени мы достигли оживленной части города, где машины неслись наперегонки с трамваями. Пообок простирался открытый рынок; отчетливо можно было различить груды овощей и зелени, одежды торговок и плотно сбитую человеческую массу. Мы знай себе шли, хотя любой мог подойти к нам и поинтересоваться:

— Чем торгуете? — а наклонясь к коробке из-под сахара, без труда сумел бы прочесть: «Я родила ночью и сразу же задушила его…»

— Ты не иначе как спятила! — говорю я Марии и продолжаю еще ожесточеннее: — Зачем ты это сделала?

Она молчит, лишь смотрит, смотрит прямо перед собой, и в ответ на мой вопрос из ее дивных голубых глаз катятся жемчужины, одна за другой, все чаще… Я знаю — это плачет ее сердце, сейчас она кается в содеянном, однако вздумай полицейский на ближайшем углу спросить ее: «Кого вздернуть на виселице вместе с тобой?» — она укажет на меня.

Я поспешно увлекаю ее в сторону.

— Не плачь, голубка моя, — говорю ей, — мы с тобой тут не виноваты. Правда, грудь твоя полнилась бы молоком, а я мог бы и голодать, как прежде…

Тут молчание Марии прерывается; сквозь пелену слез доносятся ее слова:

— У меня с перепугу даже молоко пропало…

Я качаю головой.

— Господи боже, зачем ты такое содеял? — и подымаю глаза к небу.

Мне не раз доводилось взывать к царю небесному; случалось, он даже снился мне во сне. Помнится, в ту пору я тоже жил впроголодь, и он явился мне в облике ярко-красного арбуза. Я не признал его — думал, арбуз как арбуз, пока он не сообразил обрамить свой лик бородою. Тут-то мне стало ясно, что передо мною — всемогущий, и я пожаловался, что у меня нет возлюбленной.

— Нет, так будет, — заверил он меня. — Но, прежде чем за девицами бегать, надобно сперва насытиться, как следует, отъесться…

Мне до стыда неловко, что в голову лезут разные глупости, ничтожные мелочи, легкомысленные сны. Лишь теперь, когда мы затесались в толпу и идем среди базарного люда, словно в коробке у нас золото и на него можно купить, что душа пожелает, — лишь теперь осенило меня: что же мы делаем?

Меня охватывает необычная смелость:

— Мы несем безвинного младенца, которого сами же убили. Да, да, мы и есть убийцы.

Множество людей смотрят на нас, смотрит и полицейский, но никто не проронил и слова; ведь им не дано прозреть сквозь черный картон. Вот если бы из коробки сочилась кровь, оставляя следы… или вздумай оставить мы коробку на уличном перекрестке и кто-нибудь вскрыл бы ее, тогда всю округу сотрясли бы крики: «Ах, какое чудовищное преступление!..» А так, незаметное для посторонних глаз, когда несешь его, прижав к сердцу, оно — вовсе и не преступление.

— Мария, — шепчу я, — может, подбросить вон той толстой торговке под прилавок? Или оставить на перекрестке, у аптеки, там сейчас ни души.

Но Мария бредет дальше. И я знаю, что нам надобно пройти еще четыре квартала, и мы очутимся на берегу реки. На воде качаются баржи и баркасы, а рыболовов мы постараемся обойти стороной.

— Пройдем еще четыре квартала, — решительно говорю я Марии.

Из четырех улиц, которые нам предстоит миновать, две улочки тесные, погруженные в мрачную тень, напоминают душный, спертый подвал… а две другие — светлые и сверкающие, как острие меча. Мы идем, выбираясь из подвалов и попадая на острие меча, и, право слово, он режет мне ноги, этот роковой путь. Мария же, завидев реку, пошатнулась, теряя силы.

Теперь остается лишь взобраться на насыпь, перешагнуть через убегающие вдаль рельсы, и мы по спуску сразу попадаем вниз, к кромке воды.

— Давай присядем, — громко говорю я, словно и у воздуха есть уши, — полюбуемся видом.

И я принимаюсь показывать рукою и объяснять: вон там — с надписью кириллицей — сербская баржа, вот это — ящики для хранения рыбы, а вон та баржа немецкая.

— Рыболовы расположились далеко по берегу, им не видно, что здесь делается, — говорю я и, наклонясь, сталкиваю коробку в воду.

Мария рыдает все сильнее и безутешнее, руки ее высвободились из моих, и она рвет на себе волосы. Она не кричит, лишь глухо рыдает и рвет на себе волосы.

— Винишь меня? — И я весь багровею.

— Нет, — рыдает она.

— Садись, говорят тебе, — я заставляю ее опуститься на берег, — и смотри: как увидишь, что вынырнет…

И в этот момент какой-то предмет показывается из воды.

— А теперь встань немедленно! — кричу я Марии. Она подчиняется, а я скорбно затягиваю:

— Circum dederunt me gemitus mortis… dominus vobiscum… pater noster…[1]

Плывет по воде крохотный гробик, волны вздымают и увлекают его вглубь — что ж, свершим обряд погребения!

Я снимаю с шеи у Марии медный крестик, высоко поднимаю его.

— Во имя отца, сына и святого духа, аминь…

Я подношу руку к глазам и окропляю крест слезами. Зачерпнув пригоршней воду, я швыряю ее в простирающуюся перед нами могилу.

— Ты тоже кинь горсть земли на гроб…

И Мария, несчастная моя, запускает руку в воду, но вода струйками проскальзывает у нее меж пальцев, и она, ослабев, едва не падает в реку.

Я подхватываю ее, а потом мы долго стоим и все смотрим на быстрое течение.

— А ты даже и не взглянул на него, — горестно ахает Мария.

— Не казни меня, ведь ты же видишь, слезам моим нет конца. Разве я этого хотел? Неужто ты думаешь, я так мало любил тебя, чтобы желать зла нашему крошке?

Мы горестно переглядываемся.

— Полуденный звон. Слышишь? По нашему младенцу звонит колокол…

При этих словах Мария улыбается, гладит меня по голове, но затем пальцы ее соскальзывают вниз и стискивают мне горло.

— Ну, что ты! — бормочу я и отступаю назад.

Мария какая-то странная, будто вся из стекла. Я хочу стереть с лица ее это необычное выражение, однако пальцы мои застревают в морщинах, и я бессилен выправить скривленный рот Марии.

— Ах, да чего уж там! — говорю я, оставив свои попытки. — Тут теперь ничего не поправишь.

1929

Перевод Т. Воронкиной.

ЖАР

По снегу брели люди, все еще носившие платья из разноцветных шелков.

«Красильня» — извещала полузанесенная снегом вывеска, и тут, в тесном цехе, извергая клубы пара, содрогались красильные котлы.

Приближалась полночь, в ледяных облаках мерзла луна… Накануне праздников работы красильщикам было много.

От суровых, отбрасывающих тени подмастерьев бестелесные девочки подлетали к сгорбленным гладильщицам, плиссировать платья.

Но когда у них было время, они, топоча ногами, спешили к ревнивому мальчику-ученику с мучнистого цвета лицом, который настороженно караулил у кочегарки.

Они обступали его и, болтая, опасливо поглядывали в сторону кочегарки… Оттуда выскакивал грязный кочегар на кривых, коленками внутрь, ногах, изрыгая ругательства сквозь щербатые зубы, шепелявя бросал мальчику-ученику: «Хлюпик этакий», — и тотчас исчезал.

Вот любовь мальчика, мечтательная Анна пошла за водой. Наружу, в темноту. И едва она прошла мимо кочегарки, как послышалось трепетное шуршание угля на железной лопате, полыхнуло рыжее зарево, кочегар опять «показывал себя». Одну за другой откидывал он вздутые дверцы топки, пусть языки жаркого пламени окрасят в красный его до пояса обнаженное тело. Затем исподлобья бросал взгляд на манометры и многозначительно хмыкал.

Когда он видел, что на него смотрят, он издавал пронзительный звук паровым краном или гудел, как завод.

И на глаза мальчика набегали слезы, когда он краешком глаза видел, что Анна стоит, прислонясь к косяку… Кочегар хлопает дверцами топки… Уголь шуршит… Пламя окрашивает в кроваво-красный голую грудь кочегара… Анна глядит не отрываясь.

Внезапно мальчик срывает с себя рубашку, подскакивает к котлам, распахивает дверцу, но кочегар не дает выхватить у него из рук лопату.

Мальчик-ученик тоже хочет стать перед Анной кроваво-красным, пламенеющим, выше ростом и полуголым.

Но девушка быстро и бесшумно исчезает, и тут кочегар плюет на мальчика-ученика.

Рослый мальчик захватывает горсть угля, истопник отвешивает ему пощечину.

Но тут снаружи доносится рыкающий голос мастера:

— Бездельник!

И «бездельник» выбегает, получив от кочегара здоровенный пинок.

Анна же крадучись возвращается, снова опирается о косяк и смотрит, как на тело кочегара ложатся отсветы танцующих языков багрового пламени. В глазах у нее рябит, когда мышцы кочегара вспыхивают, потеют, и огонь лижет его руки. Анна содрогается.

— Если б вы меня обняли, вы бы обожгли мне талию.

И дивится она, глядя, как кочегар вразвалку ходит взад-вперед, хмыкает и проверяет то одно, то другое, свистит паровыми кранами и окунается в пламя.

Лицо ее разгорячилось, голова чуть поникла, и дурманные, легкие шорохи вырывались из груди, чтобы стать шелковыми крыльями… Пробило полночь.

Колокольный звон, словно ветерок, всколыхнул волшебные крылья Анны, они приподымают ее над землей, чтобы она могла сдвинуться с места.

Ибо там, у топки, кроваво-красной лампой горит голая грудь кочегара, голова его, шипя и дымя, пылает перед Анной, девушкой-бабочкой, которая, вздохнув, кивает:

— Летит маленький жучок, летит на свет лампы…

Кочегар закрыл дверь, обнял Анну, и все стало тьмой.

Мальчик-ученик, весь дрожа, подкрался к кочегарке и остановился перед закрытой дверью.

— Анна, ты здесь? Ты здесь, Анна?

Он открыл дверь. Рыжее пламя сочилось на переплетшихся в объятии Анну и кочегара.

Мальчик глядел во все глаза, потом встрепенулся, схватил лопату, глубоко всунул ее в недра топки.

И, очумелый, метнул на обнявшуюся пару раскаленный угольный жар.

Красный, сверкающий, искрящийся ливень обрушился на обнаженных и обжег их. Затем скатился, иссяк.

Обнявшиеся засверкали крошечными язычками пламени, засветились и, крича, вскочили на ноги.

Они метнулись к двери, и в голые спины вновь полетел трескучий жар.

На их вопли сбежались красильщики, девочки, мастер.

Поднялся крик, все стали как вкопанные. Мастер в дверях крикнул:

— Содом и Гоморра! Огненный дождь!

И все, визжа, в голос закричали:

— Эй, брось лопату!..

Снаружи доносились стоны кочегара, плач Анны. Мальчик-ученик стоял-стоял и тоже заплакал. Красильщики, яростно топая ногами, придвинулись к нему.

— Бездельник, сдавайся!

Но мальчик-ученик с полной лопатой жара лишь отступил назад.

Жар все еще рассыпался искрами на лопате, красильщики остолбенело смотрели на алые жемчужины.

Снаружи было тихо. Ослепительный снег беззвучно чиркал по звездам, дающим тепло без огня. Вдали виднелись заснеженные горные вершины, и ветерок едва слышным, потрескивающим бичом сгонял с них лунный свет.

1929

Перевод В. Смирнова.

ТИШИНА

В то волшебное время я жил грезами о всемогущем огне моих глаз. Словно сияние солнца и лунный свет, освещали они чудесный мир моих пронизанных тайной стихов. Взгляну — и свет заливает поля, сомкну ресницы — наступает ночь.

Потом, много позже, огонь этот заволокла дымка; я был уже не так смел в моих странствиях по миру мечтаний, я стал искать во всем глубину, хотел докопаться до самого дна. Мысль моя улетала иной раз так далеко от реальной жизни и бродила в таких глубинах, что мне казалось, я умираю.

Для меня то была пора, когда слова заслоняли жизнь, они вбирали в себя людей, воды, горы и все чудеса господни. Иногда два слова вздыбливались во мне, как два крутые берега, меж которых мчится, бурля, вода, и я все дни напролет упрямо ковал над ними мосты, блестящие и зыбкие, как радуга. В трудах другом и братом мне было безмолвие; я отдыхал на нем, как кувшинка на глади озера. Я покоился под его ажурным сводом, и тишина, наполняя его, начинала звучать и искриться.

Да, тогда я не верил в потусторонний мир, здесь, на этой земле, хотелось мне райской жизни, воплощения мечты; и голодный, ославленный лентяем, я страдал и мучился думами о ней.

Проходили молодые годы, и во мне поколебалась вера в мою тайную мечту — ведь будь она осуществима, она бы сбылась. А вокруг голодали даже те, кто трудился, так что мечтателям и вовсе ничего не доставалось. Тогда-то в моей омраченной душе и прозвучало фанфарой маленькое газетное объявление:

Требуются господа с пламенным и страстным взглядом.

И хотя до этого я всячески избегал службы, теперь решил: за эту работу я возьмусь. Подгоняемый утренним ветром, словно приговоренный, уныло поплелся я по указанному адресу.

Меня встретил усталый подъезд и повел по дуге деревянных ступенек к конторе, белой и тесной, как коробка. Я тихо вошел. На столе, растянувшись во всю длину, лежал седой человек с ослепительными глазами. Начальник. Вокруг него расположились унылого вида господа а стоптанных башмаках и с такими же, как у Начальника, огненными глазами; одно плечо у них было ниже другого, а на самом дне этого ската — туго набитые кожаные портфели. Господа эти словно собрались в дальнее путешествие и грустно молчали перед расставанием. Только один из них показывал соседу, как похудел он за нынешнее жаркое лето и как ему свободен воротничок. Они были сонные от усталости, только глаза горели живым огнем. И когда меня объял огонь этих любопытных глаз, в груди словно дрогнули мертвые колокола. Я пытался отыскать хоть один прохладный взгляд, но из огненного колодца попадал в жерло вулкана или на комету меж широко раскрытых век. Да, то была «Королева глаз» — бюро по продаже чудодейственных глазных капель. Это она выманила меня из одиночества своим удивительным объявлением. Она не требовала от господ ничего, кроме пылающего, огненного взгляда!

Вот так за двадцать пенгё и пятнадцать процентов с выработки в неделю и приняли на службу мои глаза, а с ними вместе и пламенные мои мечты, чтобы они, как два живые плаката, обходили большой город.

Обучение было кратким, через два часа я уже вышел на улицу, чтобы демонстрировать увядающим дамам сияющий взгляд. С маклерским портфелем в руке я был вхож куда угодно.

В полдень я понял, что ремесло мое лишь в том, чтобы кланяться, — «целую ручки», бросаться вперед, отчаянно бойко крича: «Но, сударыня, всего два пенгё за бриллиантовый взгляд! А рискнете на три, о, ваша милость, на вашем бледном лице засияют звезды!» — и временами терпеть фиаско.

К вечеру первого дня службы огонь моих глаз погас от слез…

Потом… потом я остался у огнеоких, стал таким же, как они, и так же продавал моего друга, пламя, и, признаться, зарабатывал этим больше, чем мечтами. Но если на моем предательском пути попадался прибрежный сквер, я в полузабытьи откидывался на спинку скамейки, ресницы тотчас опускались, как занавес в конце представления, и я бормотал: «И ты предал свое Солнце, свою Луну…»

Меня обступали все мои жалкие скрипучие слова, и я сражался с ними; ох, эти бесконечные «целую ручки», гримасы улыбки, господи!.. А как горели мои маклерские ноги, когда пальцы пытались спрятаться в дырявых носках. В минуты одиночества мне хотелось декламировать старые стихи, но я стыдился. Да и огнеокие, эти бесшумно шаркающие косолапые и кривобокие фантомы не давали забыться. Я каждый раз вставал и снова принимался за работу…

Но сегодня я подумал: ходите себе, ходите, печальники, я усядусь в этом тишайшем сквере и просижу здесь, наконец, после шумных горячих месяцев хотя бы один вечер, как прежде. Дела все равно не идут: уже смеркается и потемнела листва. Сквер одинок и замкнут, словно магический круг, внутри которого приглушенные краски; на скамейках — ни души, и даже листва безмолвна.

Я разваливаюсь на скамейке, этот сквер мой, его покой утешает меня; воздушные ворота замкнулись за мной и не впустят больше никого. Здесь я возрождаюсь, потоки воздуха осушают пот с моего лба. Ни звука, только глубокие вздохи моей груди. Наверно, это вечерний ветерок исторгает их из моего усталого тела и, подхватывая, выносит сквозь листву вон. Меня обволакивает тишина, полусон, и предо мною проходит сонм белых ангелов. Стать бы сейчас волшебником — в темные деревья вглядывается смерть, — чтобы напоить жаждущего целой рекой воды, безногому дать опорой гору, рассказывать сказки… воскресить мертвого цветом топаза. Видеть сердце, к которому по сосудам вселенной несутся звезды, отдавая крови, что заставляет его биться, свой огонь. Ощущать бога, как огромное сердце: оно бьется и пульсирует, вбирает кровь и отдает ее всему телу, от ступней до кончиков волос, от земли до облаков. Однажды и это сердце забьется слабее, состарившиеся звезды прихлынут к нему, и оно трепетно сократится в последний раз. Но пока еще мир безмолвен, как огромный колокол, в котором повисло Солнце, чтобы утром, ударив в бронзу зари, позвать людей на молитву и труд.

Мои руки блаженно раскинуты по спинке скамейки, голова сонно свесилась на грудь. Вставала нежная заря, и беспокойное дыхание освежила роса. Я пил приправленный солнечными лучами аромат сквера, слышал, как, уносимый с травы юным ветерком, прошуршал запах ночи, наблюдал, как меняют цвет и светлеют небеса. Я, как Христос, парил напротив Солнца, румянившего облака; подо мною раскрывались пещеры цветов и распрямлялись травы. Как безмолвно росло и сияло Солнце и как тихо утопали в его свете звезды! Чудо нашей жизни приходило и уходило на цыпочках; и, глядя на небо, я с болью понял: великие чудеса творятся далеко от земли, безмолвно, и свой божественный мир окружают тишиной, как тайной. Так восходило Солнце, а тающие звезды манили еще глубже в безмолвие, дальше от земли.

Мне хотелось выйти из этого сквера осторожно, на цыпочках, потому что улицы еще покрыты стеклом, и на нем скользят, пошатываясь, печальные пьяницы. Но вот скрипнуло первое колесо, око поворачивается на несмазанной оси, как земля из ночи в день, из тишины в шум. Повсюду раскрываются окна, из которых вместе с духом дурных снов и запахами любви вылетает хриплый кашель и первые слова пробуждения после похмелья сна. Вот уже зацокали по улицам безжалостные копыта, разбивая серебро мостовых… Как громко просыпается человек, а на небе родилось Солнце, и никто не услышал…

Я поднимаю портфель; будто звонок будильника, зазвякали в нем стекляшки глаз. И тотчас засветилось навстречу мне множество глаз моих клиенток, которым я подарю сегодня новое сияние… Я иду к ним, а рядом в утренней дымке ползет трамвай с единственным красным глазом, и лениво глядят мне вслед большие лошадиные глаза…

1930

Перевод Т. Гармаш.

ОДИН ФИЛЛЕР

К шести часам я выбрался из сушильни кирпичного завода. Облизал пересохшие губы, пятерней расчесал космы, вытряхнув из них кирпичную пыль… и направился из своей даровой ночлежки к заводским воротам на Венский тракт. У весовой торчал наружу водопроводный кран; раздевшись до пояса, я согнулся под краном и невольно рассмеялся, когда холодящие струйки воды потекли в брюки.

Освежившись, я присел на краю придорожной канавы, вблизи заводской территории. Грязная вода, медленно текущая по дну канавы, казалась жирноватой.

Солнце, все больше округляясь, всходило над разрытым глиняным карьером, до краев заполняло подвесные тележки. Я решил, что попозже сойду к Дунаю, а покамест недурно посидеть и на бережку канавы: вдруг да сегодня станут набирать людей на работу в карьере. Знаю я и как время скоротать: в кармане у меня хранилась на счастье однофиллеровая монетка. Я извлек ее из кармана, повертел в пальцах, внимательно изучил ребристую насечку; поставив монету на кончик указательного пальца, дал ей свободно скатиться в углубление ладони… В стороне валялась припечатанная чьим-то каблуком вечерняя газета; я лениво пододвинул ее к себе и бросил рассеянный взгляд на газетные строчки: «Румынский король… возвратился…» Затем по-свойски завладел несколькими спичками — они ведь все равно испорченные, с обгорелыми головками, и выброшены за ненадобностью — и покосился на желтые цветки молочая.

У ног моих в воде проплывали мальки, образуя едва заметную рябь; вспорхнули бабочки, словно давая понять, что трава пробудилась ото сна.

Забавы ради я принялся сворачивать из затоптанного газетного листа бумажный кораблик. Пальцы мои устарели для такого занятия, и я — подобно отслужившим свой век корабельным плотникам — не раз вставал в тупик: а как же дальше-то? Сворачивая то так, то этак испещренные свинцовым оттиском газетные страницы, я наконец смастерил свой фрегат и поставил его на землю, среди травинок.

— Филлер мой, счастливая моя монетка, — сказал я денежке, — прилажу я тебе ноги-спичинки, спичечную головку с обгорелыми волосами, выдерну из своей одежки нитку и привяжу тебя к парусу-молочаю. Чем ты не Одиссей?

— Плыви, монетка, — сказал я на прощание, — плыви, прочь!..

Стоял мой филлер на палубе, как важный барин. Но вот желтые паруса подхватило ветром, и фрегат медленно закачался на мутных водах… Как бы хорошо и мне метнуться вослед неуклюжему суденышку и затонуть в этой луже вместе со своим единственным и последним сокровищем!..

Из этих дум меня вывел внезапный рев заводского гудка. Пришли в движение тележки над моей головою: пустые вместе с солнечным светом поплыли к карьеру, полные понесли глину к кирпичным прессам. Раздался глухой грохот: рухнула, дробясь на куски, взорванная динамитом высоченная стена глины.

Перепрыгнув через канаву, я бегом припустился к конторе. Заранее было известно, какое объявление выставят там, и все же я подошел вплотную к стеклянному окошку, чтобы прочесть: СЕГОДНЯ НАЕМА РАБОЧИХ НЕ БУДЕТ.

Я тотчас сунул руки в карманы: к чему утомлять себя, попусту размахивая ими? Засунуть бы в какой-нибудь гигантский карман и ослабелые, подкашивающиеся ноги, а заодно и всю свою окаянную жизнь! С каким удовольствием я вылизал бы языком кухню, лишь бы получить работу!

Мелькнула мысль: насильно вторгнусь в какую-нибудь мастерскую, стану к станку, возьму в руки напильник и начну работать. Вздумает кто-либо меня оговорить или прогнать восвояси — а я и ухом не поведу, буду шваркать напильником до глубокой ночи. Авось и дадут мне что-нибудь за мою работу.

Я шел, глядя на свою хилую тень; временами казалось, что у меня по правую и по левую сторону множество таких теней и набегающий ветерок возносит то одну, то другую из них ввысь, к темнеющим облакам. «Должно быть, они умерли», — с легкостью подумал я.

Я обратил свои стопы к Пешту, за объявлениями в «Свежем выпуске». Мост через Дунай остался у меня позади, блистательный королевский замок — тоже. «Хорошо бы, — думал я, — стать светильником в королевском замке! Или троном… или… впрочем, это уж и вовсе невероятно — поваром на кухне!»

И поскольку мысль моя набрела на снеданье, я против воли принялся пощипывать листики зелени, обвивающей террасы кафе. Некоторые из них оказывались сухими и горьковатыми, но иной раз попадались и сладкие на вкус побеги. Впрочем, я не слишком-то церемонился с ними; срывал, разжевывал и сплевывал, глядя на свое отражение в тусклом зеркале напротив. Непомерно вытянутый в длину, голова с кулачок, а рот жует без остановки — таким отражался я в нем.

А когда взгляд мой натыкался на приказчиков, находящихся при деле, сердце мое сжималось. Думы без конца, одна другой сбивчивее, а работы никакой, и так вот уже пятый месяц! С каким наслаждением я согласился бы, стеная, сгибаться под любой тяжестью… ведь от этого безделья с ума спятить можно! А что, если прижаться к дереву, и когда меня спросят, отчего это я стою, месяцами, не сходя с места, шепнуть в ответ: — Жду, когда пущу корни!

Отвратительное это занятие — перебивать одну несуразную мысль другою, но что поделаешь? Стоит только закрыть этот воображаемый балаган и погасить его ни с чем не сравнимые желтые фонари, и меня ждут лишь воды Дуная или сухой древесный сук в Хювёшвёлде.

…В изнеможении прислонясь к стене, я изучаю объявления «Свежего выпуска». Время от времени меня толкают в бок, я лениво отвечаю тем же, удерживая свою удобную позицию. Но в конце концов сдаюсь: безнадежно махнув рукою, отвожу взгляд от объявлений и с горечью сплевываю — раз и еще два раза подряд.

С этим покончено, и я стою, застыв в раздумье: а что же мне теперь-то делать?

Вздрагивая от неожиданности, я смотрю вниз, потому что какой-то человечек-коротышка, еще плюгавее меня, физиономия дочерна загорелая — дергает меня за рубаху:

— Плюньте-ка еще разок, — просит он со всей серьезностью.

Пожалуйста, мне не жалко.

— Почему вы харкаете зеленью? — спрашивает он, щуря свои кошачьи глаза.

— Зеленью? — изумляюсь я, но тут же хлопаю себя по лбу. — Ну конечно: ведь я объедал зелень с террас.

— Что ж, приятель, — говорит коротышка, — теперь фокус за мной. — Он, как заправский фокусник, делает руками пассы, а затем плюет.

— Откройте секрет, — хохочу я, — почему вы харкаете желтым?

— Пожуешь древесины — вот и вся премудрость.

— Вон оно что, — вздыхаю я. — Значит, тоже без работы?

— Давным-давно. А вы с каких пор без дела ошиваетесь?

— Да тоже с давних. Хоть бы правительство провалилось, что ли, — говорю я.

— Или хоть бы окурки на тротуаре подлиннее попадались. — бурчит он.

— Забраться в банк тоже недурно, а? — спрашиваю я.

— Что толку? Все равно тут же сцапают.

— И то верно: сыщиков больше, чем мух. Оп-пля! Один как раз у тебя на ухе уселся, — я перехожу на «ты».

— Оп-пля! — отзывается он. — А другой у тебя на носу обосновался.

— Сервус!..

— Сервус!..

Дальше мы бредем на пару. Спутник мой время от времени нагибается, чтобы подобрать окурок; я же мечтаю найти неиспользованный трамвайный билет, усесться в вагон и наведаться в Кёбаню к пивным заводам.

— Послушай, а деньжат у тебя не найдется? — вдруг спрашивает коротышка.

— Был один филлер…

— Ну, и где же он? — взволнованно перебивает он меня.

— Я смастерил кораблик с парусами из цветов молочая, и он стал капитаном… Приладил ему спичечные ноги и голову — из спичечной головки.

— Ты мне скажи, где он, — упорно допытывается коротышка. — Дело в том, что у меня тоже есть один филлер… А ведь за два филлера можно целую сигарету купить!

— Далеко-далеко, на Венском тракте, — мечтательно начинаю рассказывать я, — плывет мой филлер на кораблике вдоль канавы… если, конечно, не потонул!

— На Венском тракте? — допытывается он. — Это у кирпичного завода, что ли?

— Угадал в точности, — криво усмехаюсь я. — Только почему это тебя так волнует?

— Да потому, оболтус ты эдакий, — в сердцах обрушивается он на меня, — что я сей же момент отправлюсь на поиски… А ежели найду, то смогу выкурить целую сигарету!..

Теперь я бреду по городу в одиночестве. Миши (так зовут коротышку) помчался в Обуду за моим филлером. «А вдруг да по пути найду еще один!» — размечтался он и с тем отбыл… Меня его уход не слишком-то огорчил. Его замечания насчет окраски плевков забавны, но по натуре он — мужичок прижимистый, такому палец в рот не клади.

Полдень. Я опять начинаю ощипывать листву с ресторанных террас, но теперь уже присматриваюсь к своим плевкам. Зелень, сплошь одна зелень… И, воздев очи горе, я с тяжким вздохом вопрошаю: — Скажи, господи, когда приведешь меня сплевывать ветчиной, рыбой, пирожными?

Я опускаюсь на пыльную скамью и отдыхаю под полуденный колокольный звон, а затем обгорелыми спичками пишу на скамье: «Здесь побывал А. Э. Г. 4 июля 1930».

А что, если тут, на скамейке, начертать свое прощальное послание?.. Сдует ветром?.. Или кто-нибудь усядется на него?

1930

Перевод Т. Воронкиной.

ВО ХМЕЛЮ

Мороз пробирает до костей. Лязгая зубами, мы погружаем в ледяную воду тяжелую одежду. И только успеваем пустить в красильный чан пар, как к нам входит дама, закутанная в девственно-белые меха. Рядом возникает наша управительница и учтиво произносит:

— Госпожа баронесса.

Подмастерье, который меня обучает, живо оказывается возле них. Я тоже, словно зачарованный, не могу оторвать от них глаз. И вижу, что баронесса — спятила она, что ли? — щиплет подмастерье двумя пальчиками за руку и говорит:

— Сделайте мне шелк цвета мяса. Как ваша рука.

Ого! Я подскакиваю ближе: «Может, лучше как моя?» — и поднимаю вверх свою здоровую ручищу.

Баронесса поворачивается ко мне и дергает плечиком:

— Эта тоже сойдет.

Они исчезают…

Тут мы ревниво переглядываемся и ну щипаться — шелк должен быть точно такого цвета, точно такого!

И от радости, колотя мешалками по чану, вызваниваем целую рождественскую мессу: «Динь-дон-динь-дон…»

За образец решено взять мою руку, и я держу ее, не отнимая, перед носом напарника.

— Катехин, — бормочет он, скользнув по ней взглядом, и подмешивает коричневого.

— Щепотку конго-рубина, — вкрадчиво мурлычет он вновь, добавляя пурпура. И, любуясь вздувающейся под струей воды материей, щелкает языком:

— Здорово получается.

И на время зима отступает. Мы разрумянились от работы, наслаждаемся игрой красок. Медные котлы поют, распираемые паром, крышки дрожат — вода под ними так и клокочет, и сквозь клубы пара мы видим зеленый дождь, если красим в зеленый цвет, красный — если в красный, голубой туман, желтый, золотой, фиолетовый!

Цинковые ящики шкафа с красками зияют перед нами, словно шурфы рудника. Крошечными ложечками мы вызволяем оттуда на свет весну, ржаво-красную осень… эй, да ведь мы же боги, сама природа! И когда только придет пора нарисовать на небе новую луну?

Отдавшись восторгам, мы совсем забыли о работе. И теперь, опомнясь, рьяно беремся за дело — быстрей! быстрей!.. и наугад, попросту подкидывая в воздухе, определяем вес тканей: «Сюда четыре ложки нафтиламиновой черни… это что-то траурное…» Размешиваем, кипятим, льем в чан муравьиную кислоту… не зевай!

С крашением на сегодня покончено. Все развесили в раскаленной сушильне. И уже стоим с кислыми лицами в кладовой бензина. С самого утра мы тянем с чисткой одежды, целая корзина — и все сплошь шелк, всякое бальное тряпье, без бензина с пятнами не справиться. Косимся на градусник: двадцать семь ниже нуля. А в цинковых бачках, где поблескивает замерзший бензин, небось все сорок! Опусти хоть на секунду руку — сразу отморозишь!

Утром мы так продрогли, что не стали чистить одежду, пристроились у теплых моечных машин, возились в мыльной пене. Днем опять ничего не сделали: от бензина во рту едкий привкус, вся еда начинает пахнуть нефтью. Вот сейчас подует ледяной ветер, небо словно остывший покойник, от которого веет жутким холодом. Мы тоскливо переглядываемся: кто первый сунет руку? Кому замерзать? Обоим или только мне, потому что я ученик?

Вдруг к нам влетает девчонка-заика.

— И-и-иностра-ранцы… и-и-дут… чтоб па-па-рядок был… — лопочет она.

Вот это да! К нам издалека прибыли иностранные гости, чтобы посмотреть, как мы будем морозить руки! Чтобы холодно поглазеть сквозь очки на фильтры, моечные агрегаты, на искрящую динамо-машину. На работу, которая делается из последних сил, на владение господина хозяина…

Нам и вовсе становится муторно. В цинковых бачках притаился змееглазый бензин и веет на нас дурманом. Мы ждем, когда захмелеем, чтобы не так больно было совать в бачок руку, чтобы не чувствовать, как ледяной бензин скует наши пальцы. Ой, уронили платяную щетку! Ой, распухшие наши пальцы как оледенелые ветки! Холод пробирает до костей. С раскрытыми от муки ртами мы поднимаем отсыревшую одежду. Потом кричим, ругаемся, но уже не можем вытянуть перед собою руки — захмелели. Когда мы садимся немного передохнуть, а потом, пошатываясь, встаем, чтобы снова взяться за работу, кажется, что сидящие наши фигуры, словно свинцовые тени, остаются на лавке и мы, дрожа, на них поглядываем: «Ваше превосходительство, госпожа фигура, не угодно ли подняться?..» — и топчемся по тесной кладовой.

Медленно начинают колыхаться голые окна напротив… Но нам плевать, мы кричим:

— Купите цветочки, цветочки купите!

И хохочем как сумасшедшие. Потом, обессиленные, замолкаем. Испуганно оглядываемся и орем на мнимого поджигателя:

— Эй, вы! Здесь нельзя курить!

Если же в красильне воцаряется тишина — так и рвемся из кладовки: вдруг оборвался ремень… Тишина опасна, может, все вокруг уже в пламени.

Наша злость на хозяина растет с каждой минутой, не вытерпев, мы бросаем работу на середине и начинаем браниться.

— Женщины здесь, только помани… — бурчу я, и сердце сжимается, потому что я живу сейчас один.

— На все хозяин наложил руку, — бледнеет мой напарник.

— Нам ничего не оставил, все заграбастал, — подхватываю я еще злее.

— Даже Анночку.

— А ведь у нее отец в больнице, ей было бы удобно здесь работать.

— Нет, отослал ее на чердак!

— Ему и дела нет, что Анночка горько плакала.

— Ему ни до чего нет дела, только нос дерет.

— Пьет нашу кровушку… мы из-за него жизнью рискуем… нет у него права заставлять нас так работать… дом превратится в развалины, если мы взорвемся… а мы прямиком на небеса… Врезать бы хорошенько по его щенячьей морде… заехать по брюху, чтоб ботинок впечатался… пенсне с коса сбить!

И потом:

— Пусть только явится, живо в бензин окуну.

И я вижу гору жира: она сопя, с трудом отрывается от грязной земли и начинает карабкаться на дрожащий человеческий скелет. Цепляется за него пухлыми пальцами, тугие жилы извиваются, вспучиваются, и жир кряхтит, напрягая все свои силы. Скелет дребезжит под ним, а жир все лезет и лезет… проходит время… и вот уже передо мной, колыхаясь, стоит выросший из грязи Господин из жира — Хозяин. Бледно-желтый, как гусиный жир, он, пыхтя, приоткрывает губы цвета серы, хочет что-то сказать… и просит у создателя красок, чтобы расцветить свое сало.

Вглядывается в черешневый цвет лета и хочет украсть его для лица.

Вглядывается в голубизну ручейка и хочет заманить ее в свои глаза.

Окунуть тело в краски рассвета.

— Нет-нет!.. Месть: — смотрит на меня с кривой усмешкой пьяный напарник и осовело повторяет: — Месть!

Что-то хрипло выкрикивая, мы тащим выжимать пробензиненное тряпье… вот мы уже у пышущей жаром котельной… заглядываем… перепачканный сажей истопник вопит!.. спотыкаясь, тащим дальше… из-под щеток динамо-машины вылетает целый сноп искр — мы вздрагиваем: вдруг вспыхнет бензин… обошлось… ну уж теперь мы разложим одежду в плотно закрывающейся клетушке. Мы не позволим улетучиться притаившемуся в ней пьянящему газу… сами станем нюхать… Ха-ха, мы уже совсем невесомые, и наши головы витают где-то там, наверху!

Ну и пусть их!

Потом, когда уже начинает смеркаться, мы, шатаясь, потихоньку выбираемся из клетушки и перекрываем свистящий пар. Из котлов доносится глухое клокотание пены… и на нас спускается тишина и полумрак… Обычно перед приходом гостей Хозяин обегает все помещения, всех опрашивает:

— У вас все в порядке?

— Так точно, полный порядок! — отвечаем мы.

Ведь к двери, ведущей во двор, уже привязан прочный шнур, и все несмываемые красители разбавлены и ждут. Вот они выстроились в ряд: цианин, родамин, малахитовая зелень, а в чане закипает едкая смоляная чернь!

— Армия мщения, смирно! Стать навытяжку перед пьяными красильщиками!

И краски становятся во фрунт и отдают нам честь из своих цинковых укрытий:

— Слушаемся!

— Так держать, верные солдаты!

Наш взгляд падает на огромный пенящийся котел с черной краской.

— Черная, кипеть по-прежнему, не остывать!

— Есть, пьяные красильщики! Отважные красильщики!

— Да, мы в самом деле отважные красильщики! А он еще смеет презрительно говорить с нами! Он, который вырвал возлюбленных у нас из объятий!

И вот… дверь скрывается. В моей руке платок и кляп из бумаги. Напарник стоит у шнура.

— Хозяин!

На секунду мы теряемся, по уже в следующий момент дверь завязана шнуром… свалка, однако дело идет на лад… еще несколько секунд, и Хозяин стоит перед нами с кляпом во рту, голый, волосатый, беспомощный.

— За работу, живо! Сейчас придут гости!

— Малахитовая зелень! — кричит напарник.

— Есть.

И физиономия Хозяина становится зеленой от выплеснутой на нее краски.

— Аурамин… Да, аурамин!

И по жирному подбородку уже текут зеленые и желтые ручьи.

— Красный ирисамин!.. О, его шея кровоточит краской!

И мы красим, красим!

— Руки… в лиловый! А теперь усы… живот, это толстое брюхо!

И мы, хохоча, размалевываем тугой барабан — посередине красным, снизу и сверху васильковым, а по бокам желтым.

— Раз-два, взяли! — И мы сажаем Хозяина в едкую черную краску.

— Эй, чернозадый! Эфиоп!

Спину оставляем белой. А потом с наслаждением разрисовываем ее. И наконец, отдуваясь, оглядываем его со всех сторон: уродливая обезьяна, глупый павлин, ну и фигура, смех да и только!

Мрачная и толстая, уморительная и причудливая.

Мы берем мешалки, вырезанные из ручки белильной кисти.

Распахиваем перед Хозяином дверь.

Но некоторое время еще удерживаем его, до тех пор, пока толпа иностранных гостей не набьется в гладильню и не уставится, бессвязно восклицая, на пыхтящий гладильный пресс, приспособление для глажения воротничков.

Управительница уже недоуменно моргает, оглядываясь, со сладкой улыбочкой ждет, когда появится Хозяин… все его ждут… англичане, немцы, итальянцы, французы…

Вперед!.. Мы срываем с его рта платок… раздается вопль… развязываем руки-ноги и с мешалками обрушиваемся на него:

— Но-о!

Чудовищно пестрая, толстобрюхая фигура влетает в толпу гостей, спотыкается, вскрикивает, гости ошарашенно взирают на нее, лица их цепенеют в недоумении.

Что это за существо, выскочившее между машин из холода, рожденное страданиями рабочих?.. Что это за существо, которое ошалело вопит: «Я Хозяин, Хозяин!» — и уже едва держится на трясущихся ногах.

А кто эти двое рабочих, глядящие на нас? По чьему наущению они сделали то, что сделали?

Жалкая фигура без чувств растягивается на спине, выпятив свое сине-красно-желтое пузо, и женщины в смущении разбегаются, закрывая лица, пока истопник не набрасывает на лежащего белую простыню.

Ну а мы, прокладывая мешалками путь в толпе гостей, удираем, схватив свою одежду и обувь, перемахиваем через забор, и вот уже наши деревянные подошвы стучат по уличной мостовой.

Дует ветер, ледяной ветер, он трезвит наши головы, возвращает нас к действительности. Чего греха таить, мы теперь страшно раскаиваемся в содеянном, сообразив, что, быть может, придется бежать от преследований и нищеты, вон из этого города, из Венгрии… и мне нет спасения, ведь случись нам голодать из-за учиненного во хмелю скандала, напарник во всем обвинит меня… ну да все равно — мы продолжаем смеяться даже дома, в холодной комнате, и, хохоча, выкрикиваем:

— Толстобрюхий! Брюхо — это было лучше всего!

1930

Перевод С. Солодовник.

У ВОЗЧИКОВ

У меня не было работы; я обосновался в парке, где сонно следил за игрой зеленого цвета на газонах и деревьях. Когда пробило одиннадцать, очень миловидная барышня с трепетно вздрагивающей грудью пересекла аллею: я, как пьяный, смотрел ей вслед… Но она ушла на ту половину парка, будто солнце закатилось, и все во мне опять погасло. Из этого затмения меня вывела мчавшаяся рысью повозка-платформа; лоснящаяся рыже-гнедая лошадь крепко впечатывала в мостовую большие копыта, возчик, без пиджака, не переставая размахивал кнутом, словно свистел им; вокруг него, цепляясь за козлы, стояли горланящие, поддразнивающие, совокупившиеся с вином и пивом грузчики.

Они домчались до деревьев, приткнули повозку к тротуару; один из них, встав на козлы, поднес к глазам руку трубочкой — словно смотрел на море… — Кто хочет заработать два пенгё? — крикнул он, и я тотчас выскочил из парка, словно из некоей зеленой тюрьмы, и взлетел на повозку. Едва я успел выпрямиться, как тот, что кричал, повернулся ко мне и, безмятежно улыбаясь, сказал: — А, ты уже здесь, пузан… Сперва поешь, чтобы не завалиться… Заработаешь два пенгё… Надо кое-что втащить наверх… Дела на два часа…

— Давно загораешь? — весело спросил другой, и голос его, как у того, первого, тоже прерывался грохотом мчащейся платформы. И я, забыв всю горечь последних недель, с полным ртом прочавкал: «Полтора… месяца…»

В доме с мраморной лестницей надо было втащить на второй этаж сейф; и я хоть и строил из себя умника, сейчас во все глаза смотрел, с какой легкостью сдвинули они с места тяжеленный сейф, а потом, словно весил он не более десяти килограммов, быстро покатили его по двум каткам к лестнице. На это ушло минут пять. И будто все силы возвратились ко мне, когда мы, словно некие люди-лошади, впряглись в крепкие деревянные салазки и с громким криком: «Раз-два, взяли!» — двинулись с сейфом вверх по ослепительно белой лестнице. Железные кольца по бокам салазок натужно визжали под тягой продетой в них веревки; наша веселая артель пыхтела, исходила потом, лица у всех налились кровью. Но там, наверху, где щебетала смазливая горничная, и похожий на француза секретарь с бакенбардами указал нам путь… там, наверху, когда мы лихо покатили сейф в глубь дома, навстречу золотоволосой госпоже, мимо гобеленов и граненых зеркал, в которых отражалось наше спесивое шествие и неторопливо катящийся сейф… там, наверху, мне так понравилось это занятие, что, когда мы возвращались рысцой обратно к корчме, завсегдатаями которой были артельщики, я схватил за руку усатого дядюшку Йожи.

— Можно мне остаться с вами? — и поглядел ему в глаза.

Все слышали мои слова и с таким видом уставились в пространство, словно там был написан ответ на мои вопрос, а затем презрительно пожали мощными плечами: «Ничего, мол, не выйдет, самим едва на жизнь хватает…» И вдруг ударили по рукам.

С тех пор я здесь, среди них: сижу, когда нет работы, за кружкой пива, увенчанной облаком пены, либо гляжу, как в высоко расположенном окне мелькают и разговаривают головы без тел. Если работа есть, потягиваюсь, зеваю, медленно взбираюсь на повозку, как и мои товарищи, небрежно насвистываю, проезжая по улице, играю своим располневшим телом. Выкрикивая непристойности девушкам, мы пылим дальше. Самый сильный среди нас Сепи; он каждое утро выжимает гирю; а мы вшестером играючи уложим на лопатки тридцать студентов.

Когда, бывает, мы мчимся мимо какого-нибудь парка, я встаю на козлы и кричу безработным: — Подходи! — И если набивается какой-нибудь доходяга, я тут же отказываю ему: — Мертвецов нам не надо, браток… — И наша упитанная рыже-гнедая лошадь Шари несет нас дальше, а я вижу, как крючится тот, кого мы не взяли с собою, как медленно переставляет ноги, да еще к тому же плачет небось.

Товарищи именно мне поручают это, чтобы помнил о скверных временах.

Мы часто напиваемся пьяными: вот и вчера вечером Терчи с соломенными волосами и рыжая Гизи, эти уличные девки, были у нас. Погода стояла очень жаркая; мы выпили много пива и добавили к нему крепкого винца.

Дядюшка Йожи силком затолкал под стол пузатого гармониста и заставил его играть оттуда, а сам, облапив рыжеволосую девку, пустился с ней в пляс на столе, это в его-то пятьдесят!

Две эти девки изрядно вымотали нас в гостинице; наутро мы со свинцовыми серыми лицами сидели и глотали соду с забористой паприкой. Один лишь дядюшка Йожи гордо посматривал на стол и поглаживал то место, где он плясал.

Настала самая жаркая летняя пора; все наполнилось громким жужжанием, а у нас под ногами был прохладный пол, спрыснутый водой; Бодри, собака корчмаря, переходила с рук на руки, покусывая копчики наших ленивых пальцев, и все это было нам по душе.

Сепи заснул сидя и храпел на солнце; мы тоже клевали косами.

В полнейшей тишине зазвонил телефон. Корчмарь, махнув чубуком, как всегда, подзывает меня, физиономия моя ему кажется смышленее, да и язык у меня лучше подвешен. Я без особой охоты подхожу к телефону и, тяжело вздыхая и отдуваясь, беру трубку.

— Алло, — бормочу я, — добрый день, сударыня… Извините… Какой номер вы изволили назвать? А, номер семь, сейф… Улица Трефорт, дом номер семь, третий этаж… квартира три. Записал, не извольте беспокоиться… Через час будем у вас… Да, через час… Вам не нравится торговаться? Хорошо, последняя цена: пятьдесят пенгё… Так ведь большая работа… Со всей ответственностью… Да, будем… До свиданья…

Я громко хлопаю в ладоши: — Франци, закладывай… — Все потягиваются. И, уже покачиваясь в повозке, медленно соображают, сколько помощников надо взять в парке.

— Хватит двух.

Зевая, мы катим по улице. Во всем теле у нас величайшая лень; к пояснице будто тяжеленные камни привязаны; рубахи нараспашку, такая жарища. Сейчас бы спать завалиться, а не работать. Но если из пятидесяти пенгё четыре мы отдадим помощникам со стороны, оставшихся денег нам хватит на два-три дня.

— Сейф-то бетонированный? — вдруг спрашивает дядюшка Йожи, а я чешу в затылке: — Ёй-ей, забыл спросить.

— Ежели бетонированный, тогда шестерых надо взять, а не двух помощников. И денежки фьюить!

Ладно, посмотрим. Я киваю, как кивали когда-то и мне, и пятеро бегут к нам со всех ног. Волнуясь, предлагают свои услуги… Кого выбрать?.. — Вот этого низенького крепыша, у него сильные руки… А еще кого?.. Этого вот долговязого, кажись, он парень ничего себе, вот только тощий… Ну да ладно, возьму…

Маленького крепыша зовут Пали; он мигом выпрашивает сигарету авансом и принимается ругаться и сквернословить. Он всем понравился. Ну а этот долговязый, с тонкой шеей, смотрит в пространство перед собой, сощурив глаза, и волосы его треплет ветер. И на лице у него такое выражение, будто он едет в автомобиле и ласки ветра ему в радость. Славный малый, думаю я, пусть перепадет ему немножко деньжат… Но когда мы ссаживаемся с повозки на улице Трефорт и он, достав из кармана очки в никелевой оправе, водружает их на нос, я думаю, что его прогонят, уж больно у него деликатный вид. Однако же он, не дожидаясь объяснений, хватает тяжелую вагу — и тотчас к салазкам, делает все молча, не то что низенький крепыш. И я радуюсь, что взял долговязого.

— Эти двое станут позади, — говорит дядюшка Йожи и простукивает железную стенку сейфа. — Вот видишь, бетонированный… Вы, Ижак, или как там вас зовут, — он снова поворачивается к ним, — возьмете вагу и хоть кровь из носу — не давайте сейфу соскальзывать вниз. А ты, Палко, жми сбоку, да не жалей сил.

Сейф тяжеленный. А лестница слишком узкая, да к тому же из железной решетки перил выпирает кованый орнамент в виде завитушек. И вдобавок на каждом этаже лестница дает крутой поворот.

Мы беремся за конец веревки. Раз-два, взяли!

Сейф ни с места. Мы понимающе косимся друг на друга: совсем обленились, наши мускулы еще не проснулись.

— Тьфу пропасть… Раз-два, взяли… — И вот уж сейф вполз-таки на две ступеньки, а мы, не переставая кричать «раз-два, взяли!», судорожно вцепившись в веревку, тянем так, что у нас вздуваются жилы на шее.

Но вот я смотрю сквозь это кроваво-красное волочение и не вижу низенького крепыша: он прохлаждается внизу, зато очки долговязого заливает пот, рот его раскрыт, как ворота, он задыхается и вот-вот переломится, подпихивая сейф вагой.

— Этот работает на совесть, — хрипит дядюшка Йожи и трясет седой головой: пот дождичком льется с его лица. У меня рубаха выбилась из-под брюк, и сквозняк сверху овевает прохладой мое тело. У Франци выпятился живот, а на подбородок вылезли два гнилых зуба. Его ноздри дрожат от напряжения. В другой раз я мог бы тянуть вдесятеро сильнее, но в минувшую дурацкую ночь эта дрянь с соломенными волосами высосала из меня все силы… И с остальными тоже так… Словно тянут только кости, а мышцы грузом болтаются на них.

К счастью, мы добрались уже до площадки второго этажа. Господи Иисусе, мы отплевываемся, вытираем рубашками лица цвета вареной конины; задыхающийся от насморка Сепи хочет закурить, но дядюшка Йожи вытряхивает на первый этаж все его сигареты: — Потом, когда управимся, — отдуваясь, говорит он. — У тебя что, такие большие легкие?

Приземистый крепыш Пали опирается о перила, плюет поверх сейфа на стену.

— В бога душу мать…

Долговязый беспрестанно протирает очки; рассматривает их на свет, дышит на них, он так бы и не проронил ни слова, если б я не спросил:

— Трудно, а?..

Он кивает.

— Еще бы…

Мы снова берем сейф в оборот. Теперь плохо еще и то, что площадка выстлана линолеумом, и мы оскальзываемся на нем как на льду. С превеликими мучениями добираемся до первой ступеньки лестницы третьего этажа. Конечно, пятьдесят пенгё за такой труд — это очень мало. Сейчас бы отдохнуть как следует или пойти за подмогой. Один этаж — ерунда. Но на третьем все приобретает двойную тяжесть. Однако идти на попятный уже не приходится, раз взялись восьмером. Никто из нас не раскрывает рта. Так уж заведено у мужчин: тащить, если даже мочи нет… Мы должны втащить сейф наверх.

Я так сжился со своей братвой, что знаю наверняка: если мне тяжело, если я сдам, сдадут и они. Вот почему я вконец обалдеваю на повороте лестницы третьего этажа. Тяну, чуть не крича, но на кромке ступенек мои ноги скользят, и я едва нащупываю опору. А сейф как назло ни с места, а потом внезапно сползает на ступеньку.

— Дядюшка Йожи, — хриплю я, отдуваясь, — да держите же.

— Держу! — а сам весь багровый, таким я его еще не видел.

Причиной тому две сквернавки и много вина, выпитого минувшей ночью. Влипли мы.

— Да тяни же! — ревет и Франци.

— Раз-два, взяли! — гремит Сепи и бегемотом встает на дыбы, чуть ли не на цыпочки, и кажется, вот-вот оторвется от земли… Но затем, весь дрожа, отпрядывает назад, а сейф ни с места. Мы же стоим колышущимся полукругом, зад сейфа висит в воздухе, он вот-вот опрокинется; если все отпрыгнут, сейф покатится вниз и расколошматит лестницу.

Мы стоим багровые, тяжело дыша, и кажется — сейф вырывает у нас руки, ломает поясницы… Из моих ладоней уже ускользнул кусок веревки, и салазки елозят из стороны в сторону.

Мы оглядываемся. Долго так не выдержать. Долговязому приходится круто: он задыхается, на плече у него лежит вага, рот перекошен, ноги подкашиваются, но он снова и снова поднимается вместе с сейфом.

Что-то сейчас будет? — спрашиваю я себя и зажмуриваю глаза. — Раз-два, взяли! — кричу я. — Раз-два, взяли! А ну… лю…ди!

И тут я с ужасом вижу, что крепыш Пали быстро выскакивает из-под низу, как мальчишка, повисает на гладких перилах и соскальзывает по ним вниз.

— Подыхать, что ль, за два пенгё! — кричит он и исчезает.

У меня нет сил, чтобы крикнуть ему вслед: «Гад поганый!»

А долговязый, оглохнув от борьбы, все стоит, вот сейф пригнетает его вместе с вагой, но он, как утопающий, снова выныривает и смотрит на нас сквозь очки. — Ну… — хрипит он, — ну же…

Мы не можем бросить его, пусть даже нас ждет смерть. Лучше позвать на помощь. Пусть хоть весь дом сбежится, только это надо сделать немедля. Но вместо громкого крика из горла у меня вырывается задушенный писк, как будто маленький ребенок пищит.

Все, конец очкарику. А двадцать центнеров вот-вот пробьют перекрытие, и мы тоже провалимся вместе с ними.

Но вот показалось мне, будто наверх всходит раздутая белая рубаха; эту белую рубаху распирает большой живот; а тут уж видны и коротенькие ножки, пыхтя переступающие со ступеньки на ступеньку. Рядом вырисовывается русая головка тоненькой служанки с сумкой зелени в руке. Толстяк, мигая, смотрит на нас и резко останавливается, дальше не идет. Я кричу так, словно обещаю ему сто пенгё: — Помогите, ведь он сползет на вас… — После чего, столь же неторопливо, толстяк вылупливается из люстринового пиджака, подкручивает усы и, словно шар, подкатывается к очкарику. Тот со стоном (уступает вагу мясистому плечу и руками налегает на сейф. Брюхан тоже начинает наливаться краской, пыхтит, но и ему делается страшно, когда все шатается. А мы, чуть не распластавшись на ступеньках, наконец дергаем салазки.

Они, скрипя, страгиваются с места и, как будто обтаял с них невероятный груз, послушно вползают за нами со ступеньки на ступеньку. Добравшись до лестничной площадки, мы все усаживаемся по краям сейфа. С нас градом катит пот, мы поглядываем на свои стертые до крови ладони. Сидим и готовы просидеть так до вечера… — Если б господин Фрей не помог, — трещит маленькая глупая служанка, — что бы с вами стало!.. Эх, вы…

— Угу, — говорит, сопя, Фрей и, надев свой люстриновый пиджак, достает из него длинную «Виргинию», — вас могло бы прийти и побольше.

И Фрей величаво удаляется в сопровождении своей тоненькой служанки. Я слышу, он поносит нас, и служаночка угодливо щебечет ему что-то в ответ.

Теперь сейф катится через залитую светом комнату. Словно во сне мы катим его, боясь лишь одного: что вдруг упадем без сил.

И наконец получаем свои пятьдесят пенгё. Госпожа еще пробует торговаться.

В одной руке я сжимаю деньги, другой осовело держусь за железное кольцо салазок. Мы спускаем их вниз, словно большого жука. Долговязый несет на плечах два железных катка, словно два ружья.

Улица совершенно безлюдна. Везде обедают. Свет — единственный властелин, он печет-варит дома, словно готовит их себе на ужин. Шари ржет и вскидывает задом.

— Тпру! — устало осаживаю я кобылу.

Долговязый безмолвно садится в повозку, свесив ноги. На плечах у него сине-багровые полосы: следы ваги. Шари бежит рысцой, вожжи чуть не вываливаются из рук Франци. Он не размахивает кнутом, как обычно, а старается съежиться, уменьшиться в размерах, чтобы не тратить и без того иссякшие силы. Моя рубашка, штаны сплошь пропитаны потом, в башмаках словно лужи воды. Эта повозка вытрясет из нас душу, пока мы доберемся до корчмы.

Перед парком мы останавливаемся; я поднимаю вверх пятипенгёвик, и все кивают: он это заслужил… Но долговязый сидит и не шелохнется, только ноги свисают с повозки. Глаза его сомкнуты, похоже, он задремал.

— Возьмем его с собой в корчму? — спрашиваю я.

И еще: — Дядюшка Йожи, он славный парень, его лишь чуток подкормить…

Но тут парень встрепенулся и, увидев парк, соскочил наземь. В замешательстве смотрит на нас.

Я тотчас протягиваю ему деньги и слышу: — Спасибо, спасибо… — Франци ударяет Шари кнутом… Мы рысим дальше…

И вот мы снова сидим за столом, застланным зеленой скатертью, и чуть не стонем от усталости.

Официант Густи, не дожидаясь заказа, приносит стаканы с пенистым пивом; дядюшка Йожи заказывает себе жаркое.

— Надо как следует пожрать, — ожесточенно говорит он, — как следует…

Я потягиваю пиво, сонно смотрю на светлую, словно солнечный свет, жидкость…

Вокруг меня над столом медленно склоняются головы; мои товарищи засыпают среди бела дня. Пустые пивные кружки потерянно дремлют на столе.

В зеркале на стене отражается вся наша спящая компания; я чуть выпрямляюсь и устало заглядываю в него.

С улицы доносится ржание Шари: ее надо напоить. Я беру на кухне ведро и, опершись об оглоблю, смотрю на разверстую пасть лошади, ее желтые зубы. Ну и пьет же она!

— Густи! — кричу я в окно. — Принеси мне пивную кружку.

И я пью вместе с лошадью.

1930

Перевод В. Смирнова.

МЯСНИКИ СОСТЯЗАЮТСЯ

По главной улице небольшого городка старый крестьянин гнал козье стадо: трех коз и двух длиннобородых козлов. Пять веревок сходились в его узловатой руке, и казалось, будто не он вел животных, а козы тащили за собой хозяина. У мясной он резко остановился, воткнул палку в мягкую землю и, привязав к ней блеющих животин, вошел в лавку. Старик спросил кусок сала. В лавке, сонно уставясь в озаренное солнцем пространство, скучали четверо рослых парней — подручных мясника. За мраморной кассой с белым вязаньем в руках сидела госпожа Хорват. Длинные спицы с алмазными шариками на концах, ослепительно сверкая, так и мелькали у нее между пальцами. Пока один из парней отпускал сало, другие, скаля зубы, наблюдали за стадом: оставленные без присмотра козлы затеяли бодаться. Подручные уже хохотали и даже толкались локтями, подначивая друг друга. Госпожа Хорват отложила кружевное вязанье и тоже подошла к окну взглянуть на потеху. Она была женщина статная, соблазнительная; из-под густых черных ресниц, согретые солнцем, блеснули желтые кошачьи глаза. По губам ее пробежала еле заметная улыбка, она вернулась на место и опустила потухший взгляд на рукоделие. Крестьянин, расплатившись с ней мелочью, вышел из лавки, гикнул на коз и вприскок побежал за стадом.

Госпожа Хорват со скучающим видом продолжала вязать. Муж ее, владелец мясной, вот уже несколько дней как уехал на ярмарку. А оттуда, наверное, отправился на другую ярмарку, прослышав, что товар там дешевле.

Изнывающие от безделья подручные снова сгрудились за прилавком; они дружно зевали, от скуки у них рябило в глазах; но вот, вспомнив двух забияк, уморительно бодавшихся на дороге, парни вдруг оживились и, мысленно меряясь силами, задиристо переглянулись. — Ме-е, — подражая козлам, проблеял один из них. — Ме-е, ме-е! — с хохотом подхватили другие.

А в полдень под шелковицей было расстелено грубое одеяло, и подручные, улюлюкая, схватились бороться. Двое весили килограммов по сто, двое — за девяносто. Руки у каждого будто ожившие дубины, грудь — содрогающаяся гора, щеки красные, ладони с доброе блюдце. Поначалу они лишь примеривались, приближались друг к другу то так, то эдак, норовя ухватить противника за пояс. Но мало-помалу, захват за захватом борьба разгорелась. Они сражались, как исполины, выросшие из земли под лучами горячего солнца.

Кухонное окно, за которым тем временем готовила обед госпожа Хорват, ослепительно блестело, и подручные не могли видеть, как то и дело замирала в ее руке деревянная ложка и хозяйка, вытянув шею, с любопытством поглядывала на борцов.

Через час госпожа Хорват прервала состязание: — Идите обедать! — постучала она ложкой в окно. Парни ввалились разгоряченные, расслабленно покачивая огромными ручищами, и набросились на еду, с восторгом уплетая внушительные порции.

Борьба под шелковицей продолжалась и в последующие дни. Иногда окно кухни распахивалось, и в его проеме появлялась госпожа Хорват, соблазнительная, пышнотелая соломенная вдовушка. Завидев ее, подручные боролись как одержимые: один скрежетал зубами, другой кусался, пинал противника или, в нарушение правил, пускал в ход кулаки. А вечерами, уже устроившись на ночлег, парни гоготали, потешаясь над хозяйской женушкой. Все они раньше были добрыми приятелями, но теперь за обедом ревниво заглядывали друг другу в тарелки — ведь благосклонность свою госпожа Хорват каждый день отмеряла половником или вилкой, которой раздавала мясо.

В ожесточенных схватках к первенству рвался Пишта, он был невысок ростом, приземистый, иссиня-черные волосы, густая щетина на скулах и затуманенный взгляд налитых мраком глаз делали его похожим на буйвола.

Вот уже второй день его главным соперником был рослый Ковач, и за едой самая большая порция доставалась то одному, то другому. Перед кухонным окном, которое теперь всегда было распахнуто, они бились так, будто в окне том стояла их возлюбленная и ждала победителя.

В четверг, когда дел в лавке обычно было немного, устроили финальное состязание. На кухне по этому случаю готовился обед повкуснее, а к ужину даже купили рыбу. Госпожа Хорват нарядилась в новое платье, вокруг носа у нее белели следы пудры. С раннего утра сердца подручных взбудораженно колотились; наконец на колокольне зазвонили полдень, от волнения у парней задрожали поджилки, лица побагровели. На этот раз они скинули рубахи — решили бороться обнаженными по пояс. Ковач, чтобы легче было уходить от противника, намазался салом, Геза хлебнул для бодрости свежей свиной крови, Пишта проглотил несколько кусков сырой говядины, а четвертый влил в себя полбутылки вина. Играя мышцами, они вразвалочку двинулись к шелковице. В зеленой листве прошелестел залетный ветерок. В небе, хлопая снежными крыльями, стайкой кружили голуби. Звон колоколов стих, растаял, как дым.

Геза вынес хозяйке стул, и борьба закипела. В пылу схватки парни то и дело налетали на дерево, которое роняло на них черные ягоды. Во двор незаметно вошли две молодки и, забыв прикрыть за собой калитку, испуганно уставились на борцов. Потом к молодкам присоединилась старуха, рядом с ней стоял внук с ученической сумкой через плечо.

А борцы, даже не замечая зрителей, ревели, будто свирепые штормовые волны, с хриплым свистом вырывался из легких воздух, земля под ногами дрожала. Они падали, поднимались и снова, набычившись и оскалив зубы, набрасывались друг на друга.

Но вот, решительно раздвинув зрителей, между старухой и двумя молодками встал коренастый мужчина в залоснившейся кожанке. На его круглом лице светились умные, пронзительно-ясные глаза. Это был Хорват.

— Ах вы черти! — с ревом кинулся он к шелковице, заметив, что и жена его тут — раскрасневшись, таращится на подручных.

Госпожа Хорват вздрогнула и вскочила со стула. Она долгим, оторопелым взглядом посмотрела на мужа и хрипловатым от смущения голосом бросила все же подручным: — Ну, продолжайте, — потом глубоко вздохнула и уже увереннее добавила: — Ну что же вы, продолжайте.

Разъяренный Хорват втянул голову в плечи, он был подобен сейчас сжатой до отказа пружине: того и жди, развернется и влепит жене пощечину. Наступила гнетущая тишина. Хорват вскинул голову и, задыхаясь, с минуту смотрел на курящийся из трубы дымок, будто хотел — дыму вслед — выпустить в небо переполнивший душу гнев. Но вот он перевел взгляд на двор и, точно в дурмане, снова увидел перед собой оробевших подручных и жену, которая, подбоченясь, одобрительно поглядывала на них.

— Чего это парни бездельничают? — был первый вопрос Хорвата. Гнев в его голосе поумерился.

— А что? Мясо уж разделано, — раздался враждебный ответ, — да и время обеденное, какие могут быть дела!

— Ох, Анна, Анна, — опустил голову Хорват, — опять ты взялась за старое.

Она ведь и прежде, случалось, заводила шашни с кем-нибудь из подручных, но чтобы так, в открытую, при народе выбирать себе полюбовника, это уж свинство. Мясника снова охватила какая-то тихая, грустная злость. Ему захотелось немедля сгрести подручных в охапку и вышвырнуть за ворота, а женушку свою белокурую ухватить за волосы и об стену ее, об стену… но взгляд его приворожило к себе упругое, жаркое тело жены с атласной, по-девичьи гибкой шеей… он почувствовал, что если сейчас осрамит ее, она этой же ночью назло сговорится с кем-нибудь из парней и уйдет из дому… в растерянности Хорват снова поднял глаза на небо, и, точно подсказанная горячим солнцем, его осенила мысль… он ведь тоже боролся в молодости… здоров был, как бык, всех подряд валил с ног… недаром ходил он в цирк изучать приемы. Тут ему вспомнился один прием, за который в свое время пришлось выставить немало вина. «Подпусти противника поближе, — учил его цирковой борец, — потом руку слегка отведи да и ткни ему кулаком в поддых, вроде как ненароком, и пыхти, будто борешься, жми его, чтоб вздохнуть не мог, он и сомлеет».

— Ну что же, боритесь, — нарушил молчание Хорват, — а я погляжу на вас.

Парни не шелохнулись.

— Ну, начинайте же, чего испугались? — подхватила хозяйка.

И они снова бросились друг на друга.

Хорват сел, тихонько ворча себе под нос, и стал поглядывать на жену, на парней. Он видел, как подручные бросали на его жену лихорадочные, шальные взгляды, и видел, как та, разинув рот от волнения, таращила глаза на могучие их тела, поросшие волосами груди. «Да ведь она будто пьяная…» Сердце у мясника бешено застучало. «Анна… опомнись, Анна», — хотел он крикнуть жене. «Что же делать?» — пытался собраться с мыслями Хорват. От возбуждения у него тряслись колени, руки сжимались в кулаки, а порой ему казалось, что он кого-то душит ими. Перед глазами волнами колыхались молодые тела вновь распалившихся парней. Слышался отчаянный топот, шлепки, надрывные хрипы. Они кусали губы, судорожно выгибали шеи и тискали друг друга в железных объятиях. Лицо Анны зарделось; прикрывая ладонью рот, чтобы не закричать ненароком, другой рукой она нервно барабанила по колену. Хорват тяжело вздохнул. Он нутром ощутил, как трепещет в эту минуту все ее тело, и вспомнил, с каким раздражением отталкивала его жена, когда он и так и этак пытался подкатиться к ней под бочок, — она была холодна. Теперь же душа ее блудная так и ликует, вся устремленная к борющимся парням. Видя, как Пишта снова и снова прижимает Ковача к земле, а тот, будто утопающий, все же выныривает из-под навалившегося сверху противника и гордо оглядывается на хозяйку, Хорват понимал, что она негласно уже обещала себя победителю. Разве мог он надеяться отстоять жену в этом яром разгуле молодой необузданной силы?

Пока бушевала решающая схватка, мясник постепенно собрался с духом. Спасительная мысль улыбкой скользнула по его лицу. Он вскочил и радостно завопил:

— Жми! Жми его крепче!

И, с неожиданной резвостью бросившись к борющимся, нагнулся над Ковачем — проверить, не побежден ли он, не поленился даже подсунуть два пальца ему под спину.

— Не коснулся! Встать, давайте сначала!

— Оставь их, чего лезешь судить! — полоснул его окрик жены.

Хорват, оглянувшись, только рассмеялся и продолжал подзадоривать парней, чтобы как следует измотались.

Вот Ковач как будто выдохся в объятиях Пишты, чуть расслабился, и этого было достаточно: тот навалился, притиснул его к земле и, пыхтя, придавил коленом — положил на лопатки.

Они, отдуваясь, поднялись. Один из подручных стал сворачивать одеяла. Остальные, одурев от усталости, глазели на победителя — он сопел, прижимая к груди пудовые кулачища.

Хорват чувствовал себя среди них таким же лишним, как трезвый — в компании бражников. Героем дня был Пишта. Мясник, сдвинув брови, задумался, потом вдруг азартно скинул кожанку и принялся не спеша засучивать рукава. На улыбку, с которой он посмотрел на жену, та ответила неприязненным взглядом. Наконец, тщательно закатав рукава, он сплюнул сквозь зубы в ладони и прищурился на победителя:

— Ну, Пишта, давай-ка еще со мной, а там отдохнешь, — сказал Хорват и сам расстелил одеяло.

Парни вздрогнули, изумленные. Жена подошла поближе. «Чего это он задумал? Костей ведь не соберет, старый увалень!» Хорват уже торопливо расстегивал пуговицы на рубахе, но Пишта не двигался. Нет, с хозяином он бороться не будет.

— Ну пошли, — всерьез сказал ему Хорват, — не заботься, что я твой хозяин.

Уговаривать Пишту никто не решался, все вдруг поняли, о каком поединке тут речь.

Хорват вплотную придвинулся к подручному и вызывающе рванул его за руку. Правую стопу он крепко упер в землю, чтобы левой рукой обхватить противника за пояс, а другой незаметно ударить под ложечку. Пишта, которого этот рывок привел в бешенство, сжался в комок и — эхма! — бросился на хозяина. Лицо Хорвата на мгновенье посерьезнело, и уже снова его осветила хитроватая улыбка; левую руку он уверенно вытянул вперед, чтобы крепко обвить ею тело подручного.

«Не разучился старик бороться», — думали парни, со страхом наблюдая за поединком.

Нога Хорвата так крепко уперлась в землю, что Пишта, кинувшийся вперед, споткнулся. И тут же мясник что было сил рванул его на себя, незаметно отвел кулак и бесшумно ударил соперника в живот. Пишта, вскрикнув, закрыл глаза. А Хорват обхватил его грудь руками и стал сжимать, багровея от натуги; потом легко, будто полтуши теленка, приподнял обмякшего парня и грохнул на землю. Он даже не стал прижимать его коленом, а отошел в сторону, сбивая с одежды следы борьбы. Когда он медленно потянулся за кожанкой, собираясь надеть ее, к нему неслышно подбежала жена и молча подхватила полу. В глазах у нее блестели слезы, щеки пылали. Она хотела что-то сказать, но только и выдавила из себя:

— Обед нынче хорош.

— Ну что же, отведаем! — рассмеялся Хорват и примирительно положил на плечо жены отяжелевшую правую руку. — Пошли обедать, ребята!

1931

Перевод В. Середы.

ХЛЕБ С ЖИРОМ И ЯБЛОКИ

Палка с костяным набалдашником досталась ей от покойного мужа, старуха всегда опиралась на нее при ходьбе. Вот и сейчас она грозила палкой нерадивому Йошке, который размешивал пузырящуюся известь в деревянной лохани. Но парень еле шевелил руками, лишь бы убить время, лениво следил за голубями, что кружили над двором, и наконец с широкой ухмылкой уставился на старуху. Йошка ни чуточки ее не боялся, хотя у старухи прямо руки чесались клюкой огреть его разок-другой: малый где попало разбрасывает черепицу, сгрести в одну кучу речную гальку ему лень, а мешки с цементом валяются у него под открытым небом. Не дай бог дождь польет, и все затвердеет намертво.

— Только и успевай за всем сама доглядывать, — сокрушенно вздохнула старуха и, как бы сложив оружие, опустила палку.

Потерянно стояла она против парня, а тот знай себе ухмылялся ей прямо в лицо.

— Смейся, смейся… — вырвалось у нее, — вот скажу господину, и он тебя выставит как миленького… — Но Йошка на эти ее слова расхохотался гнусно, даже за живот ухватился.

Глаза старухи заволокло слезами; теперь она уже из дома наблюдала за этим горе-работничком. Вздумала было пожаловаться дочери, но та от рояля даже головы не повернула. Только и знает что по клавишам стучать… А с этим лоботрясом прямо сладу нет, да еще и в открытую над нею измывается, бесстыжий… Господи, боже мой, поддержки ждать не от кого! Вернется под вечер зять, но у него свое на уме — векселя распроклятые; попробуй сунься к нему с жалобой, что работник, мол, лодырь попался, только и норовит из хозяйского кармана денежки тянуть, и зять тоже уставится на нее, будто не понимает, о чем речь, а после только и скажет: — Простите, мама, я устал…

Другого ответа и не дождешься, на какие бы непорядки она ни жаловалась. Смолоду оно каждому невдомек, что вся твоя жизнь — как повозка: мчит, только дух захватывает, а там и оглянуться не успеешь, как вывалит тебя на кладбище. Им, молодым, не понять, как до слез обидно стоять ей, старухе, супротив бессовестного работника, который знай ей в глаза ухмыляется, а приструнить его и мочи нету… Да что двор — и в доме дела не лучше: на кухне стирку затеяли, а уж мыла какая пропасть расходуется — подумать страшно! И белья-то всего ничего, а Рачак, старая выпивоха, целых три куска мыла «Лилия» извела. Оно и понятно: прокипятить белье честь по чести или щеткой по нему пройтись хорошенько ей лень, вот она мыла и не жалеет… Прямо диву даешься: ведь тоже старуха, век прожила, а бережливости так и не научилась!.. А уж до чего хитра: утром является в точности к семи, а в десять часов завтрак ей подавайте; в полдень же рассядется, как барыня, и битый час отдыхает. К вечеру смотришь, а у нее уж и сума приготовлена, горшки-кастрюльки оттуда выкладывает, чтобы всю еду, какая в доме за день осталась, с собой прихватить. Да еще и мешок вытащит, здоровущий, килограмма на два: туда она очистки картофельные собирает и другие объедки на корм поросенку. И все это добро загребает в придачу к своим пяти пенгё, а уж их в уплату требует с ножом к горлу, да и стаканчик рому к четырем часам попробуй ей не поднести! А дочка Мальчи — хозяйка неопытная, разбазаривает добро свое безо всякой жалости, да над нею же еще и посмеивается, вздумай она неудовольствие выразить:

— Ну найди другую прачку, мамочка. Радоваться надо, что Рачак не ворует…

Слыханное ли дело — чтоб прачка не воровала?! На какие только ухищрения народ этот не пускается: кто под юбку подвяжет мокрую простыню, кто за пазуху сунет… а уж эта Рачак — из всех воровок первостатейная.

Старуха окинула парня строгим взглядом: — А ну-ка, берись за работу! — и поковыляла прочь, согбенная бременем своих шестидесяти восьми лет, понурив седую голову и сгорбив щуплые старческие плечи под серым бумажным платком. Стоило ей скрыться за дверью в кухню, как Йошка вмиг перестал валять дурака. Руки его сноровисто заходили, размешивая известковый раствор, при этом не расплескивалось ни капли. Затем, ухватив совковую лопату, он сгреб в кучу речную гальку и отволок под навес мешки с цементом; теперь, когда старуха не стояла над душой, он работал, как положено, и лукавая его усмешка говорила, что все ее ворчливые замечания были по делу.

Старуха тем временем вошла в наполненную клубами пара кухню. На деревянной табуретке стояло широкое корыто; в одном углу его клубилось паром прокипяченное, но еще не отстиранное белье, а на другом конце в белой пене неспешно плескались руки прачки; щетка без дела плавала в горячей воде. Старуха встала, прочно оперлась палкой об пол и, стиснув узкий рот, впилась взглядом в другую старую женщину. Она не проронила ни слова, только смотрела и смотрела как змея, а прачка украдкой схватила плавающую по воде щетку, выловила затонувшее на дне корыта мыло, проворно расправила подштанники и принялась тереть их щеткой. В большом котле закипела вода, выплеснулась на плиту, и брызги затрещали барабанным боем. Из футляра настенных часов выскочила кукушка и прокуковала десять раз. Старая Рачак дочиста оттерла щеткой подштанники и лишь после того отложила работу.

— Десять часов, ваша милость, — промолвила она.

Старая хозяйка осталась непреклонна:

— Отодвиньте котел, не то вода выкипит до половины и белье пригорит.

Рачак тоже давно распрощалась с молодостью. Она была из тех старых трудяг, которым любая работа нипочем: они и побелку сделают, и ворох белья перестирают-перегладят, и дров наколют, и грибов насобирают, и от выпивки сроду не откажутся. Потертая, неряшливая юбка подолом задевала ноги прачки, обутые в мужские башмаки; нос у нее был красный и в мелких бородавках, глаза тонули в глубоких морщинах, и двигалась она такими же мелкими, неуверенными шажками, как и старая госпожа. И недалеким своим умом Рачак никак не могла взять в толк, с чего бы это одной старухе без конца цепляться к другой такой же старой женщине. Потому она и решилась сказать:

— Разве нынче мне завтрака не положено?.. Или молодая госпожа сама выделит?

— Еще и стираного-то всего ничего!.. И где это видано — на работу заявляться к семи часам тютелька в тютельку… а чуть пораньше прийти, так спина переломится? Зарубите себе на носу: сегодня вы в этом доме последний раз! Зазря тратить мыло да в воде полоскаться, а в десять часов щетку бросать да завтрак требовать — хватит, хорошего понемножку… Вот ужо скажу зятю…

Старая Рачак усовестилась и потянулась было за щеткой, но потом решила настоять на своем:

— Молодая госпожа самолично мне наказала, чтобы в десять часов завтрак просить, — и уже вознамерилась идти в комнаты, к молодой госпоже за поддержкой.

Вторая старуха всполошенно схватила ее за рукав. Еще бы: с Мальчи станется накормить прислугу колбасой салями, вот ведь и в прошлый раз так густо намазала ей хлеб топленым жиром, что на добрых пять заправок хватило бы.

— Я сама дам, — и старая хозяйка, перегнув поясницу, достала из кухонного буфета хлеб; прижала ковригу к иссохшей груди и отрезала тоненький ломтик, как на господские бутерброды. Покончив с хлебом, она открыла почти опорожненный бидон с топленым жиром. Заглянула в него: глубоко, на самом дне, пенистыми холмиками стлался остаток жира; старуха схватила ложку, аккуратно разровняла тонкий слой жира и осталась довольна своей работой. Пусть-ка теперь кто сунется в бидон и попробует украсть жиру: следы ножа враз выдадут вора. Да, но ведь этой старой ведьме надобно выставить харч, а по распоряжению Мальчи, — хлеб с жиром, никак, не меньше! Сердце старой хозяйки забилось сильнее; до того жаль ей было порушить разровненную поверхность жира, что впору хоть проси прачку, чтобы удовольствовалась она пустым хлебом. Но где там: бесстыжая баба уставилась на нее, не сводит глаз, ждет подачки, как оголодалый пес. «Привыкла дома жить положив зубы на полку, — язвительно подумала хозяйка, — а на дармовщинку норовит брюхо набить…» И вдруг сама почувствовала, что вроде у нее под ложечкой сосет от голода; она спозаранку выпила полчашки кофе, пожалев для себя лишний кусок сахару и сливок. Старуха отрезала себе тоже ломоть хлеба, и ее омраченное заботами лицо просветлело, точно под лучами солнца. Выпрямив старчески дрожащий указательный палец, она принялась соскребать приставшие к стенкам бидона мелкие капельки жира. Сперва намазала жиром ломтик хлеба, уготованный для прачки, а затем и по собственному куску провела морщинистым пальцем, как бы обтирая его о хлеб. На душе становилось все радостнее: вот ведь и обе они будут сыты и жир на донышке непочатый останется; до чего же ловко она придумала соскрести жир со стенок бидона. Вскоре выяснилось, почему сия манипуляция производилась пальцем: когда прачка поднесла ко рту свой ломоть, старуха сунула в рот измазанный жиром палец и принялась сосать его подобно тому, как высасывают костный мозг. Причмокивая, мусолила она восковой, тощий палец и крохотными кусочками откусывала хлеб. Она даже облизывалась от удовольствия, как котенок, дорвавшийся до лакомства.

Зато прачка не выражала ни малейшей радости, напротив, она не переставала ворчливо бубнить себе под нос: у Буксбаумов, мол, чем только не угощают — и салом копченым, и винца поднесут… а у Краусов на колбасу не скупятся… Рачак исподтишка мерила взглядом старую хозяйку, но ей ничего не оставалось, кроме как снова встать к корыту и стиснуть щетку разбухшими от горячей воды пальцами.

В кухне была духотища, как в бане, и старая госпожа с наслаждением парилась в этом влажном тепле; радости ее не было конца, когда она, протерев запотевшее стекло, выглянула в окно и увидела, что мешки с цементом уже не валяются посреди двора и черепица сложена аккуратно. Однако радость ее длилась недолго, потому как сверху опять послышались звуки рояля; меланхолическая, похожая на человеческие воздыхания музыка разливалась безбрежным потоком. Слушать приятно, слов нет, однако в десять часов пора бы уж обеду кипеть белым ключом, а тут еще и приготовлениями не пахнет. Погрустнев, старая хозяйка вспомнила, что в кладовой висит битая индейка, которую легкомысленная Мальчи собирается зажарить всю целиком. Надо сейчас же пойти к дочери и отговорить ее от такого безрассудства.

Индейки этой, если распорядиться ею экономно, хватит и на пять дней. И уж вовсе ни к чему готовить жаркое именно в такой день, когда у них на хлебах прачка. Колбасой ее кормить, а не жареной индейкой! Старуха взяла палку и поковыляла к дочери. Она уже ухватилась было за ручку двери, собираясь отворить ее, но вдруг передумала и повернула назад. В комнате дочери разразились Содом и Гоморра: басовые громы низких аккордов перемежались молниями высоких тонов. Войдешь к ней, а Мальчи вскинется, как безумная: — Что такое, в чем дело? — и что ей ни говори в ответ, одно услышишь: — Да, мамочка, да…

Лучше всего ей самой взяться за дело, выпотрошить индейку и разделить на порции. А Йошку можно сгонять к мяснику за дешевой колбасой и потом поджарить ее для прачки…

Настал вечер. Пряный осенний воздух, подобно надкушенному плоду, благоухал дивными ароматами; любопытные звезды рассыпались по небу, точно ненароком заблудившиеся белокурые младенцы. Слышался и шелест крыльев: должно быть, жаворонок вспорхнул к мягкой облачной постели, поспать там до рассвета.

Кукушка выскочила из часов и уселась на краю своего необычного гнезда, чтобы прокуковать восемь раз. Пар в кухне постепенно осел, и свет электрической лампы разливался все ярче.

— Со стиркой я управилась, ваша милость, — проговорила Рачак и осторожно, как бы прощупывая, задала вопрос: — Корыто можно вынести?

Старая хозяйка кашлянула и нахмурила брови:

— Белье все развешено?

— А как же, — закивала головой прачка, — все вещи до единой.

— Колбаса от обеда небось вся подчистую съедена? — продолжала выспрашивать старуха.

— Да, — кивнула прачка. — А еще молодая госпожа обещалась картофельные очистки мне дать и… — Тут она заколебалась, стоит ли говорить, — и яблоки, те, что в столовой лежат.

— Яблоки? Да за них целый пенгё уплачено! — ужаснулась старуха и тотчас поспешила к дочери. Мальчи, удобно расположившись на диване, листала книгу в роскошном кожаном переплете.

— Ты обещала отдать прачке килограмм яблок? — возмущенно ворвалась в комнату старуха. — Весь день кормила-поила ее, пять пенгё деньгами ей выложишь, да еще и яблоки ей посулила, а мы их на завтра гостям припасли!

— Мамочка, родная моя, но ведь яблоки сплошь побитые и с гнильцой. Не могу же я доктору и его супруге выставлять такое угощение!

— Сгодились бы на начинку для пирога или в компот.

Мальчи была непонятна материнская настойчивость. Если за яблоки просят всего лишь пенгё, то неудобно ведь отбирать по штуке, вот и обманул ее торговец.

— Не из-за чего расстраиваться, мамочка, а вы сразу в слезы!

Старуха огорченно трясет головой.

— Как же — «не из-за чего расстраиваться»… — и, всхлипнув, скрепя сердце поворачивает к выходу.

Она была уже у двери, когда Мальчи обняла ее и принялась целовать: — Мамочка моя, милая.

Мать счастливо поддалась ее ласкам, но в следующий момент все же решила уточнить: — Значит, яблоки завтра пойдут на пирог?… — Мальчи тотчас выпустила ее из объятий и коротко отрезала: — Нет!

Должно быть, Иисус нес свой крест с такой скорбью, с какой старуха — мешочек с яблоками. А когда она опустила мешочек в сумку прачки и Рачак ощупала сквозь ткань округлые плоды, старой хозяйке и вовсе белый свет стал немил. Закутаться бы в черную шаль и — прямиком на кладбище, к покойному мужу, припасть к могиле и рыдать, рыдать, покуда не расступится сырая земля и не примет ее с миром.

— Надобно плиту почистить, — проговорила она тоненьким голоском. — Вон там возьмите соду и наждак, только расходуйте побережливее.

Старуха немного постояла на месте; вся ее боль излилась в этом жалобном, тонком голосе, но затем в ней возобладало любопытство. Хоть бы взглянуть на эти яблоки, которые ее дочь просто так выбросила чужим за здорово живешь. Неся перед собой прачкину сумку, она украдкой, как старая кошка, прошмыгнула во двор, а там высыпала яблоки в передник. Доставая оттуда по одному, она ощупывала, внимательно разглядывала каждое яблоко и все время вздыхала. Ей-богу, можно было аккуратно срезать помятые места и подать гостям. А уж компот бы вышел — пальчики оближешь! Старуха бережно прижимала к себе передник, точно яблоки были золотые. Ну уж нет, не отдаст она всю эту кучу, хоть убей. Отберет штуки три-четыре, какие получше, и сварит завтра компот. А как станут за столом есть да нахваливать, она им выскажет все начистоту.

Задумчиво перебирала она яблоки. Выбрала четыре, а остальные ссыпала в сумку. Войдя в кухню, она опустила сумку на пол прямо у двери и торопливо прошмыгнула за спиной прачки, с опаской прижимая к себе четыре яблока. В кладовой она спрятала свою добычу под перевернутой кверху дном кастрюлей, после чего снова уселась на кухне, несколько примиренная с жизнью, время от времени делая замечания прачке, устало, медленно топчущейся у плиты.

Теперь у нее нашлись для старой Рачак и добрые слова: она расспросила прачку о ее поросенке, и ей явно пришлось по нутру, что старая работница ухитряется из ничего деньги делать. Однако когда Рачак заявила, что в поросенке своем она души не чает и ей даже подумать страшно, что Мишку придется зарезать, но уж она-то, Рачак, точно в рот не возьмет и кусочка свинины, старая госпожа опять распалилась гневом.

Сколько добра ни вали в эту прорву — все без толку, не умеет эта прачка с умом распорядиться своим добром. И этакой-то недотепе взять да отвалить яблок на целый пенгё! Небось все и слопает за один присест, а то, глядишь, еще и поросенку скормит. Хорошо хоть, что те четыре яблока удалось от нее припрятать…

Немного погодя вышла Мальчи, вручила прачке пять пенгё за работу. И с небрежным любопытством осведомилась:

— Ну как, дали вам яблок?..

Сердце старухи внезапно дрогнуло… но Рачак благодарно откликнулась:

— Дали, ваша милость…

Обычно старуха перед уходом прачки ощупывала ее и даже не стеснялась задрать ей юбку — не стащила ли та чего из белья. Вот и теперь она вознамерилась было проделать эту процедуру, но как-то не могла решиться. Уж скорей бы убиралась прочь эта старая копуша!

— Нечего тут зря прохлаждаться! — И старая госпожа даже ногой притопнула от нетерпения. — Сделала дело и ступай восвояси. — Ее раздраженное понукание вспыхнуло искрой и тотчас полыхнуло пламенем в груди усталой до отупения прачки.

— Спокойной ночи, — сказала та и вмиг очутилась за порогом.

Старуха смотрела ей вслед, покуда старчески прищуренные глаза ее могли различить в сумерках удаляющуюся фигуру: ритмично покачивающаяся сумка с яблоками не давала ей покоя. Когда Рачак скрылась из виду, старуха тихонько вздохнула. Затем мысли ее перешли на другое: она вспомнила о сегодняшнем ужине и тотчас принялась за дело, надобно так умудриться разделить оставшуюся от обеда жареную индейку, чтобы и на завтра всем хватило по кусочку.

1931

Перевод Т. Воронкиной.

КЛЮЧ

У Бошняка крошечная слесарная мастерская на углу улицы Казмер. Чуть больше конуры: днем там достаточно света от двух зарешеченных окон, а вечером — от газовой лампы.

Сейчас в мастерской тихо: Бошняк сидит на перевернутом ящике и смотрит в окно. Широкие ладони подпирают подбородок, в уголке небольшого, упрямого рта погасшая сигарета. Бошняк напряженно думает — между бровями залегли морщинки. Изо дня в день он ломает себе голову: чем бы по теперешним временам можно привлечь покупателя… что бы такое придумать?

Для обогревателей еще рано — лето в самом разгаре. Лучше всего, пожалуй, замок новой конструкции, ведь только и слышишь о кражах.

Вот уже восемь лет он сам себе хозяин и работать умеет, как мало кто в его деле, — Бошняк вытягивает руку: было бы только над чем!.. А жена… От мыслей о жене он сразу мрачнеет. Он уже давно ненавидит эту женщину, а расстаться с нею нет мочи. Может, не такая она и дрянь, может, врут все, да только хватит с него подозрений… Соседи все уши прожужжали, что пока он уныло сидит здесь, к жене его один за другим рассыльные шастают и знай себе свертки таскают, а платы почти не берут… и приказчики тоже лясы с нею точат…

При этой мысли Бошняк вскакивает. Хлопает глазами, словно помешанный. Ему хочется схватить пальто, помчаться домой, проверить: правду ли болтают? Но тут же становится стыдно. Не умеет он врать и притворяться. Спросит жена: «Чего пришел?» — он сразу все и выложит… А если уличит ее… достанет у него духу ударить?.. Достанет! — отчетливо понимает Бошняк. Как же так, у него ни работы, ни доходов, а жена — вроде тех дамочек, у которых мужья с положением — чтобы расфранченная ходила? Частный мастеровой, он, конечно, сам себе хозяин, но денег у него не густо.

У Бошняка все так и полыхает внутри. «Господи, хоть бы какая работенка подвернулась…» — он в тоске оглядывает поблескивающие на солнце инструменты: его цыплятки, гусята, его животинка… Вот маленькие тиски грустно нахохлились на лавке, словно больная черная курочка… Единственное его имущество, стада ремесленника — инструменты. Как золотит их солнце… работы, работы! — пылая, отстукивает сердце.

Чтобы справиться с собой, Бошняк идет к токарному станку, переставляет шестеренки, — хочет сделать четвертную резьбу. И в тот момент, когда он зажимает между стальными щечками бабки железную болванку, чтобы поработать для собственного удовольствия, дверь подвала открывается и входит молодой человек… Его лаковые туфли осторожно ступают со ступеньки на ступеньку — он нерешительно оглядывается, потом снимает мягкую черную шляпу. У посетителя холеные белые руки и даже на расстоянии чувствуется, что от него исходит приятный аромат и свежесть.

Бошняк отнимает замасленные руки от станка и спешит поздороваться.

— Добрый день.

Молодой человек кивает, лезет рукой в карман пиджака, секунду шарит в нем и вытаскивает странного вида ключ.

— Я бы хотел, — высокомерно цедит он, — чтобы вы срочно сделали мне такой ключ… вы смогли бы? — Взгляд с поволокой останавливается на кряжистом слесаре: — А я подождал бы тут.

— Да-да, конечно! — чуть не подпрыгивает Бошняк, а сам уже роется в заготовках, вытаскивает подходящую. И сразу за напильник. То так, то эдак повернет ключ в зажиме, измерит и опять пилит. Старается — даже пот на лбу выступил. Из-под напильника, оседая вокруг, летит легкая железная пыль. Молодой человек курит, закидывает ногу на ногу, зевает. Он устал от молчания, которое длится вот уже полчаса… Он потихоньку перебирается поближе к верстаку и, жеманясь, затевает с мастером беседу.

— Что, велики ли доходы? — спрашивает он. — Не хотите ли закурить? Вот спички.

Бошняк затягивается.

— Ну и работенку вы мне задали. Восьмипружинный замок, я таких сроду не видел.

Пришедший хихикает.

— Это не простой замок, — говорит он, ухмыляясь. — Под этим замком держат женщину.

Он умолкает и стряхивает с сигареты пепел.

У Бошняка екает сердце. До мозга костей пронзает его боль. С пылающим лицом разглядывая щеголя: его красивую рубашку, галстук, его холеный вид, сверкающие ногти, — он понимает: вот такие женщинам и нравятся, не то что он… приволокнись такой за его женой — и кончено, наверняка вскружит ей голову.

Лицо Бошняка наливается кровью, даже уши у него краснеют, все тело болит и ноет, хоть кричи. Из-за таких вот и обманывают жены своих мужей. Даже восьмипружинный замок им не помеха. А он сейчас ради жалких грошей помогает надругаться над чьим-то мужем! Узнать бы, однако, откуда этот ключ, на какой улице тот дом… все бы квартиры обошел и вызнал, кого хотят провести…

— Нельзя ли побыстрей? — раздается голос посетителя. — Ключ до полудня непременно должен быть на месте… а новый я сегодня же вечером испробую самолично. — И молодой человек заливается смехом.

У Бошняка мелькает безумная мысль. Выкрасть ключ, добежать до канала, бросить его в воду. Или как-нибудь иначе? О, проклятье, наконец-то подвернулась работа и какие муки принесла!

Он снова берется за напильник, примеряется к ключу, и тут сердце его начинает биться ровнее, на него как бы нисходит покой, время от времени он даже прикрывает глаза. Рука уверенно и спокойно водит напильником.

— Не сочтите мой вопрос за нескромность, — Бошняк кидает взгляд на молодого человека, — у вас будет возможность днем попробовать ключ?

— Бог с вами! — восклицает щеголь. — Вы должны сделать их один к одному! Ради всего святого, господин мастер, вы же как-никак мужчина. Ну кто же днем проверяет ключи от квартиры любовницы!

Бошняк холодно кивает. Разумеется, напильник так и мелькает в его руках. Вот сейчас он подбирается к зубцу, который сделает на полтора миллиметра короче. Этого более чем достаточно, чтобы новый ключ сегодня вечером не открыл замка, но Бошняк вдобавок оставляет на выемке едва заметный косой надрез. И еще истончает бородку, насколько можно, шершавой наждачной бумагой. Ровно половина двенадцатого.

Напоследок Бошняк смазывает ключ костяным маслом, полирует головку двумя стальными брусками и только тогда отдает ключ молодому человеку.

Тот, по совету Бошняка, рассматривает ключ, встав лицом к палящему солнцу, прищуривает глаза, но, ослепленный, ничего не видит и, даже отвернувшись от света, тоже ничего не замечает. На самом деле в этой маленькой уловке не было и нужды: заказчику понравилась спорая работа Бошняка, он уверен, что ключ сделан точно.

— Три пенгё, — называя цену, Бошняк думает про себя: пусть эта свинья еще и заплатит.

Но при прощании голос его звенит так издевательски и насмешливо, что щеголь в недоумении оборачивается — Бошняк сгибается в поклоне.

И вот он снова один. Он представляет, как молодой человек не спеша идет по улице: раз-два… раз-два… рука в кармане сжимает ключ, в предвкушении вечернего удовольствия у него даже слюнки текут… смех да и только… вечером он вставит ключ в скважину, попробует повернуть… а изменница уже ждет его, затаив дыхание… он дергает, крутит ключом, надавливает на замок… крахмальный воротничок размяк от пота… они стоят совсем близко друг к другу, разделенные дверью… изнывая… и испуганно перешептываются… замирают от страха… и еще, и еще раз пробуют… и наконец вне себя от злости смиряются с неудачей… Сердце Бошняка захлестывает безудержное ликованье. Он потрясает своими здоровенными кулачищами и до боли закусывает губу. Он так рад, словно сумел уберечь свое собственное счастье… Позвякивает в кармане монетами. Чистая прибыль — три пенгё! А если этот мозгляк посмеет прийти к нему завтра, он лишь плечами пожмет: очень жаль, что господин не изволил посмотреть внимательнее, ключ был в полном порядке… а станет все же цепляться — придется турнуть его разочек, чтобы замолк.

Кабы все мужчины на свете вели себя так, думает слесарь.

Тем временем колокола бьют полдень; со дня свадьбы Бошняк не слыхал такого красивого звона. Умывшись, он бодро шагает по направлению к дому, разнеженно подставляя тело солнечным лучам. Пусть у него не все в порядке, он, по крайней мере, навел порядок у других. Ну и кислую физиономию состроит этот франт. А уж дамочка за дверью как будет убиваться! Бошняк довольно прыскает и потирает руки. И на радостях дает первому встречному нищему двадцать филлеров.

1931

Перевод С. Солодовник.

КУХАРКИНА МИЛОСТЬ

Летом я подрядился возчиком к лавочнику. Доставлял покупателям уголь, картошку, муку или то же самое тоннами перевозил со станции. По домам со мной обычно ездил коротышка Анти: мы вместе грузили мешки и корзины с продуктами. И незаметно сдружились, я полюбил его. С тех пор я выкуривал сигарету только наполовину — остальное доставалось Анти. Потом он получил от меня в подарок кусок душистого мыла, которым пользовался только по воскресеньям. Как-то раз я даже пригласил его в ресторанчик на набережной Дуная; перед тем, как идти, расчесал ему волосы и подровнял сзади ножницами. А он, когда мне наскучивало править лошадью, забирал у меня поводья и погонял серую Манци. Или приходил вечерами в конюшню, чистил лошадь, поил и задавал ей корму.

Однажды мы сидели вечером в конюшне на ящике для фуража и курили. Было тихо, только сено похрустывало на зубах у Манци… и вдруг Анти заговорил, признался мне, что влюблен…

— В кого, Анти?

— В тетку Мари.

Тетка Мари была кухаркой. Необъятных размеров толстуха… страх как горяча на руку… никто не знал, вдова она или старая дева. Тетка Мари все время жарила-парила, устраивала грандиозные стирки, нам и в голову не приходило, что ей еще могут быть интересны мужчины.

— В кого? — изумленно воскликнул я. — Ты с ума сошел, Анти.

Он испуганно посмотрел на меня. Нет, ни чуточки не сошел. Тетке Мари ведь тоже кто-то нужен, только она стыдится перед домашними, боится уронить себя в их глазах. И все-таки… с ним она уже пускается в разговоры, правда, пока дело обычно кончается звонкой затрещиной.

Анти грустно покачал головой. Вот если бы он был похож на отца, все, конечно, было бы иначе. Известно ли мне, что за человек был его отец?

— Капралом служил при Франце-Иосифе! Бывало, как гаркнет на роту — солдат в дрожь бросало… девчонки были от него без ума… во время войны он медаль получил от немцев и погиб за отечество «смертью героя»… так-то вот.

А он, Анти, просто ничтожество, и терпят его только из жалости.

— Ну, кто я такой? — вырвалось у него с горечью. — Меня даже дети дразнят. — Он чуть не плакал.

— Не горюй, Анти, когда-нибудь и тебе улыбнется счастье. Ты посмотри на меня — вон я какой верзила, а что с того? Работаю возчиком. Хотя и в очках и говорить могу, как господа. И даже море видел. На самолете летал. И кем же в конце концов стал? Возчиком!..

— Это все так, — перебил он меня, — но вы — дело другое… вам стараться не надо, чтобы вас заметили, а мне надо…

Он был в отчаянии, выронил сигарету изо рта… Несчастный коротышка, он мучительно ломал голову, что бы такое великое совершить?

С тех пор я поглядывал на грозную тетку Мари заговорщицки. Иногда отпускал озорное словцо и как-то для пробы решил рассказать ей скабрезный анекдот… Трах!.. не успел я моргнуть, как она съездила меня по физиономии… Брр, вот это оплеуха!..

— Слушай, Анти, — мрачно сказал я ему вечером, — оставь ты, к дьяволу, эту тетку Мари. Глупая старая баба, она, видно, к Фюрстам в кухарки из монастыря попала.

— Что, тоже схлопотали?

Я кивнул.

…Целыми днями, погоняя лошадь, я трясся на козлах. Ничего интересного не происходило…

Но вот осенью Фюрсты, решив, что столовая им велика, затеяли перенести ее в пристройку. Все в целости и сохранности было доставлено на новое место, еще бы — ведь тетка Мари следила за нами, как неусыпный Аргус. Только с люстрой вышла загвоздка. В прежней столовой потолок был высокий, она висела там на длинной стеклянной трубке, и укрепи мы ее так на новом месте, все оббивали бы об нее колени. Озабоченная тетка Мари бросилась за хозяйкой, потом позвала господина Фюрста, стали держать совет; наконец папаша Фюрст нашел выход: ножку люстры нужно укоротить на полметра.

Женщины бурно запротестовали, но хозяин уже крикнул Анти… тот, чертяга, куда-то запропастился, и за стекольщиком пришлось бежать мне. Еще по дороге стекольщик стал намекать: работа, мол, эта — все равно что хирургическая операция… искусство! — он вскинул хмурые клочковатые брови — во всем городе не найдется и двух стекольщиков, которым под силу такое выполнить. Я шел рядом и согласно кивал.

…Люстра лежала на столе в тряпках; солнце преломлялось в ветвистом каркасе и граненых подвесках, рассыпая кругом снопы радужных искр. Это было красиво. Я тоже заволновался: удалось бы обрезать.

Господин Кемень, стекольщик, постучал по трубке, достал стеклорез, слегка царапнул и с многозначительным видом обратился к господину Фюрсту: — Hochprima…[2] — и как человек, которому спешить некуда, поинтересовался, хорошо ли идут дела у него и у соседа, что держит лавку напротив, похоже, тот скоро прогорит. — Ja[3], — и расплылся в улыбке: таких домов, как у Фюрстов, во всей округе поискать… а что касается этой работы, то случай необычайно сложный и редкостный. По счастью, он знает, как с этим справиться, не новичок в своем деле, он человек бывалый.

Госпожа Фюрст недоверчиво посмотрела на мастера:

— Уж не знаю, что тут сложного — отрезать, и все, окажись здесь стекольщик-словак, он сделал бы это за рюмку рома.

— Но позвольте, сударыня… ведь эта люстра даже по нынешним трудным временам стоит… — Он подался вперед, задумался и воскликнул: — Тысячу пенгё! Даже если в виде исключения я запрошу подешевле, это будет семьдесят пенгё…

Пришлось мне бежать за другим стекольщиком. Этот угостил меня по дороге сигарой и доверительно поинтересовался, сколько запросил Кемень.

— Пятьдесят пенгё, — соврал я, чтобы и за сигару отблагодарить, и хозяина не оставить в накладе.

В общем… он запросил шестьдесят пенгё.

Небось, — подумал я, — этот Штайнер хочет сплавить работу Кеменю, самому ему с ней не справиться. Слушаю я, как они торгуются да препираются, и тут чувствую: меня дергает за руку Анти.

— О чем речь? — вскинув брови, моргает он.

Я отмахивась, молчи, мол, и тотчас забываю о нем, поглощенный разгоревшимся спором. Вдруг вижу: Анти стоит уже перед хозяином: — Я отрежу, господин Фюрст… я отрежу, — горячо повторяет он, дерзко поглядывая на тетку Мари.

— Брысь отсюда, — гонит его господин Фюрст, — а не то я тебе…

— Клянусь, я смогу отрезать, — упорствует Анти.

Стекольщик Штайнер хватается за живот:

— Это вы-то, о, господи… вы?

Но коротышка Анти будто рому хлебнул, петушится: — Я, — скрестив на груди руки, с вызовом поворачивается он к Штайнеру, — вот именно, я.

От такого наглого бахвальства все на мгновение лишаются дара речи, тетка Мари приходит в гнев… хватает Анти за шкирку и отшвыривает его метра на три.

Торг продолжается… Анти исчез, и вдруг вижу, опять идет — в своей большой шляпе, в руке — огромный разделочный нож; твердым шагом направляется прямиком к кухарке… ну, думаю, умом повредился наш Анти, как бы его схватить, чтобы самому не порезаться?

— Тетя Мари, — начинает он, — не бойтесь, я вас не трону… вот вам нож, если я не обрежу люстру, можете отрезать мне голову… честное слово, можете, я расписку вам дам.

— Откуда ты знаешь, как это делается? — пораженный, кричу я.

— Отец научил, я и ножницами могу стекло резать, под водой.

— Еще чего! — негодует Штайнер. — Ножницами стекло под водой резать… ну, сказал!

А господин Фюрст не сводит глаз с Анти, который все еще протягивает тетке Мари огромный нож. Та не знает, как быть: может, отвесить ему затрещину?

— Вот что, милый герр Штайнер, — после долгого размышления говорит господин Фюрст, — я заплачу вам пять пенгё… а вы присмотрите за моим человеком, пока он резать будет, ты же, Анти, посмей только не сделать… я прикажу тебя вздернуть.

Штайнер разводит руками.

— Согласен, дорогой господин Фюрст, платите пять пенгё, но гарантий я не даю.

— Зачем же тогда платить? — вмешивается возмущенная жена Фюрста.

— Доверь это мне, дорогая, пусть господин Штайнер присмотрит.

Анти смахивает сейчас на лунатика. Уж не этим ли ножом собирается он резать стекло? Нет… нож он сует изумленной тетке Мари, лезет в карман штанов и извлекает метровый обрывок шпагата. Господин Штайнер хихикает.

— Еще нужен стакан воды, — говорит Анти.

Я бегу за водой, мне не верится — шпагат и стакан воды?..

Возвращаюсь и что же вижу? Ножка люстры уже перехвачена шпагатом, один конец держит Анти, другой — тетка Мари, и под команду Анти — раз-два, раз-два — они «пилят» стекло…

Штайнер что-то нашептывает на ухо господину Фюрсту, показывая ему свой стеклорез. — Резать люстру бечевкой… — говорит он и презрительно машет руками.

Я стою со стаканом воды и едва не молюсь: господи, помоги бедолаге Анти, не допусти, чтобы он только куражился из желания хотя бы минуту побыть в глазах тетки Мари важной персоной… не допусти, чтобы все это кончилось для него пинком под зад!

Я по-прежнему не верю в успех, и вдруг… стеклянная трубка будто вспыхивает, из-под шпагата вырывается струйка дыма, огненный ободок сверкает все ярче… — Воду! — кричит Анти. Я протягиваю стакан, Анти наклоняется над шпагатом, точно принюхивается, но вот стакан дрогнул в его руке, блеснула вода и расплескалась о трубку, послышался нежный хруст, верхняя половинка трубки дрогнула… Анти осторожно взял ее пальцами и движением фокусника отделил от остальной части…

Обрезок он подносит сперва господину Фюрсту, потом помахивает им перед носом Штайнера и, наконец, с гордым видом подходит к тетке Мари: — Теперь можете резать меня, тетя Мари.

…Уже вечер. Электрик давно подключил люстру; она сверкает огнями в новой столовой, а мы с Анти, поглядывая на окно, любуемся ее радужным блеском. В столовую входит тетка Мари с дымящейся супницей и улыбается. Разговор, наверное, зашел об Анти, потому что все качают головами, точно хотят сказать: ну кто бы подумал?

Анти приваливается ко мне плечом… и вдруг раздается голос господина Фюрста: — Анти, зайди-ка!

Он стоит в столовой, гордо смотрит на люстру, моргает и улыбается… мне не слышно, о чем они говорят, — господин Фюрст похлопывает Анти по плечу, подносит ему большую «гавану» и дает прикурить. Анти попыхивает, ухмыляясь. А потом получает еще пять пенгё серебром, и они вместе с теткой Мари выходят…

Анти неторопливо вышагивает с сигарой в зубах, рядом с ним семенит толстуха кухарка, они вместе скрываются в кухне… позднее я, ради забавы, — будто ищу свечу, — захожу к ним… Анти сидит за столом, тарелка полна мясных остатков, рядом слойки и апельсин, и черный кофе дымится, нос у него перепачкан жиром, в коротких пальцах все еще горит «гавана».

— Ты просто король, Анти! — подмигиваю я ему.

Он достает из-под стула бутылку вина.

— Ваше здоровьице, Андраш! — и, отпив, протягивает мне.

Я пью за здравие достославного стеклореза и громко рассказываю тетке Мари, какой знаменитый капрал был отец Анти, огромный, как колокольня, и что погиб он за подину смертью героя. Посмеиваясь, я пью за здоровье тетки Мари, нашей добрейшей поварихи. И от чистого сердца желаю ей долгого-долгого счастья.

На секунду ее охватывает стыдливое женское негодование, но вот она уже снисходительно улыбается, а затем закатывается веселым брызжущим смехом.

Анти то и дело прикладывается к бутылке, он уже плохо соображает, что происходит вокруг него. Тетка Мари мне тоже наливает кофе и дает кусок сахара для моей лошади Манци.

— Анти, — шепчу я ему на ухо, — не пей больше, слышишь, для этого дела ведь нужно соображать…

— Точно, — отвечает он, тихо икая.

Я выхожу во двор и сажусь на камень перед конюшней. Свет в доме гаснет… сначала люстра, потом лампа в комнате у приказчиков, наконец и ночник в спальне Фюрстов. Только в кухне еще светло. Но вот в окне появляется чья-то огромная тень, осматривается по сторонам и задергивает занавески. Я откидываюсь на спину, чтобы меня не заметили. И лежу до тех пор, пока кухня не погружается в темноту.

А потом достаю из кармана сахар, что дала мне тетка Мари, и несу его лошади…

1931

Перевод В. Середы.

ТОМИМЫЕ ЖАЖДОЙ ПОДРОСТКИ

Нас, учеников, в мастерской трое: Лайош, Жига и я. День-деньской пыхтит пузатый движок; в токарных станках, покрывая наши инструменты золотой пылью, беспрерывно крутятся бронзовые заготовки. На обеденный перерыв отпущено полчаса: ни поесть толком, ни отдохнуть. В воздухе стоит запах машинного масла, в масле у нас и руки, им перепачкан наш хлеб. Нас, учеников, трое — три загнанные клячи. Всю неделю мы нигде не бываем: в ремесленной школе, откуда можно сбежать в бесплатный бассейн, летом занятий нет. И мы с семи утра до десяти вечера обтачиваем бронзу.

Но как-то в субботу нас вдруг осеняет: почему бы нам не двинуть в поход куда-нибудь в горы? Возьмем с собой Флоки, нашего пса, — искупаем его в ручье. А еще возьмем зеленый флажок, как у бойскаутов, а также еды и питья.

На следующий день в шесть утра мы весело слушаем, как стучат наши старые башмаки по спящим улицам; над головами у нас развевается флаг. Ошалевший от радости Флоки обнюхивает каждый булыжник. Вместе с ним мы садимся в трамвай и катим до конечной остановки. А дальше идем пешком, то взбираясь на холм, то спускаясь в долину. Как странно, вдруг замечаем мы, что земля вдали разноцветная: один клочок ржаво-коричневый, другой зеленый, облитый желтым, чуть дальше — лоскут синего бархата, а все вместе похоже на застывшие волны стеклянного моря. Говорим мало; мы, трое учеников, выбравшихся на природу, хорошо знаем заповеди туристов: не шуметь, не оставлять после себя мусор. Но, глядя на Флоки, невозможно удержаться от смеха: он гоняется за каждым жаворонком и, закинув морду, лает на жирных ворон. Но вот мы в лесу: нас обступают деревья, стволы их похожи на шероховатые слитки старого серебра; вокруг стволов вьются хороводы синих и желтых бабочек. Мимо, оглядываясь на нас, проползает уж. Забавно скачет древесная лягушка. Зеленоватая ажурная тень листвы, будто колеблемая призрачным ветерком, танцует у нас под ногами. Настоящий небесный ветер шумит наверху, в просвеченных солнцем кронах, а здесь, у подножья деревьев, воздух горяч и пахнет грибами. Повстречать бы еще косулю с глазами-жемчужинами или зайца, стоящего на задних лапах. Или заправского охотника, когда он, привалившись к дереву, сбивает клекочущего ястреба.

От лесной красоты у нас немного кружится голова; эх, жить бы здесь, почему мы не бывали здесь раньше! Лицо у меня горит, грудь будто пар распирает, сердце заливается колокольчиком. Что за чудо это воскресенье после душной мастерской! И мы шагаем, шагаем, как обезумевшие пилигримы, не зная преград, перед нами только дороги, свободные и прекрасные, на которые стоит ступить, и они нас ведут за собой. От солнца в нас уже закипает кровь; Флоки, вывалив язык, озорно поблескивает глазами. Мы идем так много часов подряд и вдруг оказываемся в знойных полуденных лучах — все вокруг пышет жаром, словно бесшумно горит воздух. Над землей до самого неба взметнулись языки пламени. А мы, трое учеников, жаримся в самом низу. Мы достаем бутылки с водой и жадно пьем, двигая кадыками. Оставшиеся глотки сливаем для Флоки — ух, как он лакает, стервец, его нос почти утонул в бумажном стаканчике. После такого блаженства нас охватывает усталость; чтобы совсем не сомлеть, Жига рассказывает анекдоты о Марче, о цыганах, о маленьком Морицке. Но вскоре он хрипнет и умолкает. От жары у нас горит во рту, плавятся кости, мы чувствуем, что вот-вот поджаримся. Никто из нас не прихватил с собой ни масла, ни вазелина. Волосы на непокрытых головах раскалились, по лицам градом катится пот.

Жига говорит: — Ну и жарко мне, Андраш. — Я говорю: — Мне тоже. — А Лайош: — Я мозоль на ноге натер… Ну а ты как, Флоки? — Но у Флоки башмаки в порядке. Разве вот шерсти на нем многовато, да от мух нет житья. Поначалу он за ними охотится, но потом лень и жара одолевают и его. Даже самые жирные жаворонки и вороны оставляют его равнодушным; он, правда, поглядывает на них своими черными бусинами, но от преследования отказывается. Мы дошли до вершины холма и будто попали в самую средину пылающего костра. Оглядываемся по сторонам: до ближайшей тени, если идти вперед, полчаса ходьбы, обратно — не меньше. Солнце застыло в зените; нам кажется, из-за лучей доносится колокольный звон. Долговязый Жига что-то высматривает в дали. — Ребята, — кричит он вдруг, — там налево дом. Уж точно там будет вода.

И мы тащимся, будто смертельно больные, налево. В предвкушении воды жажда наша растет. — Далеко еще? — вяло спрашиваем мы друг друга и уже чувствуем, как низвергается в наши глотки прохладная влага. Мы бредем с обгоревшими докрасна лицами, еле двигая ногами, переглядываемся. Завтра опять работа. Ну и прогулочку мы себе устроили! Надо было купить термос, как у бойскаута Пали. Купить, а на что? Часть заработка мы отдали в дом, остальное ушло на еду. Теперь у нас ни гроша… Добравшись до леса, мы валимся в тень. Но отдых почти не помогает — хоть воздух здесь попрохладней, в горле по-прежнему сушь.

— Пойдем, Жига, — говорю я, — пойдем, чтоб тебя разорвало.

Я пытаюсь засмеяться, но мышцы лица не повинуются мне.

Жига тоже изображает что-то вроде улыбки; а Лайош, тот совсем сдал — еле тащится, понурив голову. Стволы деревьев напоминают теперь не серебряные слитки, а змеев, изрыгающих нам в лицо огонь. А желтые и синие бабочки — точно порхающие язычки пламени. Земля под ногами парит.

— Домик, приблизься! — взываю я к дому. И Жига шепчет: — Приблизься… — Мы пытаемся улыбнуться; хочется верить, что, как по волшебному слову, домик с белыми стенами и колодец с ведром на цепи двинутся нам навстречу.

Однако не дом к нам, а мы ковыляем к нему. И уже видим, что дом не простой, на стене вывеска: наверно, это корчма или лавка. И колодца-то не видать вблизи, его нету, а стоит под навесом стол, покрытый красной скатертью, вокруг стола — стулья. Мы приближаемся к дому, глаза у нас горят: что-то ждет нас здесь?

Лайош говорит: — Пацаны, у кого есть деньги? — Хриплый голос его звучит как с того света.

Мы шарим в дырявых карманах — кроме воздуха ничего там нет. Не падать духом, говорю я себе, попытка не пытка, пойду попрошу напиться бесплатно.

Я иду, а они остаются снаружи. Но, не успев войти, замираю на месте. Громыхая цепью, на меня движется огромный пес, он раскрывает пасть и заливается таким лаем, будто в глотке у него спрятана пушка. Я пячусь назад, и тут появляется высокая женщина. На ней юбка и блузка, больше ничего; она босая, с толстыми икрами. Юбка вьется вокруг ее ног.

— Что прикажете? — смотрит она на меня.

Теперь я чувствую, как трудно вымолвить: — Тетенька, дайте водички… — Но что еще я могу сказать? — Тетенька, — говорю я, — нельзя ли у вас попросить воды?

Зеленоглазая баба смотрит на меня таким взглядом, что я предвижу ее ответ.

— Десять филлеров стакан.

Трижды десять, с ужасом думаю я, да еще Флоки. Откуда нам взять столько денег!

— Тетенька, нам простая вода нужна!

— Колодца тут нет. Простую воду тоже носить надобно, отсюда добрых полчаса ходу; и хранить ее, остужать.

Она исчезает за дверью, разговор окончен. Ребята бросаются ко мне:

— Ну, что?

— Нет воды?!

В глазах их отчаяние.

— Десять филлеров стакан, — говорю я убитым голосом. Мы молчим, будто мертвые. В доме полно воды, а мы жаримся тут на солнце, подыхая от жажды.

Я опять иду к двери, стучусь: — Тетенька, ну пожалуйста, — прошу я униженно, — дайте хоть немного водички.

И тотчас за моей спиной раздается свирепый лай. Женщина будто собаке передоверила нам ответить.

Хоть бы муж у нее был помилосерднее, или еще кто-нибудь. Вдова небось… Лайош сидит на земле, уткнувшись лицом в колени, и, похоже, плачет от жажды. Флоки валяется в тени, будто дохлый. А Жига, я вижу, глотает слюну.

Но тут вдруг Лайош вскакивает, как сумасшедший: лицо у него в слезах, он весь трясется от злости: — Дайте воды! — хрипит он и, сжав кулаки, направляется к двери. — Тетка! — вопит он вне себя. — Давай воду, не то…

На пороге распахнувшейся двери вырастает женщина, в руках у нее выбивалка. Она возвышается над Лайошем, как исполин.

— А ну убирайся! Буркуш! — кричит она собаке, и та принимается неистово лаять.

Сразу видно: жадина, скопидомка, ждет покупателей, как же, станет она переводить на нас воду! Впрочем, может, она бы и сжалилась над нами, кабы этот сумасшедший Лайош не кинулся на нее.

— Тетенька, — голос у Лайоша дрожит. — Чего бы злая такая!

Этого только не хватало! — Хулиганы! — Тетка замахивается на Лайоша, но он увертывается, и удар приходится ему по спине. Тут уж нас всех отхватывает ярость, нет, такого мы не потерпим.

Ненависть душит нас; ясно, что из милости нам здесь воды не получить. И тут Лайош, как пьяный, бросается на женщину, та колотит его, но Лайош умудряется садануть ее головой в живот, женщина охает и судорожно сгибается. Одной рукой она хватает Лайоша за вихор и пытается укусить его; Лайош вопит; пес воет, Флоки кидается на него с диким лаем, громыхает цепь, от невообразимого гама собаки остервенели. Тут мы все бросаемся на женщину. Не проходит и полминуты, как она распростертая лежит на земле, и мы придавливаем ее коленями. Лайош достает веревку, чтобы связать ей руки и ноги, но женщина начинает брыкаться и визжать: — Убивают!

Мы шикаем на нее: молчи, ведьма, не могла уж дать по глотку воды! Жига, пыхтя, сидит на груди у тетки и держит ее руки, я прижимаю живот и ноги. Но как только Лайош приближается к ней с веревкой, она снова пытается сбросить нас, и тут неожиданно блузка ее распахивается, обнажая дивную, пышную грудь. Какое мгновенье! Такого еще не было в нашей жизни. Теплая, полная, предстала перед нами женская грудь; я вижу, как Жигу бьет озноб, будто жажда уже не мучит его, он падает и, как безумный, целует грудь. Лайош, забыв, что он собирался вязать женщине руки, застывает, словно парализованный, и дивится чуду. Потом тоже бросается на нее. Я держу в руках голые икры и чувствую, как бешено стучит мое сердце. А женщина уже не сопротивляется — она лежит, вздрагивает, вздыхает… Все это похоже на сон.

Но вот женщина стряхивает нас с себя, как яблоня яблоки; раскрасневшаяся и могучая, встает она на ноги.

— Ну что, расхотелось пить, мальчики? — весело смеется она. Мы зачарованно смотрим на ее крепкое тело, и опять все кажется нам волшебным сном.

Нам хочется смеяться и плакать, снова и снова целовать ее, но теперь мы уже ее побаиваемся, хотя и не совсем так, как прежде. А она ходит среди нас, командует: — Садитесь, — и мы садимся… — Как тебя звать? — спрашивает она меня.

— Андраш.

— Ох-х, — смеется она и грозит мне кулаком.

И, ставя на стол большую бутылку минеральной воды, снова обращается ко мне: — Сколько тебе лет, Андраш?

— Пятнадцать, — отвечаю я, чувствуя себя избранником.

Теперь она стыдит Лайоша.

— Ах ты волчонок! — говорит она ему.

Мы пьем воду стакан за стаканом, пьет и Флоки, повизгивая от восторга. Мы выдули уже две бутылки минеральной, но женщина не жалеет и третьей.

Когда мы собираемся уходить, я говорю: — Мы заплатим, тетенька, — и опускаю глаза.

Она хохочет: — Когда же вас ждать?

Мы переглядываемся и хором кричим: — В следующее воскресенье!

— Вот и ладно, — машет она рукой и, встав в дверях, смотрит нам вслед. А мы высоко подымаем зеленый флажок и, расправив плечи, затягиваем песню. Но, прежде чем скрыться в темнеющем лесу, оглядываемся еще раз.

1931

Перевод В. Середы.

ЗЕРКАЛО СТАРОЙ ПАННЫ

Повалил сказочный снег, все кругом точно усыпано было алмазами, но Панна встретила снегопад в слезах и отчаянии. Бедняжка, она не годилась и в старые девы — столько ей было годов; все называли ее бабушкой и даже, случалось, расспрашивали о внуках. У нее — внуки? Да разве есть у нее хоть кто-нибудь в целом свете?!

Она плакала, глядя на толстое снежное покрывало, ведь от ее комнатенки до площади Флориана было ужасно далеко. Нужно было идти и идти по скользким, продуваемым на перекрестках улицам, обходить ледяные дорожки, накатанные детворой на тротуарах… Там, на далекой площади Флориана, находился рукодельный магазин госпожи Блейер. За стеклом в двух витринах красовалось немало вышивок и гобеленов работы Панны. Сгорбленная, припадающая к палочке старушка, добравшись до этих сверкающих витрин, распрямлялась немного, испытывая чувство гордости. Порой она отходила в сторонку и слушала, как кто-нибудь восхищался ее гобеленом с фруктами или кремовой вязаной занавеской, на которую у нее ушло около месяца. Панна ловила приятные ей слова и радовалась. — Эта занавесь — пятьдесят пенгё? — слышала она. — Совсем недорого за такую вещь…

А сколько труда в нее было вложено!

И хотя подслушанные похвалы Панну несколько ободряли, все же у входа в магазин она переживала мучительнейшие минуты. Из двери выступала начищенная до золотистого блеска медная ручка. Она долго примеривалась и приглядывалась к ней, не решаясь нажать, потом все-таки нажимала, медленно и почтительно отворяла дверь… и, подойдя к госпоже Блейер, с трепетом спрашивала, не найдется ли у ее милости какой-нибудь новой работы. Не смея даже взглянуть на толстую, с букольками на голове, владелицу магазина, она с замирающим сердцем, потупясь и все больше робея, ожидала ответа. Как знать, вдруг хозяйка нашла себе рукодельниц подешевле, или склад ее уже так забит, что долгое время ничего не потребуется… До чего же мучительным было это ожидание! Панна осталась одна-одинешенька, родители ее давно умерли, она могла уповать только на госпожу Блейер. Разумеется, вслух об этом не говорилось; госпожа Блейер не была ни доброй, ни жалостливой, ни любопытной: в старой Панне она видела лишь искусную и надежную работницу. Иное дело — Панна: для нее госпожа Блейер была сама жизнь, и всякий раз, получая свои гроши, она норовила во что бы то ни стало припасть к ручке работодательницы. А за оброненное ласковое слово готова была и платье ее осыпать поцелуями. Если, стоя перед витриной, Панна еще задумывалась порой, почему так дорого продает госпожа Блейер изделия в сравнении с тем, что платит ей за работу, то, переступив порог, она уже не способна была подсчитывать, хотя владелица и показывала ей свои записи: это, мол, за нитки, это за иголки, а это за материал… Панна и слышать ни о чем не хотела… она ее милости во всем доверяет, сколько сочтет нужным любезная госпожа Блейер, столько пусть и платит… главное, есть работа… опять есть работа! Она была счастлива, бедняжка.

Но снегопад причинял Панне огромные огорчения. Она и так-то с трудом добиралась до магазина, по многу раз присаживаясь передохнуть на уличные скамейки. Теперь же, в стужу, по скользкой дороге ей и вовсе не дотащиться до площади Флориана. Башмаки у нее прохудились, шаль — кургузая, только для осени, а на зимнюю ее перевязать — шерсти нет. Да и в палку не мешало бы вбить острый наконечник. Напротив ее комнатенки трудится в своей мастерской угрюмый старик кузнец. Как-то раз Панна решилась заговорить с ним; ласково так обратилась, почтительно — как только она, старая Панна, умеет… хотела ему втолковать: мол, мы ведь соседи, я старая, да и ты совсем дряхлый, так будь же со мной поприветливей… И ответь ей кузнец этот добрым словом, сколько заветных ее желаний могло бы осуществиться! Она уже представила себе, как носила бы разогревать в кузню свои кастрюльки… и вязать могла бы при свете горна, сдружись они с ним. А в благодарность стирала бы и штопала на кузнеца.

Но вдовец уставился на Панну своими маленькими колючими глазками и только плечами пожал: ну, мол, тебя, отвяжись… не пожелал и разговаривать, больно нужна ему дружба Панны. Разве такой вобьет даром в палку железный наконечник!

…На этот раз Панна отправилась на площадь Флориана сразу после полудня, но домой приплелась уже затемно. Кузнец уж запер ворота, и старушка, сжимая ключ в окоченевшей руке, долго не могла попасть им в замочную скважину. В тот день ударил первый мороз, луна сверкала на небе огромной ледяной тарелкой. А Панне никак не войти было во двор — проклятый замок не поддавался. Она вернулась почти без работы, сжимая под мышкой лишь маленький коврик: какой-то бравый француз, обнажающий шпагу. Только и всего, на большее нечего было и надеяться… Госпожа Блейер встретила ее сегодня очень холодно… даже не улыбнулась ни разу и ручку дала поцеловать с большой неохотой… похоже было, что она вовсе не даст ей работы, но вот все же смилостивилась, дала этого француза… А какой путь-то пришлось из-за него проделать… руки-ноги окоченели.

Добравшись наконец до своей комнатушки, старая Панна задрожала пуще прежнего — стены дышали ледяным холодом. Она поскорей юркнула в постель и сжалась в комочек, с головой укрывшись тощей перинкой. Что же будет теперь? Просить аванс за такую скромную работу Панна не осмелилась; ни дров, ни угля нет; как она вышьет француза в холодной комнате? И что будет делать всю зиму? Из глаз ее брызнули слезы. Она снова вспомнила кузнеца, который напротив ее окна ковал железо, раскаляя его в багровом пламени, даже пот отирал со лба — так ему было жарко. До чего же он несговорчив, этот вдовец. Ну что ему стоит горсточку углей ей дать — хоть немного согреть ее комнатушку. Ах, кабы стать молодой и красивой, пусть на время зимы… небось и скряга кузнец не поскупился бы на огонь.

Панна вздыхала и плакала, а ночью увидела чудный сон. Под венчиком «кукушкиных слезок» сидел крохотный кузнечик, все подкручивал свои усики и моргал.

Давно уж не было у нее столь веселых и беззаботных минут, как в этом забавном сне. Она проснулась с глубоким вздохом около пяти утра. С улицы проникали неясные звуки. Высунув голову из-под перины, Панна увидела, что напротив, готовясь к работе, уже копошится кузнец. А у нее от жуткого холода заледенело лицо. Боже праведный, что станет с ней днем? Как жаль, что она с вечера не положила француза и нитки с иголкой поблизости… Чтобы взять их, пришлось выбраться из постели, и тут холод так прохватил Панну, что бедняжка съежилась и задрожала всем телом, не в силах перевести дыхание. Она хотела умыться и причесаться, как делала это каждое утро; но от умывания все же пришлось отказаться; нет, она просто не пережила бы его, превратилась в ледышку… Панна взяла выщербленный гребешок и заглянула в зеркало на стене. В старом зеркале отражалось окно ее комнатки, за которым, окутанная зыбким сумраком, темнела кузня.

Гребешок так и плясал в руке Панны, не хотел причесывать ее волосы, но не ходить же ей растрепой, тем более что сегодня она даже не умывалась. И Панна, стуча зубами, приводила голову в порядок… Неожиданно в комнату ворвались странные звуки, и в зеркале показалась фигура кузнеца. Но вот старик скрылся, и в глубине зеркала жарко заполыхало пламя, языки его бесшумно заполонили весь серебристый квадрат. Огонь разгорался все ярче — кузнец раздувал меха, не жалея сил! Бледные щеки Панны тотчас порозовели, волосы сделались рыжими, гребешок в руке вспыхнул, и по черной бахроме шали запрыгали искорки.

Старая Панна сперва ужаснулась, потом залюбовалась игрой огня и даже звонко расхохоталась, как хохочут, пожалуй, только зайчата, впервые увидевшие зеленую травку. Она протягивала к зеркалу руки, точно и впрямь ощущала тепло. И хотела уж было взять нитки, иглу и француза и приняться за работу.

Ай да кузнец… не такой уж он скряга, — улыбаясь, качала головой Панка.

Но тут у нее снова застучали зубы, и ей пришлось оторваться от волшебного зеркала.

Спасаясь от холода, она забилась в угол кровати, откуда видны были в зеркале языки пламени. Панна смотрела на огонь, и в сердце ее закрадывались все более смелые надежды: кузнец, не иначе, ей знак подает: так и быть, заходи, мол, мерзлячка Панна.

Ох и плут этот старый бобыль: на вид туча тучей, а сам — через зеркало — обольщает старуху надеждой.

Нет, сегодня она не пойдет… останется дома, в кровати, и будет себе вышивать, поглядывая на огонь… а уж завтра, умывшись, наденет нарядное темное платье и заявится к нему в кузню.

И только она размечталась, как зеркало вдруг потемнело и заполнилось клубами пара: кузнец загасил свой горн.

Иголка застыла в руке у Панны, и сладкие мысли смешались.

1931

Перевод В. Середы.

В КАРЬЕРЕ

Все подернулось инеем. Над озером у карьера, словно взявшись за руки, закружились хороводом русалки. Сам карьер с его гигантскими глиняными террасами еще таился во тьме. Как и весь кирпичный завод внизу.

Но вот в темноте карьера зазвенели, залязгали цепи вагонеток, потом по заиндевелым рельсам пробежал треск и хруст. И что-то сказочное было в том, что вагонетки, словно тучные красные коровы с двумя маленькими железными рогами надо лбом, знай себе катились, незаметные издали, вверх на горку, вниз на путь.

Вскоре в карьер тяжелым свинцовым шагом пришли рабочие с кирками. Четверо-пятеро пошли в одну сторону, вторая группа — в другую, спустилась вглубь, несколько человек вскарабкались на красно-бурую террасу.

Затем гулко застучали кирки. Рабочие, встав ногой на огромные глыбы глины, обрушивали на них высоко занесенные кирки.

Медленно наступал рассвет: то тут, то там из-за туч прорывались снопы солнечных лучей, и кружево уносящейся вдаль, задебренной хвойными лесами горы заиграло серебром. Террасы, пляшущие где одна над другой, где в сторонке, обнаружили свой истинный сизый, желтый или зеленоватый, как озеро, цвет. Еще сверкали на них полосы инея; то тут, то там высвечивались ониксовыми брусьями балки, поддерживавшие перекинутые через карьер мостки, внизу же, словно залитая кровью земля, краснело множество выброшенной битой черепицы. Особенно чудесно бродили в карьере солнечные лучи; и оттуда, куда они добирались, в воздух взлетал чадный пар. Словно это дышала сама земля.

Вардю, коренастый венгр, был тут надсмотрщиком. Как правило, на кирпичном заводе надсмотрщиками были венгры. Он походил на кряж столетнего дерева, только с очень подвижными головой, руками и ногами. И еще имел он обыкновение по получасу простаивать на одном месте. Только глаза его при этом обегали и обегали большой карьер, и если он что замечал, раздавался его голос: — Эй, ты, цепь застряла… Заткнись! Эй, Пуц, можешь взрывать!

Рабочие ненавидели эти водянистые, вездесущие глаза, боялись их. И этого рыкающего, как у медведя, голоса.

Сегодня утром начальнику Вардю врезали в глаз.

Случилось это так.

Здесь на заводе вот уже лет десять жил и работал как проклятый некто Стрегор. У него была голова сатира, а лицо и глаза явственно выражали животные инстинкты. Слово лишь раз в сто лет срывалось с его толстых губ. Но внутренне тем более кипел этот человек. Он никогда не дрался, и в минуты, когда накатывала на него ярость, молчал, подобно животному. Он мог убить, ограбить, поджечь.

Его жена, Анна Марковская, была во всем похожа на него. Они почти не говорили меж собою и жили за запертой дверью и окнами. Горящие глаза их светились во тьме.

Они без конца играли в лотерею. Нелегко было от тиража к тиражу добывать деньги. Но Анна Марковская накануне розыгрыша всегда шла на почту и покупала билет.

Однажды трое рабочих завода сговорились о чем-то с четвертым, которого звали Амбош.

Амбош работал внизу с заводскими на погрузке черепицы. В тот день около полудня прибегает он высунув язык и, размахивая руками, вопит: — Стрегор! Стрегор!

Заслышав его голос, все опускают кирки и оборачиваются в его сторону.

Едва Амбош ворвался в ворота карьера, как за ним бросился без оглядки Йоан.

— Постой, постой, дай я скажу! — ревет он.

Стрегор тогда работал внизу. Разумеется, он тоже приостановился и, спокойно опершись о кирку, испытующе смотрел на мчащегося к нему Амбоша. Да и сам Вардю, забыв дать приказ продолжать работу, тоже выжидал.

В двух шагах от Стрегора Амбош кричит: — Ты выиграл!

А Стрегор, словно у него под ногами затряслась земля, орет: — Выиграл? — Ибо сегодня день розыгрыша.

Амбош утвердительно кивает, а Йоан восторженно машет руками: — Главный выигрыш!

К лицу Стрегора прихлынула кровь. Одним глубоким вздохом уняв учащенное биение сердца, он поворачивается на каблуках. В левой руке он сжимает кирку, а кулаком правой с такой силой врезает Вардю в глаз, что тот еле удерживается на ногах.

После чего Стрегор, прыгая, с киркой в руке, словно огромная обезьяна, понесся прочь из карьера, неистовая, дьявольская радость распирала его; оглянувшись со зверским выражением на улице, он заорал рабочим: — Ах вы, идиоты!.. Идиоты!..

Вот он мчится дальше, не разбирая пути и чуть не угодив при этом в озеро у карьера… Оказавшись на берегу, он широко замахивается и швыряет кирку в воду. Потом стремительно обегает озеро и, скинув рукавицы, лохматую шапку… исчезает.

Вардю же стоит остолбенелый и часто моргает, приложив к правому глазу большой синий платок. Потому что из глаза идет кровь.

Амбош и двое других рабочих смотрят на него, чуть не лопаясь со смеха.

И прежде чем он успевает врезать им — убегают без оглядки.

А карьер жужжит. Рабочие ни чуточки не жалеют Вардю, и каждый думает про себя: отхвати я главный выигрыш, тоже бы врезал ему и еще кое-кому…

Но есть среди них и обиженные: ну, ладно, ударил надсмотрщика, а их-то зачем же обругал нехорошим словом? Нет чтобы созвать артель на ужин, на пирушку и как следует раскошелиться, обязательно надо сразу выказать презрение к беднягам. И многие тотчас решают тоже купить лотерейные билеты, и уж коли выиграют, вести себя будут иначе. Хотя, похоже, счастье выпадает лишь злым.

Шагами солнечного света приближается полдень. Взрывник Пуц уже пробурил шпуры для закладки динамита, он приносит стограммовые патроны и опускает их вглубь на запальных шнурах. Взрывать он начнет, когда рабочие уберутся на обед. В карьере уже ждут, когда заводская труба ревом возвестит обеденный перерыв.

И вот раздается гудок. «У-у-у…» Рабочие бросают кирки и стекаются к торным путям: — Каков Стрегор-то, а? Стрегор теперь человек богатый… Бывает же такое…

Они устремляются к столовой.

Столовая полна пара. Звякают нацеленные в тарелки вилки; время от времени кто-нибудь громко кричит и стучит кулаком по столу. На него шикают со всех сторон под звон стаканов и столовых приборов. За длинным столом все хлебают красный, кровавого цвета суп-гуляш; а один еще обвалял в соли хлеб, прихватил горсть красного перца и посыпал им куски мяса. Какой-то рабочий ест ложкой из маленькой кастрюльки чистый, белый свиной жир, закусывая его хлебом. Другой, в углу, глотает только острый красный перец, наверное уже десятый стручок. Делает он это молча, на глаза навернулись слезы, лоб вспотел. Но он посмеивается и хлопает себя по животу: вчера выпил лишнего — теперь лечится.

Кто-то громко требует тишины: жена рабочего Ястринского расскажет, как уходили за своей голубой мечтой — главным выигрышем Стрегор с супругой.

Все скорехонько до отказа набивают рты и с раздутыми щеками, давясь куском, вперяют взоры в маленькую женщину.

— Тихо. Я не могу кричать, — начинает жена Ястринского. — Так вот, Анна Марковская сегодня принялась за стирку ни свет ни заря. Сами знаете, как у них: ничего-ничегошеньки нет, ни напитков, ни наедков, одно только мыло, щелок да щетка. Многие еще спали, а мне дурной сон привиделся, я вскочила и слышу, как она шмурыгает щеткой.

Когда завод дал первый гудок, она уже развешивала свои постирушки. Постельное белье да рубашки, мужнюю и свою. Я подошла к ней сказать, чтобы не выливала воду с синькой, потому как я тоже собираюсь стирать ближе к полудню. «Хорошо», — ответила она коротко, как обычно.

— Что вас печалит? — спрашиваю. Она глубоко вздохнула и горестно покачала головой. — Вы небось когда-нибудь жили в достатке, — сказала я, — раз бедность так вас угнетает? И ты, и твой муж, — говорю, — прямо-таки больные от бедности.

Видно было, что ей неохота говорить об этом. «Ястринская, — сказала она, — можешь забрать синьку».

Тут дверь толкнул Стрегор. Вы знаете, лицо у него как у какой-нибудь терпеливой твари. С этакими большущими глазами, как у запряженного в ярмо вола. Ну а тут рот разинут от бега, насилу удерживается, чтобы тотчас не кинуться к шкафу. Глаза так и зыркают вовсе стороны. «Анна, — кричит, — давай прихорашивайся, давай прихорашивайся!»

«Выиграли?» — вдруг спрашивает Анна и этак руки перед собою складывает от радости.

А Стрегор уже стряхнул с себя башмаки, хватает таз, наливает в большую кастрюлю горячей воды и ну плескаться, вода обжигает его, а ему нипочем, знай себе оттирает свои патлы.

Жена его мигом — к зеркалу, пригладила волосы, скинула домашнюю юбку, праздничную натянула и, как будто нет меня там, Стрегору бросила чистую рубашку. Тот раздеваться начал.

Я из комнаты выбежала, стала у двери и думаю: дай бог вам удачи.

А когда вышли они, еще подумала: будто воскресенье сегодня. Так и сияют оба. При виде меня взяли себя в руки. Анна обняла и поцеловала меня: «Да пребудет с тобой бог, Ястринская, хорошая ты женщина, буду болеть о тебе».

— Так вы не вернетесь? — спросила я их.

«Нет, нет», — в голос отвечают оба, и Стрегор протягивает мне руку.

— А с пожитками что будет? — спрашиваю.

«Можешь все забрать себе», — отвечает Анна.

Ну так благослови вас бог.

Стрегор был уже у сушилки. Анна еще раз улыбнулась мне и побежала за мужем. Гордо шагали они, дружно.

Я призадумалась: вот ведь повезло людям. Как выйдут из банка, сразу купят господское платье… А переодеваться где же?.. Я забежала к ним в дом. Пересчитать свои сокровища. Шкаф, комод — все открыто настежь. А в шкафу платья разбросаны. Тоже моими будут. Большое для меня подспорье: распродам что-нибудь, смогу взять у знахарки самого лучшего снадобья от грудной болезни.

— А ты не боялась, что тебе не поверят насчет завещания? — спрашивает какой-то рыжеволосый умник-возница.

— Ни капельки не боялась. Если кому-то большой кусок достался, почему бы человеку бедному крошки не подобрать? Иль не правда?

— Правда, правда, давай продолжай. — Головы опускаются к тарелкам: еда остывает.

— Погодите. Что же еще? — Ястринская задумывается. — Больше ничего сказать не могу, потому что не видала. По крайности представляла себе: вот сейчас они уже кредитки пересчитывают. А куда спрячут их? Воры бы не подстерегли… Вот уж и полдень, куда они зайдут перекусить?.. Ну, а в общем-то я радовалась, что и мне перепало. И уже ломала голову над тем, как бы все к себе перетащить… Как вдруг прибегает Амбош и кричит: «Где Стрегор?» Я смотрю на него и рукой машу: что, может, и ты от него подарка ждешь?

«Ястринская, Ястринская, — вздыхает Амбош, — что-то теперь будет! Скажи, случалось, чтобы Стрегор человека убил?»

Я мигом все сообразила. Не выиграли они. Над ними подшутили. Быстренько развешала я по местам одежду, что была в доме. Затолкала обратно ящик комода, шкаф закрыла, потом подбросила в плиту две лопаты угля, чтобы Анна, когда они вернутся, смогла что-нибудь сварить. Амбош свидетелем — ничего я не тронула. Под конец заперла дверь на ключ.

Ястринская высоко подняла ключ над головой и упала на стул.

Тут пошли домыслы и пересуды. А вдруг они таки выиграли, и что вначале было задумано шуткой, обернется удачей… А Вардю Стрегор глаз расшиб, словно окно разбил… Посмеет ли он после этого вернуться в карьер?.. Должен вернуться… работа… где ее найдешь… Народные столовые пока не учредили. Кто подаст такому молодому да здоровому, коль пойдет он христарадничать?.. И еще: небось они только ночью крадучись проберутся домой, а наутро Стрегор заявится в карьер… Вычтут у него за один день да еще оштрафуют. Неужто Вардю расскажет обо всем в конторе? Авось промолчит.

Заревел гудок. Дремавшая собака, которая кормилась при столовой, вскочила и залилась диким лаем. Рабочие один за другим выкатывались наружу.

Время близилось к трем. Все уже утратили интерес к Стрегору и Вардю, правый глаз которого окровенело смотрел на мир из темного круга.

Больше по Вардю вроде бы ничего не было заметно. Он был такой же, как всегда. Стоял на террасе, постукивая по голенищу сапога вишневой палкой, потом взбирался на другую террасу и, бросив несколько слов, поворачивался к вагонеткам. И только тот, кто, присмотревшись к нему, видел его налитые кровью глаза, тотчас вспоминал о Стрегоре.

Но вот раздался гудок с какого-то завода, где в три часа работа приостанавливалась. Рабочие в карьере тоже делали передышку. Вардю в это время находился наверху.

Яно Господар указал в сторону ворот. И по нему видно было, что он с трудом сохраняет серьезность.

Между двумя серыми глиняными стенами к карьеру приближались Стрегор и Анна. Впору было посмеяться над тем, что они вернулись. Но как они выглядели! Словно шли с похорон… Эта праздничная одежда… И оба глядят в землю… Будто Адам и Ева в воротах рая, а за ними незримый ангел с мечом.

Что-то сейчас будет? Вардю еще наверху, подойдет ли к нему Стрегор или подождет, пока надсмотрщик сам на него наткнется? И вперится в него своим окровенелым глазом. В Вардю конечно вспыхнет жажда мести. Уж лучше б они пришли завтра. И по крайности не в праздничном платье.

Тут Анна как-то незаметно повернула назад. Стрегор остался один и, набычившись, двинулся вперед. Этак неторопливо. Вот он невольно остановился. Уж конечно в голове у него ворочаются тяжелые мысли. Как поступит с ним Вардю? А вдруг зря он вернулся: его уже выкинули с работы.

Лицо Стрегора словно застыло. Походка такая, будто он не уверен, что ступает по земле. Знакомые лица мелькают перед ним, а он шагает с террасы на террасу и во всем карьере видит одного только Вардю.

Но вот надсмотрщик спустился вниз. Он уже засек, что кирки здесь молчат.

Правый глаз он теперь прикрывает платком, а завидев Стрегора, отнимает платок от глаза.

Теперь уже Стрегор видит во всем карьере один только окровенелый, обведенный черным кругом глаз и идет к надсмотрщику.

Он становится перед Вардю и подставляет лицо.

— Ударь.

Люди стоят и смотрят.

Ударит Вардю в подставленное лицо или нет? Одно дело — врезать вдруг, улепетывая, как сделал это Стрегор, но совсем другое — ударить в беззащитно придвинутое к тебе лицо, это куда мучительнее.

Вардю весь красный. Но не шелохнется. Он заставляет Стрегора ждать, ждать удара. И тут сердца у всех дрогнули: — Иди на свое место! — гаркнул Вардю.

Стрегор перевел дух, повернулся и пошел к огромной глиняной глыбе. Стал перед нею в своем праздничном костюме. Видно было, что ему не по себе. На нем блестящие черные сапоги, узкие суконные брюки и куртка, в руках новая шляпа с узкими полями. Куда деть эту шляпу и эту куртку?

Стрегор притягивает Вардю, как магнит железо. А ведь он хотел остаться наверху.

— Ну, чего пасть раззявил? — Он уже трясется от злобы.

Стрегор бросил шляпу, скинул куртку. Стал искать кирку. У каждого в руках своя.

— Что, как забросить кирку в озеро, так герой, а достать кишка тонка? — проорал Вардю.

Он притопнул и так ударил своей вишневой палкой по сапогу, что палка сломалась: — Доставай мне ту самую кирку, не то живого места на тебе не оставлю!

Иней еще лежал повсюду. Воздух был жгучий, как лед, и как лед была вода в озере глубиной девять-десять метров, а плавать Стрегор не умел.

Но Стрегор словно забыл про это: он видел только окровенелый глаз Вардю. И его трясущиеся кулаки. Он набрался духу и пошел к озеру.

Вардю смотрел на него лишь до тех пор, пока он не достиг берега. Потом повернулся ко всем спиной и, люто стиснув зубы, вперился в глину у себя под ногами.

Тем временем Стрегор уже по пояс зашел в воду. Брел он с трудом, то и дело останавливаясь: илистое дно засасывало. Он безудержно лязгал зубами от холода. Глаза его словно потухли. Шел, словно цепляясь пальцами за рябь на воде. Вот он нагнулся и исчез под водой, потом появился вновь с мокрым лицом. Он искал кирку.

Но вот он вдруг весь ушел под воду, затем вынырнул, хватаясь руками за волны. Он пробовал плыть, неуклюже, по-собачьи бил по воде руками и ногами в сапогах… На берегу можно было слышать, как тяжело он пыхтит… И вдруг на самой середине он ушел под воду, как топор. Над ним разбежались круги.

Вардю же, глухой ко всему, не отрываясь, тупо глядел на глиняную террасу. Все мысли в нем остановились, лишь кровь приливами и отливами шумела в жилах, словно какой-то неистовый, сорвавшийся с тормозов поезд. Голоса, крики заставляли его обернуться… Ему тоже хотелось кричать… Но не было такой силы, которая заставила бы его повернуться вокруг своей оси. Он словно примерз к серой глинистой террасе.

Стрегора уже вытащили — обмякшее тело, запрокинутая голова, закрытые глаза… Время от времени он еще извергал из себя воду…

Вардю чувствовал на спине взгляды людей. Слышал, как кто-то распоряжается: — Сюда, на пальто, сядь как следует, вот водка…

Потом тот же голос снова сказал: — Носилки сюда, беритесь вчетвером.

Вардю чувствует, что оглядываться ему нельзя, он лишь слушает с горящим лицом удаляющийся шум. В карьере тихо, необыкновенно тихо.

«Что это? — думает Вардю. — Все, все ушли, оставив меня одного?»

Он обернулся. Стрегора уже выносили из карьера. Рядом с ним шел один рабочий, который то и дело поднимал его бессильно падавшие руки.

Все остальные были здесь, в карьере. Они лишь стояли в тишине и смотрели. Вардю не прикрикнул на них. Они сами вновь взялись за кирки и медленными ударами принялись крошить глину.

1932

Перевод В. Смирнова.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ЛАКИРОВЩИК

В этот момент Пирок закончил наводить глянец на железную кровать. Кровать была белая, и украшала ее тонкая, блестящая позолота.

— Готово, — сказал он себе и выпрямился. Потом громко повторил: — Ну, господа слесари, кровать готова, можете ее собирать.

Толстощекий подмастерье Игнац тотчас навострил уши. И, подойдя, насмешливо спросил:

— Готова? Режё! — позвал он другого слесаря. — Погляди-ка на эту мазню! Ой, дядюшка Пирок, сплошные вмятины, всюду следы молотка и отшпаклевана скверно.

Режё, со светлой, словно плохо пропеченная булочка, головой, тонкокостный, но мускулистый парень, прищурив один глаз, осмотрел кровать.

— Плевая работенка! — сказал он и рассмеялся Пироку в лицо.

Услышав, как они балагурят, побросали работу и тихонько подкрались поближе двое грязных мальчишек-учеников. Ага, сейчас дразнить его станут! Они правда слова не проронили, только стояли, бездельничая да широко ухмыляясь.

Пирок расстроился:

— Как можно так говорить! Кровать плохо сделана? Да в нее смотреться можно, как в зеркало! Некрасиво старого человека обижать.

— Я не дразню вас, — сказал Режё.

Остальные хором подхватили:

— Мы вас не дразним, дядюшка Пирок.

Лакировщик схватился за голову:

— Э, как бы не так, как бы не так! Я знаю, вам хочется, чтобы хозяин другого лакировщика позвал… Но одно скажу: во всем городе второго не сыскать, кто бы так дешево брал.

— А сколько вы за это получите? — стал допытываться Игнац.

— Всего-навсего тридцать пенгё! И за эти-то денежки, прошу покорно, трижды зачистить да заровнять нужно, два раза загрунтовать да шпаклевки сколько, да красок. В почасовую оплату больше пятидесяти филлеров и не набежит.

Объясняя, он весь раскраснелся, зеленые глаза его возбужденно поблескивали. Дядюшка Пирок — инвалид войны, контужен гранатой, наполовину утратил работоспособность, он легко гневается и быстро расстраивается.

— Да мы только пошутили, — сказали подмастерья и тут же метнулись обратно к своим тискам, потому что появился хозяин.

Войдя в гремящую от стука молотков мастерскую, он лениво огляделся.

Лакировщик с влажной замшей в руке суетился возле кровати. Ему так хотелось, чтобы хозяин заметил его, сам заговорить он не осмеливался. Хорошо бы хозяин принял у него работу и заплатил оставшиеся десять пенгё! На лице лакировщика появилось блаженное выражение: он сразу отправился бы к Фишеру, выпил два добрых стакана вина с содовой да пожевал колбаски с ржаным хлебом.

Но хозяин посмотрел сквозь него как сквозь стекло, бросил взгляд на белую кровать и направился к выходу.

— Господин Баняи, взгляните, пожалуйста, — нерешительно заговорил Пирок, — я думаю, готова кровать.

Хозяин снова бросил беглый взгляд на кровать и пошел дальше к выходу.

— Вот когда ее соберут да вы подправите, тогда выплачу вам десять пенгё, — ответил он.

Пирок закряхтел и пробормотал что-то. Потом поспешил за хозяином.

— Господин Баняи, хоть пять пенгё аванса дайте!

— На что вам? — спросил хозяин.

— На материал, на политуру.

Господин Баняи благодушно рассмеялся:

— На материал? На вино небось, чтобы снова поить всякого встречного-поперечного, кто только по дороге домой подвернется, а?

Пирок подергал себя за ус. Не все ли равно, на что даст ему пять пенгё господин хозяин, только бы отдал деньги, за которые ему не придется отчитываться перед женой. Эх, казалось, он уже языком ощущает кисловатый вкус вина, а жирная смачная колбаса и хлеб с хрустящей корочкой так сами в горло и проскальзывают. Запах дымящейся колбасы словно охмелил его.

— Господин Баняи, — осмелел он, — уж пять-то пенгё вы мне можете дать!

— Четыре дам.

— И на трамвай в придачу.

Но тут в окне квартиры показалась голова госпожи, жены хозяина. Пирок вздрогнул. Тьфу ты, пропасть, сейчас раскроет свой чертов ротище да начнет расспрашивать, зачем ему деньги, да почему да как, а после упрекать станет, тогда-то, мол, напился он, там-то работу испортил. Господи боже! Пирок испуганно поднял руки к лицу: нечего сказать, вовремя эта ведьма голову высунула…

Но в руке хозяина уже блеснули двухпенговые монеты, украшенные изображением девы Марии, лакировщик быстро схватил их и смиренно прокричал супруге хозяина:

— Целую ручки!

— А, старый пьяница, — услышал он ее мнение о себе, но только улыбнулся в ответ. Деньги у него — это главное…

В мастерскую он вошел сияющий, немного даже важничая. Подошел к водопроводу, вымыл руки скипидаром.

«Так, так, — думал он, помаргивая в сторону слесарей. — Попотейте здесь, простофили, попотейте».

— Ну, приятели, я пошел! — вырвалось у него.

— Куда, к дьяволу? — спросил Игнац.

Поддразнивая их, лакировщик рассмеялся; он словно опьянел. Это еще только думая о палинке. А уж когда выпьет!..

— К твоей полюбовнице, лопух! — бросил он Игнацу.

Он еще понасмешничал бы над слесарями, но тут услыхал, как хозяин с хозяйкой крикливо бранятся меж собою. Прости, господи, еще набросится на меня эта баба да выцарапает обратно четыре пенгё. Может, как раз из-за этого аванса они и скандалят. Словно старый лис, он быстро заторопился к выходу, прошмыгнул тихонько мимо ссорящихся и оказался за воротами. На залитой солнцем улице он весело огляделся. Ну, или не барин он теперь? Слесари там пыхтят, а он прямиком в корчму направится. Пирок подкрутил усы, чтобы торчали как пики. А когда с ним поравнялась миловидная служаночка, схватил ее за кончик пушистого платка.

— Ой, постойте, красавица, ну зачем сразу над старым человеком смеяться! — Он лукаво прищурился: — Пойдемте-ка лучше со мной, а? Ей-богу, угощу вас кружечкой доброго пивка.

Служанка вырвалась, оттолкнула руку Пирока, потянувшуюся к ее груди.

— Меня госпожа ждет, а вы задерживаете, — попеняла она мастеру. — Еще влетит из-за вас.

— Этого не бойтесь, — зашептал Пирок, — я с вами пойду к барыне вашей, все объясню ей. Я вам не кто-нибудь, я тут на фабрике железной мебели работаю. Кровати крашу.

— А вы женаты? — перебила его девица.

Пирок махнул рукой: какое, мол, это значение имеет? Но девица тотчас отскочила от него.

— Ах вы, старый петух! — прикрикнула она на лакировщика, который, однако, не потерял присутствия духа, а напротив, молодецки скрутил цигарку, гордо поглядывая на собственную руку. Все-таки удалось ему пощупать девицу. К тому же даром!

Вставив цигарку в мундштук, он пошел дальше. А вот и толстый Фишер. Корчмарь стоял в дверях, а Пирок глядел на него, как на идола. Еще издали помахал ему рукой: мол, иду я, иду, — и шаги ускорил. Фишер, как положено доброму шинкарю, потащился в свое заведение, и, когда лакировщик вошел в корчму, его уже ожидал пенящийся стакан вина с содовой.

— И колбасы дать? — сопя, спросил жирный корчмарь.

Пирок весело кивнул и уселся. Он широко расставил ноги, вытянул их и задымил вовсю. А корчмарь между тем подошел к старому граммофону и опустил иглу на черную пластинку. Грянул какой-то швабский духовой оркестр.

Тут в корчму вошла прачка лет тридцати пяти, заказала пятьдесят граммов рома. Лакировщик тихонько разглядывал ее, нашел довольно аппетитной. Когда женщина захотела расплатиться и потянулась к носовому платку, в котором были завязаны деньги, Пирок галантно поднялся со стаканом в руке.

— Будьте здоровы, молодушка! — Он чокнулся с ней, выпил красного вина. — Вы уж меня простите, но я бы хотел за вас расплатиться. Господин Фишер знает меня, может сказать, кто я, что я… Правда, вы меня давно знаете, господин Фишер?.. Я, простите, лакировщик, кровати крашу, вот и теперь так кровать расписал, что слесари в нее словно в зеркало на себя любуются. Говорят, можно бриться, в нее глядя, да причесываться.

Прачка улыбнулась, — стоит ли фордыбачиться из-за каких-то пятидесяти граммов, и тут же заказала себе еще. Ее красненький носик свидетельствовал о том, что она привыкла к угощеньям трактирных кавалеров. К тому ж прачка тотчас заявила Пироку, что она вдова, а тот, услышав такое, сам не свой сделался и принялся угощать ее пивом, вином, палинкой да колбасой. Он чуть не лопался от радости, представляя, как его уродливая, ворчливая жена сидит дома и нянчит грудного младенца, родившегося у их дочери, в то время как он тут, словно молодой барин, развлекается с аппетитной дамочкой. Лакировщик заказал еще два стаканчика, они чокнулись, с удовольствием выпили. Потом он полез в бумажник — похвалиться своей фотографией времен солдатчины.

— Вы на каком фронте были? — спросила прачка. — Мой муж тоже на войне был, погиб он.

— В Волыни. Там и контузию получил. Работоспособность наполовину потерял. Я, простите, инвалид войны.

— А сколько бы теперь в неделю зарабатываете? — настойчиво продолжала допытываться вдовушка.

— Тридцать, а то и сорок пенгё, как когда. Правда, господин Фишер? Не очень много, но и в должниках не хожу, у меня везде кредит, правда, господин Фишер? Меня повсюду уважают. И то сказать — сколько кроватей я перекрасил — с цветами, птицами, ангелочками… Однажды довелось у сербской княгини работать, по ее вкусу кровать раскрасил, иначе с мужем ложиться не желала. А как-то в Египет на пароходе к паше плавал, толстый такой паша был, будто красный пузырь, на голове маленькая алая феска, на поясе пистолет, алмазами украшенный, и нож… я для его сотой жены брачное ложе расписывал. Он все вокруг меня ходил, пока я красил, и поторапливал: «Чабук, эффенди, чабук!» (Мол, скорее, эффенди, скорее!) Все время повторял это, чтоб ему лопнуть! А что я вам сказал, от первого до последнего слова чистая правда, молодушка. Я врать не привык, так ведь, господин Фишер?

Фишер кивнул.

— Ну, а жена у вас есть? — с любопытством спросила не на шутку заинтересованная прачка.

Сердце Пирока наполнилось радостью. Сегодня уже вторая женщина у него об этом спрашивает. Нет, не старик он, и теперь еще хоть куда, может найти себе женщину покрасивее той, что дома у него сидит. И при мысли об этом его охватила печаль.

— Есть у меня жена, — изливался он, — но очень безобразная женщина, у нее уж и зубов нет, и ноги всегда опухшие. — Он скривил нос. — Но главная беда в самом начале приключилась…

Пошел он как-то субботним вечером в гости к одному дружку, там и познакомился на горе себе с будущей женой, которая племянницей другу этому приходилась. Ели-пили они вволю, песни пели, ну и — черт-те как — напился он до потери сознания. Ясным утром проснулся, глядь, лежит с бабой в постели, она его обеими руками за шею уцепила, а тетка ее, как ни в чем не бывало, кофе для всей спящей компании варит.

— Тьфу ты! Представьте себе, что тут делать? На шум все остальные из кроватей повылезли и давай над нами смеяться, мол, Пирок да Эльза, поглядите-ка! А эта, бедняжка, проснулась, да в рев — ах, да что же это такое, да она же всегда порядочной девицей была, господи боже ты мой! — Лицо лакировщика совсем омрачилось. — Кто знает, сколько у ней любовников до меня было, а она все же мне на шею навязалась. Жениться я на ней женился, а уж любить пусть ее черт любит.

Он помолчал немного, лицо его было угрюмым, горевал, как видно, потом украдкой стал разглядывать фигуру прачки, словно утешения себе ища, и под столом ощупывать да поглаживать ее бедра. Сердце у него колотилось, позволит ли? И когда женщина стерпела вольность, осмелел.

— Ей-богу, я не шучу, — шептал он ей на ухо. — Разведусь, хоть завтра разведусь с этой старой змеей! Разведусь, коли сказал. Я человек благородный, мне, простите, не с такой женщиной рядом быть надо. Правда?

Прачка смеялась, очень уж щекотно ей было.

— Брысь! — простонала она, хихикая и задыхаясь. — Брысь!

— А где кошка? Погладить можно? — Весь красный, лакировщик озорничал и от волненья глотал слюну.

Но прачка вдруг застыдилась и начала посматривать на корчмаря. Поглядел на него и Пирок… И тут — ах, до чего ж умна эта прачка! — она сказала:

— Ой, вспомнила я, у меня тоже есть старая кровать, надо бы ее позолотить.

— Сей же час поглядим, я и розы на ней намалюю, — подыграл ей лакировщик.

— Получите с меня, — сказал он, стараясь держаться молодцом.

Потом галантно протянул женщине руку, и они пошли поглядеть — что там за кровать у прачки, которую надо позолотить.

1932

Перевод Е. Тумаркиной.

ДЕРЕВЯННЫЕ БАШМАКИ

Синильщик прошелся по комнате, косолапя и переваливаясь, как медведь. Он был в новых башмаках на высоченной деревянной подошве, поднимавшей его на целую пядь. Желтая кожа, смазанная салом, тускло поблескивала. Старые башмаки выглядывали из-под котла, мятые, темные от сырости, с растрепанными шнурками.

Он ходил взад-вперед между котлами и чувствовал, что каждый шаг его с особенной силой попирает землю. Тяжелые руки неуклюже свисали вдоль тела, а лицо все больше и больше наливалось кровью.

Вот что не давало ему покоя: хоть он и здоровее всех здешних парней, хоть и гремит его голос, словно мортира, и сотрясается от его шагов земля — а все же девушки сторонятся его, как будто их отпугивает такая чудовищная сила. Никогда ему не доводится перекинуться словом с женщиной, речь его груба, а голос чересчур зычен, и нет на земле человека, ради которого ему стоило бы прихорашиваться, вот он и ходит с лохматой огненно-рыжей шевелюрой и колючей бородой, безобразный и звероподобный.

Все это так, но сегодня… сегодня он с довольной ухмылкой поглядывает на новые башмаки. Ого-го, таких никогда не было и не будет на всем белом свете! Ого-го, в этих великолепных башмаках он стал выше всех деревенских парней — да-да, выше, а не только сильнее! Громко сопя, он сует в карман деньги. Ну вот, теперь можно и в корчму!

По дороге он полюбил свои башмаки еще сильнее. Кругом темно, и он идет сквозь эту темень, подобный огромной литой статуе. Кругом темно, но сегодня он так могуч, что свободно разводит в стороны деревья, попадающиеся ему на пути, а потом, оглянувшись, прислушивается к шелесту потревоженных листьев. Сегодня он силен, словно ветер, словно буря… как они шуршат, шелестят, эти листья! И кровь течет по жилам бурным потоком, словно кто-то гонит ее по кругу, с головы до пят. Возле сердца эта огненная река закручивается в бешеном водовороте, а поднявшись к мозгу, пенится и злобно гудит, будто разбиваясь о скалы. Камень, весом никак не меньше центнера, попадается ему на пути: Шебешта хватает его, понимает, что он тяжелый, но почти не чувствует тяжести.

Он усмехается: «Пушинка!» — и легко отбрасывает камень с дороги. Беда в том — и он сознает это, — что девушка, попадись она к нему в объятия, показалась бы хрупким цветочным стебельком в его огромных лапах. Надломился и увял бы этот стебелек, раздавленный грубыми пальцами. Иногда ему чудится, что он и вправду мог бы ненароком задушить девушку в объятиях, если бы вдруг сорвалась с цепи его бешеная страсть.

Сегодня Шебешта решительно сам не свой, он даже дышит как-то странно: сперва надувается, словно пузырь, потом втягивает щеки, изрыгая воздух. Все было бы хорошо, совсем хорошо, да вот только грызет что-то изнутри, не дает покоя огромному сердцу. Стучит оно, словно молот, но страдает, страдает от одиночества. Эх, сделать бы что-нибудь такое, чтобы потянулось к нему женское сердце, да только не умеет он быть ласковым. Вот если бы загорелся какой-нибудь сарай, а он, сам охваченный пламенем, спас бы девушку из огня, или набежали бы откуда ни возьмись разбойники, а он справился бы с ними одной рукой!

Вот и корчма. Свет лампы колеблется в клубах дыма, человеческие тела, стаканы с палинкой и вином тоже купаются в густом пару. Шум, гомон; не только люди — сама корчма разговаривает характерным языком стаканов, ножей и вилок. Но гулкий голос деревянных башмаков Шебешты разом покрывает все эти звуки. Башмаки стучат, громыхают, люди один за другим оборачиваются на стук, но тут же вновь склоняются к своим тарелкам, возвращаются к прерванной беседе. Все они знают и даже, пожалуй, уважают Шебешту за его зверскую силу, но вообще-то им нет до него дела. Он настолько силен, что с ним уже давно никто не связывается, сила его — неразменная монета — предоставлена самой себе. Но Шебешту неизвестно почему особенно тянет согреться чьим-то вниманием, ну, хоть к его башмакам. Как он был бы счастлив, если бы кто-нибудь заметил и похвалил обнову! Если бы его позвали: «Эй, садись-ка с нами! Ну-ка, ну-ка, покажи свои фартовые башмачки…» — но ничего такого не происходит, только корчмарь как обычно подталкивает ему две литровые кружки, только собственное отражение кивает ему с донышка и плещется, кокетливо пританцовывая, вино, только оно и старается ему понравиться. Пьет Шебешта, пьет, словно осушает огромный колодец, глубокий винный колодец, куда вино из винограда выжимают горы, а каждая виноградина величиной с кулак. Откуда-то из глубокой глуби бьет ему в голову это вино: обычно два литра Шебеште нипочем, а сегодня винная река впадает в реку крови, бушует в ней, словно буря, и его буквально распирает сила. Он вот-вот взревет или завоет.

Те, кто все же посматривают на него, замечают, что он становится страшен, видят, как блуждает его горящий взгляд, и на всякий случай заслоняют собой своих женщин, а сами выжидают с ножиками наготове. Но в этот самый момент появляется коротышка Тони — маленький человечек, которого судьба оделила помимо уродства еще и горбом. У него лисьи повадки, плутовской и вкрадчивый взгляд.

Этот Тони вечно принесет какую-нибудь новость. Вот и сегодня он сообщает, что рыбная ловля отныне запрещена. Паромщик привез известие с того берега, от графа: так как налог по сей день не уплачен, река для рыбной ловли закрыта. Можете искать деньги, где хотите, хоть на кладбище — дело ваше. Днем и ночью сторожа будут ловить всех и каждого, кто осмелится нарушить запрет. Если же таких случаев будет много, тогда он, граф, совсем закроет переправу и перестанет покупать у здешних жителей тканье — словом, пусть они себе там, на том берегу, живут как знают.

У кого-то вырывается: «Ну, нет…» — и только. Суровая судьба отучила их говорить: «Ну, нет… эдак не по правде выходит!» Конечно, не по правде, но кому какое до правды дело?

— А все же надо бы нам разок припугнуть графа! — храбрится Тони. — Надо бы показать ему, что с нас довольно, пусть и он хоть раз испугается как следует!

О, это да, уж чего бы лучше, если бы испугался граф, затрясся от страха, если бы задрожали его губы и встали дыбом волосы, — но что надо сделать для этого? Поджечь замок? Осквернить у него на глазах единственную красавицу дочь? Но замок надежно охраняют стрелки, а дочку они и не видали никогда.

Шебешта слушает молча. Голову он склонил набок: пусть кровь бушует только с одной стороны, а другая хоть немного проветрится. Только сдвигаются сами собой брови, только набухает и набухает необычайная сила — и вот он уже сотрясает колонны графского замка и тащит в зубах, ухватив за платье, графскую дочку. От этих картин его сознание мутится, и вроде бы даже не он сам, а пожирающее его пламя выкрикивает своими алыми язычками:

— Я иду к графу!

— К графу собрался? — пожимает плечами сидящий напротив старик. — Ступай себе на здоровье. Никто тебя туда и не впустит.

— Ночь на дворе, поздно, — добавляет другой.

— Да и с чего это граф испугается синильщика?

Но с Шебештой продолжают твориться чудеса: его сердце, мозг, печенка сходят с насиженных мест и пускаются в плавание, словно подмытые течением островки. Деревянные башмаки возносят его над всеми. И тут взгляд его падает на картину, висящую на стене: два бородатых рыбака, сидя в челноке, с изумлением и восторгом следят глазами за Иисусом, а он ступает нежными, босыми ногами прямо по синим волнам. Идет себе вперед, а синие волны ластятся к нему, словно ручные зверюшки.

Расхохотался Шебешта — и вот он уже в дверях.

— А ну пошли, раз я сказал! Все идите за мной, я перейду прямо так, — и ткнул пальцем в новые башмаки, — вот так перейду, пешком, как Иисус!

— Остановись, — кричат ему старики, но и сами уже тянутся следом, словно листья, влекомые ураганным порывом. А ведет всех за собой Шебешта со своей пылающей гривой, и мнится всем, что он-то сумеет перейти реку. А если уж перейдет, если все-таки перейдет «аки посуху» и скажет: «Позволь нам ловить рыбу, граф!» — что-то ответит граф Шебеште?!

И все идут следом — как же иначе! Сердца бьются учащенно, в глазах у всех — шагающий по водам Христос.

Шебешта подходит к реке, он не глядит уже, куда ступает нога, только всматривается жадно в противоположный берег, откуда падают на воду отблески фонарей, словно припасенные землей для себя звезды. Сколькими шагами перемахнет он бурную реку: двумя? тремя? Ворвется ли в замок через окно или с ходу высадит стену? Шебешта оборачивается к идущим следом, бормочет: «А башмаки-то — новые!» — и опять устремляется вперед.

Вот он подходит к самой воде, и решительно делает следующий шаг, и идет по воде, по волнам, топча прибрежную пену.

Внезапно он вроде бы оседает глубже, и течение сносит его пониже, но вот он вновь появляется из темноты и вновь шагает по гребешкам пены.

Потом раздается вопль.

И еще один. Ничего не разобрать — рот Шебешты полон воды, и он воет нечленораздельно, как зверь.

У кого-то находится огарок свечи. Его зажигают, защищая плащом от ветра, и склоняются над водой…

На другой день многие видели: что-то плывет по реке. Плывет, исчезает в водоворотах, потом показывается вновь, пока наконец не пристает к противоположному берегу в маленькой бухте.

Это был он, синильщик. Лицо его было обращено к небу, из воды торчали новые башмаки. Рот был открыт, и время от времени из него выплескивалось немного воды. Его глаза как будто все еще были устремлены на графский замок. Потом по реке пошла рябь, его слегка закружило, он покорно оторвался от берега и поплыл к морю.

1932

Перевод В. Белоусовой.

МАСЛЕНИЦА

Эде Брестовскому

Над кирпичным заводом поднимались вытянутые короба труб, но лохматых клочьев дыма не было видно. Вагонетки, забитые снегом и льдом, неподвижно повисли на тросе, протянувшемся от глиняного карьера до прессовального цеха. Время от времени по вымершему заводу проползал какой-нибудь отощавший доходяга. Повсюду были разбросаны слепленные на скорую руку домишки рабочих. У одного на крыше торчал кусок широкой водопроводной трубы, не дымивший уже четвертые сутки, у другого полтрубы снесло ветром — но и здесь не топили печей. Ни угля, ни работы, ни еды не было уже третий месяц. Тяжело больной управляющий заводом с осени не вставал с постели. Выплевывал по кусочкам собственное легкое. Заводские не любили его и нисколько не жалели, полагая, что именно из-за его болезни не ведутся работы, которые, несмотря на зимний сезон, любой другой, здоровый, управляющий мог бы предложить доведенным до нищеты рабочим.

Судя по красным дням календаря, была как раз масленица. Ряженые уже почти не попадались — масленица догуливала свое лишь на витринах писчебумажных лавок, где между подвешенными на веревочках костюмами королей, героев и юродивых тосковали непроданные маски красноносых мандаринов, их косоглазых подданных и курчавых негров. Дети подолгу разглядывали их, но все стоило так дорого, что только глазами и можно было насытиться.

Странная выдалась в том году масленица: на одной из уличных скамеек, разумеется, смеха ради, притворялась мертвой закутанная в черный платок женщина, в руках она сжимала окоченевшего младенца. Еще один тип устроил, по всеобщему мнению, маскарад: разлегся на льду реки, откинув разбитую голову и словно подзывая глазеющих на него с берега любопытных: спускайтесь, мол, ко мне, гляньте, какой у меня удачный костюм… и безропотно подставлял их взглядам расшибленную вдребезги, забрызганную льдинками мозга голову. Не было недостатка и в повешенных на деревьях чучелах. С ними по утрам на потеху себе забавлялись пьяные и оживляли эти карнавальные чучела, принесенные в жертву смерти. В излюбленном месте городских гуляний на дуплистом дереве висел на длинной веревке, дважды обмотанной вокруг шеи, старик. Потешно сдвинув ему на лоб шапку, ветер весело пинал его… но одеревеневшие руки и язык… бр-р-р, кто-то все-таки испортил в этом году масленицу.

Тем временем среди заводских объявился некто Тир, языкастый парень, перепробовавший в своей жизни тысячу профессий. Он пришел в эти места недавно, но не за тем, чтобы подыскать работу… скорее разведать хотел, что и как. Угощал рабочих жевательным табаком, а когда и настоящим куревом, и с невинным видом расспрашивал приютившего его хозяина: что тот думает, долго так будет продолжаться? Этот Тир, к примеру, утверждал, что в дни потеплее могла бы найтись кой-какая работенка; в такие дни, говорил он, можно бы загружать в вагонетки взорванную, но не убранную из-за дождя глину, перевозить ее под навес; в такие дни, говорил он, заводские каменщики могут подправлять кладку в старых, выжженных печах, ремонтировать стены жилых домов, трубы и черепицу на крышах. Слесарная мастерская тоже могла бы работать, потому что, вы только посмотрите, сколько кругом валяется вагонов без колес, рельсы растрескались, уже давно пора бы сделать новые заводские ворота… и колесным мастерам есть чем заняться: вагонетки из-под кирпича, втулки там разные… ну а женщины могли бы сбивать рейки для черепицы, еще могли отливать гипсовые фигурки: карликов, гномов, букетики цветов, которые по весне живо раскупят, чтобы украшать сады.

И ему, Тиру, охотно верили, потому что другие тоже полагали, что работа будет, стоит только заводскому начальству захотеть, осмелься только этот хвороба-управляющий обратиться в главную контору с предложением.

Слухи повсюду вызывали воодушевление, но, увы, то были всего лишь слухи… они как появились, так и исчезли. А голод и недовольство росли. Тир без конца рассказывал всем о Китае, откуда он недавно вернулся и где он, дескать, был секретарем какого-то генерала, пока того генерала не повесили за то, что он обворовывал народ. Говорил, что в Китае больше не осталось ни одного бедного человека… что всех китайских банкиров посадили полгода назад на корабль, где команда сумасшедшая… и безумные матросы пустились с банкирами бороздить океан и будут до тех пор скитаться на своем чудно́м судне, пока банкиры, как аисты, не научатся стоять целыми днями на одной ноге и не начнут плакать от страха и смеяться как безумные.

Он умел с таким заразительным смехом рассказывать свои истории, что слушатели поневоле тоже принимались хохотать. Ему всегда удавалось попасть в точку, и все радовались от души. Старые словаки, румыны рассаживались вокруг него плотным кольцом, женщины с сонными детьми протискивались поближе. И так он умел раззадорить и разжечь их, что однажды на рассвете целая толпа крадучись забралась в среднюю печь. В глубине ее под фонарем сидел Тир, а вокруг были разложены разные маскарадные принадлежности: ангельские крылья вперемешку с утиными и гусиными, два-три самых настоящих черепа, бутафорские палаши, за спиной Тира примостилась виселица, а у ног его стоял гроб. Сам он был закутан в красный обтрепанный балахон, а на голову нахлобучил какую-то рваную шапку. Еще глубже в печи можно было увидеть заводских девчонок, которые пришивали уши чучелу человека. Покончив с этим, они стали клеить ему под нос пушистые рыжие усы — такие пушистые рыжие усы были только у больного управляющего.

Тир тем временем раздавал костюмы: кому красный плащ палача, кому черные одежды смерти — те, кто пониже, будут маленькими смертями, объяснил он, а почти двухметровый водитель Стахора — главной смертью. На траурном покрывале этого Стахоры даже было нарисовано белой масляной краской изображение смерти — скелет. Черепа раскололи надвое и через проделанные дырочки связали половинки веревками. Изображавшие смерть спереди и сзади прикладывали пв половинке, а Тир стягивал их веревками, завязывал — и полный порядок. Постепенно все облачились в костюмы: в толпе одетых в траур мелькали кроваво-красные палачи, скользили, оберегая крылья, закутанные в белые покрывала ангелы. Дьявол нацепил козлиные рога и строил резвящимся ангелам рожи. Красивые, большие крылья достались только главным ангелам; всякая мелкота и заводские девчонки получили утиные и гусиные крылья. Потом пришел синильщик Ангелов, которого Тир прочил в иисусы христы. Он и впрямь был светловолос, жевал какую-то корку и, ни слова не говоря, протиснулся прямо к Тиру, который в тот момент втолковывал дяде Туше:

— Песни петь только похоронные — протяжно, красиво, жалобно… — На старике висела огромная гармонь, и он тотчас же растянул меха.

На небе тем временем появился бледный свет, пробуждались незасыпавшие дома, тени становились прозрачными, и одна за другой гасли звезды. Но кривой серп месяца серебрился еще сквозь туман… солнце уже проснулось и, словно гигантский далекий фонарь, освещало мир.

Зазвучали протяжные слова жалобной похоронной песни — и шествие двинулось. На двуколке лежал черный гроб, на левой его стороне было выведено: управляющий… на правой: заводом… Две страшные рожи несли виселицу, за ними выступали маленькие и большие смерти, палачи со своими орудиями, а сзади — генеральный штаб: Тир, главный палач, Стахора, главная смерть, и Иисус в терновом венце. Заключали шествие три ангела.

Со всех сторон к процессии стекался народ, плакали дети, мужчины, сняв шляпы, пристраивались в конец. Над территорией завода повисла тягучая, похоронная мелодия — дрожащими голосами ее запевали какие-то старухи.

Вот гармонь заиграла громче, в скорбных голосах мужчин и женщин зазвенели слезы. Виселицу поставили на землю — прямо против окон господина управляющего… с трудом вбили ее в мерзлую почву… две ведьмы вынули из гроба чучело покойника, и палачи подтащили его к виселице. Потом смерть постучала в окна управляющего, занавески раздвинулись, и в одном из окон появилось испуганное лицо его жены.

Поднялся крик:

— Нечего твоему мужу морить нас голодом!

— Сами-то небось едите, а мы что, не люди?

— Мы рабочие и требуем работы!

— Пусть он велит нам выложить печи! — кричал палач, который был каменщиком.

— Почему ты не поручишь нам сделать новые ворота? Почему все болеешь? — слышался голос слесаря.

Какая-то ведьмочка выкрикнула:

— Я больше не приду к вам убираться!

Тир сделал знак рукой, чтобы все замолчали, и повесил на грудь чучела табличку с надписью: «Здесь покоится управляющий».

Окно распахнулось, из него высунулась жена управляющего и истошно завопила:

— Всех вас вышвырнут! — ее дыхание, словно дым, вырывалось вместе со словами изо рта и нервно подергивающегося носа.

— А нам плевать, — ответил ей какой-то череп, возвышавшийся над хилым телом, — так и так с голоду сдохнем.

— Твоему мужу место на кладбище! — прозвенел девичий голос.

Большинство пришедших — бабы с метлами в руках — молчали, стараясь остаться незамеченными. Они таращили глаза на крикунов, словно не веря, что можно «такое» высказать жене управляющего. И думали: верно, люди потому осмелели, что выглядят как посланцы неба и ада — вон, пожалуйста, сам Иисус что-то гневно выкрикивает. А что заставило выпалить «ура!» слезливую Марию Баркиш, как не два огромных ангельских крыла, которые раскачивал игривый ветер?

— Ну, вешайте! — приказал Тир.

Однако неожиданно разгорелась ссора: палачи уже хотели было вздернуть чучело, длинный, обряженный смертью Стахора даже прокричал: «Poď sem! Poď sem!..»[4] — но ангелы все еще цеплялись за куклу и молили Иисуса о милосердии.

Ошеломленная жена управляющего захлопнула окно и опустила жалюзи.

Иисус повернулся к процессии спиной. Растянулся на снегу, словно не желая ни видеть, ни слышать подобного: не пристало ему находиться там, куда является смерть, ведь он — главный враг смерти, само бессмертие.

Чучело в этот момент взвилось в высоту. Многие от страха сгрудились в кучу, дрожа от мысли, что весной потребуют отчета, кто участвовал в повешении, и они, напутствуемые парой-тройкой жестких слов, получат назад свои рабочие книжки.

Для других это была всего лишь игра, за которую господин управляющий не должен слишком сердиться, что же в самом деле делать голодному человеку: сидеть всю зиму и киснуть? Так они, по крайней мере, немного посмеялись за счет господ — какой от этого вред?

Только Тир и Ангелов до конца понимали, что делают. Они тоже играли, но и рассчитывали на то, что случай этот попадет в газеты, какой-нибудь писатель разукрасит происшедшее, и дамы-благотворительницы не заставят себя долго ждать, а тогда, глядишь, и здешним людям перепадет суп да овощи хотя бы недельки на две.

Тут дверь квартиры, где жил управляющий, распахнулась и на пороге появилась старая служанка; в руках она держала выбивалку и от гнева не могла выговорить ни слова. Только ловила ртом воздух, а из глаз ее катились слезы. Пришедшие окружили ее и, смеясь, стали теснить от двери.

Во внутренней комнате уже с самого рассвета, задыхаясь, метался управляющий.

Взволнованная жена в который раз достала большой веер и изо всех сил замахала им перед ртом больного, жадно хватающим воздух. Но рука женщины скоро устала — прикрыв глаза, запыхавшись, она села передохнуть.

Вдруг дверь со стуком отворилась, раздался топот, и первой в комнату больного вошла смерть.

Потом через открытую дверь робко протиснулся Христос, за ним хлынула толпа ангелов, а уж после, обуреваемые любопытством, и все остальные.

Жена управляющего узнала их и, схвативши веер, закричала:

— Машите, машите, не то он задохнется!

В самом деле, управляющий едва дышал, прикрыв от вошедших-лицо.

Девчонки бросились вырывать друг у друга ангельские крылья, в руках палачей со свистом заходили палаши. В страхе все начали махать чем ни попадя: в маленькой комнатушке исходили потом и ад и рай — у ангелов заслезились глаза, Иисус упал в обморок, смерть задыхалась.

Перепуганный управляющий зарылся в постель, боясь пошелохнуться, неясным шумом доносились до него сбивчивые советы ангелов:

— Не волнуйтесь, господин управляющий, только не волнуйтесь.

Когда он, дрожа, открыл глаза, то увидел растрепанную голову жены, а вокруг странные, шелестящие веера и раскрасневшиеся, фантастические лица. Лязгая зубами, он помахал им рукой: довольно, мол. Часть ангелов отошла к окну, а остальные, улыбаясь, сгрудились вокруг кровати. Иисус устало присел на краешек.

— Вы уж извините нас, господин управляющий, как-никак, масленица, — сказал остававшийся в отдалении длинный Стахора, потихоньку выбираясь из костюма смерти.

— Решили устроить небольшое представление, господин управляющий, но мы и думать не думали, что вам так худо, — подал голос Иисус.

— Ничего, скоро поправитесь, — успокаивали больного ангелы.

Управляющий сосредоточенно оглядывал собравшихся. Они то приближались к нему, подбирая с пола отломанные ангельские крылья, то отходили, исчезая за дверью.

Кланяясь, подошел прощаться Иисус. Управляющий сжал его руку и вздохнул.

Потрепанная процессия двинулась вниз по безлюдному карьеру: впереди, проваливаясь в рыхлый снег, шли ангелы, среди кроваво-красных палачей мелькали ведьмы — усталые, голодные люди возвращались в свои промозглые, выстуженные дома.

1933

Перевод С. Солодовник.

ТРАПЕЗЫ ЛЮДОВИКА XIV

Десять лет прослужил Бин в налоговом управлении; это была натура вялая и бесконечно ленивая. От монотонного переписывания цифр и букв его могла оторвать лишь необходимость заглянуть в одну из огромных налоговых книг. Когда он раскрывал тяжелый фолиант, ему чудилось, будто под обильными слоями жира и мяса он ощущает тот крохотный мускул, который остался еще от занятий гимнастикой в ученические годы. Тогда он начинал упражняться с книгами, то захлопывал, то раскрывал их вновь, пока не становился свекольно-красным и его пухлое лицо не покрывалось потом. Однако очень скоро он опять погружался в полудрему, клюя носом, писал извещения и вздрагивал, если кто-нибудь из налогоплательщиков слишком громко жаловался на обдираловку. Он сонно таращил глаза на женщину в чепце, которая тараторила без умолку, на старика с дрожащими руками, на коротышку ремесленника — все они роптали на высокие налоги и свою судьбу. Но он был не в состоянии долго удерживать взгляд на одном месте, и глаза его опять обращались к длинным столбцам цифр; чтобы не заснуть, он вынужден бывал подняться под каким-нибудь предлогом в отдел 4 «В», на четвертый этаж. Надеялся, что подъем по лестнице немного взбодрит его, хотелось подвигаться — его смертельно утомляла эта всепоглощающая скука.

Покойно прослужив десять лет, Бин вышел в отставку. Как-то утром он повстречал толстого, страдающего одышкой доктора и пожаловался ему: стоит только переступить порог налогового управления, как сразу же меня в сон клонит, сказал он, целый день тем лишь и занят, что пытаюсь как-то сладить с этим сонным забытьем. Да оставьте вы это управление, посоветовал Бину доктор (тоже человек флегматичный), найдите себе другое занятие, и чтоб эмоций побольше — но только не перестарайтесь.

Так Бин покинул налоговое управление и первый же свободный день посвятил обдумыванию планов подвижной жизни. Заключив, что принадлежащие ему дома пришли в полную негодность, облезли и ободрались, он решил нанять строителей, каменщиков, маляров, в общем, всю эту свору, которой можно было бы командовать. Пока он обдумывал все это, то лежа на диване, то бегая по комнате, час обеда прошел. Господин Бин неожиданно обнаружил, что стрелка подбирается к четырем, а он еще не ел. Он тут же отправил служанку в ресторан, но она долго не возвращалась: возможно, там уже не осталось обедов. У Бина сосало под ложечкой, в нетерпении он взялся за газету. Отупело скользил взглядом по статьям, пока на последней странице, в рубрике «Разное», не наткнулся на коротенькую заметку, которая привела его в крайнее возбуждение. В заметке описывался один из обедов Людовика XIV, самый обыкновенный, будничный обед. Перед глазами голодного Бина замаячили массивные серебряные блюда с горами снеди и фруктов, и он почти видел, как его величество милостиво съедает все до последнего кусочка. У Бина потекли слюнки. Великий боже, он никогда не подозревал, что можно столько в себя вместить и что существует такое количество разнообразных блюд. Каждый день он съедал обед из ресторана, когда получше, когда похуже — он ведь тоже знал в этом толк, более того, был весьма разборчив, но, как ни верти, ресторанное меню не чета королевскому!

Людовик умял семифунтовый кусок рулета из дичины с трюфелями. Здоровенный кусище страсбургского пирога, запеченного в виде башни. Целиком жирного рейнского карпа à la Chambord[5], потом перепелок, опять же начиненных трюфелями и мозгами и уложенных на тосты, смазанные базиликовым маслом. Затем настал черед щуки под раковым соусом, фазана с гренками, и заключала пиршество гигантская пирамида — из булочек с ванилью и розовым вареньем. Король-солнце съел все подчистую, чтоб ему лопнуть, в общей сложности восемь с половиной килограммов, добросовестно подсчитал автор заметки. И хотя он, конечно, был король, короли ведь тоже люди, и если он мог столько съесть зараз, то почему бы и ему, Бину, не уплести столько же — сейчас в особенности!

В тот день он глотал свой обед без всякого удовольствия. Положил возле тарелки магическую заметку и читал: розовое внутри говяжье филе, нашпигованное салом и зажаренное в собственном соку. Эхма! Это ему особенно пришлось по вкусу.

На другой день Бин из любопытства купил граверный портрет Людовика XIV и повесил его на стене в столовой. Он подолгу мог рассматривать безмятежное, расплывшееся лицо короля, его мягко свисающие подбородки, его грудь и живот, сросшиеся в одну большую гору, и когда вспоминал о забавных и пикантных похождениях Людовика — чувствовал, как рот наполняется слюной. Он уже не хотел ремонтировать дома — он хотел есть, как король!

Дело было за первоклассным поваром, и Бин остановил свой выбор на толстушке Изабелле. В рекомендации графа восхвалялось ее умение делать пунши, а какой-то фабрикант не поленился перечислить, что Изабелла умеет приготовить двенадцать супов, знает больше двадцати рецептов мясных кушаний, двадцать четыре способа приготовления рыбы, не говоря уж о том, что может состряпать пятьдесят самых разнообразных мучных блюд. Истратив кругленькую сумму на переоборудование кухни, господин Бин приналег на еду и питье. Король-солнце стал как будто веселее улыбаться ему со стены.

Изабелла — как она сама призналась Бину — потому так полюбила хозяина, что ел он со страстью, глаза его горели и восхищение свое ее поварским искусством он выражал б тысяче восторженных слов. Он был даже не прочь сам, обвязавшись передником, взбивать сливки, взволнованно следил за мясным бульоном, чтоб не перекипел, заботливо прикрывал кастрюли крышками и бледнел, если на плите что-то не ладилось.

У Изабеллы в то время был только один враг и одна печаль — висящий на стене портрет Людовика XIV. Она поставила себе целью откормить хозяина хотя бы до размеров короля-солнца и до тех пор растягивать ему желудок, пока туда не будет вмещаться восемь с половиной килограммов еды.

Жизнь их была сплошным блаженством: по первым числам приходила пенсия, ежеквартально поступала плата от квартиросъемщиков. Изабелла приобрела неслыханную популярность на рынках, в магазинах, бакалейных лавках. Когда она, в своем простом и опрятном поварском наряде, приходила на Клотильдин рынок, ее встречал почтительный хор приветствий: торговцы цыплятами, утками, индюшками спешили к ней с отборнейшим товаром. Продавец рыбы судорожно пытался ухватить для нее самых жирных карпов, торговцы фруктами перетирали и охорашивали разложенные на прилавках яблоки и груши. И Изабелла покидала рынок, не уронив своего высокого достоинства: две, а то и три больших корзины наполняла она аппетитной снедью. Эти корзины, согнувшись под их тяжестью, тащили за ней какие-нибудь безработные оборванцы. Кухарка часто уговаривала хозяина хоть разочек сходить с ней на рынок и убедиться, с каким почтением ее там встречают. Они там уверены, что она, Изабелла, не иначе как королевское хозяйство ведет и ее стряпня — настоящее искусство!

Однажды Бин для разнообразия пригласил на обед знакомого биржевого маклера. Маленький, тощий человечек едва успевал переводить дух, от частого глотания у него чуть кадык не выскочил, он смотрел на Бина широко раскрытыми глазами, дивясь, как тот после целой жареной утки смог еще проглотить пять больших кусков рыбы, потом какие-то невиданные пирожные, потом еще раз приложился к свежим устрицам, потом запустил руку во фрукты, чтобы после чашки черного кофе завершить обед рубиново-красным французским вином. Пока они закусывали, маклер поделился с Бином своими соображениями насчет дел на бирже: курс акций день ото дня растет, неплохо бы и Бину купить для пробы какие-нибудь ценные бумаги, совсем немного, скажем, пакет акций деревообрабатывающей промышленности — после будет ясно, стоит ли покупать еще. Господин Бин обсудил вопрос с Изабеллой и согласился на покупку бумаг: по крайней мере, у них появилось утреннее развлеченье… Теперь они могли следить, насколько подскочила стоимость акций, и когда увидели, что в карман им сыплются миллионы, а им для этого и пальцем шевельнуть не надо, когда поняли, что четыре пакета акций приносят больше прибыли, чем доход от двух домов за три года, как было не продать дома, сохранив лишь тот, в котором жил сам Бин, и не накупить вместо них бумаг? Тщедушный маклер частенько захаживал к ним, от обильных пиршеств он прибавил в весе и даже на бирже похвалялся тем, что до конца съедает баснословные обеды Людовика XIV, хотя про себя подсмеивался над Изабеллой, которая утверждала, будто между ее хозяином и покойным королем Франции уже нет никакого различия, господин Бин, правда, не сидит на троне и рядом с ним нет мадам де Саль или Сель, черт ее там разберет, но зато у него есть Изабелла, не так ли?

Толстяк и толстушка жили как во сне; но дела на бирже вдруг пошли кувырком: курс акций стремительно падал, увлекая в бездну дома, дворцы, фабрики. Не прошло и двух недель, как оцепеневший с перепугу Бин остался владельцем одного-единственного дома! В сейфе громоздилась куча красиво исписанных бумаг; две недели назад на них можно было купить несколько четырехэтажных домов, яхту на Адриатическом море, а теперь эти самые бумаги бессмысленно белели на полке и гроша ломаного не стоили!

Вдобавок ко всему дело с акциями взметнуло волну новых неприятностей. Начались расчеты, пришлось выплачивать разницу, образовались издержки на адвоката, налоговое управление потребовало вернуть задолженность за два давным-давно проданных доходных дома, и однажды Изабелла и ее хозяин поняли, что больше они не могут набивать провизией целых четыре корзины, нужно сократить расходы и уповать на то, что благосклонные небеса сохранят, королевский вес Бина. Дай бог он не похудеет и при более скромном содержании.

Но Бин худел. Его не то мучило, что он не может себе позволить проглотить за один присест сто сорок четыре устрицы и вынужден довольствоваться икрой худшего качества, его мучило другое: снедала обида на судьбу, жестокую и капризную судьбу, которая ввела и его дом биржевого маклера. Ведь не появись он, разве Бин не пил бы и по сей день свою ежедневную порцию пунша, экспрессом выписывая его перед праздниками из pays de Caux[6], — потому что только там он по-настоящему хорош! А где другое, почти каждодневное, лакомство — coq d’Inde[7], начиненная трюфелями, этот чудодейственный возбудитель любви! А жареное сало, куропатка, тающий во рту фазан!

Вот уже и Изабелла не ходит на рынок. Когда кухонные часы бьют восемь, ей так и слышится: целуюручки, целуюручки мадам, на память приходит множество гогочущих птиц, раболепная суетня продавца рыбы, согнувшаяся от тяжести фигура безработного за ее спиной. Корзины, ее корзины, словно разграбленные могилы, стоят в углу. Изабелла начинает плакать, безутешно рыдать, ее душат воспоминания. Уже третий месяц не выходит она на улицу, ей стыдно покупать меньше, чем прежде, все продукты ей приносят на дом!

Господин Бин, казалось, более стойко переносил удары судьбы. Как-никак — мужчина. Он молча ходил из угла в угол, таращился в небо; по нему ничего не было заметно, но чем-то его лицо походило на лицо его обманутой возлюбленной. Когда же взгляд его падал на портрет короля — на глаза навертывались слезы. Как он был счастлив, как безмятежен, имея свои сто двадцать шесть килограммов, как по-королевски величав, а теперь он чувствует, что от него разит нищетой, он нищий, куда ему до королевского величия!

Но настал день, когда Бину подали и впрямь скудный обед. Даже странно, что привыкшие к изобилию тарелки не почернели от скорби. Что не развалился от боли стол. Что ложка соизволила прикоснуться к обыкновенному супу-рагу, и это после закуски, которая состояла всего-навсего из редиса с маслом — и больше ничего! Господин Бин сосредоточенно смотрел прямо перед собой, и было видно, что он взволнован. Изабелла стала белее стены. Она бесшумно входила и выходила, блестя испуганными глазами, и только поставив на стол половину жареной утки с горсткой гарнира, пунш и черный кофе, как будто что-то пробормотала. Да, это был убогий обед!

Бин принялся за утку, и под ножом она, казалось, стала еще меньше — Бин совсем помрачнел. Время от времени он тяжко вздыхал. Изабеллу трясла нервная дрожь, она, будучи женщиной, больше не могла сдерживаться — у нее хлынули слезы. Этого уже и Бин не смог перенести: он вскинул голову, но вдруг бессильно уронил ее и тоже разрыдался. Они плакали, как дети, словно соревнуясь, кто кого переплачет. Бин ощущал в желудке зияющую пустоту: как будто там завывал какой-то оголодавший зверь.

Изабелла не вытерпела. Она поднялась, с самым геройским видом, ринулась в кухню, где достала последние из остававшихся денег, как безумная, выскочила на улицу, влетела в мясную лавку на первом же углу и, задыхаясь от волнения, купила мяса и колбас, но какое это было мясо и какие колбасы! — совсем как в старые добрые времена. Она хорошенько растопила печь, это был настоящий костер, на котором шипело и шваркало поджаривающееся мясо. Не прошло и тридцати минут, как Изабелла, все еще заплаканная, но с полными тарелками, вошла в комнату. У Бина при виде этого глаза чуть не выскочили из орбит.

И начался последний пир. Он длился до ночи. Они жевали, глотали, иногда вдруг заливались слезами, иногда грустно улыбались и целовали друг друга. Наверняка им приходили мысли о смерти, ведь вон как оно обернулось: отныне господин Бин может съесть только половину утки, а Изабелла — в лучшем случае четверть, и обед Бина по весу уж никак не превышает трех кило. Кое-кто, быть может, посмеется над ними — но это люди без сердца, ведь Изабелла с хозяином уже настроились на обжорство, основательно порастянули свои утробы разными лакомствами, а теперь им грозило жестокое ограничение.

Они проговорили об этом до полуночи, горюя и сокрушаясь, и разошлись по кроватям с чувством, что ночью к ним слетит черный ангел смерти и заберет их туда, где нет забот и печалей. Они пошептались о том, что портрет короля-солнца совсем потемнел в последние дни, а вдруг — кто знает? — его величество переживает за них. Они растроганно помянули его, дорогого покойника, который лучше кого бы то ни было знал, что уж если человек привык к большим кускам, предался однажды чревоугодию, то он с полным основанием может думать о смерти, когда на обед ему достается всего пол-утки! Если он вместо восьми с половиной килограммов вынужден съедать только три! Безжалостная судьба, безжалостные времена!

…Ну а если кто-нибудь пожалеет их, то может послать им милостыню на бедность. Адрес простой: Здесь. Господину Бину. Почтальоны хорошо знают его, да и Изабеллу тоже, их отыщут в любом уголке земного шара.

1931—1934

Перевод С. Солодовник.

ЛУННАЯ УЛИЦА

На улице Багой еще ни души. Как дым из кальяна, стелются утренние сумерки. Время от времени смеющиеся электрические фонари качаются на ветру, их тени тоже. Время от времени окурок сигареты, шурша, скребет по мостовой, либо подталкивает встретившийся на его пути камешек. Трескуче, словно раскат грома, открываются ворота доходного дома под номером 14, и приземистый человек по имени Майзик — с метлой в руках, с погасшей трубкой в зубах, которая не дымит, а лишь отдает табаком, — оглушительно захлопывает за собой ворота.

Воздух — как нервный человек — содрогается. Этот раскат грома Майзик адресовал швейцарам ближайших домов, извещая их о том, что хозяин дома № 14 Майзик уже встал, а вы, слуги других домохозяев, которые едва терпят вас, еще валяетесь в постелях, прокашливаетесь, ворочаетесь с боку на бок, чтобы потом выйти на свет божий неумытыми, зевая и потягиваясь.

Один лишь господин Майзик старательно метет улицу. Его жена Агата готовит дома кофе. Их сын Винце приносит матери на кухню жирную коричневую курицу. Агата тотчас запускает в нее сзади руку, щупает, нет ли в ней яйца.

Проверка чуть затягивается, потому что Агата, не отрывая глаз, смотрит на пышущий черными пузырями кофе.

— Эта снесет, — уверенно говорит Агата.

— Сейчас другую принесу. Ту серую, хохлатку, — отвечает сын.

— Принеси, — говорит мать.

Но Винце сначала выглядывает на немую улицу. Его отец сосет в тишине трубку без табака и дыма, и Винце кажется, что и он так же вот будет курить трубку, когда ему захочется. Будет стоять так на рассвете, опираясь на метлу, и с презрительным видом подкарауливать, когда вылезут из своих постелей ленивые, тяжелые на подъем дворники.

Он идет к отцу и говорит: — Сегодня коричневая курица снесется.

Отец Майзик: — Проследи, чтобы не потеряла яйцо. — Они умолкают.

— Есть, — вдруг радостно произносит папаша, — есть, черт ее дери, — и кивает головой.

Он улыбается, нащупывая что-то в низу пальто. Прислоняет метлу к стене и осторожно, обеими руками, выдавливает что-то наверх через подкладку пальто. Это маленькая никелевая пуговица: он никак не мог ее найти; шесть филлеров стоит… Пропала, и нате вам, нашлась!.. Проскользнула через маленькую дырочку в кармане пальто и очутилась там, в черном царстве ваты и ниток.

— Шесть филлеров, — говорит Майзик.

Его лицо неповторимо. Радость, с какой он вновь и вновь повторяет: «Нашлась никелевая пуговица, шесть филлеров стоит», может испытать разве что господь, провозгласивший: «Я спас шесть планет, десять миллиардов человек», с удовлетворенным видом опираясь на жезл, которым он правит миром.

— Принесу-ка я на кухню серую курицу, вдруг она тоже будет нестись, — говорит Винце.

— Неси и скажи, что пуговица… нашлась.

Сын тоже оглушительно хлопает воротами. Какое свинство, колокол вскоре пробьет четыре, а эти дворники все еще дрыхнут.

На очереди серая курица с мягкими перьями. Куриц нужно щупать на рассвете, позже недисциплинированные эти птицы могут, как пуговица от рубашки, ускользнуть куда-нибудь, но пуговица все же осталась в пальто у папы, а курица, того гляди, приищет себе укромное местечко — обиталище хищной крысы; та прокусит скорлупу острыми зубами и выест яйцо…

Куриная клетка пованивает. В темноте Винце задел плошку с водой, измочил ноги. Вот пожалуйста, теперь и носки мокрые. Или только так кажется? Он щупает их. В самом деле, мокрые. В который уж раз такое случается. Удивительно. Он тянется рукой за серой курицей, та, разумеется, пугается.

— Что ты говоришь? — шепчет Винце, прислушиваясь, и лицо его становится сморщенным, как изюмина. Чудесно слушать жалобно-певучее кудахтанье кур, чириканье воробьев, смотреть в завораживающие глаза собак, наблюдать непонятные телодвижения животных. В такие минуты он ощущает теплоту: животные все равно что люди, только люди в чем-то умнее.

Он входит на кухню:

— Нашлась никелевая пуговица.

— Шесть филлеров, — говорит мать.

— А это? — с любопытством спрашивает Винце и протягивает серую курицу.

— Семь филлеров, — машинально отвечает мать, ибо и эта курица готова снестись.

— У нас пятнадцать кур, и если бы все разом снеслись, десятью семь семьдесят, пятью семь тридцать пять, — бормочет мать, — всего один пенгё и пять филлеров. А во что обходится содержание кур в день? Кило кукурузы — двадцать филлеров, вода для питья, скажем, полфиллера. Не то что у этого… ну, ты знаешь, у кого, — говорит мать, — этого безработного, в доме номер семнадцать, он держит голубей, восемь штук, потому что любит смотреть на них… нет, чтобы кур держать и иметь к обеду восемь яиц.

В кухню входит отец.

— Нашлась, мать, пуговица от рубашки.

— Где ж она была?

— Вот здесь. Карман продырявился, а ты не зашила.

Вид у господина Майзика суровый. А что, если б он положил в худой карман десять филлеров и они проскользнули бы, выпали?.. Словом, непорядок это.

Агата признает свою вину. Она уже надела на палец наперсток, лицо ее, как у маленькой девочки, выражает испуг, и она поспешно говорит сыну: — Осмотри и ты свои карманы.

— У меня карманы целы, — отвечает сын. Тем самым он как бы дает понять отцу, что у него карманы не продырявливаются так скоро.

Майзик поднимает на него глаза: — Вот когда проносишь одно пальто тридцать пять лет, тогда и хвались.

— Я не хвалюсь, — отвечает сын. — Но карманы у меня еще целы.

— Есть уже кто-нибудь на улице? — спрашивает Агата.

— Есть, — отвечает Майзик, — вышел один помощник дворника, первым делом сплюнул на свою часть тротуара, потом закурил, еще раз сплюнул и начал потягиваться. Половину мусора так и оставил на месте. Я видел.

Он умолкает. Часы прокряхтели половину пятого, дернув свои отвислые цепи. И тяжело пыхтят дальше на своих старых пружинах. До половины шестого не произносится ни слова. Винце меж тем набрал каменного порошка и наводит блеск на плиту. Отец перевязывает посекшуюся метлу, посапывая холодной трубкой.

— Сегодня воскресенье, — говорит сын. Это опять выпад в адрес отца. Каждое воскресенье сын брякает: — Сегодня воскресенье! — То есть день, когда в семье Майзика особенно много говорят о легкомысленных людях. Ибо ветреные люди, в том числе пожилые мужчины и женщины, обуваются в этот день в большие нескладные башмаки, берут в руку палку и пускаются в путь по горам по долам… Открывают котомки, когда проголодаются, тянут из бутылок, когда захочется пить. Это ж сколько денег уходит на такие прогулки, сколько истаптывается обуви! И какая это глупость — карабкаться куда-то, когда легко можно спуститься до конца улицы Багой, где течет речка, или подняться до другого конца улицы, где зеленеет гора. А то идут, ползут, багровеют от натуги, схватывают насморк… Однако Винце в этот день неизменно брякает, что сегодня воскресенье. Ну да он еще человек молодой и имеет право в этот день напомнить о том своим родителям. В нынешние времена парни с девушками по густому лесу гуляют, а коли охота придет, так и обнимаются.

— Так, значит, воскресенье, — бурчит Майзик. — Может быть… Человек так устает за целую неделю, может и отдохнуть на седьмой-то день…

— Как всевышний, — тоненько вторит мужу Агата.

Майзик одобрительно смотрит на нее и тоже присаживается отдохнуть на седьмой день, поразмыслить, что сделано им за шесть предыдущих дней. Ему так хочется поторопить время, чтобы скорее настало первое число, — в этот день жильцы его второго дома присылают ему деньги. Еще он сдает где-то в аренду тридцать хольдов земли; и оттуда тоже так тягостно дожидаться платы. И еще — горькие поиски: где можно дешевле приобрести что-нибудь. И каждую неделю ходить плакаться в налоговое управление. А главное наблюдать, как косно, лениво проводят жизнь другие!.. На седьмой день после всего этого необходимо отдохнуть. Да, сегодня вечером можно было бы пойти на берег реки. Там есть одна корчма, станешь невдалеке от нее и явственно слышишь цыганскую музыку, совсем как если б ты сидел внутри. На этом он тоже сберегает пенгё. Это наибольшее и наиприятнейшее переживание в жизни господина Майзика, его библия — книжечка, в которой он вот уже который год отмечает, сколько удается ему сэкономить за день.

Взять, к примеру, сегодняшнее утро: с каким удовольствием набил бы он трубку, а вот не набил… Запишет три филлера выгоды… А если вечером пошли бы к реке, если бы зашли в корчму, им понадобилось бы пол-литра вина на троих: считай, пятьдесят филлеров; да один соленый рогалик: девять да десять официанту… Записать в чистую выгоду — срабатывает инстинкт в господине Майзике. Они непременно пойдут вечером к реке, и в книжечке станет одной выгодой больше! Выгадывают они обычно все вместе: первым идет господин Майзик, за ним жена и сын; таким образом сын выучивается, сколько можно заработать, если ничего не тратить. Ах, кабы господин Майзик осмелился сделать еще запись о том, о чем он втайне нет-нет да и размечтается: о страстном своем желании изредка встретиться с хорошенькой девочкой. Какие огромные суммы потребовались бы для этого! Если б хоть раз в неделю он мог сделать такую запись, боже всемогущий, поговаривают, будто такому пожилому и совсем не модно одетому господину это обходится в три пенгё. И если б Агата тоже поведала свою мечту о новом платье, да и Винце, знай, долбит одно и то же: сегодня воскресенье! Это ведь тоже что-нибудь да значит.

— Вечером пойдем гулять к реке, — говорит Майзик.

— Ты это серьезно, Игнац? — спрашивает супруга.

— Серьезно.

— Пойдем вечером гулять к реке? — спрашивает Винце.

— Да, пойдем, — повторяет Майзик.

Они сидят. Майзик глядит в окно. На небо, которое изящно украсилось серебром и становится все красивее, как разгоряченная танцем девушка, — он не глядит. Майзику нет до него дела. Вон там, на окне, растрескалась замазка. Фу-ты ну-ты, в конце лета вынь да положь десять филлеров на замазку! Винце смотрит на латунную дверную ручку. Фу-ты ну-ты, какая она продолговатая и вместе с тем шарообразная. Какая старая и вместе с тем блестящая. Раньше он резко нажимал на нее, так что она, отскакивая вверх, ударяла по пальцам. Под нею отверстие для ключа. Теперь замок работает хорошо, а вот на прошлой неделе в его пружины набился песок… Сколько пришлось с ним мучиться. А однажды пропал ключ! Непонятно, как завалился в тряпку, лишь несколько дней спустя нашли наконец. А уж как искали, совсем рядышком был ключ, ан не звякал, не падал на пол. Заставил их поволноваться пять дней, ждал, пока Майзик вконец не изведется, содрогаясь перед счетом от слесаря.

Винце улыбается. Хорошо, что ключ нашелся. От скуки он рассматривает электрический счетчик. В нем есть колесико. Когда они изредка зажигают электричество, оно вертится. Винце давно уже размышляет над тем, как бы жечь электричество так, чтобы серебристо-красное это колесико не крутилось… «Разве что воткнуть туда гвоздь… но как его воткнешь, не открывая счетчика… страшно трудно что-нибудь придумать…» — Тут ход его мыслей прерывается кудахтаньем со двора.

Агата, до сих пор сидевшая сложа руки на коленях, только и ждала той минуты, когда коричневая курица снесется. Несколько часов напряженно прислушивалась к тишине во дворе и теперь спешит за яйцом. Что май стоит, прекрасная погода, — ей и дела нет. Для нее существует только яйцо. Еще семь филлеров. А у безработного, у которого белые голуби воркуют, целуются на насесте — их нет…

Но вот через глазок в воротах она замечает молодого человека в плаще. Похоже, он одних лет с Винце, на нем длинный, до пят, плащ, в который он запахнулся, словно актер. Подобно тому, как плащ ниспадает ему до пят, вьющиеся волосы ниспадают ему на плечи, и волосы эти расчесывает ветер. И галстук его тоже повязан небрежным бродячим ветерком. На диво всей улице, является он с гор и блуждает по берегу реки. Мельком, гордо и безмолвно смотрит он сверху вниз на людей, подобных Майзику и его домашним.

Смотрит Агата на это нервное лицо, волосы, да неужто и такой женщиной рожден? Представить себе невозможно, что за мысли вертятся у него в голове.

Э-э, вон заговорил с одной дамой, она тоже ему под стать — расхлябанная. «Идите-ка сюда, отец, сын, идите, вон стоит тот, в плаще, послушаем-ка, наконец, о чем он толкует».

И всей семьей, по очереди приникая к глазку, смотрят они на того, что в плаще, слушают. Не знают они, чей он сын, чем живет, чем занимается. Ладно, молчите, сейчас все станет ясно.

— Хе-хе, — говорит тот, в плаще, — вы думаете, Адель, мир для меня что-нибудь значит? Великие люди всегда сторонились толпы. Иду я на днях, изволите видеть, погруженный в себя, влачусь по улицам, и ветер задувает мне под плащ… А я все размышляю о чем-то, честно говоря, уж не помню о чем, но о чем-то этаком, особенном, эфирном… И вот однажды, помню, поднимаю глаза и вижу табличку с надписью: «Лунная улица»… Останавливаюсь как вкопанный и, сознавая всю странность моей жизни, шепчу про себя: Лунная улица… Лунная улица… О! Это ведь твой край, ты здешний, так ответила тебе судьба этой внезапно возникшей табличкой с названием улицы в то время, когда живая мысль не пробивалась сквозь твои причудливые, безымянные чувства… Лунная улица! Можно ступить на тебя и идти, идти по тебе до конца, бесконечно!

Майзик безудержно захохотал. Хотя он и прикрыл рот своей большущей лапой, все равно было слышно его «ха-ха-ха». Жена и сын его отпрянули от глазка, а тот, в плаще, громко сказал:

— Какая-то скотина ржет тут за воротами… прошу вас, Адель, пройдемте дальше, если хотим пофилософствовать.

Майзик с женой и сыном прошли на кухню. Там старик со спокойной совестью снова захохотал. Так вот они какие, все прочие люди? Лунная улица! Лунная улица! Он что, идиот? Из-за этих слов ведет себя так, словно бог один знает, кто он и что он такое.

— Лунная улица! Лунная улица!

Чего только не говорят на улице об этом молодом человеке! Мысль о нем давно уж сверлит мозг, не дает никому покоя: кем бы он мог быть, что поделывает, чем занимается: нате вам, Лунной улицей. Уж конечно, он говорит о чем-то подобном, когда прогуливается взад-вперед по улице Багой с другим таким же в плаще! Прогуляется раз, другой и, глядишь, взаправду на луну улетит.

Обед.

— Ну, дай маленько супу «Лунная улица».

— Дам, сейчас, — отвечает Агата.

— А ты когда пойдешь на Лунную улицу? — спрашивает у сына отец.

— Ужо как-нибудь схожу, — отвечает Винце.

— Подумать только — говорить такое, — добавляет Майзик.

Они едят.

— Ну как, — спрашивает Агата, — можно есть? Я не положила в суп сельдерея. Обойдется?

— Как на Лунной улице, — тычет пальцем Майзик в сторону окна.

Вечер. Над улицей Багой сияет луна. Словно бальзам на рану, льется ее дивный свет на дома. Она как волшебное золотое зеркало, чтобы могли смотреться в него безумцы, те, что в плащах. Словно две лилейные руки благоговейно вытянулись в вышину, поддерживая ее. Смотрит луна на спящую семью Майзика: три сопящих мясных кляксы в кровати. Они задаром слушали музыку… Яиц набралось всего четырнадцать штук… С хохлаткой что-то неладно, не любит ее больше петух… Надо бы Агате поговорить с петухом Янчи, чтобы он вновь полюбил хохлатку, ведь это семь филлеров в день… Но петух лишь закукарекает на Агату и клюнет ее в грудь… Господин Майзик тайком даст три пенгё одной маленькой женщине, которая ласково скажет ему: «Папашка…» Сын стукнет кулаком по столу и грохнет как из пушки: «Сегодня воскресенье!» На нем, как у всех, короткие брюки, палка в руке, рюкзак за плечами, он уйдёт в густой лес… Если б они хоть видели это во сне, но они не видят никаких снов. К чему? Человек укладывается в постель для того, чтобы спокойно поспать.

1933

Перевод В. Смирнова.

ИЮЛЬСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Я восседал на табуретке в скудной тени яблони и был маленьким банкиром. На кончике носа у меня сидели нескладные бумажные очки, и я раз за разом подкладывал под бумагу монеты в один и два филлера, а затем карандашом прорисовывал на ней изображение монеты. С серьезной рожицей изготовлял я эти игрушечные деньги, а маленькая Илу с блестящими васильковыми глазами вырезала их сверкающими ножницами. А перед нами стояла Мальвинка с куклой Мицу на руках, и Акошка со своим коричневым медвежонком Янчи и еще рядышком сосал палец несмышленыш Пишти; Мальвинка просила много: десять, двадцать денежек, потому что — и она складывала свои крохотные ручки — «моя доченька Мицу смертельно больна, и ей к врачу надо». Акошка же собирался отправиться в заснеженные горы Марамароша, чтобы выпустить там медвежонка Янчи, потому что «очень уж он ревет по своей матушке».

Я морщил нос, пытался изобразить морщины на своем совершенно гладком лбу, хмыкал, гмыкал и, почесывая в затылке, начинал заигрывать с хорошенькой Мальвинкой. — Барышня, — говорил я, — на что вам такая куча денег? И потом, — тут я потирал руки, — под какой залог?

Но тут Пишти вынимал палец изо рта, говорил: — Яблоко! — и с горестным видом показывал на дерево.

— Вы не получите денег, отойдите в сторону, — злился я на него, и вот уж он напуган и у него глаза на мокром месте. Когда ему говорили, что с ним еще нельзя играть, он еще маленький, Пишти начинал реветь пуще прежнего. Я давал ему пять бумажных крейцеров, и он, всхлипывая, унимался.

Но, прежде чем возобновить свою банкирскую деятельность, я озирался. Надо сказать, нас окружал большой прекрасный сад. Оградой ему служили озаренные солнцем яблони, а в нем вперемешку, как попало, росли розовые кусты, смородина, дикий и опийный мак, гвоздики. И так сверкал этот сад своим разноцветьем, как сверкает издали витрина ювелира, сплошь набитая драгоценными каменьями, и, как дыхание этих каменьев, порхали над ним бабочки. А в самом конце сада стояло много-много стогов, похожих на казачьи шапки, а за ними расстилалось пшеничное поле, которое, если дул ветер, колыхалось, как овечье стадо. Пыхтела молотилка. И все это, вместе с прокоптелым дядюшкой Игнацем, курившим трубку, замыкало в свой круг синее небо с плывущими облаками.

Но вот однажды мы видим, как один из стогов зарделся и вспыхнул; затем, словно кусок красного шелка, пламя перекинулось на другой стог, и он тоже сверху донизу оделся в пурпур. К облакам взлетели тяжелые клубы дыма, и дядюшка Игнац забегал между стогами с бидоном воды и закричал, и зазвонил колокол, и заметались люди… Но тут уж мы отступили назад, глядя во все глаза из прекрасного сада, и у нас за спиной раздался голос матери… Мы пятились задом, как раки, разинув рты. Потому что огонь змеей обвился вокруг одной из яблонь и зашипел в ее листве. Зеленые листья стали багряными, ветви окутались дымом, а яблоки начали бурчать в огне, лопаться и испекаться, а потом миллионы искр обрушились на пышные кусты смородины. Солнце сверкало среди огня и цветов. Поднялся ветер, по всему саду заходили волны раскаленного воздуха, они приносили с собой огонь, и вот уже в пламени засверкали розы. Под ними в пепел превращалась трава, а из дыма то тут, то там вылетали бабочки, пытаясь спастись в вышине, но за ними протягивалась лиловая рука пламени, и они падали меж ее пальцами. Множество закоптелых крыльев кружилось на ветру; и множество кузнечиков в страхе скакало перед катившимся по траве валом огня, но воистину прекрасна была ограда, садовая ограда из горящих яблонь, с которой осыпались превосходные печеные яблоки и, подрумяненные, смотрели на нас из гари и пепла.

Мать, вытирая слезы, стояла рядом со мной, но я уже не мог оторвать глаз от моей верной подружки Илу. Хотя у меня и теснило сердце и мне тоже хотелось реветь, ведь погибал сад, высокая трава и густая тень, которую давала листва; хотя и сгорали бабочки, за которыми я носился со смехом; хотя и лежали мертвыми ящерицы под камешками и умирали улитки и кузнечики, над которыми я так смеялся, потому что они без конца переговаривались тонкими и глупыми голосами… да, да, все это было печально, но у меня уже текли слюнки; и когда сник огонь и все остыло… тогда мы с Илу крадучись подобрались к обгоревшим яблоням и стали выковыривать палочкой яблоки из золы. Это были настоящие печеные яблоки, ими нас потчевал гигантский пожар. Мы нагребли большую кучу яблок, а потом пошли в сад Илу; мы уплетали эти яблоки; они были очень вкусные; мы задерживали дыхание, наслаждаясь, и время от времени выпучивали глаза, когда кусок попадал не в то горло. Потом пришли трусишка Пишти, Андриш, Мальвинка, Агнеш и много мальчишек. И я с раздутым животом снова нацепил на нос очки и выдавал за деньги испеченные в золе яблоки. Тут пришла знахарка тетя Мари и, увидев, что мы едим, сказала: — Кровь ваша станет огненной, все вы будете героями, мальчики, а вы, девочки, — королевами.

Все мы станем героями? А девчонки королевами?

Я стал рассказчиком таких вот июльских сказок; Илу же прелестной барышней, с которой я изведал первые поцелуи в деревне, все прочие, став взрослыми, рассеялись, как пепел, в который превратились цветы, смородиновые и розовые кусты; но подобно тому как прекрасный сад сверкал угольным жаром весь вечер, так и воспоминание об их лицах, об их простых именах будет сиять мне на закате моей жизни.

1933

Перевод В. Смирнова.

О ТОМ, КАК МОЙ РАССКАЗ СОХРАНИЛ ЧЕЛОВЕКУ РАБОТУ

Став писателем, я решил изменить участь людей. Однако по сию пору мне удалось добиться весьма незначительного успеха — каким образом, я расскажу ниже, — да и в том главная заслуга принадлежит «Нюгату».

Почтальон доставил корректуру моего рассказа «Хлеб с жиром и яблоки». Я пристроился работать в кухне, где моя мать занималась стряпней. Мне хотелось прочесть ей вслух свой рассказ, поскольку речь там шла о женщине в высшей степени бережливой, а мать моя тоже отличалась бережливостью. Я терпеливо выждал, пока она залила готовое блюдо подливкой и проворно передвинула горшки на плите, и сказал ей:

— Ну, мама, а теперь садись. Похлебка у тебя не сбежит, жаркое не пригорит… вот и слушай, милая, что я тебе прочту.

В это время к нам зашел знакомый коммивояжер — он развозил мыло, духи-помады и всякую прочую парфюмерию — и принес для меня бритвенные лезвия по дешевке.

— Вот что, — говорю я ему, — присаживайтесь-ка и вы тоже, а я, раз уж начал, продолжу чтение.

Слова лились у меня из уст, мать захватило повествование, да и коммивояжер улыбался, а когда я дошел до того момента, как злополучная прачка, которая играла в рассказе ведущую роль, измылила три куска мыла «Лебедь» и старуха-хозяйка — вторая главная героиня рассказа, чуть не лопнула с досады, — коммивояжер вдруг хватает меня за руку…

— Господин Геллери, господин Геллери, я вам по гроб жизни буду благодарен… Мне с первого числа расчет выдают, а у меня трое детишек… Окажите милость, назовите вместо «Лебедя» мыло нашей фирмы, «Лилию», и глядишь, управляющий, при его амбиции и отменит мое увольнение…

Не скажу, чтобы я легко поддался на уговоры. Не писательское это дело, реклама, — думал я. Но затем мелькнула другая мысль: самому мне от этого корысти никакой, зато вдруг да удастся сохранить работу этому человеку, отцу троих детей.

И вот я вычеркиваю мягким карандашом слово «Лебедь», а на полях корректуры делаю пометку, что старая Рачак стирала мылом «Лилия», дающим обильную пену. И тут же в сопровождении просителя иду к почтовому ящику, чтобы запуганный коммивояжер видел: корректура незамедлительно отправляется в типографию.

В ту пору я недели две давал уроки в некоем пансионе для мальчиков, и поэтому коммивояжер через мою мать передал мне, что должность за ним сохранена. Управляющий сказал: если, мол, ему удалось подбить на такое дело писателя, сотрудничающего в «Нюгате», то это свидетельствует о необычайной ловкости, и не его беда, что торговцы не покупают товар. Тут беда в самих товарных отношениях.

Я порадовался такому исходу дела… Вскоре я опять остался без работы, сидел дома и читал.

Вдруг стучат в дверь: входит коммивояжер, сияющий, располневший, с объемистым свертком под мышкой.

— Господин Геллери, — говорит он, — я рассказал управляющему фирмой все как было, и он сказал: господину писателю непременно следует ознакомиться с нашей продукцией. А посему я и принес вам этот небольшой презент. Матушка ваша наверняка обрадуется.

Я страшно возмутился.

— Вот что, сударь, — сказал я, — несите-ка вы это мыло своему управляющему и скажите ему, что сделал я это вовсе не ради вашей фирмы и не потому, что «Лилия» такое уж отменное мыло, а только лишь потому, что хотел помочь человеку, то бишь вам.

Коммивояжер, бедняга, пятился от меня задом, точно рак, и был весь красный от смущения.

Неделю спустя, утром, собираюсь это я умываться, а мыла нет… — Дай-ка мыльца, — говорю я матери, и она подает кусок. До чего приятно пахнет, думаю я, что же это за сорт такой?.. Смотрю название и вижу «Лилия». — Послушай, мама, ведь я высказал коммивояжеру все, что я думаю по этому поводу… Не кажется ли тебе…

Но тут руки ее сами упираются в боки, и она разражается возмущенной тирадой:

— Неужто мне и такой малости не перепадет с того, что мой сын в «Нюгате» печатается? Неужто от твоего сочинительства мне и столько-то проку не будет?.. — И с этими словами она показывает мне целую коробку дарового мыла. — А ежели тебе это мыло не нравится, дай денег на другое.

— Денег у меня нет, — расстроенный, произнес я, и на том кончается эта доподлинная жизненная история.

Хочу лишь добавить к этому, что я верю: не только таким трагикомическим способом, как подмена названий мыла, но силою вдохновенного писательского слова мне когда-нибудь да удастся улучшить жизнь многих близких и милых моему сердцу бедных людей.

1934

Перевод Т. Воронкиной.

ШУТКА, ЗВЕЗДЫ

Я представлю вам таможенника Гергея Михаловича. Наши писатели не знают людей его породы, его профессии. В кругах, близких к правительству, уже поговаривают, не пора ли, мол, завести звено самолетов, которые бы следили, с надлежащей ли печатью приплывают к нам из-за границы перистые облака, и еще, пожалуй, взимали бы плату с весеннего безмятежного ветерка. Пассажир, отправляющийся поглядеть на белый свет, будьте осторожны. Если перед отъездом вы поели тушеной телятины с красным перцем в обудайском кабачке и случайно прихватили там несколько зубочисток, извольте раскошелиться на границе, ведь даже зубочистку нельзя провозить беспошлинно.

Жизнь молодого таможенника, такого, как Михалович, проходит в большом красном здании; в дверях его, подпирая стену, стоят два финансовых инспектора в зеленой форме, вооруженные нескладной короткой саблей; они, словно поэты, не сводят глаз с излучин туманной реки, не обращая ни малейшего внимания на озабоченный суетливый таможенный люд. Народ торопится. Один похож на араба: на худом смуглом его лице выделяются белые веки; на другом будто написано: «Рыжий да красный — человек опасный»; у этих лица бледные, мучнистые, но вид беззаботный, а те вон напоминают крыс, вылезших из водосточной трубы. На расходящейся в обе стороны лестнице стоит непрерывный гул. Все спешат, летят сломя голову; чиновники ради месячного жалованья трудятся здесь усердно, однако не отказывают себе во вкусном завтраке. Его можно получить внизу, у буфетчицы. Салями, горячие, дымящиеся сосиски, пиво в красивых кружках, итальянские апельсины и арабский инжир, шоколад и шнурки для ботинок, сигареты и духи, а также бритвенные принадлежности — вам охотно продадут все это, покупайте себе на здоровье.

В буфет заглядывал и Гергей Михалович, которого на таможне звали малыш Гергей или Гергейке. Более всего славился он своей необыкновенной вежливостью. Гергейке напоминал того маленького китайца, который, споткнувшись о камень, приподнимает шляпу и смиренно просит у камня прощения. Говорят, однажды в контору влетела огромная муха, и малыш Гергей, строчивший что-то при свете электрической лампы, вздрогнул от испуга, решив почему-то, что это тетушка господина начальника.

— Мне почудился даже скрип двери и чей-то шепот, — позже оправдывался он.

Словом, он был такой робкий, что приветствовал даже муху:

— Целую ручку, сударыня.

Все конторские барышни представлялись ему ангелами. Уронит что-то какая-нибудь из них, он летит со всех ног; ползает по полу, ищет оторвавшуюся пуговку или упавшую английскую булавку. Его мать, вдова, давала ему с собой обильный завтрак, и малыш Гергей делил его меж всеми, угощал первый и второй этаж.

Но в один прекрасный день нашему Михаловичу осточертела собственная вежливость. Угодливая его улыбка потускнела; он уже не торопился поднять чью-нибудь булавку и не щелкал крышкой своего портсигара, когда кто-то из коллег красноречивым жестом клал руку ему на плечо:

— Выкурим по одной?

Парень захандрил. Он понял, что на нем ездят верхом. На таможне он прошел хорошую школу.

Служил там и таможенник Штиглинц. Рыжий, веснушчатый, лопоухий, с огромными руками и ногами, с пронзительным голосом, он был большой ловкач, этот Штиглинц.

Знал он всех на свете. Мог подойти к совершенно незнакомому человеку и запросто поздороваться с ним.

— Как изволите поживать?

И жал ему руку. Авось пригодится. Очереди Штиглинц никогда не выстаивал, а обращался прямо к чиновнику:

— Разрешите, господин старший советник? Всего минуточку… Не так ли, господин старший советник? Как ваш щенок, господин старший советник? Уже лает или все еще сипит?

И через головы людей сует свои квитанции, марки, а старший советник, ленивый господин с большой лысой головой, неодобрительно косится на него.

— Эх, Штиглинц, Штиглинц, нет у меня щенка.

— Разумеется. Прошу прощения. Я спутал вас, господин старший советник, с господином старшим советником Гадьёвским. А у вас прелестный сынишка, лет десяти. Он недавно получил по арифметике отлично. Кого удивит, если сынок ваш со временем станет главным бухгалтером? Не правда ли? Дай-то бог! Ведь здесь, на центральной таможне, не найти человека лучше, чем вы, господин старший советник.

Штиглинц всегда на все умел ответить шуткой.

Михалович лишь искоса на него поглядывал. Он чувствовал, что может сравняться с ним в бойкости. И начал с приветствий, а потом стал так же пролезать без очереди и ловко совать свои бумаги в отверстие проволочной сетки. Вскоре он превзошел самого Штиглинца; тот вел себя нагло, а наш Гергей порой пускал в ход всю свою обходительность: расшаркивался, не уставал кланяться, благодарил за каждый росчерк пера. Иногда, выйдя из ворот, ошалевший, точно пьяный, он спускался к самой реке и, глядя на воду, тяжко вздыхал. Он не был философом, но подчас у него вырывалось:

— Да стоит ли жить-то?

Он закуривал сигарету, с лица исчезала вечная улыбка, он думал о том, что получает всего две сотни в месяц за свое кривлянье; и еще о том, что недавно в таможне уволили двух чиновников. «Я ношусь, не знаю покоя, а потом скажут: «Да этот Гергей окончательно спятил». И выставят за дверь».

Он шел, выпивал три кружки пива и, уронив голову на грудь, погружался в мировую скорбь.

По утрам Михалович вставал не в духе; физиономия у него была кислая, как у известного актера-комика. Но при виде первого же знакомого снимал шляпу, улыбался; здоровался он со всеми подряд: с дворником, его помощником, с продавцом газет.

В конторе, где произошла та история, сидели трое: господа Икс, Игрек и Тичка. Чего только нет на письменном столе у господина Тички! При виде его богатства даже такой комедиант, каким стал наш Михалович, приходит в восторг. Великое множество камешков, разные сорта земли под стеклянными колпачками, засушенные, наколотые на булавку бабочки. Господин Тичка собирает и старые перышки, синие — в одну коробку, красные — в другую. И еще сломанные карандашные грифели. Он внимательно изучает причудливой формы крошки, которые падают изо рта у его коллег во время завтрака. У господина Тички большая этажерка; на ней можно найти книги по любому вопросу: и об искусственных удобрениях, и о физиологии мышей. Как ни странно, даже три утиных клюва есть в его коллекции, клювы, зачем-то отделенные от голов несчастных уток.

Господин Тичка терпеливо сносит насмешки и, знай себе, пополняет свою коллекцию. Словно соблюдая закон сохранения энергии в мире, он считает своим долгом беречь разный хлам, попадающий ему в руки. Дамочки не интересуют его; вместо их портретов на стене висит фотография трех красивых кошек.

— Я их ласкаю, — говорит он, — и это, по крайней мере, не стоит мне ни денег, ни хлопот.

Если верить господину Тичке, он служил и на Гибралтаре.

— Там в таможне до поздней ночи идет работа. Не то что здесь.

— А потом отправлялись небось развлекаться с молодыми негритянками, — вставляет Гергейке.

— Как бы не так. Я шел домой и преспокойно ложился спать. А дамочкам говорил: у меня нет ни одной свободной минуты. Я по горло занят работой.

— Господин Тичка, вы похожи на ученого. У кого еще найдется такое множество камней, бабочек, перышек? Когда-нибудь выяснится, что вы, господин Тичка, совершили открытие мирового масштаба.

Да, Гергейке любил наблюдать за этим чиновником, подкалывать его, потешаться над ним. Он хмурился: дескать, хорошо тому, сидит себе за письменным столом, слегка расставив ноги, и смотрит, целые десять лет смотрит на свою курьезную коллекцию.

Он и сам бы мог сидеть вот так и поскрипывать перышком, спокойный и невозмутимый, в этом невообразимом шуме, которого не замечает, уйдя в свой мирок, господин Тичка, большой оригинал.

Непонятно, что нашло тогда на Михаловича. Однажды, войдя в комнату и не обнаружив там ни господина Тички, ни его коллег, он громко вдруг рассмеялся. Все вокруг сотряслось от его хохота.

Он подкрался на цыпочках к шляпе господина Тички, отогнул кожаный внутренний бортик и подсунул туда свернутый лист бумаги толщиной с полпальца.

И выскользнул из комнаты. В коридоре он столкнулся с господином Тичкой.

— Сегодня, господин Гергей, оставьте меня в покое. Голова болит, — сказал тот и ушел.

Вспоминая потом эти его слова «голова болит», Гергей принимался хохотать.

Он посвятил в свой замысел господ Икс и Игрек, которые то и дело перешептывались, с трудом сдерживая смех.

А господин Тичка вошел к себе в комнату и тут же зажмурился от яркого солнечного света.

— Голова болит, — пробормотал он и сел, поглощенный своими мыслями.

Вскоре он заметил, что коллеги странно на него посматривают, обмениваются взглядами, пожимают плечами. Но господин Тичка, не отличавшийся любопытством, углубился в деловые бумаги.

— А, господин Тичка, мое почтение, — чуть погодя заглянул туда Михалович. — А-а-а… — начал он, моргая.

— Ну что, мой юный друг? Что вы ревете, как осел?

— Понимаете ли, господин Тичка… — И Гергей с испуганным видом повернулся к двум другим чиновникам, словно спрашивая глазами, сообщили ли они господину Тичке ужасную новость.

Господин Тичка встревожился. Его коллеги вроде бы уже давно как-то странно вели себя. «Неужели меня увольняют на пенсию? Или, может быть, я болен раком?» Этой страшной болезни он очень боялся.

— Господин Тичка, — снова начал Гергейке необыкновенно серьезным тоном. — Мой долг обратить ваше внимание на то, что у вас растет голова.

— Не болтайте ерунды, молодой человек.

— И не думаю. Но еще позавчера голова у вас была много меньше. Могу поклясться, что она растет прямо на глазах.

Два чиновника с испуганными лицами уставились на господина Тичку, который стоял в растерянности: может, и вправду с головой у него не в порядке, ведь она давно уже болит.

Он осторожно ощупал свой череп, точно проверяя, так ли это.

— Чепуха. Ничуть не увеличилась.

Подмигнув двум чиновникам, Гергейке пожал плечами. Те тоже.

— Дайте-ка мне зеркало, я посмотрю.

В маленьком зеркальце отразился только нос и уголки глаз. «В самом деле, — подумал господин Тичка. — Еще недавно в таком зеркальце я видел бо́льшую часть своего лица».

Голова его словно пухла и пухла от жара, а в закутке конторы притаилась смерть и с усмешкой на него поглядывала.

— Сочувствую вам, — прошептал коварный Михалович. — Я уже слышал о такой болезни. Ей подвержены, главным образом, люди умственного труда. От переутомления у них возникает опухоль мозга. А вы, верно, думаете, будто я, как обычно, шучу — я действительно люблю посмеяться. Кстати, я слышал и название этой болезни. У вас, господин Тичка, несомненно, слоновая болезнь. При ней голова человека становится огромной, как у слона.

Трое шутников с трудом удерживались от смеха. Стоило им представить себе, что у господина Тички вырастет серая слоновья голова с ушами до самых ног, как их душил смех.

Господин Тичка был потрясен. Распахнув окно, он беспрестанно ощупывал свою голову, смотрелся в зеркальце, а когда вошел служитель, не постеснялся спросить у него:

— Скажите-ка, Андраш, у меня и вправду растет голова?

Посмотрев на него, служитель насупился.

— Все может быть.

Тут господин Тичка вскочил с места. Он заподозрил обман. С улыбкой отошел он от стола и попытался надеть шляпу. Но так и застыл с раскрытым ртом. Шляпа, как он ни старался, не лезла на голову. Гергейке добросовестно набил ее бумагой.

— Простите… я спешу в больницу. Возможно, мне еще сумеют помочь.

— Это не очень тяжелая болезнь, — покосившись на него, сказал Гергей. — Она длится всего лишь день, пока у человека не вырастет слоновья голова. Желаю вам поскорей поправиться, господин Тичка.

Господа Икс и Игрек тоже встали.

— Желаем вам поскорей поправиться, господин коллега.

— Подумайте, какое несчастье, — остановился господин Тичка. — Переутомление, — он стукнул себя по лбу, но тут же вскрикнул: — Вот видите, больно, даже очень больно… Могу вам сказать, господин Михалович, я собирался сделать одно большое открытие, и все это, образцы почвы, множество камешков, бабочек, перышек, не блажь моя… я собирался сделать большое открытие.

Он скрючился от боли. Еще раз попытался надеть шляпу. Но она была безнадежно мала, и он сдернул ее с головы.

Коллеги видели, как он поспешно вскочил в такси, хотя обычно ходил пешком, и машина помчала его в больницу.

Слух о проделке Михаловича облетел таможню.

Когда господин Тичка вернулся на службу, два финансовых инспектора отдали ему честь, а один из них спросил:

— Как ваша голова, господин советник?

И в какую комнату он бы ни заглянул; его всюду спрашивали:

— Ну, какие новости? Что с твоей головой? Скоро в слона превратишься?

Господин Тичка сел за свой письменный стол. На лице его еще виднелись капельки пота, следы недавно пережитых волнений. Он долго сидел так, опозоренный, готовый расплакаться, но потом взглянул на дорогие ему камешки, на мертвых бабочек, наколотых на булавки, и с мрачным видом окунул перо в чернильницу. «Я верю, — записал он в своем дневнике, — что не только на нашей маленькой земле есть жизнь. Подобно тому, как у нас в воздухе и в воде обитают разные существа, так и люди могут жить и на звездах среди желтых и красных огней».

Бросив взгляд на коллег, наблюдавших за ним, он невольно засмеялся. Что там его слоновья голова, ведь он над ними, дураками, подшутил куда лучше: то, что он сейчас написал о звездах, не идет ни в какое сравнение с дамочками.

В тот день Михалович опять пришел на берег реки и предался там размышлениям. Он вспомнил, как некогда, еще только вступая в жизнь, он стоял навытяжку перед господином Тичкой и как он теперь осмелился посмеяться над ним. И содрогнулся от подлого чувства власти над людьми.

— Я становлюсь все бессовестней, — честно признался он, — я вконец стал бессовестный, — и прибавил: — Но иначе не проживешь. Я подшутил над дорогим господином Тичкой только для того, чтобы на таможне говорили: это из-за Гергейке выросла у него голова.

Да, поступок этот был вызван необходимостью: ведь от вынужденной улыбки у Михаловича уже болели мышцы лица, он устал всем делать комплименты; так пусть эта старая злая шутка у кого-то вызовет улыбку.

1934

Перевод Н. Подземской.

ДОМИК НА ПУСТЫРЕ

Имя свое он еще помнил: Иштван Петерсен. Когда-то, давным-давно, так назвал его господин учитель, вручая ему вложенное в серую обложку свидетельство об окончании начальной школы. В конторе, куда он пришел получать трудовую книжку, в дверях канцелярии появился рассыльный в синей форменной куртке, в фуражке и, строго взглянув на кучку людей рабочей наружности, гаркнул: «Петерсен Иштван!» И это тоже был он. Видел он себя и в толпе молодых парней-швабов, у каждого из которых на круглой черной шляпе свисал из-за ленты весенний цветок, такой квелый, будто тоже хлебнул палинки. В стороне, раскрасневшиеся, стояли, смущаясь, девушки, матери. Потом все парни ввалились в большой зал, где за длинным столом сидели в ряд господа, а перед столом, с погасшей сигарой во рту, расхаживал, заложив руки за спину, полковой врач. Призывники один за другим подходили к планке измерять рост и, вынырнув из-под нее, представали перед врачом. Он и тогда еще был Иштван Петерсен, годный к военной службе; определили его рядовым в пулеметный взвод и отправили в Черногорию.

— Вот что, Петерсен, — сказали ему года два назад в слесарной мастерской, — что мне с вами делать: у меня самого нет работы.

А ведь был тогда даже дом один, где его принимали как желанного гостя: ах, Иштван Петерсен, это вы, Иштван Петерсен, Элла вас совсем заждалась…

А теперь, норовя проскользнуть незаметно меж разбросанных в беспорядке домиков, дал он себе другое имя: Собака.

В самом деле, было в нем что-то от беспризорного пса, когда, сгорбив спину, он торопливо шагал вдоль улицы, заглядывал в окна, трусливо отскакивал в сторону и вновь возвращался — смотреть, как ужинают в тепле и покое люди.

Тяжелые тучи плотно закрыли небо. По улицам время от времени пробегал ветер; здесь, в долине, он лишь пощипывал кожу, но наверху, в горах, уже, должно быть, пронизывал до костей. А ведь недавно еще Петерсен мог ночевать на горе, на любой травянистой полянке; да и фрукты ворованные ночью словно были куда слаще, чем днем. Весной и летом на склонах паслись козы, он, блея, подползал и выдаивал их. Возле горных хижин попадались куры-бродяжки, сбежавшие от хозяев, чтобы устроить гнездо под стогом или в кустах. Он отыскивал эти тайные гнезда и порой так наедался яиц, что собирал цветы или гонялся за бабочками.

Теперь травы пожухли, стали сухими, колючими. В почве словно текла какая-то невидимая река — настолько пропитана была влагой каждая пядь ее, каждый ком.

Пришлось ему сойти в город.

Распластанный на несколько улиц, здесь зиял огромный, черный, усыпанный мусором пустырь.

Он побродил по нему, спотыкаясь о камни, о битый кирпич. В темноте насобирал кирпичей, сложил из них узкое ложе. Невдалеке что-то смутно белело; он подошел, поднял. Это был бумажный мешок из-под цемента. Он разорвал его и положил на кирпичи. Затем улегся, свернулся калачиком, прикрыл рукой голову и уснул.

Проснулся он оттого, что ночная сырость, будто ледяной пот, насквозь пропитала одежду. Он поднялся; его трясло как в лихорадке. Он начал бегать, чтобы хоть немного согреться.

Огромный пустырь все ясней проступал в серой мгле осеннего медленного рассвета.

Петерсен вернулся к жесткому своему ложу. Потом огляделся.

Со всех сторон на него смотрели красные лица разбросанных кирпичей и темные — камня; земля белела известковыми пятнами: когда-то тут стояла печь для обжига извести, печь снесли, от нее остались лишь кирпичи да закопченная черепица.

Редкие домики торчали поодаль. Люди на замусоренный пустырь заходили нечасто.

Горы вокруг дышали осенью; скоро ночи наполнятся ветром, холодным дождем.

Петерсен в жизни своей привык обходиться немногим. Он отмерил большими шагами квадрат: шесть на шесть. Поначалу весь его выложил кирпичом. Это будет пол в его доме. Потом стал искать какой-нибудь инструмент. Поблизости нашлась брошенная корзина без ручки, вскоре к ней добавилось худое эмалированное ведро и множество старых кастрюль. Обойдя свои владения еще раз, он обнаружил пыльные рукава от пальто, разодранные в клочья штаны, ржавые гвозди. Он собирал кирпичи в ведро и корзину и таскал их к «своему дому». Очень обрадовался погнутой совковой лопате. Ею он сгребал землю, смешанную с известью и шлаком, и заполнял щели меж кирпичами — эта смесь служила ему раствором.

Посреди пустыря человек строил дом. Из кирпичных обломков складывал стены, чтобы ночами прятать в них бренное тело, и, хотя живот его урчал от голода, он испытывал непривычную, спокойную радость. Участок был явно заброшен; материал, которым он пользовался, годами валялся под солнцем, под снегом, мок под нескончаемыми осенними дождями. И теперь человек выбирал сохранившиеся кирпичи и из них возводил себе кров. На перекладины, сбитые из палок и реек, укладывал закопченные куски черепицы, оставив с краю дыру, куда будет выглядывать печная труба. Чтоб дымила, когда все скроет снег. Чтобы грела душу и тело бродяги, которого учитель, и господа в конторе, и девушки, и призывная комиссия, и офицеры на фронте звали — Иштван Петерсен.

Никто и внимания не обратил, что на пустыре, в самой его середине, появилась постройка. Входом в нее служила дыра, завешенная мешковиной. Потолок нависал так низко, что хозяин почти задевал его головой. Вся халупа была с тюремную камеру: шесть шагов вдоль и шесть поперек. Да, Иштван Петерсен имел уже удовольствие знать, что такое тюремная камера. Попался однажды на мелкой краже. Правда, пришлось это очень кстати: отсиживать надо было зимой. Но здесь шесть шагов — дело совсем другое. Здесь, когда хочет, он может откинуть мешковину, выбраться наружу, побродить по пустырю, может выйти на улицу, встать на углу, протянуть руку и просить милостыню. И милостыню-то просить — теперь совсем-совсем не то что прежде. Когда Петерсен причитает жалобно: «Десять дней во рту крошки не было, вельможный барин, подайте на кусок хлеба…» — он мечтает… о чем бы вы думали? — о кровати. А еще он мечтает о печке. До того хочется ему печку, что, наверно, умрет от радости в тот день, когда над крышей его дома появится, задымит труба.

Первый вечер! Ветер налетает на хижину, грызет стены в бессильной злобе, как рассвирепевший зверь. Сопит, стонет, как зверь, чующий, что внутри, совсем близко — добыча. А добыча сидит на корточках на полу под стеной и в ус не дует. Пока что он согревает жилье только собственным телом, подбросив в себя, вместо дров, половину булки да кусочек сала. Но разве это важно? Важно, что у него есть крыша над головой, есть эта вот конура, и если дождь пойдет ночью, то черепица, как верный слуга, защитит хозяина, отведет холодные струи, сольет их на землю.

Бродит по земле Петерсен, как бродил до сих пор. Но теперь, если очень уж злится ветер или одолела усталость, есть на свете место, что ждет и манит его.

Нани…

Собственный дом зовет, кличет его по ночам, как в детстве кликала бабушка Нани, у которой в карманах бесчисленных юбок всегда были припрятаны для него горстка орехов или спелое яблоко. И на коленях у Нани было тепло и уютно, как нигде больше.

Порою встречает на улице Петерсен других нищих. Посмотрят они друг на друга — и расходятся, не сказав ни слова. Словно встретились две тени. Встретились и расстались беззвучно. Нынче Петерсен думает иногда, не заговорить ли ему со слепым, которого водит за руку девочка, не пригласить ли его к себе в гости.

Жаль, никак не собрать ему столько, чтобы стул хотя бы купить или распятие, пусть совсем маленькое, лишь бы напоминало о деревне, о родительском крове. Вот и приходится Петерсену однажды вечером перепрыгнуть через забор, за которым свален железный лом. Он с закрытыми глазами знает уже, где там лежит маленькая косолапая печка, он давно ее присмотрел, присмотрел и прекрасную, двухметровую жестяную трубу рядом с ней. Иногда Петерсен думает, что нехорошо брать чужое. Но ведь печка ему так нужна, с ней будет так славно. Когда-нибудь он за нее заплатит, когда-нибудь ведь накопятся у него два-три пенгё. Ему даже хочется записку оставить: дескать, потом обязательно заплачу.

Но этого делать нельзя. Это он уже знает. Люди не любят, когда трогают их добро. Тем более ночью.

Вот и печка есть у него. Стоит теплым барашком. И труба — словно чубук, торчавший у дедушки из-под усов. Как здорово будет, когда из трубы заклубится, закурчавится дым. Топливом-то разжиться нетрудно. Едет, скажем, по дороге телега, высоко нагруженная дровами. Не меньше двух тонн дров на ней. Можно просто идти за телегой, подобно грачу за плугом. То, что свалится, Петерсен живо подымет и положит все в ту же благословенную корзину, к которой он уже приделал ручку из проволоки. Иногда с телеги не падает ничего. Тогда длинной палкой, которую Петерсену от всего сердца подарило одно дерево у дороги, он слегка пошевелит воз. И ползут, падают на землю поленья. Много ему не надо: лишь бы хватило, чтобы подсохли около печки щепа да сырые ветки, принесенные из лесу.

Три железных ноги у печки. Под каждую она получает по прекрасному, почти целому кирпичу. У печки чудесная топка, и колосники совсем целы; повезло Иштвану… никто не встретился ему по дороге, а днем он еще и коробку спичечную нашел, с несколькими спичками в ней.

Горит печка. Сначала маленький дом наполняется едким черным дымом. Но за дымом, потрескивая; уже прыгают, словно танцуя,-огненные языки, и танец их согревает воздух. Искры взлетают и рассыпаются в печке, как будто невидимые кузнецы — бам! бам! — так железо куют на наковальне… А сам огонь — будто лицо девичье: то зарумянится, заалеет, то подернется синевой, как печалью; а то вдруг мелькнут в волосах зеленые, желтые ленты, и загудит, заиграет огонь. Под монотонную эту музыку в глубине топки, у самого дымохода, пляшет пламя, как бурый медведь.

И человек засыпает, убаюканный песней огня и теплом, под надежной защитой стен. Вокруг него спят кастрюли и котелки — ничего, что он подобрал их на свалке… и что единственная тарелка с отколотым краешком попала сюда прямо из мусорного ящика. Кругом сколько хочешь песка и извести; утром проснется человек, выйдет из своего дома, сядет на камень, примется чистить и драить посуду. Потом возьмет залатанное ведро и отправится на колонку, что отсюда на пятой улице. И ведро наполнится чистой водой. Холодной, прозрачной, как стекло.

Трижды идет Петерсен за водой, и вот уже есть у него чистые котелки; теперь бы только курятник найти, чтобы их накормить. Что такого, думает он, если я возьму каких-нибудь три яйца там, где куры каждый день несут по полсотни. Хозяйка головой покачает: опять что-то не несется хохлатка. А назавтра пеструшку в нерадивости заподозрит. Господи, да что она, курица-то, обязана каждый день нестись?

Нынче вечером в доме у Петерсена будет пир — в честь печурки, кастрюль, в честь тарелки и ложки. Никогда он прежде не думал, что вещи бывают настолько живыми. С ними даже можно шептаться. И они так приветливо смотрят на Петерсена. Так доверчиво слушают — словно умные дети. И человек начинает невольно думать, что уж если столько всего он собрал, то когда-нибудь, может, будут и для него вариться, томиться, тушиться такие же вкусные блюда, какие когда-то варились во всех этих кастрюлях. Человек начинает мечтать еще и о стакане — пусть это будет и не стакан, а всего лишь плошка, в которой еще недавно теплился огонек за упокой чьей-то души. Увы, стакан пока что не попадается на крючок.

Что говорить, думает Петерсен, разглядывая через забор склад железного лома, — неплохо бы раздобыть что-нибудь вроде кровати. Но кровать утащить потихоньку трудно. Слишком велика, не перекинуть ее через высокий забор.

В кармане у человека монета — целое пенгё. На дворе ноябрь, а он еще в сентябре начал откладывать по филлеру, пока накопил такой капитал.

В кармане у него лежит пенгё, и с ним он идет к толстяку старьевщику, живот у которого вылезает из брюк.

— Добрый день, господин вельможный, — говорит человек и сообщает сразу: — Кровать я хотел бы купить.

— Выбирайте, — отвечает старьевщик.

— Я уж выбрал. Вон ту. — Палец Петерсена указывает на самую ржавую, продавленную, перекошенную кровать.

— А сколько есть у вас денег на эту кровать? — тактично спрашивает старьевщик.

Петерсен охотно бы показал вместе с пенгё свое сердце и сказал бы: вот, одно пенгё и в придачу вся благодарность моего сердца.

Это, однако, выражают его глаза. Выражают его мечту о кровати. И отчаяние, когда толстяк говорит: три пенгё. Ровно в три раза больше! Разговаривает старьевщик довольно спокойно, снисходительно даже. «Три пенгё! Разве же это деньги?..» Декабрь, январь, февраль, еще три месяца, по филлеру… к весне, может, и наберется.

«Видно, придется-таки украсть кровать ночью», — думает Петерсен.

— У меня всего одно пенгё, — говорит он. — Отдайте мне эту кровать сейчас. У вас она все равно без пользы валяется, а мне спать не на чем. Есть у меня маленькая лачуга, — добавляет он, но по всему видно: дело его безнадежное.

Старьевщик смотрит, как его собачонка лает на тень пролетающей птицы. Железного лома у него — на тысячи пенгё: молотки, остов зонтика, гири, даже качели, какие стоят на ярмарках; есть токарный станок, гвоздей кучи, цепи, ножницы, наковальни. Не одну мастерскую мог бы он оборудовать, не одну жизнь поставить на ноги. Все, конечно, приходят к нему с одним и тем же: дескать, мне бы только начать, есть у меня маленькая мастерская, есть у меня маленький домик… кому на трубу колено нужно позарез, кому железная рама или дверь, стекло, скобы, топор плотницкий… мальчишка уключину просит для лодки… конечно, он бы все мог раздать бесплатно. Иногда он так и делает или запрашивает смехотворную цену… зависит от настроения… Вот и теперь, после того как его собачонка облаяла тень воробья, он поворачивается к обросшему бородой несчастному Петерсену и говорит:

— Вы еврей?

Петерсен с готовностью трясет головой: дескать, конечно, а как же.

— Никакой вы не еврей! — проницательно говорит старьевщик, но не сердится за обман. — Вот что я вам скажу: давайте сюда ваше пенгё и забирайте кровать. Обойдется она вам в два пенгё. Видите эту кружку?

Петерсен видит. Церковная кружка, покрытая синей эмалью, на ней — древнееврейская надпись. И еще одна надпись, белыми крапинками: Сион.

— Сюда станете опускать, что за вами осталось. Когда сможете. Пускай в кружке хоть что нибудь да звенит.

И Петерсен исправно приходит к старьевщику. Честно приносит по филлеру. У старьевщика под забором лежит большая, массивная железная пластина. Видимо, от парового котла. Наверно, старьевщику никогда ее не продать — на ней и записывает Петерсен, сколько филлеров бросил он уже в кружку.

Между делом за десять филлеров приобрел он молоток. И ручку к нему получил. Просто так: потом отдаст как-нибудь.

Теперь каждый вечер ждет его дома постель, настоящее человечье ложе, на полметра от холодного кирпичного пола. На кровати — тряпье, да такое мягкое, что Петерсен лежит в нем, словно с выводком теплых щенят. А еще Петерсен изобрел новый способ выпрашивать деньги. «Господин вельможный, — говорит он, жалобно тряся бородой, — пожалейте меня, трех филлеров всего не хватает, чтобы в ночлежный дом попасть. Есть я уже не хочу, а вот на голой земле не могу спать».

Такие или примерно такие слова звучат, то убедительно, то безнадежно, в ушах прохожих.

Сам он точно не знает, но слышал, что скоро выпадет снег. Однако и снег теперь не слишком пугает его. Около дома он вырыл яму и чуть не доверху заполнил ее углем, подобранным в грудах шлака возле большого завода.

И однажды вечером в доме слышатся два голоса. Один — Петерсена, второй — женский.

— Ты ложись, — говорит Петерсен, — если хочешь.

— Нет, нет, не раздевайся, — говорит он чуть позже. — Холодно будет, если разденешься, а вообще-то здесь хорошо.

Утром из-за мешковины выбирается на четвереньках девушка, по виду служанка. Они уже все обсудили, обдумали с Пиштой; теперь, когда и кровать есть, и стены, спасающие от холода, и яма, полная совсем еще хорошего угля, все изменилось.

Она будет ходить по домам, убирать, стирать, мыть. Просить станет недорого — и половину еды приносить Петерсену.

Она отправляется за водой, потому что Пишта еще спит. Спит раскинувшись, усталый, счастливый. Хорошо было ночью: Анна разделась-таки, и кровать хотя и долго скрипела, все же выдержала, не развалилась. Видно, этому Петерсен особенно рад: улыбается даже во сне.

Анна разводит огонь. Жаль, что на склонах гор нет сейчас коз. Уж она бы слетала туда, чтобы, когда Пишта проснется, на столе стояло парное молоко. Зато есть другая радость. Впервые, бог знает за сколько времени, Анна, раздевшись до пояса, моется; теплая дружелюбная вода ласкает кожу, и Анна чувствует, как сходит с нее грязь, как она хорошеет… господи, давно она не испытывала такого! У Петерсена есть даже гребенка, и Анна — гулять, так гулять! — решает и голову вымыть. И потом повязывается платком, будто настоящая молодуха в первое утро после свадьбы. И Петерсен, проснувшись и увидев ее, смеется: так хорошо вдвоем.

Иногда Анна заходит к старьевщику — бросить филлер в кружку.

— Ага, — говорит толстяк, — вы, значит, уже вдвоем? — И, показав ей на живот, добавляет: — Глядите, чтобы втроем не оказаться.

— Все может быть… Вот потому хорошо бы нам стол да два стула.

На обзаведение есть у них целое пенгё.

— Как-нибудь зайду в гости, — говорит толстый старьевщик, который уже знает, что Анна и Петерсен живут милостыней.

Раз уж он такой добрый, Анна просит его: если ближе к лету попадется случайно детская коляска, пусть оставит для них.

…Случилось это еще до того, как выпал снег. Ближе к вечеру на пустыре появился краснолицый барин лет пятидесяти пяти с каким-то чиновником.

Петерсен как раз стоял перед домом — и непонятным образом понял: эта встреча ему ничего хорошего не сулит. За минувшие месяцы много здесь проходило людей господского вида, но ни у кого еще не было на лице столько враждебного недоумения.

Анна в доме носки штопает одному молодому барину, Петерсен же вышел немного подышать свежим воздухом. Когда два господина подходят совсем близко, Петерсен снимает шапку:

— Добрый вечер, вельможные господа. Но ответа не получает.

Господин, что постарше и посолиднее, сердито сопит, раздувая ноздри, и смотрит на Петерсена. И наконец разражается злобным криком:

— Убирайся отсюда!.. Это просто возмутительно! Кто тебе позволил разбойничать на моем участке?!

Каждое слово его — будто удар кулаком по столу.

Весь красный, барин смотрит на дым, курчавыми завитками поднимающийся из трубы.

Петерсен стоит опустив руки. В небе угрюмо нависли тучи: вот-вот пойдет снег. Он не смотрит вверх — но все-таки видит пепельно-серое, суровое небо. Что сказать?

Он говорит, подобострастно заглядывая в глаза:

— Господин вельможный, жилья у нас нет, бездомные мы с женой, а тут столько кругом кирпича… вот мы и построили этот домишко. Я весной бы земли натаскал, огородик бы сделал…

Говорит умоляющим тоном, нараспев, виновато; был бы хвост у него, завилял бы им Петерсен, как собака…

— Он еще огород собирается делать?! На моем участке!

Петерсен, который привык то тут, то там подбирать, что плохо лежит, и с тихой радостью и смирением в сердце тащить украденное домой, теперь совсем растерялся. Как если б его вдруг остановили, когда волок он сюда печку: «Эй, ты где ее взял?»

Но ведь он и тогда мог бы тихо, спокойно сказать, объяснить, что печка нужна ему позарез.

Вот как здесь, сейчас: «Господин вельможный, вы поглядите, ничего плохого ведь не случилось, только чище стал участок, меньше мусора…»

Но вельможный господин поворачивается и уходит. И чиновник молча идет следом за ним.

Нет, не станут они связываться с бродягой.

Есть на это полиция.

Петерсен и Анна видят, что на них надвигается. Они связывают в узел немудрящие свои пожитки.

Ни у того, ни у другого нет никакой солидной бумаги.

Полиция!.. От одного слова мороз пробегает по коже. С детства они боятся и избегают встреч с полицейскими… Почему? Потому, наверно, что всегда в душе у них есть какая-то тяга — тяга, можно сказать, к воровству; и в любой момент, останови их на улице полицейский, хоть какая-нибудь причина отыщется, чтобы отвести их в участок.

Анна пытается все же кричать. Но Петерсен останавливает ее.

Полицейский уже все записал. И фамилию господина, и его жалобу. «Покушение на неприкосновенность частных владений», — весомо сказал господин: недаром ведь он доктор, домовладелец и влиятельный человек в округе.

Чиновник полностью подтверждает истинность слов барина. Никто не имеет права строить дом на чужом участке.

И вообще, барин — человек суровый и вспыльчивый. Да и день у него сегодня был неудачный.

Когда Петерсен оглядывается назад, те двое палками рушат стены его дома. Злоба их только растет, когда они видят кровать, накрытую старым тряпьем, кастрюли, поднятые из мусора, и огонь в ворованной печке.

Полицейский же равнодушно ведет Петерсена и Анну, и они, уходя с пустыря, со щемящим сердцем оглядываются назад — словно Адам и Ева, изгоняемые из рая.

1934

Перевод Ю. Гусева.

ПЯТЬДЕСЯТ

С давних пор я сижу без работы. Как отправишься с утра в поисках места, то попутно на все про все время найдется. Хочешь — смотри в свое удовольствие, как катятся колеса трамвая, как поливальная машина работает. За долгие месяцы безрезультатных скитаний мне удалось усвоить, что в такт трамвайным колесам вращается и электромотор; придет пора, и я наверное узнаю, каким образом регулируется напор водяной струи в поливальной машине, за которой — увы! — не гоняются босоногие ребятишки, как в былые времена за конскими упряжками, тянувшими жестяные, похожие на гигантские яйца, бочки. Времени у меня хоть отбавляй: можно наблюдать, как, кружась, падают листья, можно стоять в толпе зевак у места уличного происшествия. Когда прибывает карета «скорой помощи», я привстаю на цыпочки, чтобы разглядеть происходящее, и дожидаюсь, пока машина промчится мимо, громко воя сиреной. В окошко виднеется спина врача, склонившегося над пострадавшим, а иногда удается разглядеть забинтованную голову или бледное лицо человека, лежащего на носилках.

Два десятка лет я прослужил главным бухгалтером при акционерном обществе «Шелк». Достаточно упомянуть: Балла, из «Шелка», — и этим все сказано как для заправил, так и для мелких сошек в нашем деле. Да я и сам пока что не забыл, кто я такой. Зимою, бывало, кутался в теплое, подбитое темным мехом пальто, лицо всегда чисто выбрито — парикмахер ко мне наведывался каждое утро, — сорочка ослепительно свежая, галстук солидный и с изысканным узором, на пальце сверкает массивный золотой перстень, а в нагрудном кармане у сердца — бумажник, где непременно хранится несколько сотенных, а иначе мне вроде бы чего-то не хватает. Вижу перед собой белые листы бухгалтерских гроссбухов, разграфленные бледно-красными линиями; вижу, как мое перо жирными или тонкими цифрами выводит статьи баланса… Вижу, как генеральный директор похлопывает меня по плечу и говорит: — Вот что, друг мой, выпишите-ка себе чек на полторы тысячи… — это награда за составление балансового отчета, а к ней еще приплюсовывается рождественская премия, да и летний отпуск мой ассигновался начальством. Вся моя тогдашняя жизнь напоминала плавно мчащийся автомобиль, рессоры которого безукоризненно оберегали пассажира от толчков на ухабах. И последнее, что запомнилось мне из прежней моей жизни, — это масса людей, учтиво раскланивающихся со мною.

Ну, а теперь… теперь у меня устает спина, оттого что я стараюсь держаться так же прямо, как и прежде. Возможно, это упадок сил от плохого питания. Но самое удивительное превращение произошло с моим языком. Раньше он был у меня не органом речи, а скорее молчания, обо мне так и говорили: «Из Баллы слова не вытянешь», — а теперь… может, я настрадался и чаша терпения моего переполнилась, но меня словно прорвало: радуюсь, если удастся подцепить первого встречного, кто не прочь выслушать мои излияния. Да и слова у меня появились какие-то новые. Поначалу я с уверенностью заявлял: кто два десятка лет прослужил главным бухгалтером в «Шелке», тот и в нынешние времена не пропадет… И собеседник не только со мной соглашался, но еще и заверял меня, что, мол, и в самом деле ничего не потеряно… Повидаешься так, потолкуешь с человеком разок-другой, а потом, глядишь, он с тобой едва раскланивается при встрече и всем своим видом дает понять, что спешит по неотложным делам… И тут меня начал одолевать страх. Я увидел себя со стороны: отощалый, неловкий, — и почувствовал, что утратил свое былое реноме. Под конец в числе моих знакомых остались лишь торговые агенты — голь перекатная вроде меня самого. Иной раз остановится кто-нибудь из них отдышаться, прислонясь к фонарному столбу, вытрет платком вспотевший лоб, расстегнет воротничок и, обратив ко мне распаренную, красную, как вареный рак, физиономию, слушает, что плетет былой кумир крупнейшего акционерного общества. А я уже во время разговора чувствую: выслушивает-то он, чтобы на прощание по плечу похлопать, а дома рассказать дражайшей супруге, до чего я докатился…

Ведь поначалу я твердил всем и каждому: ни за что, мол, не соглашусь, если предложат меньше восьмисот пенгё в месяц. А теперь, стоит кому-нибудь упомянуть о несчастной сотняге, и тотчас навостришь уши… Живет на нашей улице один молодой человек; мамаша его годами норовила к нам подольститься, а вся родня расшаркивалась-раскланивалась в надежде, что я рано или поздно пристрою юношу к нам в акционерное общество. И вот этот молодой человек недавно подыскал себе тепленькое местечко, а когда он сообщил мне, что жалованья ему положили сотню в месяц, я мрачнее тучи сделался.

О домашних моих и говорить не приходится. Жили — как сыр в масле катались, а мне очень по душе была эта жизнь без забот, без печалей. Сынок мой и дочка всегда разодеты были в пух и прах. К столу им подавались разные деликатесы, а если мы с женой бывали званы куда-либо на ужин, то и детей с собою брали. Теперь же всей семьей чувствуем себя как с похмелья. Или как потерпевшие кораблекрушение, у которых день ото дня убывают последние припасы. Нам вчетвером приходится жить на выходное пособие, и сумма, поначалу казавшаяся большой, тает прямо на глазах. Среди дня я еще хорохорюсь, этакого героя разыгрываю перед домашними. Самое скверное, что в их присутствии не дай бог обронить какое-нибудь даже малейшее обещание: они берут его на заметку. И мало того что сдержать обещание все равно не удается, так я еще вынужден десятки раз долго и подробно объяснять им, отчего меня постигла неудача.

Но вот однажды некий маклер, который последнее время едва удостаивал меня кивка, поманил меня рукою с противоположной стороны улицы. Я подошел и смиренно вытянулся перед ним, бросая исподтишка робкие взгляды.

— Знаете что, господин Балла, пожалуй, дам я вам один адресок. Обратитесь туда после шести вечера — авось повезет.

И вот в руках у меня бумажка с адресом. Я раз сто успел перечитать его, пока добрался до дому. Маклер еще подбодрил меня: по вечерам, мол, после шести, посетителей принимает самолично управляющий фирмой, к нему и зайдите, расскажите, кто вы и что вы, где прежде служили.

Радостное возбуждение охватило меня. Правда, это была не менее чем сто пятидесятая попытка устроиться на работу, но на сей раз ситуация казалась мне более обнадеживающей: и сама фирма стародавняя, и управляющий — не новичок в своем деле, мы тесно сотрудничали в былые времена… Я прилег отдохнуть, чтобы к шести быть в должной форме, и сквозь полудрему видел, как родственники мои все вместе, а затем каждый порознь берут в руки бумажку с адресом и — хотите смейтесь, хотите нет — начинают вполголоса молиться.

Всем семейством меня проводили до дверей подъезда, дочь дважды поцеловала на прощание… Надежда до такой степени окрылила меня, что по дороге я почувствовал себя чуть ли не прежним Баллой, который совсем недавно покинул акционерное общество «Шелк», чтобы занять приличествующее место в другой фирме.

Там вся атмосфера и в самом деле внушала надежду: просторные кресла, приятный запах кожаной обивки и устойчивый аромат дорогого табака, полнейшая тишина, множество обслуживающего персонала…

И наконец я предстал перед управляющим — седовласым господином в очках, лет этак около шестидесяти. Это также показалось мне обнадеживающим обстоятельством: двум пожившим людям легче понять друг друга.

Дальше действительно все пошло как по маслу. Собеседник задавал мне вопросы, а я демонстрировал свои знания и опыт, причем не укоренившимся за последнее время тоном просителя, а в духе прежнего Баллы. При первых же словах я почувствовал: управляющему импонирует все, что я говорю. При этом чувство у меня было такое, будто на мне прежний мой костюм… я даже позволил себе присесть у стола, и мы увлеклись беседой на волнующие нас обоих темы. Он упомянул кое-какие неполадки в бухгалтерских делах фирмы, недочеты, которые не укрылись от его глаз… Я мгновенно уловил суть проблемы, и мой ответ удовлетворил его. Вот-вот должна была зайти речь о будущем жалованье, и я понял, что на сей раз мне удастся проявить большую взыскательность и показать, что я, мол, тоже не лыком шит и не все условия приму… Я видел, что здесь не поскупятся на лишнюю сотню, был бы работник стоящий, и где-то в глубине души уже рисовал себе картину, как дома я небрежным тоном бросаю жене: — Шестьсот пенгё в месяц да плюс премиальные за составление баланса…

Рука седовласого господина коснулась коричневой шкатулки для сигар; он уже приподнял крышку, чтобы предложить мне закурить, и я почувствовал себя на седьмом небе. Раскурим сигары и вовсе разговоримся по душам; дойдет дело до воспоминаний, окажется, что у нас масса общих знакомых, и вот, когда мы окончательно сблизимся в задушевной беседе, управляющий звонком вызовет к себе секретаршу и продиктует ей приказ о моем назначении.

— Простите, господин Балла, последний вопрос, — он поднял на меня взгляд, — сколько вам лет?

— Пятьдесят, — ответил я, глядя на сигару, которой в следующий момент надлежало очутиться у меня во рту.

И тут он отпустил крышку; шкатулка со стуком захлопнулась, а управляющий чуть отодвинулся назад, словно отстраняясь от меня.

— Какая жалость, ведь вы нам по всем статьям подходите!.. Однако я не имею права использовать вас.

Я во все глаза смотрел на него. А его взгляд уже ушел куда-то в сторону, словно важному господину было жаль затраченного на меня времени и мысли его поглощены были очередной заботой, — типичнейшая черта деловых людей…

Но я-то именно сегодня не ощущал бремени своих пятидесяти лет. Я уверен был, что в течение двух дней способен стать прежним Баллой, которому любая работа по плечу, способен навести порядок и держать в ажуре любые бухгалтерские дела. «Пятьдесят лет! — Я даже рассердился. — Да разве это возраст?»

— Прошу прощения, господин управляющий, — вымолвил я, — а сколько лет вам?

— Пятьдесят восемь, — ответил он.

— И кто посмеет сказать, что вы ни к чему не пригодны? Пятьдесят лет — какая чепуха! Да мы с любым из молодых можем соперничать! Извольте испытать: поручите одно и то же дело мне и молодому бухгалтеру! Извольте проверить, и вы сами увидите!..

Я говорил и говорил — отчаявшимся, упавшим голосом. Вот он снова, твой просительный тон, подумал я и вдруг поймал себя на том, что соглашаюсь гнуть спину даже за сто пятьдесят пенгё, что набиваюсь чуть ли не в рассыльные… И лишь потом, очутившись на улице, я сообразил, почему управляющий подталкивал меня к двери медленными, плавными взмахами рук, словно открещивался от меня. Я был для него кошмарным призраком: мне-то — пятьдесят, а он восемью годами старше… Он обязан был прогнать меня, потому что мне пятьдесят лет, но при этом невольно думал: а что если бы он сам вот так же стоял здесь просителем и человек, от которого зависела бы его судьба, расспрашивал бы его, кто он и что, а под конец, когда дело казалось улаженным, поинтересовался бы, сколько ему лет, и он с дрожью в сердце признался бы — «шестьдесят»… или: «шестьдесят пять»…

Я уже взялся было за ручку двери, когда он остановил меня:

— Погодите-ка, господин Балла, — и запустил руку в шкатулку с сигарами. Он угостил меня не одной сигарой, а шестью, чтобы хватило впрок. Выдал мне целых шесть сигар на все оставшиеся годы жизни.

Прими управляющий меня на работу, он ограничился бы лишь одной. Ведь с послезавтрашнего дня у меня было бы все: жизнь, надежды, кредит, — я мог бы приобрести себе сигары, одежду, хлеб, масло, счастье. А вместо всего этого — в кармане у меня шесть сигар, и я тащусь домой.

Что бишь я сказал напоследок?

— Выходит, если тебе стукнуло пятьдесят, так и умирать пора?

— Нет, что вы! — возразил он. — Но, к сожалению… — остальные слова застряли у него в горле.

Зачем только повстречался мне этот маклер! До тот минуты я хоть и бродил бесцельно, зато не терял надежды. Мне и в голову не приходило, что на мне роковой ярлык: пятьдесят! Человек пятидесяти лет, а не тридцати- или сорокалетний. Пятидесятилетний старик, перед которым захлопнулись врата жизни.

А дома меня тоже подкарауливал сюрприз. У нашего подъезда висит табличка с надписью:

„Разносчикам и нищим вход воспрещен.

Прислуге разрешается пользоваться только черным ходом“.

И пятидесятилетним, приговоренным к смерти, тоже, до того явственно произносит во мне чей-то голос, что я подчиняюсь ему и направляю свои стопы к черному ходу.

Кошки разбегаются передо мной в разные стороны, а я медленно взбираюсь по лестнице: сердце мое с трудом переносит подъемы, ведь мне пятьдесят лет.

1934

Перевод Т. Воронкиной.

СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ХЮВЁШВЁЛДЬ[8]

Дул самый обычный ветер, — из простых, в крестьянской одежде и нахлобученной на лоб косматой шапке, распространяя повсюду густой запах полей. «Смеркается», — говорили люди. В такую пору ласточки круто взмывают ввысь, пропадают из виду, чтобы вскорости вернуться обратно со звездочкой в клюве. И тогда наступает осиянный небесным светом вечер.

Мишка Барланги с полудня был женатым человеком. Он вел под руку свою благоверную — Марию Случак, а та без устали смеялась. Молодожены шли в сопровождении троих подвыпивших гостей. Один из них — часовых дел мастер, которого добрый папаша в свое время пристроил к горбатому часовщику со словами: «Парень-то, вишь, у меня одноногий, вот я и подумал, что в вашем ремесле аккурат сгодится…» В свадебном шествии принимал участие и Груняк, некогда мясник и колбасник, ну и наконец тетушка Панни, красноносая прачка, известная на всю округу.

Свадебные гости все до единого были обитателями ночлежки — вросшей в землю хибары в Обуде, — деля приют с возчиками, сапожниками и рабочими ситцевой фабрики. Оттого и зашла речь о том, не провести ли молодоженам брачную ночь там, на какой-либо из пустующих коек.

Однако Мишке Барланги такая мысль пришлась не по нутру.

— Бывало, в холостяцкую пору, — высказался он, — да по такой хорошей погоде я своих цыпочек завсегда выводил в горы.

Тетушка Панни тоже призналась, что и она средь лета предпочитала мягкую траву, а хромой часовщик не удержался от вздоха:

— Эх, растудыть твою в качель!.. Ведь вздумай какая бабенка со мной в траве покувыркаться, так ей, сердечной, пришлось бы на закорках меня тащить.

— Вот что, Панника, — предложил бывший колбасник, — раз такое дело, мы тоже подымемся вместе с молодыми. Им уступим местечко под кустом шиповника, а сами под боярышником пристроимся.

— По правде говоря, — сказал Мишка Барланги, — я мог бы отвести Маришку и к нам домой. Кровать там широкая и вся белым застлана… Но тогда придется дома объяснять, что да как, да почему… Нет уж, дудки!..

Молодая женщина брела, склонив усталую головку к плечу мужа. Лицо ее было бледно, от выпитого вина Маришка едва на ногах держалась… Больше всего ей хотелось лечь и тихонько уснуть. Но тут внимание ее привлекли слова.

— Знавал я в Вене одного приятеля, — рассказывал часовщик, — такого же голодранца, как и вы оба. Большой был дока по слесарной части, из-за этого даже в отсидке побывал однажды… Так вот вскрыл он, значит, шикарную мебельную лавку, а там в витрине кровать была выставлена, вся разубранная да изукрашенная. Сделал на ней мой приятель свое дело, жена его под утро опять застелила все чин чином, витрину закрыли, лавку заперли и ушли подобру-поздорову. Хозяевам, поди, и по сей день невдомек…

Маришка прижалась к мужу: ноги ее точно налились свинцом, башмаки стали непомерно тяжелые и впивались в ноги. Скинуть бы их и пойти босиком!

— Говорю вам: лучше кустов ничего не придумаешь, — настаивал на своем бывший мясник.

Кусты с поникшими главами замерли в безмолвных горах. Пути туда были отверзты. Бестолковые ночные бабочки, приняв звезды за огоньки фонарей, готовы были устремиться к их свету. А вот проглянули и сказочные гномы: мириады светлячков припорошили их серебряные бороды зеленоватой светящейся пыльцой. Головки горицвета белели во тьме подобно святым духам.

Ночь, как изголодавшийся пес, жадно подкарауливала звуки.

Мишка Барланги призадумался всерьез.

— Ежели разобраться, то я почитай везде побывал, — сообщил он честной компании. — На горе Хармашхатар был, на горе Кишцелл — тоже, и в сторону Хидегкута забредал не раз. Но как я есть теперь человек женатый, то и место мне другое надобно… А что, тетушка Панни, доводилось вам бывать в Хювёшвёлде? — обратился он к прачке.

Панника покачала головой: нет, она отродясь там не бывала. Ни она, ни часовщик; даже видавший виды колбасник в Хювёшвёлде ни разу не был. Не так-то уж это и близко отсюда, а они, трое, в сущности и не выходили за пределы своего убогого квартала, слоняясь по его тротуарам — то на трезвую голову, то в подпитии.

— Хювёшвёлдь! — произнес часовщик. — Вот это да! Ведь там санатории находятся, — и он причмокнул, словно на язык ему каким-то чудом попала вкуснейшая абрикосовая палинка.

— Хювёшвёлдь! — подхватил колбасник. — Когда-то я собирался стать там официантом.

Хювёшвёлдь, зеленоглазый край! Само название твое сулит прохладу в летний зной. Под кронами твоих дерев качаются вверх-вниз качели, и легкая тень бежит им вослед. По склонам твоим струится вино, изливаясь сквозь жерла кабачков, а музыканты-цыгане, подобно смуглым сверчкам, своей игрою обращают в цветы бутоны. Хювёшвёлдь! Лужайки твои усеяны обглоданными куриными косточками, а крошки от сдобных булок — чем не пиршество для муравьев! Там и сям поразбросаны бумаги — все в жирных пятнах от масла, от жареной гусиной печенки, а россыпи яичной скорлупы шляпками ложатся на растущие грибы.

О, хювёшвёлдские тропы!

Пересесть в трамвай, идущий от Сенной площади, и ехать, ехать… ехать и смотреть из окошка трамвая, как из окна роскошного экспресса!

Но вот беда: билеты на двоих, да в оба конца стоят целый пенгё.

Колбасник достает из кармана двадцать филлеров и жертвует на свадебное путешествие. Часовщик дает десять. Шесть филлеров наскреб молодой супруг, десять набралось у Маришки. А вот тетушка Панни помалкивает. Отводит взгляд, смотрит по сторонам: прачки прижимисты, до их кошелька добраться — все равно что ржавый замок открыть. Однако Мишку Барланги в деликатности не упрекнешь, он не колеблясь наступает Паннике на любимый мозоль:

— Тетушка Панни, не видите разве, что нам денег не хватает? Добавьте, сколько надобно, а в понедельник я вам верну, истинный крест, верну.

Тетушка Панни, застигнутая врасплох, вздрагивает и лезет за пазуху. Долго копается там, затем отходит в сторонку: якобы для того, чтоб на свету разглядеть завернутые в пестрый носовой платок деньги.

— Ох, нелегко мне мой хлеб достается, — вздыхая, говорит она. — Но ты ведь меня не подведешь, в понедельник точно отдашь? А, Мишка?

— Отдам, разрази меня нечистая сила, — клянется тот.

— Премного вам благодарна, тетушка Панни, — таращит слипающиеся глаза молодая.

Тут, позванивая, со стороны Обуды горделиво подкатывает к остановке трамвай — девятый номер. Из него выглядывает кондуктор:

— Ну, что, земляки, надумали ехать?

Потому как подвыпившие мужчины лишь теперь принялись любовно хлопать друг друга по плечу да перешептываться. А Маришка и тетушка Панни бросились обниматься на прощание.

Впереди свесился из окошка толстяк-вагоновожатый, чувствуя, что трамваю так и не терпится катить дальше.

Кондуктор дергает за ремень: дзинь! Вожатый врубает звонок: динь-дилинь!

Кондуктор отдает пассажирам честь: — Куда прикажете?

— Два до Хювёшвёлди, на пролетарскую свадьбу, — вворачивает Мишка Барланги. Его жена — хрупкая, с миниатюрными чертами лица — издает смущенное восклицание, затем, пристально посмотрев на своего новообретенного супруга, целует его в губы.

Вожатый звонком делает знак кондуктору подойти поближе: ему любопытно узнать, что там такое происходит в вагоне.

Мишка и Маришка остаются наедине в этом дивно прекрасном, желтом изнутри вагоне. Затем молодой муж произносит:

— Уж до того мне не хотелось вести тебя на гору Кишцелл. Да и трава-то там пожухлая. А Хювёшвёлдь, что ни говори, — совсем другое дело. — И поправляет на голове кепку.

Маришка тоже натягивает сползший платок. В вагон садятся новые пассажиры.

Часовщик подбивает колбасника заглянуть еще в какой-нибудь кабачок. Но у того щеки полыхают от вожделения, и он бросает свысока:

— Ну уж нет! Мы с Панни проверим, достаточно ли мягкая трава для наших молодоженов.

Часовщику не остается ничего другого, как сунуть костыль под мышку.

— А жаль! Уж до того хорошо тут играет на цитре слепой музыкант.

И впрямь: за окном питейного заведения раздаются нежные звуки цитры.

Меж тем вечер идет вдоль улиц — темный, вроде насквозь прокопченного трубочиста. Приносит пьяницам удачу, а на рассвете, приставив к небу лесенку, взбирается по ней средь обудайских кабачков все выше, к облакам.

1935

Перевод Т. Воронкиной.

ЭПРЕШКЕРТ[9]

Довелось мне слышать об одном разносчике кренделей… Будто бы не везло ему в жизни. Был он косой да хромой. Борода у него росла рыжая и до того густющая, что даже подмастерья в цирюльне, приобыкшие скрести щетину у бедняков, с неохотой соглашались брить его.

Случилось с ним как-то чудо, всего лишь одно-разъединственное, но зато уж такое — чуднее не бывает… На небе в ту пору клубились облака, до того величественные, что любое из них за короля бы сошло… Так вот короли эти принялись воевать меж собою… скакали на ветре, словно на необъезженном жеребце, мчались с востока на запад и с севера на юг, и на небесах разразилась мировая война: громыхали мортиры, взрывались мины, миллионами слез капал дождь и молнии то и дело разрезали небо. Тут-то и случилось чудо с нашим разносчиком. Одна из ослепительно ярких, изломанных, смертоносных небесных стрел ударила в огромное дерево рядом с ним, будто топором рассекла гигантский ствол и дохнула на перетрусившего горемыку острым запахом паленого, а это верная примета, что рядом — сам сатана.

У крендельщика не было зонта. Сколько раз и с каким вожделением мечтал он о собственном зонте! Вот ведь и недавно, когда коротал он ночь под жасминовым кустом, ему даже во сне привиделось это. В мечтательной душе крендельщика просто страсть возгорелась к овладению сим противудождевым защитным устройством, а в последнее время — словно одолеваемый каким-то дурным предчувствием — он непрестанно вздыхал, бродя в одиночестве: «Эх, зонтик бы мне!..» Когда разглядывал он, бывало, свое отражение в какой-нибудь зеркальной, обрамленной каемкой грязи лужице, и приглаживал пальцами всклокоченные огненно-рыжие патлы, словно во сне являлось перед ним видение: раскрытый зонт и крендели под его надежной защитой. А мрачные тучи, наизлейшие враги нашего разносчика, устрашенные этим волшебным видением, ворча угрозы, расползались, бессильные повредить ему… Крендельщику приходилось слышать тронутых в уме людей, которым казалось, будто из щеки у них растет гвоздь, и они шли к кузнецу, ухмыляясь странно, чтобы вытащил он тот гвоздь клещами. И вот, произнося над лужей свои монологи, крендельщик упрекал себя: — Спятил я. На зонтике помешался.

А на днях рыжеволосому разносчику подвернулись такие дивные крендели, какими впору разве что на волшебных свадьбах потчевать нежных, как цветок, подружек невесты, — одаривать их, когда они, застенчиво рдея, бережно поддерживают фату невесты, белокипенной красавицы, идущей обок статного принца с золотым мечом у пояса. Такие крендели следовало бы давать умирающим в вознаграждение за безгреховную жизнь. Под светлые эти думы лоток с кренделями задорно и весело колыхался на голове у разносчика; надежды питали его сердце родниками столь теплыми, что согретый этими живительными припарками сей ревматический комок плоти в значительной мере излечился от своих мук. А скромный товар — витые загогулины из теста, изукрашенные блестящими соляными крупинками, — словно бы заранее улыбкою заигрывал с будущими покупателями. Сердце нашего разносчика колотилось, исполненное необычайной радости. А меж тем злой рок вился вокруг, подобно искре, которой достаточно малейшего дуновения ветерка, чтобы вспыхнуть испепеляющим пламенем и загубить человеческую жизнь.

Сегодня крендельщик ждал встречи с зелеными деревьями Эпрешкерта как свершения заветной мечты; по тихим аллейкам сада подобно искрящимся цветочным лепесткам разгуливают нарядные дамы и все, как одна, покупают себе по кренделю… эти сладостные мечты и упованья настолько распалили разносчика, что он едва удерживался от радостного смеха и жаркими толчками дыхания исторгал из себя миражи, переполнявшие его до краев… Однако тем временем — как бы это выразиться поточнее? — на небесах сбежало вскипевшее молоко. Солнце сверх меры разогрело белые облака, и те взбухли, раздулись, засочились влагой, а молнии, распространяя запах пригари, взметались над промокшими, вконец загубленными кренделями. Вязкий, напоминающий спрута клубок лежал на лотке нашего разносчика, и подобно вытекающим глазам чудовища сочились со слипшегося теста капли дождя.

Тем часом появился поблизости слепой музыкант с черной флейтой у губ. Ему, бедняге, мнилось, будто стоит он посреди большого двора, окруженного домами, и услаждает слух множества людей, тогда как в действительности вокруг простирались лишь грязные пустыри незастроенных участков, а единственным слушателем был наш до нитки вымокший разносчик.

Одинокий голос флейты еще долгое время отдавался в ушах рыжего крендельщика. Скажу вам более того! Доведенный до отчаяния, он укрепил на суку петлю, всунул туда голову, и, когда петля сдавила горло настолько, что даже глотка воды не удалось бы проглотить, наш разносчик, пребывая в ирреальном, полусознательном состоянии, — то ли на прощание, то ли с перепугу, — открыл глаза. И посреди огромного безлюдного пустыря увидел слепого музыканта, сжимающего флейту своими костлявыми пальцами, а последний вздох несчастного разносчика словно бы исторг из черного инструмента жалобный стон.

Тут произошло с разносчиком еще одно чудо: ветхая веревка, которую он выдернул из исподников, намереваясь с ее помощью оборвать свою жизнь, — веревка эта не оборвалась под его тяжестью, но добросовестно и со знанием дела принялась все туже и туже стягивать петлю на шее, словно кто-то со стороны подначивал ее: давай, давай, затягивай потуже… Ноги его дергались из стороны в сторону, как будто бедняга силился вскарабкаться выше, выше — к сияющему потоку лучей, где меркнет земная жизнь, стихают телесные муки, где ожидает нас иное бытие.

Затем он умер. Покой его стерегли лишь звезды да кое-какие птицы. Должно быть, душа его уже покинула землю, когда сюда забрели бездомные скитальцы ночи. Первой оказалась бродячая собака: замызганная, вся в грязи, она не сводила горящих глаз с размокших кренделей на скамейке; робко, затравленно взяла она с лотка один крендель, затем, вскинув преданный взгляд на рыжего висельника, убежала прочь и исчезла в ночи. Прошел слепец с гармоникой на шее, прошел мимо накрытого стола, хотя и был голоден. Зато через какое-то время забрел сюда бледный, долговязый парень; этот до отказа набил свои большущие карманы размокшими кренделями. Затем, осенив мертвеца крестом, на цыпочках — словно тот, кого не стало, всего лишь уснул — растворился в густой мгле.

Немало бездомных странников бродит в ночи. К утру кренделей не осталось: трепещущие пальцы, дрожащие руки, воровские ладони растащили все до единого, справив поминки. И тогда — как с усталой свечи последняя капля — упал на землю мертвый разносчик.

1935

Перевод Т. Воронкиной.

Б

…Северо-восточный ветер метет снег, словно в открытом окне полощет белую занавеску. Исидор, чиновник окружной управы, обеими руками натягивает на уши шапку, едва удерживая портфель под мышкой. Вот так, чуть ли не по воздуху, он добирается наконец до корчмы, которая со звоном колокольчика распахивает двери перед заблудшим невинным агнцем. Исидор знает заведения и получше; здешние стулья повидали на своем веку не одну битву и уже сплошь стали калеками; в столах буравят свои потайные ходы жучки-древоненавистники, и стоит облокотиться, как дерево крошится, а то и целиком вываливается годовое кольцо. Но всего неприятнее Исидору здешние завсегдатаи: сплошь дегтярники, грязные, черномазые, украшенные бородами, словно лианами. Вши, клопы и прусаки, попрыгуньи блохи густо заселяют чащобы их волос и изрешеченные временем лохмотья. Заметив Исидора, они разом мрачнеют.

— Вот скотина, — слышит он, — вечно таскается со своими бумажонками!

Сказавший это, — некогда извозчик, в девятнадцатом году боец красной гвардии, а ныне отец шести незаконных детей от трех разных женщин… — рослый, кряжистый мужчина, он походит на столб ворот того поселка, что виден из левого окна корчмы. Поселок этот состоит из брошенных деревянных домишек, что сгрудились вокруг прогоревшей, разрушенной печи для обжига извести. Домишки эти — ни дать ни взять холерные бараки в разгар эпидемии.

Летом в них жарко, зимой холодно. Единственное их достоинство в том, что в холода или когда кто богу душу отдает из них можно запросто выдрать пару досок и, прежде чем уйти в лучший мир, посмотреть на огонь и погреть напоследок холодеющие руки. Достоинство бараков еще и в том, что здешний житель может не стесняясь назвать себя нищим.

Исидор, чиновник управы, пришел сюда с постановлением инженерной службы, обязывающим обитателей поселка освободить строения в двухнедельный срок; подобные постановления принимаются по три раза в год и каждый раз обитатели поселка — венгры, цыгане, словаки, католики, мусульмане и евреи — саранчой снимаются с места и с рокотом, с устрашающим гулом валом валят к управе. Это величественное, живописное зрелище, по обе стороны шагают вразвалку полицейские, в сапожищах, сверкая саблями и револьверами у пояса. Под их почетным эскортом орут и плачут грудные младенцы, клянут жизнь и бога и черта женщины, беременные молодки и окривевшие мужики, слепые солдаты-инвалиды, грозящие кому-то своими белыми палками, расплывшиеся, грузные прожигатели жизни, сплошь исполосованные шрамами в кабачных драках. Они идут, гомоня и плача, и шумно вливаются в коридоры управы. Почтенные граждане в подобные минуты пятятся, жмутся к стенам и смотрят на эту нечисть со смешанным чувством жалости и отвращения. Чиновники с непроницаемыми лицами выглядывают из окон и требуют тишины, им, мол, мешают закончить опись чьего-то имущества… Глава управы, маленький, плотный, краснолицый господин, — охотник до ухи и сигар. Любит он и понаблюдать за карточной игрой, а после четырех кружек пива хохочет без удержу. Человек он добрый, набожный, близко к сердцу принимает все, что делается в его округе, и вот теперь, как последнее средство, пускает в ход градостроительные доводы: через поселок пройдет новая дорога, выходит, хибары надо снести в двухнедельный срок… Он покидает свой кабинет — народа тьма, все не вместятся — и, встав перед плотной черной толпой, произносит:

— Тихо.

На беду, прямо под носом у него стоит шелудивая девка, вся в струпьях, даже левый глаз покрыт лиловой коростой… Господин управляющий, однако, берет себя в руки: вот ведь тоже человек, думает он, и еще несколько мгновений искоса рассматривает уродину, а затем обращается к толпе. Он слышит, как из уст в уста передается:

— Не слыхал, что ли, тихо… заткнись, тебе говорю… не лайся… цыц…

Управляющий:

— Итак, слушайте: вам надлежит покинуть строения…

— Хороши шуточки! Слыхали! Церковь небось отгрохали, даже две, а нам так ничего и не сделали! Вот возьмем и здесь поселимся, в управе! Что им человек? Хоть удавись, жалкий оборванец! Сопля, клоп, вошь, поделом тебе… раз и к ногтю!

— Не уйдем мы, господин управляющий! Не уйдем! — орут вокруг.

«Это толпа, — думает господин управляющий, — с такой толпой разве что диктатор сладит. И правду сказать, куда мне девать их? Я связан, связан по рукам и ногам! И надо же было этому сброду осесть в моем округе. А теперь сам господин бургомистр интерес проявляет: «У вас, я слышал…»

Вот пошлю горемык этих в городскую думу, мечтает господин управляющий, ничего, пусть покажут себя во всей красе.

— Значит, осенью — крайний срок! Понятно? — говорит он, чтобы, по крайней мере, оставить за собой последнее слово.

Исидору не впервой разносить всяческие письменные уведомления и предупреждения. Придя сюда, он первым делом заворачивает в корчму, нагружается вином, водкой и пытается сойтись на короткую ногу с обитающими здесь темными личностями поселка.

— Да пойми же, — внушает он Мехмеду, который по праздникам всегда одет, как истый мусульманин, — мне ведь надо собрать подписи. Мне велят — иди в поселок. Я и иду. Хотя знаю, что меня здесь презирают и будут оскорблять, а я ведь сам бедняк. Вернусь вот, а господин инженер сразу: «Ну как, вручил?» — и будет смотреть подписи. Я потому и прошу вас, Мехмед, распишитесь, это ни к чему не обязывает.

Мехмед ковыряет в зубах. Он смотрит на Исидора с чувством явного превосходства и тихо спрашивает:

— Где? Покажите!

Исидор листает свою книгу; бормоча, читает по складам и наконец тычет пальцем:

— Вот здесь, будьте любезны…

Мехмед склоняется к книге.

— Здесь? — переспрашивает он, потом резко откидывает голову и что есть силы плюет туда, где должна стоять его подпись.

— Вот что им покажи, — сумрачно произносит он, — чахоточный мой плевок, мать твою так…

Исидор с ужасом замечает, что вокруг сгущаются тучи… и вот точно удары молний:

— Ну ты, проходимец… пенсионер… уши оборвем… чтоб духу твоего здесь больше не было!..

Дверь распахивается… и Исидор вываливается наружу… сердце у него обмерло, ноги подкашиваются… вот наконец он в безопасности, но тут его настигает корчмарь.

— Эй, гони-ка монету за выпивку.

По поселку идут две дамы. Перед ними — рой сбежавшихся детишек.

— Тетенька, дайте крейцер! — теребят они дам за юбки, да так, что одна из них едва сдерживается, чтобы не надавать им тумаков. Но не приведи господь. Такое начнется! «Да как она смела ударить моего ребенка!» — и откуда ни возьмись — бабы с горящими глазами, со скрюченными пальцами; «они и без того наказаны, покарай вас господь, лопни ваши глаза!».

— Элизабет, — говорит дама постарше своей спутнице, — пошли быстрее к Анне Марковской.

Но тут у них на пути вырастают старик и старуха. Старик слепой, жена ведет его. Оба плачут, и старуха вдруг толкает мужа:

— Возьми барыню за руку… — Слепой шарит рукой и хватает даму-благотворительницу за запястье. Благотворительница вздыхает. Что делать? Вот она, цена доброты, это неразлучно с ее призванием.

— Поймите же! У нас ничего нет! Мы идем лишь проведать Анну Марковскую.

Со стороны подвертывается какая-то молодка:

— Анне ничего уж не нужно. Без сознания она. Старики правы, ежели барыни что принесли, лучше нам отдайте.

Далее следует нечто вроде клоунады: один длинный тащит другого длинного, словно рыбак пойманную рыбину. Сзади рыдает женщина, на ходу вытирая слезы подолом. У того, кто несет, длинная шея и брюзгливый голос. У того, кого несут, с шеи свисает веревка, а меж зубов виден язык. Лицо его залито синевой. Он бос, пальцы на ногах растопырены и торчат, как гвозди. Тот, что несет труп, подходит к благотворительницам.

— Вот, понюхайте, — говорит он и обращается к собравшейся толпе: — Отнесу его господину управляющему.

Вперед выходит маленький Кучера.

— Ну-ка, покажи мне Борбаша.

Он рассматривает повесившегося. Ослабляет петлю на шее.

— Так, — говорит он, — лучше отнеси его в больницу. Или нет, знаешь что, там на углу сейчас торчит тип, который корчил из себя большого начальника, когда мы украли гуся… отнеси-ка ему на пост и скажи: «Господин полицейский, вот тот самый, что гуся украл. С горя повесился, когда понял, что больше никогда не сможет воровать». Так и скажи, и оставь Борбаша у него на посту.

Ребятишки тоже тут как тут. Один вцепился в руку приятеля, другой сосет палец, следит за спектаклем. Они стоят на снегу, босые, в куцых безрукавках, хлюпая носами. Стоят на снегу и даже не переступают с ноги на ногу. Вот, словно мухи мед, они облепили трамвайный буфер, и мчит их трамвай взад и вперед по рельсам; они затаилась, глаза горят голодным блеском, высматривают, где что плохо лежит. Вот они вскарабкались наверх, за неимением лучшего, принесут родителям хотя бы веревку, чтобы было на чем повеситься. Но однажды уже им впятером удалось окружить старушку, вырвать у нее хозяйственную сумку, а там сахар, сало, хлеб да кошелек с мелочью… На ходу они прыгают с трамвая, цепляются на лету за «колбасу» и хохоча смотрят на бегущие мимо дома, деревья, улицы. Они все без шапок, и добычей кондукторов могут стать только уши да волосы. Когда нет ничего другого, они собирают окурки и, поплевывая, курят.

Сейчас они охотятся за сумочками дам-благотворительниц. Голодные, раздетые, неугомонные, ни дать ни взять волчата, напасть готовы при первой возможности.

Худая, маленькая рука распахивает окно и ставит на подоконник небольшое зеленое ведерко. В ведре вода, дабы душа бедной Анны Марковской омылась прежде, чем унестись в заоблачные выси. Кто-то причитает: — Дочка моя, доченька. — Слышны рыдания.

Створка окна гуляет взад-вперед, словно пытается задержать, не пустить улетающую душу, вода в ведре подернута рябью, будто там действительно кто-то плещется.

— Ах ты, черт, — шепчет маленький Кучера, — эти сразу донесут, чтоб срезали две карточки на обед.

— Разве не ты посоветовал Юсуфу отнести Борбаша в полицию? — говорит какая-то темная личность. — У самого язык — что помело.

— Положись на меня, братишка. Только не лезь в политику, ведь уже отсидел как-никак шесть лет. А так, у нас, по крайней мере, будет тьма соболезнований, сам увидишь, что в газетах напишут.

Газеты! Единственное утешение местных обитателей! Они ходят туда днем и ночью, жалуются на управу, на дам-благотворительниц, на врача, на аптекаря, на полицию, на всех, всех без исключения.

Газеты! Случается, в них появится фото кого-нибудь из местных: если кто получил пятнадцать лет тюрьмы или «грабителя гнали по крышам домов», или «имярек покончил с собой, утопившись в реке».

Анна Марковская действительно умерла. «Оно и лучше для нее, — крестясь, думают пришедшие сюда люди. — Такая худенькая, как из воска… для нее же лучше».

Только мать никак не может поверить, все смотрит то на ведро, то на скрипящую створку окна; она суеверная, ветхозаветная женщина: пока вода неспокойна, дочка еще здесь…

Дамы-благотворительницы тихо молятся. Та, что помоложе, плачет. Свою сумочку она положила на стол сзади.

Маленький Йошка исподлобья поглядывает на Никодима с опухшими глазами. Юные гангстеры встают на цыпочки. И бочком продвигаются к двери. Гогоча, они уносятся с добычей, словно ковбои на резвых скакунах. Несутся, прыгают; вокруг прерия нищеты.

Пожилая дама закрывает окно и опускает ведро на пол. Между делом она замечает на столе сумочку своей спутницы.

— Осторожнее, Элизабет! — шепчет она. Молодая заглядывает внутрь. Лицо ее выражает недовольство, но она не говорит ни слова. Только пристально осматривает присутствующих: они холодно встречают ее взгляд. Эка невидаль — кража. Нищие мы! Потому и крадем.

Спокойные, уверенные глаза. Бесстрастно смотрят они и на умершую девушку. Сегодня ты, завтра я.

Северо-восточный ветер усиливается. Две дамы, словно ангелы во плоти, покидают поселок. На пути им встречаются иссохшие люди, провожают их босые дети. Вон возвращаются те, кто относил самоубийцу Борбаша. Они сделали подарок полицейскому. А вон спешат две молодые женщины. В руках у них ведро. Ветер сорвал с него бумагу. В ведре кровь, кровь. Видно, поблизости резали свинью, и они выпросили себе крови. Они ее и сварят и пожарят, наедятся до отвала.

Место действия: Центральная Европа. А точнее — большой город, название которого начинается с буквы Б. С буквы Б начинается такое множество слов: Богатство! Бедность! Беда! Бодрость! Блаженство! Безысходность! О любезный читатель, назови все это тем словом, какое тебе по душе.

1935

Перевод А. Смирнова.

В ПОРТУ

Когда «Ботонд» подошел к причалу, все затихло. Толстые умные чайки клевали больную рыбу… понемногу, не спеша… в свое удовольствие. Вечером небо вспыхнуло, побагровело, и на другой день налетел ветер. Мы же… словно осенние листья, шелестели, шуршали, слоняясь среди пустеющих складов… еще месяц — и мы все улетим отсюда.

Останутся только крановщики, — чистить шестерни там, над стальными ветвями кранов. И когда они двинут краны… вперед… назад… захрустит на рельсах мороз и лед, а потом все зальет своим светом Луна.

Кроме крановщиков остается обычно только болгарин Чобанов. Сидит себе где-нибудь, наблюдает зиму, колет чурки, точит пилу, иногда пройдется по замерзшему причалу, не обращая внимания, что крановщики его не жалуют. Это могучий человек… лесной исполин; если встанет рядом, кажется, пустил в землю корни. На якорь стал… врос в землю.

Голова у него что твой бочонок; говорит он мало… вечером, когда все успокоится, сидит себе на чурбаке, вокруг постанывают стальные тросы… а он лишь сплевывает в воду — потом идет спать. Словно дерево с места вдруг двинулось.

Мы частенько боролись промеж себя и раз кто-то позвал:

— Иди-ка сюда, Чобанов, я тебя взгрею…

А он на это… подмял одной рукой ящик с сахаром, поиграл им и тихо опустил позади себя. И только рассмеялся в глаза задире.

Не раз заходил у нас разговор, что этого болгарина не мешало бы хорошенько поколотить. Но только… если мы вытягивали три центнера на лямках вдвоем, он делал это один. Его уж и так и этак задирали: — Эй ты, дурья башка… папаша твой не иначе слон был… — и оскорбляли, — а ему все нипочем, знай себе хлеб жует да парой кружек воды запивает. Глаза у него большие были, коровьи. Однажды маленький Кучера, крановщик, и говорит ему:

— Скотина ты, братец.

— Может, и так.

— Небось пять папаш тебя делали.

Болгарин хмыкнул только в ответ. Правило у него было такое — избегать передряг, не вязаться ни с кем. Вел он себя как умный иностранец, всегда уступал.

Но крошка Кучера, недаром из Сегеда, языкастый.

— А мать твоя — постоялый двор. Хозяин там слепой был, пускал кого ни попадя.

— Слушай ты… моя мать бедная женщина, понял? — И с этими словами болгарин, словно камешек, бросил Кучеру в воду. Понятно, все засмеялись вокруг. Маленький крановщик сыпал в воде проклятьями. А рулевой «Ботонда» спустил на веревке ведро и вытащил Кучеру; с тех пор так и прозвали его Лягушкой.

Но Чобанов еще весь трясся. Он подошел к Липтаку — тот тоже не раз его задирал.

— Моя мать, — прохрипел он, — бедная женщина, не смей смеяться.

— Верю, верю, — процедил Липтак, и в кармане у него, я слышал, щелкнул нож.

— Эй, в бога душу, — к нам бежал капитан, — через две недели хоть сожрите друг дружку, а сейчас цыц, без глупостей!

Чобанов, видимо, чтобы успокоиться, ушел с капитаном. И объяснил ему, как было дело.

Я сказал тогда: — У всякого, ребята, на душе есть такое, что лучше не бередить. Оставьте вы его… не виноват же он, что таким уродился, и в том неповинен, что зимовать тут остается… и что лук один ест… не беда… может, он для матери деньги копит.

Нашпойяш тоже так думал: «И чего это бедняки поедом едят друг дружку? И так ведь всех нас зима грызет. А у болгарина здесь и вовсе никого нету, не с кем слова перемолвить, разве что с рыбами. А от них чего услышишь?»

Остальные тогда промолчали, потягивая трубки… и даже вроде бы за добрые эти слова стали нас избегать. Обособились в свой кружок… шептались, затевали что-то. Ну, а мы с Нашпойяшем не цеплялись к Чобанову. И без враждебности смотрели, как он в одиночестве проводит свои вечера. Попроси он, я одолжил бы ему и свою губную гармошку. Да где там. Вдалеке в дымке виднелась какая-то гора, вот он и смотрел на нее, почесывал в затылке, потом спокойно шел спать.

Была среда. Лихорадочно горело солнце. Мы разгружали последнюю баржу: на ней прибыло английское оборудование… среди прочего турбина… упаковано все было в ящиках по десять — двадцать центнеров каждый.

В брюхе баржи темно и жарко. Я даже сказал Нашпойяшу:

— Как бы тут не надорваться.

— Э-э, брат, впервой, что ли.

Наверху, на кране, сегодня работает маленький Кучера. Ловкий парень, машина его слушается.

Вот он поднимает турбину, а мы лезем вслед по железной лесенке. Ящик плывет по воздуху… на берегу ждет, расставив ноги, Чобанов. Он встает под груз и принимает его, придерживает руками, чтобы не раскачивался. Вздуваются могучие мышцы… и ящик медленно опускается.

Это плохая работа… хотя Чобанов и любит принимать груз… только тут всякое может случиться, — трос лопнет или ящик раскроется… и тогда от смерти уж не удрать.

Но все идет как надо. Чобанов берется за ящик… глянул вверх, толкает вперед… какого черта я должен следить за всем этим?

— Скажи, Нашпойяш, корабля не видать?

— Берегись, Чобанов! — вдруг страшно кричит Нашпойяш.

— Что такое? Почему ящик все опускается? Эй, Кучера! Стой! — машу я рукой. — Эй, черт тебя дери!

Чобанову надо отпрыгнуть в сторону, но уже поздно. Под ним земля, над ним — груз. Остается либо лечь на живот — этого и ждут, чтобы от души посмеяться, те, что стоят на берегу, — либо удерживать на руках десять центнеров.

Как он напрягся!

Какие глаза! Сколько в них ярости. И сколько боли! Бедный Чобанов… он весь кипит: сволочи! Если он выкарабкается, всех убьет на месте! Нашпойяш удержал меня: — Брось, а то и нам достанется.

А Кучера… еще ниже опустил чудовищный груз… Чобанов осел, тяжело дышит… глаза вылезли из орбит… и все же не сдается, толкает груз вверх. Только теперь видно, какой он исполин… кажется, вот-вот лопнут мышцы, подкосятся ноги… но нет… а ведь над его головой десять центнеров… он дрожит… стонет… жалуется… но вокруг только смех… и он держится.

— На коленки, братишка… на коленки, ну! — кричит сверху Кучера.

— Эй, трещишь ведь уже, смотри, задница треснет.

Он действительно трещит… наверно кости… и, кажется, слышно, как бьется сердце… но он все же стоит, весь красный… оглушенный, разбитый… но вновь и вновь дрожащими руками силится удержать груз.

«Ну, — думаю я снова, — если он выкарабкается, всем конец».

Но у них, видно, ножи наготове. Даже не моргнут беспощадные глаза.

У Чобанова хлынули слезы… он уже стонет в полный голос.

— Поднимай, — кричу я, — убьешь!

Но дело зашло слишком далеко, Чобанов должен встать на колени. Ящик опускается ниже. Пусть он прижмется к земле, как червяк… пусть ляжет на обе лопатки.

И он не выдержал… послышался хруст… он сломался… Ящик резко опустился. Все вокруг смеются… Чобанов лежит плашмя… а ящик покачивается лишь самую малость выше распластанного болгарина.

Отдуваясь от смеха, высунулся маленький Кучера. — Ну как… прилег наш добрый молодец?

Это вызывает новый взрыв хохота.

— Эй, убери ящик! — кричу я. — Капитан идет.

Цепь двинулась… тысячекилограммовая махина медленно поползла вверх.

Казалось, Чобанов плачет. Его спрятанная в руках голова судорожно дергалась.

— Вставайте, капитан идет, — сказал я… но мне тотчас стало не по себе. Он содрогнулся и застонал… а когда я дотронулся до него… дико закричал. Потом затих… вытянулся… на спине его была какая-то странная вмятина.

Мы унесли его вдвоем. Нашпойяш и я. Капитан сразу бросился к маленькому Кучере, гулко донесся звук ударов.

Но Чобанову уже все было безразлично. Он холодел… стал холодным, холодным… и уже не смог бы поднять даже мухи.

— Сволочи вы, — сказал капитан, — чтоб я вас больше здесь не видел, никого!

Мы молча понесли болгарина дальше и положили на тюки хлопка.

Так я потерял отличную работу на причале… эх, Чобанов!

1935

Перевод А. Смирнова.

КАМЕНЩИКИ

Взялись мы выстроить к сроку четырехэтажный дом. Трудились артельно: пятьдесят пять каменщиков на аккордной оплате, остальные — поденщики. И вот как-то, смотрим, подкатывает на такси господин Херц, архитектор. Ударил он колотушкой в железный лист, что у нас вместо колокола. Мы отложили мастерки, молотки, отвесы. Уселись внизу, а господин Херц на леса взобрался.

— Вот что, люди! — начинает он зычным голосом. — Октябрь уже на носу! Если до первого не закончите кладку, с меня неустойку сдерут. Уговор уговором, а придется подбросить вам каменщиков, иначе не справитесь! На худой конец, сдельщики получат чуть меньше. — И поворачивается к десятнику: — Богнар, наймете еще десятерых! Кончать надо эту волынку!

У нас и так-то едва выходило по пятнадцать — шестнадцать пенгё на брата, а коли еще кладчики подвалят, мы меньше поденщиков заработаем. Начали мы роптать: — Дайте нам свет, будем ночью класть, только не присылайте на нашу шею этих десятерых. Не то мастерки побросаем.

Архитектор стряхнул с сигаретки пепел. — Ну что ж, — говорит, — хорошо. Можете хоть сейчас убираться отсюда всей шатией. Если десять вас не устраивают… сотня сбежится… стоит мне только свистнуть!

Слово взял дядя Херольд, стал с архитектором торговаться; мы его поддержали, а наш десятник — он под началом Херца уж не впервой работает — рукой махнул: пустое все это, как Херц сказал, так и будет.

И точно, на следующий день прибыли десять кладчиков. Среди них один деревенский. Я это понял по выговору, как только он назвался: Хёдьмёги. Физиономия у него была, прямо скажем, не из приятных. Губастый, что твой негр. На кладке он работал между мной и Миснаи. Мы двое потом обливаемся, глаза кирпичной пылью забиты, света божьего не видим. А этот — будто на поле у себя ковыряется: пристукнет кирпичик — передохнет, положит еще — помечтает. Словно он сюда не работать, а спать пожаловал. В обед пришлые кладчики подсели к нашему огоньку погреться. Один стал угощать добрым табачком-самосадом; другой засвистел, да так здорово, будто у него в горле жаворонок гнездо свил; третий в Советах побывал, рассказывал, как красные в Екатеринбурге с царем разделались; у четвертого дочка на днях родилась.

— Потому только и пошел сюда, братцы… а иначе, — он сплюнул, — ни в жизнь не стал бы к вашей артели примазываться, вас вон и так хватает.

За разговором они еду доставали, ножи, закусывали. Лишь крестьянин, Хёдьмёги, ничего не ел, только в носу ковырял, оттопырив толстую свою губу, а когда кто-нибудь проглатывал кусок пожирнее, он штаны поддергивал. Сидел, как сыч, особняком, пялил глаза на небо, будто там обед себе высматривал, и так каждый божий день. — Чего это ты себя голодом моришь, все равно что факир какой! Не поешь, — как кирпич класть будешь? — говорили мы ему. А он бурчит: — Да чего вы, сыт я.

«Ну и пусть его пропадает, — думали мы. — Мужик он и есть мужик. Подрядился работать, а сам молоток еле держит, за день и двух с половиной кубов кладки не вырабатывает, а в субботу небось вровень с нами получит».

Питались мы салом. Оно висело в бытовке на перекладине; и хотя особой нужды в том не было, каждый из нас, отрезав от своего куска, всегда замерял остаток. Помню, у меня оставалось сантиметров двадцать.

И вот в четверг отзывает меня Миснаи в сторонку и говорит: — Разрази меня гром: кто-то сало мое подворовывает!

Я — тотчас в бытовку, смотрю на свой вкус: — Ах ты, дьявол! — Возвращаюсь и говорю: — Мое тоже укоротили!

А тут Прихода идет: — У меня в кармане двадцать шесть филлеров было, и на тебе — свистнули.

Решили шума не поднимать, как-нибудь разберемся сами. Вором, мы знали, может быть только крестьянин. Верно, когда с лесов по нужде спускается, заглядывает в бытовку и крадет что плохо лежит. В тот день, однако, он ни на шаг не отошел от кладки.

Некоторые из наших ночуют тут же на стройке; разведут вечером костерок вроде пастушьего и сидят у огня, дымят трубками да гадают по звездам, какая погода будет; а потом завернутся в свою одежонку и на боковую. В четыре, в пять, чуть забрезжит рассвет, народ уже на лесах копошится; скрипит блок — подымают ящик с раствором; а на лебедке кирпич подают наверх или доски заляпанные, если надо помост нарастить.

В тот день мы тоже заночевали на стройке, хотя и снимали угол у одной вдовушки. Часов до одиннадцати калякали у костра, с бытовки, однако же, глаз не спускали. Крестьянин сидел, как обычно, в стороне от других и за весь вечер не проронил ни слова; сидел, лупал глазами, будто сонная птица, почесывался; а мы-то смекнули, что он, шельма, задумал; дождаться, пока народ разбредется спать, и идти сало есть.

В полночь Миснаи — он был в особенности зол на Хёдьмёги и, вообще, крут норовом — подмигнул мне, пожелал всем спокойной ночи и сделал вид, будто спать ложится. А на самом-то деле в бытовку отправился… Мы так порешили: коли поймаем ворюгу с поличным, так его изукрасим, чтобы в деревне родной не узнали; отберем в субботу получку, наставим фонарей под глаза, зубы пересчитаем, да и катись восвояси. Негодящее все же дело — беднякам друг у друга красть.

Легли мы, укрылись, кто чем… ночью-то знобко было. И вдруг слышим в глухой тишине — встает губошлеп наш. Сердца у нас так и зашлись, тошно сделалось, будто на крысу охотишься. Иди, иди, сиволапый, за салом, оно тебе нынче колом в горле встанет.

А увидели мы, как он готовится, нас и вконец разобрало, — сперва налево подался, где нужник, постоял там чуток, потом еще левей взял — к бетономешалке, а воротился, стервец, через подвал. Меня смех разобрал, как увидел я, что он в бытовку шмыгнул. Ну, сейчас его Миснаи цапнет за шкирку, и мы ему всыплем по первое число.

Изготовились мы; держись, деревенщина… сперва тихо было, потом слышим — возня, удар. Ага, попался, значит. Кто-то вскрикнул два раза, и снова тихо. Бросились мы к бытовке. На пороге стоит, будто привидение, Миснаи, зажимает плечо. Промеж пальцев сочится кровь.

— Ножом пырнул? — ахаю я и вбежать хочу. А он трясет головой, точно у него в ухе звенит. А потом заревел — это здоровяк-то наш Миснаи! Толкнул дверь, сам к косяку привалился, чтобы нас пропустить.

Крестьянин лежал на полу. Рядом — штукатурный молоток. Миснаи его с собой прихватил, чтобы, значит, когда вор потянется на цыпочках за салом, садануть его по мозоли. Ну и саданул, как потом выяснилось, только крестьянин-то, видать, будто кошка, в темноте видел, — нагнулся и всадил в Миснаи нож. А тот его молотком хватил по лбу. И прошиб ему голову, ровно стекло оконное. Кровь залила крестьянину все лицо. В общем, кончился он.

Миснаи тяжко вздыхает, сам не свой сделался и все спрашивает у нас:

— Сколько лет мне дадут? Пятерых ведь кормлю, сами знаете. Что теперь с нами будет? Уж лучше я сразу порешу себя.

А Прихода стоит, башмаки на себе разглядывает и говорит вдруг:

— Не так уж все это страшно, парни! Был у меня на осушке болот такой случай, если хотите знать.

И давай туда-сюда расхаживать. — Главное, — говорит. — языки за зубами держать.

Вышел он, смотрим — тащит два больших мешка. Один раскрыл: — Суйте голову! — Голова крестьянина в мешке оказалась. — Теперь ноги, живо! А ты, приятель, подотри пока эту лужицу, — велит он Миснаи и опять, хладнокровно этак: — И ничего здесь страшного.

— Раствору на кладке хватит? — спрашивает Прихода у меня.

Я киваю.

— Чего в гневе не случается, — бубнит он, — всякое бывает.

Мы беремся вдвоем и через подвал волочем мешок к лебедке. Я остаюсь внизу: времени уже часа три. Кое-кто из каменщиков просыпается, кашляет, ищет трубку.

Прихода дергает наверху за веревку, и я принимаюсь крутить рукоять лебедки. Мешок в ящике для раствора, покачиваясь, поднимается к третьему этажу.

Я тоже твердо на том стою — сделаем что задумали. Умер так умер. Зачем было воровать? Не гибнуть же теперь из-за него хорошему человеку.

Наверху мы кладем мешок, а точнее — Хёдьмёги, на бок и давай его обмуровывать.

К половине четвертого мы с Миснаи наращиваем кладку на полметра, этого вполне достаточно.

Около пяти берутся за работу другие, постукивают молотки, скрипит лебедка, шлепает о кирпичи раствор. А мы уже в метре от того места.

Вообще-то… кладка там такая же, как и везде. Ну, а коли хватятся, куда Хёдьмёги подевался… Да кто ж его знает? Впервой, что ли, поденщики ни с того ни с сего вдруг бросают работу и сматываются невесть куда? Денежки понадобятся, явится, поди.

Только вот сало в глотку нам теперь не лезет. Отрежешь шматок, проглотишь, а желудок не принимает — все обратно идет. Мы с Миснаи отдали остатки товарищам, перешли на колбасу. А Прихода — тот ничего, свое доедает, видать, желудок у него крепкий, нашим не чета.

Кладка подходит к концу. Двадцать шестого десятник пошлет кого-нибудь за цветной бумагой для майского дерева[10]. А первого явятся плотники — ставить стропила.

1935

Перевод В. Середы.

ЮНОСТЬ

Воскресное утро: небо сияет, блестят окна. Литейщик Блахо сидит перед зеркалом и крутит свой длинный рыжий ус. Его жена, маленькая, худенькая женщина, помешивает жестяной ложкой пенящийся на огне черный кофе. Их сын Иштван сидит в другом углу кухни, погрузив ноги в таз с горячей водой. От воды валит пар, ноги сильно покраснели. Сзади, на шкафу, лежит пара новых носков. Сердце Иштвана колотится, звенит и поет с рассвета, словно большой колокол. На прошлой неделе он впервые в жизни получил настоящие длинные брюки, вот только башмаки остались старые. Ну да сегодня в девять придет сапожник, принесет Иштвану новые ботинки. Сделаны они по мерке, подошва будет со скрипом, а на верхах должно играть солнце. Оденется Иштван во все новое и сразу станет взрослым человеком; и на девушек в церкви посматривать позволительно, и сигарету закурить без опаски… но главное, — новые ботинки как нельзя лучше смотрятся с новым костюмом.

Родители, видно, тоже чувствуют важность момента; Иштвану кажется, что и они волнуются, потому как отец вдруг спрашивает: — Скоро придет этот Хайду?

— В девять часов, — отвечает мать и поворачивается к Иштвану: — Ну, хватит уж ноги мыть.

А отец добавляет: — Смотри не смой всего, что за год накопил.

Иштван краснеет и вынимает из таза ноги цвета вареных раков. У него некрасивые, заскорузлые ступни: много пришлось ему и походить и побегать босиком. Когда Хайду снимал мерку, наверное, раз сто повторил:

— Да, Пишту, у тебя не ноги, а тюленьи ласты, — и, как обычно, пьяно смеялся, — но башмаки, хочешь не хочешь, делать надо.

Часы, вздрогнув, пробили девять. Вскорости, распространяя вокруг спиртной дух, явился пресловутый Хайду. На нем зеленый передник, рубашка распахнута, рукава небрежно закатаны; в толстые пальцы навечно въелась грязь. Блестя придурковатыми глазами, он торжественно подносит новые ботинки Иштвану. Ботинки парят в воздухе, словно черные ангелы. Иштван протягивает руки…

Литейщик, поднявшись, подает сапожнику свою могучую пятерню; маленькая женщина тоже приближается и втягивает носом исходящий от ботинок запах кожи.

— Ну, Пишту, — говорит отец, — давай надевай. — Хайду не переставая молотит языком. Едва взглянув на уже взопревшего паренька, он без умолку болтает с Блахо. Рассказывает ему про внучка, как лепечет он, как смеется… затем вдруг лицо мастера вытягивается: о-хо-хо, завтра утром надо платить за жилье, иначе хозяин без долгих слов выкинет их на улицу.

— Ничего, сейчас получишь деньги, — говорит Блахо.

— Вот и я про то, — отвечает сапожник, — потому и спешил так с этими ботинками, чтобы только за квартиру заплатить.

Наконец они поворачиваются к Иштвану, с которого пот льет уже в три ручья; он сумел натянуть лишь один ботинок, второй застрял в подъеме. Все умолкают и смотрят, как парень, вцепившись обеими руками в задник, кряхтит, кривится от боли, но все же пытается натянуть и левый ботинок. Хайду, словно фокусник, извлекает из-под зеленого передника рожок для обуви. С сострадательной улыбкой он нагибается к пареньку.

— Ты бы сказал, Иштван, — говорит он, всовывая рожок ему под пятку. Но едва Хайду с важным видом начал натягивать ботинок, парень аж закричал.

— Ой, дядя Хайду, ой, — громко стонет он, и глаза его наполняются мукой и ужасом.

Но вот наконец новые ботинки надеты. Хайду бросает передник на пол.

Иштван пытается пройтись: он весь скукожился, пробует шевельнуть ступней, с мучением нагибается и щупает обновку, исходящая от ног боль сжимает ему сердце. Но, поддавшись на уговоры, он, тихо постанывая, все же делает шаг-другой.

— Это ничего, что они чуток жмут, — говорит Хайду. — Так всегда поначалу, верно, господин Блахо? Что бы вы сказали, если бы новые ботинки сразу болтались на ногах вроде тапочек?

Иштван видит, как родители согласно поддакивают мудрым изречениям сапожника, и тупо смотрит на Хайду, а тот тем временем выспрашивает: нет ли у него мозолей, не мыл ли он ноги?

— Мыл, — говорит литейщик, и Хайду так и покатывается со смеху.

— Ай да Пишта, — кричит он, — ну и простофиля ты, Пишта!

Пишта оцепенело пялится на сапожника: ног он уже не чувствует, ему только кажется, что он стоит на углях: подошвы пылают все сильнее. Сколько дней ждал он этих новых ботинок к новому костюму, да и сам костюм два года ждал, и вот теперь этот Хайду знай себе тараторит и тараторит, а родители только согласно кивают, — отец потянулся уже за деньгами, сейчас расплатится, и навсегда у него останутся эти ужасные узкие ботинки!

Он вдруг всхлипнул, покачнулся от рыданий, опустился на пол, да так и остался сидеть, закрыв лицо руками и горько плача. Слезы эти понятны всякому, ведь парню шестнадцать лет, у всех знакомых подмастерьев давно есть и брюки, и выходные ботинки. Он так мечтал выйти покрасоваться в новом наряде.

А Хайду не закрывает рта: — Просто в толк не возьму, что случилось, я же делал точно по мерке.

Но жена Блахо вдруг побледнела, как полотно, и на ее глаза тоже навернулись слезы.

Литейщик беспомощно смотрит на жену. Потом искоса, словно стыдясь, бросает взгляд на Хайду.

— Черт-те что, — бурчит он. — Да сними ты их наконец, размазня, — набрасывается он вдруг на сына, — пока по губам не получил!

В разговор вмешивается жена Блахо:

— Скажи, Пиштука, можешь ты в них ходить или нет?

Пишта горестно трясет головой.

— Когда так, — говорит литейщик сапожнику, — забирайте-ка свои ботинки, нам такого не надобно.

— Но ведь вы их сами заказали, — протестует сапожник, — и за квартиру платить надо, иначе на улицу выбросят. Да я мигом их растяну, ну-ка, давайте сюда. — С этими словами, покраснев, он хватает ботинки и скрывается за дверью.

В доме Блахо воцаряется молчание. У Пишты онемели ноги и лицо стало чумазым от слез. Он всем сердцем ненавидит Хайду. Хотя родители и сказали, что сапожник, глядишь, еще и растянет ботинки, Пишта знает точно: ничего у него не получится.

Хайду же мечется как безумный из дома в дом, пытаясь по дороге сбыть ботинки. Он готов отдать их за полцены, но ни у кого нет денег. Когда он заявляется с ними в мастерскую, его внушительных пропорций жена всплескивает руками.

— Опять испортил? — визжит она. — Обалдел ты, что ли? Да что же с нами теперь будет, ежели ты все портишь?

Хайду высокомерно пожимает плечами:

— Не шуми, Теруш, у него ж не ноги, а ласты тюленьи. Кто может сделать ботинки на ласты? Или я, старый хрен, совсем ослеп и на на что не годен? Чтобы я этого больше не слышал, ясно?

Но в душе ему мучительно стыдно и страшно. В самом деле, черт знает что стряслось с его головой, глазами, руками. Опять он все испортил. И если об этом пойдет молва, надо уносить отсюда ноги, иначе без работы его ждет голодная смерть. Он и так уж вложил последние деньги в эти ботинки, завтра хотел заплатить за жилье, и пожалуйста, на тебе!

— Все потому, что пьешь как свинья! — безжалостно голосит женщина, и Хайду втягивает голову в плечи… Жена кругом права, да только ему уже не отвыкнуть.

Он берется за растяжку, впихивает в ботинки сапожные колодки, хотя знает: зазря все это; они ведь размера на два меньше нужного. Когда он вспоминает, как тачал, сердце его обрывается: господи боже мой, и тогда ведь пьяный был в стельку.

— Все уладится, Теруш, вот увидишь, только не голоси, — успокаивает он женщину, — сейчас мигом принесу тебе деньги.

Около полудня он и в самом деле отправляется обратно, как и обещал. Плетется к дому Блахо, пока жена может видеть его, затем вдруг круто поворачивает, и вскоре он уже на якоре у Мюллера, в корчме «Два гусара».

— Вот, — заказчику несу, — объясняет он хозяину заведения. — Этакая деревенщина, вдвое мне переплатит… налей-ка в долг под это дело стопку рома.

Хозяин наливает в счет будущей сделки. Хайду потихоньку пьет. Посматривает на ботинки, изучает ноги господина Мюллера: похоже, у корчмаря нога не больше, чем у Пишты.

— Еще сто грамм, — просит сапожник и уже прикидывает про себя, как бы всучить ботинки корчмарю, да еще денег принести домой, чтобы заткнуть глотку жене.

— Такая капля делу не повредит, — бормочет он, — верно?

А Иштван все сидит в новых носках и ждет ботинок. Вдруг их все-таки удастся растянуть. Иногда он закрывает глаза и тихо молится за это. За обедом кусок не лезет ему в горло, при малейшем шорохе мерещится: вот откроется дверь и войдет Хайду… Когда же мать говорит наконец: — Ничего, походишь пока и в старых ботинках, — глаза его наполняются горючими слезами.

Услышав, что родители уже нашли применение деньгам, он уходит плакать в комнату. Вместо ботинок они решили купить поросенка, маленькую хрюшку, которая будет чавкать в старом кирпичном хлеву.

1935

Перевод А. Смирнова.

УХА

У двух коллег господина Варкони жены уехали отдыхать — наслаждаться благоухающим парком да плескаться, как рыбки, в воде. Госпожа Варкони хорошо знала обеих и имела о них свое мнение. Они были из тех женщин, что покупают варенья и томатную пасту в магазине, холодный ужин предпочитают горячему, а если идут на пляж, то усаживаются там в ресторанчике, наедаются толстых сосисок и опрокидывают по кружке пива. Они и сами-то были толстые, раздобревшие; на лице — ни морщин, ни забот. В отличие от них, госпожа Варкони была женщина старомодная. Вечно в делах: то полирует мебель, ни дать ни взять столяр-краснодеревщик, то драит да перевешивает медные карнизы. Окно, любила она говорить, должно быть чистым, как слеза; и в самом деле за окнами своей квартиры она следила так, что дневной свет скользил по ним с радостью, а закат с удовольствием разукрашивал зеркальные стекла красными маками. Коллеги мужа были люди унылые, под стать серым будням, в карманах у них всегда гулял ветер, едва дотягивали они до начала месяца. Совсем иначе жил господин Варкони — словно катил в рессорной коляске по гладкой дороге. Хотелось вздремнуть в холодке — к услугам его было тенистое дерево, попортилось настроение — пожалуйста вам домашнего винца, жаркого на вертеле пожелал — был у них в кухне и вертел. Вот почему эти двое — коллеги Варкони — говорили: — Да у вас не кухня, а прямо-таки музей счастья. Что за чудо эти начищенные кастрюльки, эмалированные тазики для варенья, песочного цвета порожек; а главное — одуряющие ароматы, от которых внутри все трепещет блаженным, здоровым, животным трепетом, зубы во рту становятся жемчужно-белыми, слюна ручьями бежит и аппетит появляется дьявольский. А с какими затеями твоя Аннушка подает колбаски — на горке обжаренного картофеля, с желтым яичным полумесяцем, в горячем прозрачном жире, который шкварчит на столе, будто гимн жизни поет… Эх, Варкони, Варкони, легко тебе говорить о счастье!

Заслышав подобные речи, госпожа Варкони только отмахивалась передником: — Ступайте-ка вы домой к своим женушкам.

Она твердо держалась заведенного правила: женатых в гости не звать.

И как эти двое ни набивались на приглашение, до сих пор не потчевала она их ни колбасками своими, ни ростбифом; но теперь отклонилась от правила и, глянув на мужа, который согласно кивнул, сказала его коллегам: раз уж остались они соломенными вдовцами, не зайдут ли отужинать? И если не против они, пусть заказывают что пожелают — разумеется, кроме устриц, кальмаров и прочих экзотических яств.

Соломенные вдовцы тут же ответили ей: — Приготовьте нам, милая Аннушка, изумительной вашей ухи, той самой, которой так часто благоухает ваш дом; уж наверняка мы пальчики оближем, да и жены наши, вернувшись в супружескую постель, останутся нами довольны.

Они пожелали явиться назавтра же и заранее благодарили хозяйку: этим своим приглашением она, мол, скрасила им и сегодняшний вечер, и весь завтрашний день. — Только вот что, — просила их Аннушка, — женам своим вы вольны признаваться в любых грехах, но об этом ужине можете рассказать им, только если я перееду в другой город.

Они обещали молчать и, попыхивая сигарами, отправились восвояси. Ночью госпожа Варкони все обдумала и решила, что приготовит на ужин настоящую уху. Отварит и протрет сквозь сито мелкую рыбешку — ушица получится на славу, так умеют готовить ее разве что в Сегеде. А если удастся, то прикупит еще и щуку да парочку линей, на клецки же — ни одна хозяйка до того бы не додумалась — пустит слоеное тесто! Клецки будут — объедение; пышные, мягкие, белые, точно девичья грудь! Уже засыпая, госпожа Варкони вспомнила, что завтра четверг, а местные рыбаки торгуют лишь в пятницу (перед шабашем) да в воскресный базарный день. Мысль эта несколько ее обескуражила; впрочем, госпожа Бони, торговка, с которой они знакомы уже много лет, уж как-нибудь не оставит ее без рыбы, подумала госпожа Варкони и уснула.

Само собой, для такой хозяйки, как жена Варкони, особых приготовлений к ужину не требовалось. Даже свежие стручки перца были у нее под рукой, не хватало лишь рыбы, но знакомый рассыльный, что жил на их улице, сообщил ей, что госпожа Бони ожидает рыбу к семи, пусть приходит за ней ее милость.

К семи она и отправилась. Однако, добравшись до дома торговки, с удивлением обнаружила, что дверь заперта. Постучала в окно — гробовое молчание. Наконец появилась соседка с обвязанной платком щекой и, морщась от зубной боли, сказала, что торговке стало вдруг плохо и ее еще днем увезли на скорой…

Нелегко было вынести этот удар. Бедная женщина долго стояла в неосвещенном, изрезанном закоулками дворе, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Рынок не работает, да и магазины уже закрыты, ведь времени — половина восьмого, и у нее, как на грех, кроме этой несчастной Бони — ни одной знакомой торговки рыбой. Как же быть? Ведь у двух изголодавшихся соломенных вдовцов, верно, уж животы урчат в предвкушении ужина. Поблизости было несколько ресторанчиков, где готовили рыбу, — она отправилась туда. Но всюду ее встречали смехом: еще чего, рыбы продать! «Нужна вам уха — покупайте, а рыбы у нас лишней нет, новый улов только завтра будет. Мы и сами вон с дохлой маемся!» Она поняла, что здесь разживиться нечем. Дохлую рыбу купить — да с нею муж разведется!

Время близилось к восьми, когда госпожа Варкони с обмирающим сердцем ступила на темную набережную. Она смотрела на волны, лишь кое-где освещенные прибрежными фонарями, и слушала плеск воды, мечтая о том, чтобы какая-нибудь рыбина сама выбросилась к ее ногам… но рыбы ведь не лягушки, им и там хорошо, под волнами. Неподалеку, у острова, где расположена судоверфь, стояли на приколе плоты, на одном мигал рулевой фонарь, остальные покачивались на воде молчаливыми тенями. «Эх, найти бы сейчас рыбака, — подумала госпожа Варкони и даже вспыхнула от такой идеи, — чего бы ни отдала я ему за двух полуторакилограммовых карпов!» И несчастная женщина окинула берег такими глазами, будто готовилась к самоубийству, только удобное место приискивала, чтобы на тот свет переправиться. Полицейский понаблюдал было за ней, но потом решил — эта рук на себя не наложит и, кутаясь в шинель, двинулся к улице Лактаня, где через окно флиртовал с девчонкой.

Между тем госпожа Варкони чуть не плакала, да и жуткая мысль о смерти не так уж была ей чужда… ведь те двое вот-вот выйдут из дому, уже небось начищают ботинки, прилаживают крахмальные воротнички, повязывают галстуки и глядят на часы: в девять — четверть десятого им нужно быть у Варкони… Да и муж ее, верно, поглядывает в окно: где-то его Аннушка загулялась… и, поди, уж разводит в печи огонь, грезя о том, какой чудо-рыбой подивит нынче вечером женушка их гостей. А она, задыхаясь от бессилия, с упавшим сердцем стоит на берегу и чувствует, как на нее, образцовую хозяйку, впервые неотвратимо надвигается позор, после чего жизнь ее сделается тоскливой и безнадежной. Точно одержимая, госпожа Варкони решительно направляется к лодочной станции, за которой присматривает одинокий смуглый мужчина. Она просит у рыбака удочку, сулит деньги, пусть только позволит ей выловить хотя бы двух рыбин. Смотритель, раскуривающий трубку, закидывает голову и улыбается ее наивности:

— С чего это вы взяли, милая, что рыба станет сейчас клевать? Думаете, забросите удочку, а карп тут как тут — цап и схапал крючок? Не-ет, милая, чтобы поймать вот такусенькую рыбешку, нужно часами сидеть! Не говоря уже о большой — оттого она и большая, что умная, шельма, да изворотливая, иначе ее уж давно бы выловили! Она на крючок рта не разевает, а общипывает червяка понемножку, пока до жала не доберется. О-хо-хо, — сокрушался он, — теперь даже рыба пошла ученая! Тактика у нее — почище чем у итальяшек была на Пьеве![11] Ну а зачем вам рыба-то так занадобилась?

— Чем лекции мне читать, — сердито ответствовала ему госпожа Варкони, — скажите лучше, можете ли поймать хоть одну!

— Конечно, удочка у меня есть, — сказал на это смуглый смотритель, — и рыбы хватает, тут она, под водой плавает; только я человек одинокий и не стану вам рыбу ловить, чтобы кто-то другой обнимал вас пожарче.

— Чего же вам нужно?

— Должны знать, коли в юбке ходите. Я вам десять крючков закину и рыбы вытащу хоть два ведра, только у меня, милочка, такое уж правило — женщины со мною расплачиваются. Говорю ведь вам, я одинокий, такую уж плату беру.

Не успел он закончить, как десять крючков очутилось в воде. Сразу видно, человек слова. Смотритель тотчас распахнул дверь каморки, где в глубине светлела постель, и зашептал госпоже Варкони: через полчасика — а уж не менее того они будут заняты — на каждый крючок попадется по рыбине, а то и по две, крючки у него новейшего образца. А если она, мол, замужняя, то запомнит пусть, что исповедоваться нужно священнику, а не мужу. Как-то раз у него тут была — с той же целью — даже вдова одного высокого чина. Приехала днем покататься на лодке, а с темнотой, когда все разошлись, вернулась — так уж он ей приглянулся.

— Идемте же, милочка, — он крепко и вместе с тем ласково обнял женщину за талию. Странные чувства охватили тут госпожу Варкони… ей хотелось визжать и царапаться, звать мужа на помощь, бежать… зачем пристает к ней этот нахал… и в то же время она почти видела, как двое соломенных вдовцов приближаются к их дому, они, конечно, всем рассказали на службе, что госпожа Варкони нынче готовит для них уху… а в кухне — пустая плита, пустые кастрюли, огонь в печи не горит, и клецки еще не сделаны… Она смерила глазами мужчину в коротких черных штанах, с крутой загорелой грудью. Он был недурен собой… но все же идти на такое ради нескольких карпов — ужасно!

Но тут рыбак отпустил ее. Одна из удочек дрогнула, леса натянулась струной. Он ее вытащил — на крючке висел карп килограмма на полтора, целое сокровище!

— Ну идемте же, милочка, видите, есть рыба. Положим ее под кровать, а потом и остальное получите. Идемте, не то я вас сам занесу…

Хоть и поздно, но уха с красной паприкой была все же подана. Никелированные ложки погружались в нее с тихим плеском; от наслаждения трое мужчин раскраснелись под стать ухе. А она наблюдала за ними глазами усталой актрисы; кивала в ответ на похвалы и даже улыбалась, если участники пира превозносили ее сверх меры, — правда, улыбка эта была не слишком веселой. Ей все вспоминался смуглый рыбак; краснея, она подхватывала край передника и, не счесть, в который уж раз, обтирала им губы. Хотела стереть чужой поцелуй, как будто поцелуи, как пыль или песок, можно так просто стряхнуть с себя. Чувствуя, что вкус его не проходит, она поднимала передник чуть выше, чтобы смахнуть с возбужденно блестевших глаз слезинки — крохотные сребреники, которые и были истинной платой за рыбный ужин.

1935

Перевод В. Середы.

ДВА ЦЕНТНЕРА

В окно конторы уже заглядывает луна. Но среди сотен и сотен бумаг, за большим желтым столом все сидит, согнувшись, господин управляющий Герег. Его перо беспрестанно скрипит, словно грызущий дерево жучок. Вот он потянулся направо, взял какое-то письмо, и его разбирает здоровый смех, словно в конторе разыгрывают клоунаду. Перед ним в стеклянном стакане, изображающем распростершего крылья ангела, множество карандашей. Он выхватывает один, пишет, потом вдруг хватает другой. И ерзает на стуле, будто его кусают блохи…

Он в одиночестве. В других комнатах смутно синеют гнутые и прямые линии: все, что осталось в тихой черной мгле от письменных столов и стульев. Только вешалки выделяются, словно растопыренные сучья поваленных деревьев. Да изредка вдруг скрипнет пол. Господин Герег откинулся назад. Так он отдыхает, покачиваясь на стуле, словно в кресле-качалке. Теперь чешет в затылке. Да, хорошо так работать. Можно не злиться на Шимона, который вечно опаздывает со срочными письмами. Никому ничего не надо долго и нудно втолковывать. Наплевать, что болтают о нем в конторе, из-за того, что он сидит здесь допоздна. У остальных в голове лишь получка первого числа, знай только ждут обеденного перерыва да конца рабочего дня. Постукивают на машинках, скучая, перелистывают страницы: он, Герег, поручает им тысячи разных дел, но им и невдомек, чем они занимаются. Не понять им того, что все в этом мире приходит в движение только благодаря этой вот черепушке… тут господин Герег глубоко вздохнул и напыжился.

И ему дела нет, что все за глаза его кличут «чурбаном» и «скотиной». Дома у себя он развесил картины, но даже не смотрит на них. Что ему какой-то живописный бородатый недоумок? И музыку пробовал слушать; да ведь шума и без того на работе хватает, а там еще трубы ревут, как стадо взбесившихся быков, и в барабан колотят так, словно попал под беглый огонь на передовой. В театре фразерствуют и слова этак тянут. Ничего не понять. Писатели эти, поди, на людей не похожи, в норы свои забьются да бумагу марают. Что поделаешь, если в голову ничего, кроме дел конторы, не лезет? Вот и диктуешь где ни попало письма, за столом, в постели, едва удерживаешься, чтобы не завести и с Зайкой разговор о новом способе сборки мебели, о курсе чешской кроны и тому подобном.

Хорошо еще, что у него такая жена, как Зайка. Хрупкая, боязливая, она, бывает, пугается темноты и вскрикивает в прихожей. Живут они в большой квартире. Господин Герег держит при жене расторопную молодую горничную. Они вяжут вместе, вышивают, прибираются и на улицу почти не выходят, потому что им все приносят на дом. Зимой затопят печку и сидят себе у огня, коротают за разговорами вечер. И вот в такие вечера, когда лунные блики уже играют на небольшой лысоватой голове господина Герега, он берет телефонную трубку и звонит своей Заиньке. Само собой, в тихом жилище поднимается переполох. Никак, звонок? Зайка сбрасывает с коленей мурлыкающую кошку, кладет на стул моток пряжи… спица летит на пол и звенит совсем как телефон.

— Господин звонит, — пророчит горничная.

И Зайка обеспокоенно спешит к телефону, запахивая халат.

Как хорошо представить все это, сидя, здесь в одиночестве, после работы, и сказать в трубку: — Милая, буду дома через полчаса. — Как хорошо, что у него такая квартира, у него, оставшегося когда-то сиротой. Есть жена, телефон, на стенах картины висят, в кармане достаточно денег — чего еще желать? Нечего. Всего хватает, все прекрасно.

— Алло, — говорит господин Герег. — Заинька? Что у нас на ужин? Гусиная печенка? — И господин Герег видит уже обязательный в таком случае салат.

— Какие у вас еще новости?.. так (что-то с канарейкой, не клюет свежий корм)… а теперь послушай только, что сегодня было у меня в конторе! Какой-то директор подсунул нам нового практиканта. Мое мнение? Гигант да и только, все по пути сшибает, борец и атлет в цивильном костюме. Пришел это он утром и сразу: «Мне нужен господин управляющий!» Зачем? «Только лично ему скажу». — «Я управляющий!» — «Ах вот как!» — и первым руку мне подает. А сам даже не представился. Ну и манеры, скажу тебе. Со мной запанибрата: что вам, да куда, да где? — ни тебе «пожалуйста», ни «слушаюсь», а на цепочке от часов все время крутит здоровенную серебряную медаль. Только на нее и смотрит, чтобы я заметил. А знаешь, какие обезьяны эти нынешние чиновники! Один тут же прибежал: «Подумайте только, господин Герег, он по утрам два центнера поднимает!» Ах вот как, думаю.

Угадай, Зайка, что я с ним сделал? А вот что. Подхожу я к нему и говорю: слышал я, вы очень сильный, — он сразу грудь колесом и смотрит, что бы тут передвинуть? — так будьте любезны, спуститесь в кассу на первый этаж и спросите там, числится ли на счету сахарных заводов задолженность 43519 пенгё 76 филлеров и что там с ней?.. Сказал ему это, как всегда, мимоходом, а сам у себя уже веду переговоры с Веной.

Вижу, силач стоит столбом, но потом все же помчался. Через пару минут возвращается. «Простите, господин управляющий, какую сумму вы изволили назвать?» — Оставьте, — отмахнулся я, — все уже давно сделано. Лучше принесите-ка из архива уведомление Комиссионного бюро от седьмого декабря… — только он идти собрался, шевелит губами, повторяет про себя поручение, я снова его окликаю: и еще, пожалуйста, захватите контракт с Лесным управлением и две последние наши с ними сделки, — а сам продолжаю разговор с Валютным банком…

Силач уходит. С тремя названиями в голове, с тремя небольшими цифрами, когда ему и одной-то не запомнить… Возвращается он взопревший: «э… э… э…» — А я лишь смотрю себе, как он заикается и багровеет, дрожит, что завтра же вылетит отсюда из-за жалких трех цифр, он, который играючи управляется с двумя центнерами. — Ладно, — киваю я и поручаю ему одно валютное дело. Совсем малюсенькое.

Он приходит обратно. Отдела не нашел. Нужного человека тоже. И вообще сегодня не приемный день. Тогда я поручаю силачу сложить несколько статей бюджета… он приносит… все не так, а я, заметив, что он обратился к кому-то за помощью, тотчас вхожу и спрашиваю: — Ну как, сосчитали? Нет еще?.. А у силача в руке носовой платок, он весь день в запарке, глаза безумные… и дрожит, как студень… а вечером приходит ко мне… и уже не выставляет напоказ свою медаль, пиджак застегнут на все пуговицы и плечами не играет. Ссутулился весь и говорит: «Прошу покорно, не судите строго… первый день». — Я чуть не расхохотался. Ладно, говорю, вот видите, пяток цифр бывает трудней осилить, чем два центнера. Ну, ничего, успокойтесь и идите домой.

Говоря это, господин Герег от души улыбается, покачивается на стуле. — Скажи, что он на моем месте стал бы делать? Как столько чисел бы запомнил?.. — В ответ из дома звенит веселый смех Зайки. Он слышит, что забавы ради она дает слушать разговор и горничной, трубка так и заливается смехом.

Вот так. Теперь все. Это последнее, что он делает вечером в конторе. Звонит Зайке и изо дня в день смешит ее, рассказывая, как и нынче господин Герег оказался на высоте…

Маленький человек поднимает воротник от ветра. Опускает крышку бюро. Он покидает одну империю и направляется в другую — к себе домой.

1935

Перевод А. Смирнова.

ФАЛЬШИВЫЕ ДЕНЬГИ

Обучение скворцов было обязанностью детей. Тощие пичуги сидели в проволочной клетке, а возле стояли трое мальчуганов. Дети хором повторяли: «Доброе утро, ваше высокоблагородие!» Они зевали, ссорились и снова тянули: «Доброе утро, ваше высокоблагородие!» Птицы, которых надлежало обучить, чистили перышки и разглядывали друг друга; грудки у них опали, им хотелось есть, но мухи исчезли с наступлением дождливой погоды, а другого мяса у Кадаров не водилось. Птички ленились учиться, да и у детей из-за голода в последние дни ослабла дисциплина.

— Мам, дай поесть! — кричали они, заглядывая в кухню.

Мать поворачивалась к ним, хваталась за тощую грудь, а голодные скворцы настораживались. Кадар просил жену следить, чтобы дети ничего не говорили при скворцах кроме того, чему их требовалось научить. Если птицы не смогут говорить, он ничего на них не заработает. Сам он целыми днями бегает, высунув язык, вертится как белка в колесе, вправе он ожидать от жены хоть этой малости…

В последнее время Кадар и на человека-то стал не похож. Сгорбился, ссутулился, словно тяжеленные мешки на себе таскал. Он моргал глазами, а на лице застыло выражение такого голода и бессильного отчаяния, что прохожие иногда и без просьбы совали ему в руку филлеры. День-деньской он слонялся у ратуши, пресмыкаясь перед продавцами голубей; вмешивался, когда господа в охотничьих шляпах выбирали себе чистопородных птиц. Помогал продавцам заключать сделки. Иногда до сумерек ждал, пока наконец представится случай вынуть из обернутой в мешок клетки птиц, которых сам он принес для продажи.

И чего только не измышлял этот Кадар! Покупал красноглазых голубей, спаривал их с простыми голубками и долго, мучительно ожидал, пока вылупятся птенцы. Но если природа и создавала какой-нибудь курьез, тут же подворачивались хитрые, смекалистые торговцы; они разглядывали перья голубя, вытягивали ему ноги, раскрывали клюв и плевали в знак презрения. А Кадару давали десять, двадцать, от силы тридцать филлеров. И на другой день, еще затемно, не пивши, не евши, Кадар снова пускался в путь на своих слабых, тощих ногах, брел по темным дорогам, карабкался в горы, к рассвету добирался до хвойного леса, лазал там по деревьям… с ветки на ветку… иногда ослабевал, и тогда приходилось ждать, пока вернутся к нему силы, охотился на белок, гонялся, как безумный, за ужами — ведь за кожу ужа можно получить целый пенгё! Но уж только мелькал перед глазами Кадара извивающейся лентой… потеха, как он гонялся за ним с палкой в руке по тихому лесу!

Случалось, он настигал ужа и, наступив ему на голову, топтал и убивал. Затем садился, чтоб отдышаться, все кружилось у него перед глазами, он беспокойно озирался… и, когда уши его улавливали шорох качающихся ветвей, похожий на шуршание шелковых юбок, он плакал. Плакал над своей долей, над тем, что надо жить дальше. И, как всякий горемыка, постоянно обращал взоры к небу. К небу, прекрасному зрелищу для волшебников, к небу, где темные облака под ударами ветра сбиваются в кучу, словно буйволы под ударами бича, и каждый упавший на землю лист задевал Кадара за душу. Грязь — черное тесто земли — сменялась пеной от моря ливней; затем, словно холодная змея, приползала с севера зима. Она скользила по городу, от ее взгляда застывала вода, и с неба падали дрожащие снежинки.

Потому-то и приходилось мальчикам прилежно, настойчиво, терпеливо и даже заискивающе обучать птиц: «Доброе утро, ваше высокоблагородие!..» Это была борьба с зимой!

Впрочем, были у детей и другие дела. Они шлепали по грязной дороге и уже с порога принимались ныть и канючить:

— Дядюшка Шмидт, еще хоть четвертушечку…

Дядюшка Шмидт, бакалейщик из квартала бедняков, глядел на них поверх пенсне и недовольно фыркал. Давал же он им хлеб, пять, десять раз давал, но почему именно у него должно быть самое доброе сердце?

— Ешьте своих птиц! — говорил он детишкам Кадара.

Янчи тут же предлагал:

— Дядюшка Шмидт, весной мы принесем вам птичку, которая будет говорить: «С добрым утром» и петь марш Клапки. Мы ее научим!

А Пишта и Дюси только кивали, словно маленькие обезьянки.

Дядюшка Шмидт злился. Он хватал нож и сердито отрезал им хлеб. Сначала протягивал было не завертывая, но старая привычка брала верх, и он заворачивал хлеб. Затем, поплевав на чернильный карандаш, приписывал еще цифру к прежнему долгу.

Но бывали дни, когда Шмидта одновременно одолевали зубная боль и ревматизм. Кряхтя от боли, он ждал появления ребятишек, как инквизитор, и плачущим голосом бранился с женой. Щека его была повязана платком. А маленькие просители топтались у двери лавки… Опустив головы, упрямо, молча они простаивали так часами: а вдруг платок будет развязан, а вдруг тетушка Шмидт снимет его с дядюшкиной головы. Голодные детские глазенки блестели, как звездочки, мерцавшие над землей. Затем кто-нибудь один поворачивался и брел домой, за ним уходил другой, но двое-трое упрямо, настойчиво, выжидали моргая: авось господин Шмидт их все же позовет.

А в это время сам Кадар где-то на мосту торговал сапожным кремом… К каждому прохожему он приближался с трепетом, боясь, не окажется ли тот сыщиком или переодетым в штатское полицейским. Добравшись до дому, он выкладывал из карманов непроданные крем и шнурки, затем ждал, пока дети и жена лягут спать.

Сегодня, когда все уснули, он крадучись выскользнул из дома. Вернулся он с большой свинцовой трубкой и буковой чуркой. Сложил все на жестяной противень и улегся. Но проспал недолго. Было, вероятно, часа два, когда он взял одолженную стамеску и, приложив ее к чурке, начал осторожно ударять по ней ладонью. Однако рука быстро заболела. Тогда он вышел во двор и принялся ударять по стамеске поленом. Так дело пошло значительно быстрее. Он готовил форму для литья; крупные монеты — упаси бог — он делать не хотел и вообще не собирался долго заниматься этим промыслом. Только бы пережить зиму, когда освободится от снега лес, появятся подснежники. Только до весны — лить в форму свинец, с замиранием сердца следить, как растекается масса, в которую добавлено немного никеля, затем, дрожа от напряжения и страха, надавить сверху пятидесятифиллеровой монетой, словно печаткой на воск. Кадару нужно было иметь ежедневно по одному пенгё; с этими деньгами он разошлет своих маленьких курьеров, и к полудню на столе уже будет дымиться картошка или чесночный суп, словно подернутый рябью, или толстый ломоть мяса подкованной «домашней птицы» — конины. На рождество они купят целую лошадиную голову, в которой много мозга, а к ней еще яиц!.. Эх! Мозг с яйцами! И все это обойдется не дороже одного пенгё! И, может, к тому времени в доме появится какой-нибудь жир. А к рождеству они купят бенгальский огонь, картинку с ангелочком, и вечером уже не будет трещать расплавленный свинец, и Маришка прекратит остужать в кружке с водой пятидесятифиллеровые монеты.

Он не мечтал ни об обуви, ни об одежде, ни о рубашках, ни о сигаретах дороже, чем его «Левенте». Не мечтал он ни о кино, ни о радио, ни об электрическом свете: только о большой кроткой лошадиной голове, в которой много мозга. Мозг с яйцами!

Так, под знаком «подкованной птицы» и начал Кадар свою деятельность по отливке монет. Вернее, начал бы… но где взять пятьдесят филлеров для образца!

У Кадара не было причин скрывать от семьи свои намерения. Дети задрали носы от гордости; жена Маришка вздохнула, затем пожала плечами. Былая гордость заговорила в ней. Когда представится возможность, заявила она, они во что бы то ни стало покроют весь ущерб.

Дело поручили Янчи. Мальчик должен пойти к Шмидтам и одолжить у них пятьдесят филлеров. Он понесет в залог всю обувь, платье и даже маленький стульчик. Надо объяснить господину Шмидту, что деньги эти им просто необходимы. Если же через четыре часа они не вернут монету, то последняя их одежда, последняя обувь — все достанется господину Шмидту.

Два других мальчика отправились собирать дрова и срывать с домов плакаты для растопки. Приволокли плакат, озаглавленный «Запрет на собак», плакат о благотворительности за подписью бургомистра, рекламу резиновых каблуков. А Кадар приготовил пригоршню формовочной глины, которую утром выклянчил в литейной мастерской.

Трудные это были минуты. Им казалось, что вот-вот вместе с маленьким Янчи в дверях появится полицейский; но более всего они боялись, что у старого Шмидта именно сейчас разыгрался ревматизм и он прогонит мальчугана со всем его скарбом. Однако случилось иначе. Янчи вернулся с зажатой в кулаке монетой, обернутой в бумагу. В задней комнате Кадар тотчас же приступил к работе. Уже были готовы две гладкие глиняные пластинки, покрытые графитом. Он оттиснул на них рельеф пятидесятифиллеровой монеты и внимательно его осмотрел через одолженное где-то увеличительное стекло. Он был удивительно спокоен и очень осторожен. Аккуратно сложив обе половинки формы, он начал вырезать опоку. Возясь с канавкой для литья, он совершенно забыл, для чего ее делает, и был горд, что руки его все еще ловки… подвернись ему настоящая работа, он бы себя показал! Зато Маришка и дети волновались. Так вот как делаются деньги? — спрашивали мальчики. Кадар сначала опешил, но потом перестал обращать на них внимание. Мальчики стольких бед натерпелись, что умели держать язык за зубами.

В ту ночь в доме никто не спал. Трещал огонь, медленно плавился, становясь серебристым, свинец, на нем вскипали и лопались маленькие алмазные пузырьки; затем Кадар добавил туда никеля из низкой кастрюлечки и все перемешал, словно молочную рисовую кашу. Руки его дрожали, горячая масса дышала жаром. Кадар вспотел, наконец через жестяной носик ковша он стал лить расплавленный металл в форму. Мальчики и жена отчетливо представили себе: вот горячая масса бежит по темной щели, заливает форму серебряным соком, находит местечко между листьями лавровой ветки, и вот, застывая, вырисовываются жирные цифры — 5 и 0. Вот сейчас они увидят выпуклую корону с кривым крестом, выступающую на поверхности монеты, увидят год, который медленно выписывает свинец: 1934… Самый младший не выдержал напряжения и вздохнул. Вздрогнув, все на мгновение обернулись к нему, затем с бьющимися сердцами стали ожидать, когда остынут зазубрины на ободке монеты.

Кадар вытер лоб, чтобы пот не капнул на деньги, и через десять-пятнадцать минут начал разбирать форму.

Какой красивой, какой новехонькой была монета! Нигде ни зазубринки, ни заусеницы, и вдоль ободка бегут мелкие четкие цилиндрические буковки, совсем как на настоящих деньгах. «Хороша», — было первой мыслью Кадара.

Монета ходила из рук в руки. Она выглядела слишком уж новенькой. Тогда ее вываляли в пепле и попробовали на звук, бросив о стол. Все насторожились: звонкий или глухой будет звук? Кадар спросил маленького Янчи: куда обычно бросает Шмидт деньги, на стекло или на мрамор?.. Или просто кладет в карман? Янчи рассказал, как бакалейщик радуется при виде денег; получив монетки, он сразу же прячет их в карман, словно боится, как бы их не выманили у него обратно.

И все же целый день они чего-то выжидали. Отец предупредил детей: об этом молчок! А что, если попытаться сегодня же? — думала Маришка. Ведь сказал же Янчи бакалейщику, возвращая деньги, что благодаря его пятидесяти филлерам отцу удалось заработать. Но Кадар не решался. До поздней ночи они по очереди ощупывали монету, совали ее в карман, испытывали всячески — старались к ней привыкнуть.

А на другой день израсходовали.

— Что сказал дядюшка Шмидт?

Маленький Янчи выложил принесенную еду.

— Сказал: ну, слава богу, и вы привыкаете платить.

А ночью еще одна новая монетка дремала в глубине ящика; невидимые лучи исходили от нее. И под этими лучами спала и видела светлые сны целая семья.

Сколько дней так продолжалось? Всего неделю! А потом, когда мальчики ушли из лавки, господина Шмидта вдруг словно осенило: он поднял монету и с размаху бросил ее на стеклянную тарелку. Монета шлепнулась с глухим звуком, не подпрыгнула, не завертелась, она дрожала и блестела, как настоящая. Шмидт сделал новую попытку. Монета упала на ребро, и тут ее тонкая, бегущая кругом нарезка помялась.

Шмидта охватил безумный гнев. Как? Мало того что он так долго отпускал товар в кредит, теперь его еще вздумали надувать фальшивыми деньгами? Усадив жену за кассу, он сказал, что скоро вернется, и поспешил на улицу.

Кадар обедал — ел картофель с паприкой, когда увидел полицейского, а за ним сыщика с палкой. Он отложил вилку и, пока не вошли представители власти, перецеловал сыновей, велел им хорошо вести себя, слушаться мать. Ему и в голову не пришло отпираться. Покорно, без всякого сопротивления, он провел вошедших в комнату, где под кроватью лежали инструменты для отливки денег.

Но когда сыщик начал кричать, он сказал укоризненно:

— Зачем кричать? Не надо, чтобы соседи слышали. Я и так все расскажу, по-хорошему.

Ему сунули под мышку инструменты, в карманы запихали свинец и никель, затем связали спереди руки и повели по не слишком людным улицам. Он шел, а во рту у него все еще сохранялся вкус картофеля, в зубах застряло тминное зернышко. Он облизнул губы и ощутил жир, совсем немного жира — как напоминание о семи счастливых днях.

Ему хотелось спросить, когда его выпустят. Освободят ли его к весне, когда оживет лес с белками, ужами, скворцами, а из-под кустов потянет терпким ароматом дикой клубники. Эта ягода — обед охотников-бедняков, диетическое питание, от которого не бывает ни разрыва сердца, ни удара.

Наловив птичек, он сможет тогда поваляться в лесу, скромно мечтая о целой конской вареной голове, пар от которой вдыхает вся его семья.

1936

Перевод Е. Тумаркиной.

«ВЛАДЕЛЬЦА ПРОШУ ОБЪЯВИТЬСЯ…»

— Владельца прошу объявиться! — крикнул он во весь голос.

Но отклика не последовало, и тогда, склонившись к земле, он сказал ей: — Отныне, Риккард, я твой хозяин!

На вопрос, почему именно Риккардом окрестил он этот клочок земли, Чарли и сам только пожал бы плечами. Впрочем, и тросточку свою он величал не как-нибудь, а Матильдой, хотя на ней и юбки-то нету, как, например, на зонтике — вот уж кого скорее пристало бы называть Матильдой, или, к примеру, Шарикой.

Затем Чарли отдал необходимые распоряжения: тусклому Солнцу, что висело над долиной, велел разбудить себя в шесть часов поутру; повеявшему ветерку напомнил, чтобы тот по привычке не оставлял двери распахнутыми и вообще не устраивал сквозняков: — Я ведь ревматизм нажил на Миссури, и, очень прошу тебя, не заставляй лишний раз страдать мои бедные кости.

А еще до того Чарли поведал кузнечику, какая счастливая жизнь у птиц; право же, это вовсе не вздор какой-нибудь, птицы обитают на деревьях, вьют себе там гнезда. Вот и он, Чарли, следуя их примеру, взобрался на дерево; очутившись наверху, он пересчитал все открывшиеся взору деревья, после чего — будучи по натуре строгим ревнителем порядка — вырезал на дереве, занятом под жилье, цифру шесть, на случай, если принесут почту или кто-то надумает его искать, — теперь это уже не составит никакого труда.

— Черепичная кровля у моего дома что надо, — сказал Чарли, обращаясь к кому-то невидимому, с кем привык толковать о том о сем; под черепицей он разумел пожелтевшие и жухлые листья, уже изрядно тронутые осенью.

В дереве оказалось дупло. По-видимому, в нем когда-то жили дикие осы. Чарли пошуровал в нем прутиком и установил, что внутри дупло совершенно полое. Точно кость, из которой вытек мозг.

— Когда будет печка, дупло приспособим под дымоход.

С грехом пополам разместившись на ветках, Чарли решил, что пора спать. Тогда ему приснится сон: полная хлеба корзина, кусок поджаренного мяса, шоколадное пирожное и вино. И все это он съест с превеликим аппетитом. О, в своих снах он умел поесть всласть. Если угодно — на серебре, а то и на злате. Случалось и такое — выпьет лишку и, разойдясь, как хватит о стену бокал из чистого хрусталя, а то и три.

Наступил сон. Ночь была прохладная, и оттого звезды светили ярче. Чарли то к дело бормотал спросонья: — Мари, на ночь свечи полагается гасить. — И при этом дул на них. И некоторые из звезд взаправду потухали.

А ночь меж тем стала совсем холодной. Чарли весь трясся от озноба, будто сидел в кадке с ледяной водой. И тут-то вспомнил он про дупло, покинутое дикими осами. Оно пригрезилось ему в виде всамделишного дымохода. Теперь бы надо растопить печку: — Ого, ну и холодина в моем доме, — возмутился он, поеживаясь и стуча зубами. — А как бы славно погреться сейчас у камина да почитать какой-нибудь занятный романчик!

Наладить дело, как водится, оказалось не так просто.

Пришлось-таки порядком повозиться с ветками, да при этом искру высекать парой булыжников, пока, наконец, не запылал огонь.

Размечтавшийся Чарли удобно возлежал на своем деревянном ложе и нарадоваться не мог, глядя на растопленную печку, которую он смастерил из веток. Правда, временами горло саднило от дыма, вызывавшего кашель, ну, да все это пустяки для бывалого странника. А если огонь угасал, Чарли пошевеливал угли тросточкой и, надвинув на самые глаза котелок, снова крепко засыпал.

И вот ведь что любопытно: ветки горели только до рассвета, ни минутой дольше. Именно тогда Солнце объявило Чарли, что уже шесть утра, но он прошептал в ответ: — Одну секундочку, дай джем доесть.

Ведь сон продолжался, и во сне он как раз завтракал.

Проснувшись, наконец, Чарли слегка прибрался в своем жилище и тронулся в путь. Обутый в немыслимо громадные башмаки, он шел мелкими шажками вперевалку по дороге к городу. Потом вдруг что-то осенило его; он опрометью кинулся назад к своему дереву и крупными буквами вывел на стволе: «дешево сдается».

А чтобы новый квартиросъемщик знал, где искать хозяина, Чарли пририсовал рядышком стрелку-указатель. И точно такие же стрелки чертил он в дорожной пыли повсюду на своем пути. Чтобы тот, кто пожелает снять дерево под номером шесть, мог легко найти его владельца.

1936

Перевод В. Васильева.

СДЕЛКА

Стемнело. Фонарщик со своим огненно-полыхающим факелом уже проследовал вдоль всей длинной улицы Кирайок, подобно некоему небесному посланцу, дарующему земле свет. Поблизости от беседки, где вместо духового оркестра чирикали продрогшие воробьи, стоит огромного роста бродяга, спиной прислонясь к дереву; одна рука у него свисает вдоль тела, другую он протянутой держит перед собою. Глаза его закрыты, и при каждом выдохе раздается негромкий храп. Он околачивается здесь с самого обеда, и губы его устали от бесконечного попрошайничества; те несколько филлеров, которые ему с трудом удалось наскрести, он уже израсходовал на ломоть хлеба. И вот теперь, когда улица опустела, он позволил себе немного вздремнуть, но правую руку, просящую милостыню, простирает вперед даже во сне. Свет фонаря падает на эту странную фигуру: подойдя поближе, можно разглядеть уродливый череп бродяги с безобразной шишкой посреди лба. Меж коротко стриженных волос там и сям торчат седые космы, и морщины на изможденном лице нищего выдают его немалый возраст.

Какой-то господин подходит к тому месту, где стоит бродяга; трость гулко постукивает по каменным плитам тротуара, и нищий, вздрагивая, просыпается. Глаза его жалобно устремляются на прохожего, широкие губы подрагивают, а сам он сгибается в три погибели. Идущий мимо господин задевает протянутую руку нищего, бросает на него мимолетный взгляд и тотчас же, убыстряя шаг, спешит прочь.

Хеле, хотя он и привык к тому, что вызывает у людей ужас, на сей раз чувствует себя уязвленным в самое сердце. Вот уже которую неделю, не зная покоя, слоняется он по городу, а подаяний день ото дня становится все меньше. Гигантская, нескладная фигура, длинные, как у обезьяны, руки, воспаленно горящие зеленые глаза попросту отпугивают людей.

Недовольно ворча, Хеле снова смыкает веки, но тут в конце улицы вспыхивают автомобильные фары, и ослепительный свет мягко скользит по мостовой. Машина, тихо урча, приближается. Жгучий свет пробуждает нищего, Хеле открывает глаза и выпрямляется — словно встает на дыбы; он ощущает адскую боль и горькое отчаяние: свет автомобильных фар как бы прояснил мысли, беспорядочно теснящиеся в его мозгу, высветил всю его непутевую жизнь, и ему вдруг кажется, будто он гибнет в этом искрящемся свете; да и к чему долее жить человеку, низведенному до уровня бессловесной твари… С губ его срывается стон. Хеле как на пружинах подскакивает к самому краю тротуара, прямо к близящемуся автомобилю, и черным, судорожно подрагивающим столбом простирается перед его колесами. Тормоза издают отчаянный визг, пытаясь удержать автомобиль, но тот ползет вперед, а из-под тяжелой металлической массы доносятся страшные стоны.

Хеле лежит, истекая кровью, сплющенный между буфером и передними колесами. Одна рука его вытянута во всю длину, и на ней покоится уродливая голова — вся в крови и пыли. Хеле выпрямляет левую ногу и издает глухой стон. Затем переворачивается навзничь и затихает в беспамятстве.

…Тот же автомобиль доставил его в больницу имени св. Марии. Хеле находится тут вот уже второй месяц; он исхудал пуще прежнего и выглядит еще более отталкивающе; лишь с помощью двух костылей ему удается ступить несколько шагов. Из-под больничной рубахи торчат костлявые ребра, словно некий пока еще живой, но уже предназначенный могиле гигантский скелет расхаживает меж больничных коек. Больные не любят его: прошлой ночью одна умирающая старуха со слезами молила монахинь убрать из палаты Хеле — смерть во плоти. Понапрасну отгородили ее постель ширмой, понапрасну успокаивали: умирающая плакала до тех пор, покуда Хеле не взял свои костыли и не перекочевал в коридор. Он пристроился там на скамейке, втянул голову в плечи, закутался в одеяло и долго смотрел, как за окном падает снег. Наверное, недели две его еще продержат здесь, в больнице, а потом — скатертью дорога на волю, в снежную, морозную зиму. Упорно, не мигая, как затравленный зверь смотрел он на крупные снежные пушинки. Выйдешь из больницы — ложись на белую землю, снежинки укроют тебя, погребут под собою, и конец всему. Когда-то давно мать произвела его на свет и бросила, как бездомную собачку. Вот и стал он на селе безотказным слугою всем и каждому; работал как вол, но платили ему всегда меньше, чем любому другому, а он и пикнуть не смел, ему сразу же глотку затыкали. Хеле содрогнулся. Ну почему, почему уродился он таким уродливым и безобразным?! И доктор Ланге вот ведь к чему замыслил его принудить!.. Худощавый господин в очках, этот доктор, и на редкость ученый, так и сыплет латинскими словами, другие врачи знай его слушают, а сами щупают голову Хеле, разглядывают его кости и уговаривают согласиться на предложение доктора Ланге: продать свой труп Институту биологии. Хеле не раз заводил об этом разговор с больными: один советует поддаться на уговоры, другой в страхе осеняет себя крестом. Адольф, больничный служитель, всячески подбадривает Хеле: ничего плохого, мол, с ним не случится, наоборот, имя его увековечат и любоваться на него будут много лет спустя, когда память о всяком ином человеке быльем порастет. Да и всех делов-то сущие пустяки: отпилят Хеле голову и вынут из черепа мозги. При этом Адольф бесстрастно попыхивает трубкой. Хеле, понятное дело, ничегошеньки не почувствует, в этом он, Адольф, со спокойной душой может его заверить; еще ни один покойник не выказывал неудовольствия, когда его потрошили. А потом, милейший Хеле, выварят твои косточки в большущем котле, чтобы удалить из них всякую пакость, и дело с концом. Приготовят тебе красивую подставку, обозначат на ней твое имя и возраст, и станешь ты вовек красоваться на этой подставке да пугать барышень — будущих докториц.

Желая окончательно убедить Хеле, Адольф как-то под конец дня завел его в кабинет к доктору Ланге.

— Смотри, Хеле, — и он ткнул пальцем в угол, где притулился какой-то щуплый скелет, — вот как ты будешь выглядеть. — И он потянул за собой перепуганного бродягу. — А ну, встань-ка с ним рядом. Э-э, да куда ему до тебя, ты супротив него головы на четыре выше будешь.

Сейчас, сидя у окна в коридоре, Хеле явственно представлял себя в кабинете доктора Ланге. Стоит скелет с пустым, голым черепом, ни шагу ступить, ни слова вымолвить не может, лишенный и жизни, и смерти.

Все считают его недоумком и уверены, будто он не способен мыслить. Но он ясно сознает свою участь. Куда лучше было бы испустить дух в кругу семьи и найти упокоение на каком-нибудь тихом кладбище, чем позволить вываривать свои кости в котле. Но сейчас, когда он сидит, вперив взгляд в светлую от снега ночь, тихонько перебирает вслух названия зимних месяцев и прикидывает в уме, что зима только-только началась и ей конца-края не видно… он чувствует, что примет от доктора Ланге обещанные двести пенгё, а первого числа каждого месяца станет наведываться в Институт биологии, где ему причитается двадцать пять пенгё ежемесячно вплоть до конца жизни.

За ним приходит монахиня, зовет его вернуться. В палате гробовая тишина, старуха только что умерла, и, когда в дверях появляется высоченная, костлявая фигура Хеле, одна из больных не в силах сдержать крик ужаса.

Хеле устроился в приюте для нищих на улице Густава. Побираться в ту зиму он выходил лишь в те дни, когда погода была помягче. Он не ворчал сердито, если приходилось возвращаться с пустыми руками: получал свои двадцать пять пенгё, и этого ему хватало на жизнь, а двести пенгё в целости и сохранности положил в банк на свое имя.

Наступила весна. Хеле, накопив несколько сот пенгё, переселился с улицы Густава: капитал, положенный в банк, принес проценты, вклад умножился, и Хеле жил как в сказке. Попрошайничать больше не ходил; он даже слегка пополнел, справил себе приличную одежку-обувку, купил удобную палку. А как-то раз дал нищему десять филлеров. Дал со странной ухмылкой и внимательно прислушался к словам благодарности; нищего он счел неловким и косноязычным, — не способен обратить случайного прохожего в постоянного своего благодетеля. Хеле зажил умиротворенной старческой жизнью; до сих пор он словно бы только и делал, что противостоял бурям, а сейчас — по мановению волшебства — буря утихла, небосвод сделался безоблачно синим, а все его существование — сплошным блаженством.

Но как-то однажды на улице Кирайок он встретил погребальное шествие. Траурные вуали колыхались на дамских шляпках, а у мужчин — всех до единого — был торжественно-скорбный вид; на конских головах подрагивали в такт движению хохолки из черных перьев, возница катафалка сидел на высоких козлах, с черным кнутом в руках и в каком-то необычном головном уборе. Временами то из-под одной, то из-под другой траурной вуали вырывались сдавленные рыдания.

Зрачки у Хеле расширились, и он, как завороженный, последовал за катафалком. Он запыхался, дышал с трудом, но все же добрел до самого кладбища, а там, стоя позади провожающих, не сводил глаз со священнослужителя, с золотого креста в его руке, впитывал в себя запах ладана из кадильниц. Он смотрел, как опускают на веревках гроб в могилу, как отчаянно рыдают родственники усопшего. Прислушивался к стуку комьев земли о крышку гроба, видел неутешную вдову, которая, рухнув на свежий могильный холмик, долго рыдала в беспамятстве, — он видел все это, глаза его лихорадочно блестели, и думал он о самом себе. Хеле расплакался — горькими, безысходными слезами; огромные ладони его были прижаты к глазам, все тело содрогалось. Не будет у него ни могилы, ни скорбящих родственников, ни священнослужителя с золотым крестом, ни ладана в кадиле! Его жизнь окончится в котле, где, как рассказывал Адольф, станут вываривать его кости.

Долго еще он украдкой провожал убитых горем людей. Видел бредущую неверными шагами вдову и двух растерянных молодых людей, должно быть, сыновей покойного. Из глаз Хеле непрестанно лились слезы.

С той поры начались его мучения. Ему хотелось оставить после себя вдову, хотелось заиметь родственников или близких, которые проводили бы его в последний путь. Но больше всего ему хотелось вернуть доктору Ланге его две сотни и те сто семьдесят пять пенгё, которые он успел получить от Института.

По вечерам он доставал письменное соглашение, подолгу ломал голову над ним; он не очень понимал смысл написанного, однако стеснялся обратиться к кому бы то ни было за разъяснениями.

Первого числа следующего месяца он не взял причитающуюся ему плату, а вместо этого наведался в больницу к доктору Ланге. По дороге он сочинил складную речь, но когда вошел в кабинет доктора и увидел в углу скелет, когда доктор Ланге вперил в него свой пронзительный взгляд, словно зная, с чем явился к нему Хеле, бедняга застыл на месте и с губ его сорвались лишь бессвязные звуки. Но он все-таки вытащил бумагу и вместе с деньгами протянул ее доктору. Однако доктор Ланге покачал головой. Коль скоро он, Хеле, запродал себя, теперь отступного быть не может. Все заранее продуманные слова застряли у Хеле в горле. Он не решился прекословить доктору. Не осмелился сказать, что хотел бы жениться, обзавестись домом, что ему нужна кладбищенская могила, каковая положена каждому смертному. Или мало настрадался он при жизни, чтобы и в смерти срам принять, уродом остаться?

Пока Ланге вел его к двери, он пытался было опять отдать доктору деньги, испуганно бормоча какие-то молящие слова, но в следующий момент дверь за ним захлопнулась. Хеле увидел скамью, на которой сидел той ночью, когда умерла старушка. Он выглянул из окна, увидел вместо снега сплошь зелень ветвей и цветы, и это наполнило его душу еще большей печалью. В конце коридора возникла фигура жизнерадостного шутника Адольфа, и Хеле, превозмогая боль в ногах, спасся от него бегством.

С той поры Хеле каждый день выходил просить подаяние, вновь переселился в приют для нищих на улице Густава, но сумму, причитающуюся ему от Института биологии, брал регулярно. Он трясся над каждым грошем, и стоило только в кармане у него завестись одному пенгё, как он тут же мчался в банк.

А в один прекрасный день Хеле бесследно пропал. Никто не видел его в городе. Да и видеть не мог, потому как находился Хеле в то время на палубе третьего класса парохода «Чайка». Он сидел, сжавшись в комок, и иногда бросал взгляд за борт. Морские волны катили навстречу судну, словно желая удержать его, но пароход то взмывал на гребни, то проваливался в бездну меж волнами и знай себе рассекал воды. Плыл и плыл неуклонно под безбрежным небом к бескрайнему горизонту и, качая на волнах, вез Хеле в Новый Свет — туда, где вольется он в людскую массу и сам станет человеком. Человеком, которого в отведенный ему час примет земля на тихом кладбище, а не учебным скелетом, вынужденным терпеть дурацкие шутки Адольфа, смахивающего метелкой из перьев пыль с его костей. И когда «Чайка» под звук пароходных гудков и привычный гул большого порта пристала к причалу, Хеле поднялся, выпрямился во весь свой гигантский рост и первым из всех пассажиров сошел на берег.

1937

Перевод Т. Воронкиной.

СУДЕБНОЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВО

Зал суда прокурен насквозь. Дымит судья, курит адвокат, один глаз которого скрыт черной повязкой, и широколобый писарь — тот знай себе пишет, затянется на миг сигаретой и опять берется за свою писанину.

— Ну, что ж, — доносится из-за серой пелены дыма голос судьи, — послушаем, что нам скажет Мария Грубач.

Мария вся полыхает, точно исходит кровавым потом. Она прикидывает в уме, как и в чем станет обвинять Яноша Хубача, трубочиста и члена пожарной дружины, но когда пытается заговорить, у нее пропадает голос: в гортани гулкая пустота, будто все слова крылатыми птицами улетели оттуда. Взгляд ее падает на Хубача; тот на сей раз отмылся дочиста, и лишь на кончике подбородка и сбоку, у носа, остались пятнышки сажи — той самой, что приносит счастье, а в данный момент является предметом судебного разбирательства.

Хубач ухмыляется и поглаживает руку некоей Эржебет Тушшаки, вместе с которой он явился на заседание.

Маришка, заметив эту нарочито вызывающую ласку, внезапно произносит:

— А ну, перестань ухмыляться!

— Мария Грубач, говорите по существу дела, — одергивает ее судья, попутно стряхивая пепел, — а по пустякам не отвлекайтесь. При чем здесь ухмылки?

— Со всем моим почтением… — запинаясь, отвечает девушка. — Только я как раз про ухмылку… Да нетто годится этакое: привести сюда свою полюбовницу?

— Попрошу без оскорблений!.. Никакая я ему не полюбовница, — вскакивает с места Эржебет Тушшаки.

— А кто ты есть?

Судья, улыбаясь, предоставляет ответить на этот вопрос самой Эржебет Тушшаки.

— Я для него — роза сердца, — свысока заявляет Эржебет Тушшаки.

— Да что ты говоришь? Ха-ха-ха!.. И долго ты собираешься розой цвесть?.. Ничего, отольются кошке мышкины слезки… Знаешь, как он меня прозывал? Звездочкой неугасимой — вот как! — И Мария Грубач горделиво выпрямляется.

— Ближе к сути дела, — стучит по столу карандашом судья.

Писарь вонзает перо в чернильницу и выпускает через нос очередное колечко дыма.

— Да-да, ближе к сути, — повторяет девушка, и взгляд у нее становится совсем растерянный. Не будь она так напугана, она спросила бы, что это значит: «суть дела». Но Хубач знай себе ухмыляется, гнусно ухмыляется. «Ладно, это мы еще посмотрим, пойдешь ли ты под венец с Эржебет Тушшаки».

— Значит, нанялась я к Небенмайерам. Прослужила три года. Сперва повадился ко мне приходить их малый, подросток. Потом другой сын, студент, из армии вернулся. Я уж и спичками из-за них травилась, да не померла. А лучше бы мне было помереть! Кругом меня обманули, незнамо как обругали, а господа, понятное дело, на сторону сыновей встали… «Собирай, негодная, свои пожитки, — сказали мне, — да вылетай отсюдова поскорее». Я и полетела, — плачет Маришка, — чисто листок с ветки… А что я с дитем осталась, — и губы ее подергиваются, — ими горя мало.

— Что сталось с ребенком? — тотчас обрушивает на нее вопрос судья, заодно расследуя греховную провинность.

— А-а, — машет рукой Маришка, — помер он.

— Замерз? — уточняет судья.

Маришка, подняв кверху, показывает суду свои руки: два пальца у нее искривленные и тоньше других — мороз основательно изуродовал их.

— Не без того, — говорит Маришка. Она чуть поуспокоилась, видя, что Хубач не ухмыляется и больше не держит Эржебет Тушшаки за руку, что взгляд адвоката устремлен тоже на нее, и даже писарь и тот качает головой.

— А дальше покатилась под откос моя судьбина, — рассказывает Маришка. — Определилась я в услужение к одному старому господину…

Она машет рукой.

— А когда с Хубачем мы познакомились, я в ресторане служила, судомойкой на кухне. Янчи, родимый мой, подтверди, помнишь ведь?

Хубач вскакивает с места, прищелкивает каблуками.

— Помню, — выпаливает он и, словно речь его обрезали на этом, опять усаживается на место.

— Котенок откопал в золе бумажку и резвился с нею, а я смеялась. Вошел Янчи и тоже засмеялся. Ну, думаю, ежели трубочист смеется, то это беспременно удачу принесет. И давай опять тарелки мыть. Он ушел прочищать трубы и дымоходы. А на обратном пути ко мне подходит. «Как ваше имя, милая барышня?» — это он меня спрашивает. «Мария», — отвечаю. «Что-то вы, красавица, уж больно печальная», — это он мне.

Хубач опять намеревался вскочить, но судья одернул его:

— Сидите покуда; после вам все равно придется отвечать на вопросы.

— «Уж больно вы печальная», — сказал он мне, — продолжала Маришка. — Как же мне не печалиться, ответила я ему, коли нету мне удачи. «Ежели вам только удачи не хватает, говорит он, то приходите ко мне на свидание в «Бочонок».

Девушка умолкает, понурив голову.

— По правде говоря, он вовсе и не нравился мне, этот Хубач. Взглянуть на него — сами видите — он об себе большого понятия, и усы торчком, будто человек привык всю жизнь врать да обманывать. А я аккурат про себя решила, что теперь сроду ко мне ни один мужчина не притронется, не дозволю им больше меня до беды довести… Ну, а Янчи без конца все вином потчевал… Что ты мне говорил? Ну-ка, встань!.. — неожиданно обращается она к Яношу Хубачу. — Все твердил: «Уступи мне, душенька, и увидишь, будет тебе удача. Я ведь трубочист, а не солдат какой-нибудь…» Теперь еще месяцок-другой, и впрямь будет мне удача… А он, вишь, отпирается, будто не он ее принес… Что же ты за человек такой, Яни?.. Слышишь, что я говорю?.. Взял да сбежал. Не сказал, как зовут. Не сказал, где живет. Повернулся, и был таков. Это называется, принес удачу.

— Значит, этот мужчина был вам неприятен, — подытоживает судья, — однако вы думали, что как трубочист он принесет вам удачу.

— Да, — вздыхает Маришка.

— А вместо этого Янош Хубач покинул вас, и вы случайно столкнулись с ним на улице, когда он собирался лезть на чердак? По-вашему, отцом будущего ребенка является Янош Хубач?

— Он самый, — подтвердила Маришка.

— Собственно говоря, чего вы от него добиваетесь?

— Пусть изволит на мне жениться.

— Только ведь, милая, вся загвоздка в том, что Янош Хубач за это время успел жениться на Эржебет Тушшаки. Когда все это дело произошло между вами, он вам обещал жениться?

— Нет. Только… сулил удачу, — признается Маришка.

— Выходит, милая девушка, вам придется подождать. Вот когда у вас родится ребенок, можете снова к нам обратиться. Глядишь, удастся присудить вам хоть какое-нибудь пособие на младенца.

И судья принимается диктовать: «Янош Хубач, воспользовавшись расхожей поговоркой, что трубочист приносит удачу, вступил в связь с Марией Грубач. Ответчик вступить в брак не обещал, лишь сулил принести удачу, тем самым возможность сознательного обмана отметается. За отсутствием состава преступления приговор не выносится, и дело считается закрытым».

Маришка выслушивает решение суда. Все в ней сжимается от глубокой боли. — Так уж оно повелось, — говорит она, и слова отзываются внутри набатным колоколом. — Иной доли и не жди, ежели ты сирота бесприютная.

В коридоре служители уже выкликают: «Лайош Тамаш… Иштван Биро… Все, кто по делу Гроса, заходите в зал!» Судья отдает распоряжение одному из служителей:

— Юхас, приотворите-ка окно!

Шествует к выходу Хубач об руку со своей законной супругой Эржебет Тушшаки. Одни люди выходят из зала, другие входят им на смену. Лишь Маришка Грубач, как остановившиеся часы… стоит, застыв, в своем тяжком невезении.

1937

Перевод Т. Воронкиной.

ЮНОША И ОСЕЛ

Странное дело! Можно подумать, не бывало тогда ни зим, ни вьюг, ни непогоды. Стоит мне сказать: «Моя юность…» — как все вокруг заливает солнечный свет. Яркие лучи растворяются в воздухе, пронизывают его насквозь, пологие склоны, поросшие сочной зеленой травой, весело убегают к горизонту, а оттуда приветствуют меня серебристые облака. Горячее солнце ласкает мне руки и шею, и мать замечает: «Посмотрите на Отто — ну в точности жареный поросенок…», а старая Матушка, наша прислуга, которая по воскресеньям пудрит лицо мукой, говорит, ущипнув меня за щеку: «Хе-хе, лакомый кусочек!»

Тут я, конечно, напрягаю мускулы, прошу сантиметр и в заветной тетрадке, где на первой странице записаны вес и все объемы негритянского боксера Джонсона, помечаю, сколько мне осталось до него сантиметров и килограммов.

И нигде никакой тени, никакого сумрака! Как будто и ночь для меня никогда не наступала. От реки тоже веяло теплом, и солнечные лучи навсегда озарили мою память.

Вот я иду по Венской улице, иду быстрым, твердым шагом, словно преследую важную цель. Никакой цели у меня нет, это просто проба сил, для собственного удовольствия. На углу улицы Кенереш, возле мусорного ящика, я останавливаюсь, потому что замечаю трех девочек, которые разглядывают улицу, высунувшись из-за садовой ограды. Они смеются, а я думаю: чего это они, и подхожу ближе, и тут, неизвестно почему, на меня вдруг тоже нападает приступ смеха, они веселятся еще пуще, а я почесываю в затылке и тоже заливаюсь вовсю. Тут девочка в голубом платье открывает садовую калитку и храбро смотрит на меня. Из-за ее спины выглядывают две другие и тоже внимательно меня изучают. А я стою, улыбаюсь и думаю: «Дурочки, ну чего вы на меня уставились?»

И тут они, словно прочитав мои мысли, закрывают калитку, запирают ее на задвижку и идут гуськом к скрытой за деревьями веранде. Голубое, красное и белое платьица поочередно исчезают в сумраке веранды, в зелени дикого винограда, и все — меня для них больше не существует: одна вяжет, другая пишет что-то, третья распускает и расчесывает волосы. Причесывается та, что в голубом платье, волосы у нее белокурые, в зубах зажаты шпильки. Она скручивает локоны в небольшой пучок, словно юная дама, и в этот самый момент внутренний голос говорит мне внезапно: «Я ее люблю!» И тотчас ее лицо наплывом приближается ко мне, я ощущаю нежное дыхание, ловлю ласковый взгляд. Но вот чудесное видение исчезает, и выясняется, что я безумно влюблен. Иначе говоря, я тут же вскакиваю на мусорный ящик, закладываю руки за спину и покачиваюсь на носках, словно лихой вояка. При этом я изо всех сил пытаюсь высказать все взглядом, но на таком расстоянии мои усилия пропадают втуне, а я даже не знаю имени той, которую так страстно люблю. Я покачиваюсь и покачиваюсь, а между тем где-то там, внизу, подо мной, громыхают телеги, груженные кирпичом, мчатся господские пролетки, оттуда же, снизу, доносится до меня приветствие парикмахера моего отца — у него совершенно седая голова, зато усы выкрашены в иссиня-черный цвет. Я не знаю, как быть дальше: продолжать ли раскачиваться, держать ли по-прежнему за спиной сплетенные, затекшие пальцы? И вообще, не спрыгнуть ли с ящика, не попробовать ли познакомиться с моей избранницей? Если просто взять и подойти к решетке и позвонить? Но с чего в таком случае начать, что сказать, как объяснить, что мне нужно и кого я ищу?

О, какими бесконечно важными были тогда эти проблемы! Одно неудачно сказанное слово, неловкий жест или обидный ответ — и все, конец всему! Внезапно на глаза мне попалась тощая собачонка, она трусила по улице, время от времени останавливалась, что-то вынюхивая, и снова трусила дальше. И тут меня осенило: конечно же, эта несчастная псина, которую я тысячу раз видел раньше, металась в поисках утраченной любви, и то же самое случится со мной, если я сейчас сморожу какую-нибудь глупость.

Итак, я спрыгнул с мусорного ящика и слегка откашлялся, чтобы прочистить горло. Зачем-то толкнул калитку, хотя прекрасно знал, что юные дамы только что ее заперли. Затем посмотрел направо, будто бы кого-то поджидая, но залитая солнцем улица была пуста, если не считать тележки старого поляка, торговавшего содовой; тележку тянул за собой осел, а седовласый хозяин, держа в руке дубинку, брел рядом с ним. Этот осел был моим любимцем и вот почему. Проходя мимо корчмы, он обычно застывал на месте, и что ни делал хозяин, чтобы заставить его идти, все усилия были тщетны: осел упрямо стоял, лишь подрагивая шкурой под ударами дубинки и не двигаясь, хотя старик понукал его на венгерском, немецком и польском языках сразу. Но однажды на ухо ослу села крошечная муха… и стоило ей потереть лапки и зашуршать крылышками, как осел, словно обезумев, сорвался с места и понесся вперед что было мочи; седовласый хозяин бежал за ним со своею дубинкой, пузатые бутылки с содовой, запертые в четырехугольные клетки, звонко пересмеивались, сотрясаясь и сталкиваясь друг с другом, некоторые отчаянно взвизгивали, а одна и вовсе лопнула от хохота.

Я полюбовался немного на ослиную упряжку и ст созерцания не то старого поляка, не то осла внезапно расхрабрился и позвонил.

Мне ответил колокольчик, скрытый где-то в тени веранды. Оттуда вышла и направилась к калитке барышня в голубом, высокие ромашки на голых стеблях, словно лысые холостяки, цеплялись за ее юбку, зеленая трава склонялась ей вслед, целуя стройные, загорелые ножки.

Она остановилась у самой калитки. Какие тонкие у нее брови! Ресницы, похожие на гибкие волшебные копья, устремились прямо на меня, а за ними, словно два зверька, притаились глаза.

— Что вам угодно? — спросила она, и я сразу понял, что кончик языка у нее не круглый, как у всех, а остренький, вроде змеиного. А зубки — право, они напоминали хоровод ослепительно белых фарфоровых статуэток. «Не беда, — подсказало мне сердце, — скажу ей все как есть, спрошу, пойдет ли она за меня замуж. На первый раз и довольно, все остальное — потом».

— Да вот, — пробормотал я. Никогда бы не поверил, что обычные слова могут оказаться чем-то вроде каменных клецек во рту.

Сна глубоко вздохнула, и я сразу понял, что она умна, остроумна, по-доброму насмешлива. Как раз то, что мне нужно!

— Вы в какой школе учитесь? — выговорил я наконец.

— Сейчас… ни в какой, — и рассмеялась.

Ух и разозлился же я!

— Пожалуйста, не смейтесь, — я почувствовал, что краснею как рак.

— Я не смеюсь, — ее голос прозвучал так послушно и кротко, что я сразу поверил: она хочет не ссоры, а вечной любви со мной.

— Дело в том, что я вас уже видел, — начал я снова.

— В самом деле? — в ее голосе опять зазвучала насмешка.

— Угадайте, зачем я пришел? — продолжал я чрезвычайно таинственным тоном.

Это был самый лучший вариант. Весь мой сегодняшний опыт обращения с женщинами подтверждает, что такой каверзный, разжигающий любопытство вопрос можно только одобрить. Теперь мне, по крайней мере, не нужно было ничего говорить, я предоставил ей обо всем догадаться самой.

Задав свой вопрос, я впадаю в таксе лихорадочное состояние, что на какое-то время слепну и глохну, думая лишь о том, что ответит мне девочка в голубом платье. Я не слышу скрипа колес, звона бутылок, не вижу, как прямо за моей спиной старый поляк хватает за уши осла, пытаясь заставить его идти вперед. Я вижу только, как приоткрывается рот девочки в голубом, и слышу звонкий неудержимый смех: «ха-ха» — и снова, еще громче «ха-ха-ха». В сад выпархивают ее подружки и тоже смеются: «хи-хи-хи», «ха-ха-ха». Я собираюсь с духом, чтобы выяснить, что так развеселило уважаемых дам, и тут к их смеху громко, так, что у меня чуть не лопаются барабанные перепонки, присоединяется осел со своим горестным: «И-и-а-а, и-и-а-а!»

Я оборачиваюсь, осел в неком подобии столбняка уставился прямо на меня, ноздри у него дрожат, он скалит кривые зубы и, упираясь всеми четырьмя ногами, снова орет: «и-и-а-а!» Орет специально для меня, исключительно в мою честь.

Старый поляк вертит в руках дубинку и ворчит на меня, показывая черные зубы, девочки хохочут, осел продолжает орать, собираются люди, среди них и знакомые, и все они видят, как я стою один перед тремя девицами с уныло завывающим ослом за спиной.

Залившись краской, я ухожу от ограды, от калитки, за которой только что шел ко мне по зеленой траве ангел в голубом одеянии. Я ухожу, ори, сколько влезет, подлый осел, веселись, уличная толпа, смейся, весь женский род! О, если бы только не любить так сильно ту, чьего имени я так и не узнал! Со лба градом катится пот, я вбегаю в дом, изнывая от жажды, припадаю к водопроводному крану и, охлаждая пылающее нутро, пью с такой жадностью, что кажется, проглочу вместе с водой и кран. Потом, притулившись на пустынной подвальной лестнице, я сижу, подперев свою бедную голову руками, а вокруг постепенно сгущается меланхолический полумрак. Впервые в жизни у меня по-настоящему болит сердце. Из темноты подвала проступают ресницы, похожие на копья, зверушки-глаза и тесный хоровод сверкающих зубов. И все пошло прахом, жизнь кончена! Я родился в пятницу и обречен быть несчастным во веки веков! Я полюбил, был готов сделать признание, мы жили бы вместе до седых волос и умерли бы в один день. И тут является этот серый осел и орет, и выходят ее подружки, и все вместе высмеивают меня. И еще эти люди, скоты, уличные зеваки, животные, они смеялись, издевались надо мной, гоготали, а вечером явятся к моей матери и станут говорить наперебой: «А мальчишка-то, черт побери, уже любезничает с девицами!»

В эту ночь я долго ворочался без сна. Лунный свет заливал все кругом так же, как солнечный, только он был холодным, бледно-жемчужным. Я долго плакал, опустошая при этом ведерко слив, заготовленных матерью на повидло. Временами весь мир и собственная жизнь казались мне омерзительны, и тогда я выплевывал косточки куда попало — черт с ним со всем, Матушке все равно подметать; если же вдруг мне чудилось, что завтра все изменится к лучшему — я аккуратно и заботливо складывал косточки в тарелку. Потом я прочитал себе несколько стихотворений, и мне показалось, что все на свете написано мной, так что утром я встал пораньше, чтобы записать строки одного из наших знаменитых поэтов — они действительно представлялись мне моими. Потом в розовом свете зари я попытался запечатлеть на бумаге блестящие глаза, маленький носик и губки, которые в грешном порыве поцеловал, пользуясь терпеливой покорностью бумаги.

Наконец сон уже совсем было завладел мною, так что и страдания поутихли, но вдруг я снова услышал ужасный рев проклятого осла, и мраморные стены моей любви вновь обрушились, погребая под собой глаза, губы и носик моей возлюбленной. Тут я вспомнил, что, судя по книгам, лучший помощник в беде — добрая трубка, на цыпочках прокрался в кухню, принес к себе трубку моего деда, сунул ее в рот и раскурил. Вскоре синий дым понес меня куда-то вверх, а кровать осталась внизу, видимо, благодаря железным ножкам. Табачный дым заворочался у меня в животе, как голубой медвежонок, потом, подхватив мою голову, понесся куда-то стремглав, и вообще все части моего тела вдруг отделились друг от друга и развеялись на крыльях этого вонючего дыма. Тем не менее я продолжал вдыхать его изо всех сил, пока приступ тошноты не вышиб трубку у меня изо рта, прихватив заодно все содержимое моего желудка.

Утром я явился к столу кислый, как квашеная капуста, и глубоко несчастный. Мать улыбалась, она видела хороший сон, и я страшно сердился на нее за это. Мой дорогой отец тоже был в хорошем расположении духа, что меня ужасно раздражало. Уж он-то как мужчина мог бы понять, почувствовать горе другого мужчины!

Ощетинившись, словно еж, я ушел из дому и направился к мусорному ящику, угрюмый, снедаемый ужасными мыслями.

Я стоял и ждал, ноги у меня затекли, тысячи беспокойных мыслей булавками покалывали мозг. Внезапно кто-то тронул меня за плечо. Это была одна из трех девочек. Та, что в белом.

— Вы ждете Нанику? — спросила она с лисьей хитрецой.

Сердце мое подскочило. О!

— Видите ли, она уехала. За ней приезжал папа, — ехидно закончила девочка.

Губы мои скривились, но я не заплакал.

— Ну и что? — спросил я, небрежно сунув руки в карманы. — Ну и что же? Барышня, вероятно, думает, что мне это очень интересно? Как же!

Я засвистел… И, посвистывая, расстался со своей первой любовью… странной любовью. Уходя, я слышал рев осла за спиной.

1938

Перевод В. Белоусовой.

МОЛНИЯ И ВЕЧЕРНИЙ ПОЖАР

Да, подмастерья в тот день потрудились на славу. Сапожные молотки, подобно дождевым каплям, стучали наперебой. И, хотя сквозь прорехи рубах тела обдувал сквознячок, усердие срывало с лиц пот, как ветер — лепестки маргаритки. Тем временем жена мастера стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой на огне уху. Поодаль, накрытый зеленым передником, ждал бочонок вина. А на столе — загодя приготовленные стаканы. Дурманящий аромат, вырываясь из-под крышки кастрюли, щекотал подмастерьям ноздри, и они поторапливались. Сто двадцать пар уже были готовы, и из всей партии оставалось совсем немного. К шести часам ее нужно было доставить в Пешт. Это был пробный заказ. Потому и посулила им хозяйка: мол, управитесь до шести, ребята, подам вам трех добрых карпов, белого хлеба да вина.

Было еще светло: в голубом небе резвился лучистый свет летнего солнца, и над полями щедро струился медвяный запах цветов и трав. С запада долетало едва ощутимое, легкое, ласковое дуновение ветерка. Одному богу известно, откуда вырвалось вдруг это бизонье стадо черногрудых туч. Впрочем, стояло ведь лето, к тому же июль: время гроз и радуг.

Сквозняк загудел, загулял по мастерской, чему подмастерья даже обрадовались. Они жадно втягивали в себя свежий воздух, и пот стекал по лицам уже не так обильно. Но тут небо вдруг загрохотало — будто где-то в шахте случился обвал. И тотчас сверху обрушились молнии, извиваясь, как добела раскаленные пожаром, рвущиеся под обломками тросы.

Подмастерья как раз заканчивали последние две пары, кое-кто уже отдыхал, когда створка окна, чуть припертая изнутри, распахнулась, и в осветившейся мастерской заметалось синеватое пламя.

Все втянули головы в плечи, а шипящая молния, жар-птицей летая по комнате, подожгла своими хлопающими крыльями занавеску и с грохотом, будто разом выстрелили десять ружей, врезалась прямо в кастрюлю с ухой. Красная от паприки жижа выплеснулась на вуаль пламени; и, точно алмаз в обрамленье кровавых гранатов, взлетел к потолку подброшенный молнией рыбий хвост.

Перед носом хозяйки просвистела рубиновая голова обезглавленного карпа, а пламя очага сделалось белым и плавяще-жарким. Сами собой загорелись и с треском заполыхали подвешенные к потолку керосиновые лампы. Сапожный молоток в руках у Никодема стал вишенно-красным, искра небесная так шибанула его по носу, что он весь покрылся копотью. Когда дым рассеялся и с загоревшихся предметов сбили языки пламени, даже бледная как мел хозяйка не могла удержаться от смеха — все кругом было черным от сажи, в воздухе летала зола, а на окне, на дверях, на стенах висели ошметки карпа, сиротливо блестевшие рыбьи глаза и отвалившиеся хвосты. Кастрюля оплавилась, будто свеча, и походила на голову не то лошади, не то осла.

А с улицы в окно заглядывал ребенок, наблюдая, как подмастерья ели принесенную кем-то селедку и запивали ее подогретым молнией вином. Один из них кусал хлеб, сверкая белыми, белее пышного белого хлеба, зубами. В очаге снова заполыхал огонь, точно красной занавесью укрыв своим отсветом стену. В мастерскую незаметно прокрались вечерние сумерки.

— А что будет из этой молнии? — спросил кто-то.

— В акулу оборотится, — загоготали в ответ.

И мальчишке почудилось, что он видит через окно, как, рассекая огненную пену, несется сквозь пламя акула.

На следующий день началась война.

1940

Перевод В. Середы.

СИНИЙ ПЛАТОК

Бабка моя по материнской линии была поистине прирожденной коммерсанткой. По вечерам, закрыв лавку, она присаживалась к темному столу, и в эту пору со всей округи сходилась к ней ребятня: мальчишки и девчонки с загорелыми дочерна мордашками, с цветочными венками на головах. У каждого из ребят через плечо свисала сумка — наподобие нищенской сумы, — и, вытряхнув ее содержимое на весы, дети рассыпали такое количество лекарственной ромашки, что в мрачном помещении становилось белым-бело, а при желтоватом свете лампы бабушка казалась старой колдуньей, которая не иначе как намеревается среди ночи ткать из тысячи и тысячи цветочных лепестков волшебную ткань.

Вытряхнутые вместе с ромашками, разлетались во все стороны кузнечики, а то вдруг из-под цветочного завала раздавалась песнь сверчка; заслышав его трескучий голос, ненароком занесенные сюда светлячки воображали себя на цветущем лугу, и их крохотные тельца вспыхивали и зажигались изумрудно-зелеными фонариками. Попадались тут и божьи коровки, сверкая эмалевыми спинками, и даже проворные ящерки, а дети плескались, резвились в этом море цветочных головок. Затем бабушка ласковым тоном отдавала команду, и ребята принимались рассовывать цветы по мешкам; мешки, подобно гусям, которым насильно раскрыли клюв, все поглощали и поглощали в себя уйму цветов, чтобы затем, завязанные под самое горло, источая сквозь грубую ткань насыщенный аромат полей, всю ночь внушать обитателям дома мысль, будто бы они покоятся на ложе из цветов. Бывая у бабушки, я частенько, сбросив башмаки и нырнув в какую-либо из бочек, подражал движениям тех диковинных плясунов, которые под надзором моего деда, засучив штаны, утаптывали капусту, а слепец, ходивший из дома в дом со своей гармоникой, наигрывал плясовую этой нелепо топчущейся компании. Доводилось мне видеть в бабушкином доме и корыта, в которых подобно красным розам, обратившимся в сочную, мясистую плоть, сотнями лежали помидоры, ожидая, пока их вымоют, и пялились на гигантский котел, в недрах которого нарезанные дольками их собратья развариваются в кашицу и, пыхтя и булькая, доходят до нужной кондиции.

В особенности же любил я, когда в дом наведывались люди из гористой местности: содержимое их сумок всегда заставляло собак неистовым лаем загодя предупреждать об их появлении. Посетители эти были браконьерами, вот собаки и лаяли, учуяв запах крови и дичи. В дом приносили лисят, тонко повизгивающих белок, разных певчих птиц. Затем из мешков извлекались зайцы с окровавленными головами; при виде их остекленелых глаз и мертво застылых ушей у меня сжималось сердце. Прибывали тачки-тележки, влекомые поденными рабочими… Какого только груза тут не было: кастрюли с отломанными ручками и продырявленным брюхом, ламповые патроны, с которых облупилась «позолота», железные печки всевозможных размеров, металлические трубы, инструменты. Возчики эти почти всегда приезжали к бабушке под вечер. Будучи коммерсанткой, постоянно занятой куплей-продажей, бабушка держала при себе в джутовом мешочке немалый запас серебряных монет; ту сумму, что намеревалась заплатить, она попросту высыпала на мраморный лоточек, и тем, кто ее знал, было известно, что сверх этого из нее и гроша не выжмешь. Иной раз зима выдавалась тяжелая, неблагоприятная для охоты, и тогда то один, то другой из браконьеров являлись к бабушке с жалобами вместо добычи, раскрывая перед нею пустой патронник, где не было пуль, и показывая пухнущие от голода животы, В таких случаях бабушка немедля давала распоряжение накормить-напоить голодающего и дать с собой кулек, в котором было собрано все необходимое: сало, сахар, мука, копченое мясо, ром, вино.

Скупала бабушка все подряд: лошадь и — к моему превеликому счастью — ослика, а также попугая, паровую машину, фонарь, напильник… впоследствии снабжая всем этим хламом ремесленников, желающих открыть собственное дело и обращающихся к ней за поддержкой; землепашец получал борону, торговец — весы, и с каждым-то она умудрялась потолковать, порасспросить, кто где собирается открыть лавку, на какой основе организует предприятие, бывает ли на барахолке (если опекаемый ею делец промышляет шерстяной или ситцевой одеждой) — в тех глухих улочках, где торгуют своим товаром бородатые евреи. «Скажите Шаламону Леви, что вы — от Ханни, и вот увидите, он все уладит».

Дедушка — писаный красавец, но при этом неизменно грустный — всегда оказывался оттесненным на задний план. Знай сидел себе да почитывал либо, пригласив в партнеры немца с глазами как стекляшки, убивал время за шахматной доской, пока бабушка не присылала за ним работника, чтобы хоть для блезиру спросить дедушкина совета в том или ином деле. Бабушка очень жаловала дедушку за его красоту; муж ходил у нее разряженный, точно франт. Она шила ему на заказ шелковые сорочки и лаковые ботинки, каждый божий день вызывала на дом парикмахера, а сама — в простой юбчонке, с головой, обмотанной платком, сколачивала состояние.

Так шло до поры до времени, а затем накопленные тысячи растворились и уплыли бесследно, подхваченные бурным потоком времени. В доверие к бабушке втерся некий благородный господин по фамилии Шмидт, который имел обыкновение наносить визиты сей достойной женщине, подкатывая в коляске на рессорах, запряженной серыми в яблоках рысаками. Этот набитый золотом господин всучил бабушке всевозможные акции и бумаги, сулящие заманчивые прибыли. Однако бумаги обесценились, словно охваченные огнем, сгорели без остатка вкупе с вложенными капиталами, золото расплавилось и утекло, банковские вклады истощились, и бабушка не одну неделю провалялась в постели, сраженная столь жестоким ударом.

В эту пору на первый план выдвинулся дедушка. Откуда ни возьмись, в нем вдруг прорезался повелительный тон, — он властно стал распоряжаться убогими остатками капитала. Бабушка, исхудалая, подавленная, покорно и испуганно выдавала ему требуемые суммы, покуда было что выдавать.

А затем и дедушка сделался такой же испуганный и подавленный, признав, что ему предназначено свыше быть всего лишь красавцем-супругом при умной женщине, снося ее власть и превосходство.

Под конец от просторного дома, вмещавшего некогда такое множество людей, сохранилось лишь небольшое помещение с одним-единственным окошком и огромной плитой, где в былые времена варились обильные обеды и заготавливались на зиму компоты и прочие разные варенья, соленья, маринады. В окошке этом были выставлены несколько тарелок с дрожащим студнем. Воткнутая в одну из тарелок бумажка извещала о цене на студень, а подле тарелок возвышалась банка жгучего перца, плавающего в желтоватом маринаде. Пока бабушку не лишили торгового патента, в окошке предлагали себя покупателю самые дешевые сигареты, небольшая кадочка домашней капусты, заквашенной с яблоками, рубашки, которые какая-нибудь престарелая швея сдавала сюда в комиссионную продажу. Родители мои пытались помочь старикам, однако несгибаемая бабкина натура ожесточенно противилась каждому такому предложению. Указывая рукою на огромный очаг, она заверяла отца с матерью, что будет еще полыхать в нем огонь, вот только боли в печени чуть-чуть бы отпустили; потрясая своим знаменитым джутовым мешочком, где когда-то позванивали серебряные монеты, она торжественно возвещала, что быть ему полну с верхом, да еще, мол, через край добро посыплется.

Трогательно было, что к бабушке порой наведывались давние знакомцы — люди, несомненно, добросердечные и к ней привязанные — и, вкушая студень, прихлебывая из рюмки палинку, ласкали взглядом почтенную хозяйку, которая не по дням, а по часам таяла и теряла силы.

В тот памятный свой день рождения я оседлал трехколесный велосипед, полученный в честь окончания первого учебного года, и, петляя по стареньким улочкам, проворно покатил проведать бабушку, а заодно и принять от нее подарок. В прошлом году она одарила меня желтыми башмаками и матросским костюмчиком, и я в своем чистосердечном детском эгоизме надеялся теперь заделаться обладателем множества стеклянных шариков и заводного кораблика, поскольку всякий раз, как заходила речь о моем очередном дне рождения, я намеками высказывал бабушке именно эти слова пожелания.

Трезвоня вовсю, подкатил я к печальному окошку и, охваченный радостным нетерпением, завернул в темный проход: скорей бы уж отделаться от поцелуев и ласковых объятий и с бешено колотящимся сердцем дождаться заветной минуты вручения подарков.

Бабушка сидела на краю постели: истонченные руки ее поникли, волосы совершенно поседели и даже как-то потускнели; подле нее — в такой же сгорбленной позе сидел дедушка. Казалось, будто старикам зябко и хочется погреться у какого-нибудь огонька; такими они и запомнились мне. Жизнь словно покинула их тела, лишь глаза следили за мною; с такою надеждой обращается в ночи взгляд человека к любому, даже самому малому проблеску света.

Но вот бабушка сделала мне знак подойти к ней — жест был медлительный, вялый, немощный в сравнении с прежними ее энергичными движениями — и сунула мне в руку небольшой носовой платок, подогнанный из четырех клочков разноцветной материи, где крупными буквами были вышиты мое имя и следующие слова: «На память. 1918». Дрожащая бабушкина рука еще гладила мою голову, когда и дедушка протянул мне свой подарок: шахматы, от которых ему самому больше не было проку. Его затуманенные катарактой глаза не способны были различить фигуры, да и играть стало не с кем, после того как умер немец, с которым они столько трубок перекурили и столько споров переспорили за шахматной доской. Когда я принимал дедушкин подарок, старые шахматные фигуры гулко стукнули о дно коробки, и этот стук оставил во мне неизгладимое впечатление: полумрак запущенной комнаты и двое стариков, сломленных жизнью… Мысленно я видел и заключенные в коробке резные желтые и черные фигуры: перекатываясь друг через дружку, они сматывали в клубок перепутанные линии своих жизней, чтобы вручить этот клубок мне — отныне их законному обладателю.

Бабушка, должно быть, заметила, что я разочарован их дарами. Каково было ей пережить ту минуту — я тогда еще не в силах был осмыслить. И вот, подстегнутая каким-то давним воспоминанием, она полезла в карман фартука и достала оттуда серый кошелечек. Единственную хранящуюся там никелевую монетку — двадцать филлеров — она сунула мне в руку с напутствием, чтобы я купил себе леденцов и попомнил свою бабушку, хоть он и скромен, этот ее подарок. Пока оба добрых старика провожали меня до двери, бабушка не переставала заверять, что уж на будущий год она порадует меня чем-нибудь поценнее, потом вдруг опустилась передо мной на корточки и привлекла к себе, ласково гладя.

Дедушка помог ей подняться, и она, махая рукой мне вслед, смотрела, как я, досадливо дергая звонок, качу все дальше и дальше на своем трехколесном велосипеде.

По возвращении домой я положил сине-красный платочек туда, где хранились прочие носовые платки. Мать и отец, потрясенные до глубины души, трогали, щупали квадратик убогой, плохонькой материи, а потом мать разрыдалась на груди у отца. Думаю, тут не удержался бы от слез любой, даже вроде бы и неспособный на бурные переживания человек.

Меня поспешно затолкали в постель и велели засыпать побыстрее, что я и сделал. Когда же, по своему тогдашнему обыкновению, я проснулся с зарею, то увидел неожиданную картину: на широкой железной кровати спят бабушка и дедушка, а родители временно постелили себе на полу.

Старики так и остались у нас, пока смерть не призвала их к себе одного за другим в короткий промежуток времени. Но пока они были живы, всякий раз, надевая пиджачок или курточку, где был нагрудный кармашек, я, по родительскому наущению, засовывал туда дареный платок. И на бабушкин вопрос, люблю ли я этот ее, скорее всего последний, подарок, я сперва по подсказке, а затем с искренней убежденностью отвечал: «да».

На днях, когда мне подвернулся под руку синий носовой платочек, воспоминание о том давнем событии совсем по-иному промелькнуло в моей душе: за клочком пестрой материи я вдруг увидел внезапно возникшие тени бабушки и дедушки — словно вызвал духов из царства небытия. И вновь почувствовал ласку истонченной руки, протягивающей мне свой последний подарок, но на сей раз ощутил и тоску, кольнувшую старческое сердце при виде неуемной жадности внука. Бабушкин синий платок напомнил мне, сколь бренна наша жизнь, сколь быстротечно время. А стало быть, пора нам глубже осмысливать пережитое и тем самым свыкаться со смертью.

1940

Перевод Т. Воронкиной.

ФИЛИПОВИЧ И ИСПОЛИН

На заснеженной улице не было никого, кроме городового в теплом тулупе и ослика, что стоял у корчмы госпожи Цинк, впряженный в двуколку развозчика содовой, и прядал ушами, как будто его кусали снежинки.

Было уже за полночь, когда Филипович, тщедушного вида субъект, свернул на пустынную мрачную улицу. От него исходил кисловатый, приятный запах тушеной капусты. Эта личность, в дневное время — само раболепие, казалась теперь преисполненной чуть ли не храбрости. Филипович выпил нынче вина, которое все еще горячило кровь. И, не считаясь с расходами, съел две порции секейского гуляша[12] — как-никак в этот вечер на ужине в обществе ветеранов, пользующемся высочайшим покровительством кронпринца Августа, Филиповичу торжественно присвоили звание секретаря.

Этому существу, неприметному во всех отношениях и до сих пор не имевшему никаких званий и титулов, наплевать было, что близится час привидений и что не худо бы о другом подумать, нежели только о мирской суете.

Воображению Филиповича рисовалась визитная карточка с надписью: «Антон Ф… секретарь общества ветеранов кронпринца Августа».

Раньше, бывало, вернувшись из опостылевшей канцелярии и чувствуя себя полным ничтожеством, наш герои вздыхал в постели и не мог взять в толк, для чего, собственно, он явился на этот свет. А теперь, лежа при свече, секретарь общества ветеранов сможет сказать себе: «Ну, Филипович, не зря ты коптил небо, звание вот получил, так что поворачивайся к стенке и спи». Вот какой прилив сил способна вызвать такая карточка.

В той части города, где жил наш герой, улицы плутают в поисках друг друга, будто играя в прятки. Их темные пасти разверзаются неожиданно. «Это я, Саманный переулок, приятель», — встречают они одинокого прохожего. И мрачны они, эти улицы, как тоска, или тень разбойника, или черная кровь, выпущенная из забитой животины.

«Гуляю себе среди ночи, — со сладким страхом искателя приключений думал Филипович, — и даже собаки не лают, и караул кричать бесполезно, и от меня, как от заправского кутилы, несет вином и капустой». Он даже не замечал, что крадется на цыпочках и громко насвистывает. А ведь ночной свист, тем более если свистун с такой опаской заглядывает в темные подворотни, об избытке храбрости не свидетельствует.

— Стоять! — услышал вдруг Филипович глухой, будто из подземелья, голос, и чья-то рука сзади опустилась ему на плечо.

Филипович остановился и обмер, что было в его положении совершенно понятным: незнакомец своим сложением напоминал часовую башню с огромным лицом-циферблатом, делениями на котором служили темные прорези глаз и множество ножевых шрамов, а большой стрелкой — носище размером с сардельку. В Филиповиче тотчас пробудилось его естество: он в один миг превратился в ничтожного служащего, рассыльного при канцелярии, единственным достоянием которого являлась вежливость.

— Стою, милостивый государь, — поклонился он исполину.

Этим самым Филипович как бы хотел сказать, что он человек бедный, уж во всяком случае не богаче грабителя, что кошелек его почти пуст, что пальто куплено им в рассрочку и за него еще не уплачено семьдесят пять монет, а ботинки он против зимней слякоти выстилает промокательной бумагой.

— Милостивый государь, милостивый государь, — пробасил гигант, — разумеется, милостивый. Ты мне лучше скажи… а ну, повернись-ка к свету, о, старый лис, да ты, никак, стряпчий, вот и скажи мне, отвечают ли ни в чем не повинные внуки за дедов?

Тут он схватил Филиповича за грудки и стал трясти его, как шквалистый ветер сотрясает деревья. Филиповичу показалось, что он попал в ураган, от рева которого в молчаливых окнах зазвенели стекла, а дома еще глубже нахлобучили на себя крыши, осыпая вниз черепицу.

— Дедуля-то был выше меня! Уж можешь поверить!

— Охотно… верю… — будто камешки, выпали из Филиповича слова, он уже опасался, как бы господин этот заодно не вытряхнул из него и округлившиеся в страхе глаза, и два вставных зуба. «Помоги, о, святой Антонин, — взмолился, уже про себя, Филипович, — если он шмякнет меня о стену, я размажусь по ней. Хоть бы знать, чем это я так разгневал его. Может, он, — мелькнуло даже у Филиповича, — не выносит капустный запах?»

— Как-то дед мой на руках уволок с мельницы жернов, — гремел незнакомец, — хотя было в нем целых шесть центнеров.

Из сотрясаемого Филиповича вырвалось долгое «о-о-о», потом короткое «о!». Сзади на брюках у бедняги отскочила пуговица, и подтяжки змейкой всползли к лопаткам; можно было опасаться, что это чудовище совсем вытряхнет его из брюк. Какой изощренно-причудливый, жуткий, злодейский замысел: оставить Филиповича среди ночи на десятиградусном морозе, в белых подштанниках, с подкатывающей к горлу тошнотой, и бежать, размахивая над головой трофеем, точно пиратским флагом. И надо же — эта напасть обрушилась на рассыльного как раз тогда, когда он получил свое первое звание. Тут брюки робко и медленно, словно кисея, сползли к ботинкам.

— Мой дед! — надрывался разбойник (да когда же он наконец до отца доберется или до матушки, с ужасом думал Филипович, о боже, что от меня останется к тому времени!). — Мой дед, — повторил исполин, — был вором, да будет тебе известно. Что он крал и чего не крал — это уж не твоего ума дело, понятно?

— Понятно, — пролепетал Филипович.

— Девок ли, наперстки или брильянты с этот вот кулак — не твое, говорю, дело.

«Хоть бы городовой появился», — в отчаянии взмолился про себя Филипович.

— И за кражу отсидел он три года в вацской тюрьме… А ну, подтяни-ка штаны, законник, свои семейные дела я с голозадыми не обсуждаю.

— У меня, милостивый государь, пуговица оторвалась, — защищался Филипович, опасаясь, что его заденут кулаки, которыми бешено размахивал исполин, и он, на секунду-другую увидев перед собою звездные россыпи Млечного Пути, очнется уже на луне в компании мертвецов в белых саванах и сотканных из теней призраков.

— Взять отца моего — тоже вор был; а что он крал — сливы, мед иль табак, тебя не касается.

— Не касается, — эхом отозвалось вконец перепуганное подобие Антона Ф., секретаря общества ветеранов.

— Он семь лет схлопотал, семь, говорю тебе, крючкотвор, и отсидел их в Сегеде. Теперь за мной очередь! — бухнул гигант себя в грудь, точно молот ударил о наковальню. — Теперь я воровать буду!

— Мне до этого никакого дела нет, — уже привычно пролепетал Ф.

— Болван! — И Филипович влепился в стену, едва не пробив собой кирпично-цементную твердь; в голове у него поднялся трезвон — будто в здании банка, куда проникли грабители, включилась сигнализация.

— Я ограбил швабских банкиров, законник. Вот они, деньги-то, у меня! И знаешь куда я с ними подамся?

Вор выхватил из кармана пачку денег и, потрясая ею, разразился безумным хохотом.

— Сяду в сани и буду гнать до самого Петербурга. — Исполин мрачно уставился на Филиповича: — На сколько меня осудят, останься я здесь?

Он посмотрел вдаль, словно изучая дорогу, и добавил:

— До Петербурга-то, эх, не близко! И совсем тихо пробормотал:

— А Роза тем временем выйдет за Кашшаша! — И опять заорал: — Тебя как зовут?.. Что, что?.. Филипович?.. Случаем, не врешь? Говори настоящее имя, чтобы я мог тебе отплатить, если донесешь в полицию.

— Фили…пович, — со стоном повторил обладатель секретарского звания.

— Убирайся, — сказал исполин. — Этого мне достаточно.

Но Филипович не мог стронуться с места, и первым, будто гора, двинулся незнакомец; дойдя до угла, он обернулся и прогремел:

— Филипович, Филипович, я твое имя запомнил! Под землей сыщу, из могилы достану — посмей только донести на меня! Тогда тебе крышка!

Еще долго слышал Филипович, как разносилось по пустынным улицам его имя, жутким эхом отражаясь от неба и замирая со стоном в снегу.

Двое суток провалялся рассыльный в жестокой горячке. Все это время ему даже днем мерещилось, как в комнату врываются гигантские тени и орут: «Филипович! Филипович!» А стулья и нахально ухмыляющиеся шкафы, тряся кулаками, им вторят. Только на третий день стихли вокруг измученного бедолаги чудовищные вопли. И тогда он схватил перо и дрожащей рукой написал письмо об отказе от секретарского звания, а также нижайшее прошение на имя министра, умоляя разрешить ему, Филиповичу, изменить фамилию.

С министерского позволения фамилию он поменял.

И с тех пор еще долго жил под чужою личиной, лишенный собственного имени и секретарского звания, до последнего своего часа панически боясь зимних ночей, когда из таинственной темноты вырастают вдруг исполины, обрывают у простодушных филиповичей брючные пуговицы и ударом кулака окунают их головы в звездопады, а затем с дикими воплями исчезают туда же, откуда и появились, — в никуда.

1940

Перевод В. Середы.

РАСПЯТАЯ НА КРЕСТЕ

В комнате тихо — муха не пролетит. Окна закрыты плотными льняными шторами. В постели, на сбившихся, мятых подушках лежит молодая женщина. Лицо у нее исхудалое, словно ее издавна морят голодом. Нужно очень внимательно присмотреться, чтобы подметить в ней следы былой красоты. Губы у нее бледные, потрескавшиеся, и живы лишь глаза, они горят лихорадочным угольным блеском. Женщина приподнимает плечи, и у ключиц проступают глубокие впадины: «солоницы», как их называют в народе.

Женщина разговаривает сама с собой. Иной раз из горла у нее вырывается какое-то невнятное бульканье, его и речью не назовешь. Но временами голос ее крепнет и заполняет собою комнату.

— Ничего у них не допросишься, — произносит она.

Ее терзает мучительная жажда, и женщина плачет. Слезы нежными росинками копятся на щеках и скорбным потоком стекают к подбородку и шее.

Молодая женщина вспоминает свою мать, живущую вдалеке. Воочию видит перед собой старушку — убогую, морщинистую, с натруженными, неповоротливыми ногами. Ей больно сознавать, что мать такая немощная, медлительная, невежественная. Но как хочется ей, чтобы родимая матушка сидела у ее постели, по ночам держала ее за руку, когда тоскливый страх теснит душу, а позвать кого-либо, пожаловаться — духу не хватает.

— Чего я так к этому стремилась, — шепчут сухие губы, — зачем мне все это было нужно? Разве что ради этого, — она вытягивает перед собою иссохшую, восковую руку с обручальным кольцом, шевелит слабыми, бескровными пальцами.

Медленно поворачивается дверная ручка; дверь приотворяется, и в щель заглядывает муж — здоровяк, косая сажень в плечах, ворот рубахи у него расстегнут. Он что-то дожевывает на ходу, видимо, только что встал от обеда.

Молодая женщина смыкает веки, притворяясь спящей. Она боится вопроса о том, чего бы ей хотелось поесть. Пища, какая готовится в доме, — жирная, тяжелая, не для хворого человека.

Дверь закрывается. Из сада доносится заливистый собачий лай: муж резвится с собакой, бросает камешек, заставляет пса побегать, поразмяться. Затем слышится голос свекрови, та зовет сына пить кофе.

Больная кусает губы. Она отчетливо представляет себе, как муж — этот великовозрастный ребенок — послушно поворачивает к дому, а пес скалит зубы и ластится к его ногам; видит, как старуха ставит перед сыном чашку крепкого черного кофе. Муж долго размешивает сахар, а мать вслух предается воспоминаниям о добрых старых временах или же в радужных тонах расписывает перед сыном его будущее, где ей, его жене, не отводится места. Не в силах долее сдерживаться, она кричит:

— Йожи, Йожи, Йожи!

Первой в комнате появляется свекровь; со строгой миной приближается она к постели невестки, однако не задает ей никаких вопросов. А затем подходит и муж, встает у постели и смотрит на жену, будто перед ним ничтожная козявка, муха, бьющаяся в паутине. Лицо у него брезгливо-отчужденное, он нехотя цедит сквозь зубы:

— Чего тебе?

Молодая женщина простирает к нему обессиленные руки: ей хотелось бы привлечь его к себе, припасть к его груди — и плакать, молить, чтобы любил он ее, как прежде.

— Воды подать? — спрашивает муж.

Больная качает головой: слезы ее скапливаются в уголках глаз, точно капли святой воды. Чего ей надо? Напоследок почувствовать себя счастливой. Не оставаться один на один со своим щемящим страхом. Не видеть их устремленных на нее жестких взглядов. Она склоняет голову набок, словно старая, доживающая свой век кошка, которой хочется, чтобы ее приласкали.

И она выпускает руку мужа. Лицо ее бледнеет от волнения.

— Я любила тебя, — жалобно бормочет она, — я тебя очень любила. Разве в том моя вина?

— Не плачь, — говорит мужчина.

— Мне и лет-то всего ничего, — продолжает женщина, — ну хоть взгляни на меня, Христа ради, не побрезгуй! Я наверное могла бы выздороветь, если бы хоть одна живая душа в этом доме любила меня. Маму свою увидеть хочу, — переходит она на всхлип. — Мамочка моя родимая, ведь я еще такая молодая!

— Я вызову врача, — шепчет мужчина матери.

— Нет, ты только послушай, что она говорит! — возмущается старуха. — Кто это здесь желает твоей смерти? — обрушивается сна на больную. — Сама насильно втерлась в нашу семью! Простая служанка, а вздумала войти в мой дом, будто ровня! Да как ты посмела испортить карьеру моему сыну? «Люблю да люблю», — других слов от тебя и не слышали. Все соки из него повытянула, всю душу ему измотала!

— Но, мама… полно вам… — промямлил мужчина.

Старуха, судорожно сглотнув, одернула блузку; ее всю трясло от возбуждения.

Голова больной поникла. Тело ее словно распято на кресте и пронзено гвоздями, и ей, несчастной, остается лишь безропотно сносить свою участь. Но вдруг она рывком приподнимается на ложе:

— Любить каждому дозволено, даже собаке бессловесной.

Свекровь и муж уходят прочь. «Она умирает», — думают оба, и эта мысль не вызывает в них никаких эмоций. Сын подает руку матери — как встарь, лет двадцать назад, и они усаживаются на деревянную скамью. В саду тишина и покой, и не постесняйся они выговорить это вслух, мать с сыном признались бы, что они счастливы. Вскоре они вдвоем смогут поехать на курорт, подолгу беседовать там, играть в домино, и никто не будет докучать им своим присутствием. Если сын вдруг захворает, она, мать, станет просиживать у его постели и лечить его своими мудреными средствами, сможет стряпать ему любимые блюда, словом, они снова будут принадлежать друг другу безраздельно.

А молодая женщина, собрав остаток сил, достает бумагу, карандаш и неровными, расползающимися буквами, принимается писать: «Родимая моя матушка»… Затем переворачивает листок бумаги, вспомнив Дёрдя, который так любил ее еще до замужества и клялся ей в верности: «Напишу-ка я ему, пусть приедет за мной и спасет меня».

Но тотчас и эта мысль приводит ее в ужас. Кто же отнесет на почту ее письмо, тем более если на конверте будет стоять имя Дёрдя?

— Все одно мне умирать, — шепчет она про себя, — так и так могилы не минуешь.

Собственные слова как бы успокаивают ее. Она ощущает сонливость. Опускает веки и, изредка всхлипывая, засыпает.

1940

Перевод Т. Воронкиной.

ЛЕТНИЙ УЖИН

Сердце Юфкюмича переполнено нежностью; ему хочется как-то выразить, излить ее; он готов поделиться своим счастьем, насвистывать, напевать. Ему хочется сказать жене, как он любит ее за то, что она постоянно бросает где попало свои золотистые домашние туфельки, и за то, что стоит ей сделать шаг, как спускается петля на ее новых дорогих чулках. Любит за то, что у нее часто пригорает обед на плите, любит за то, что она зевает, когда надо к чему-нибудь проявить интерес; любит несмотря ни на что — ведь она похожа на птичку: трепетная пугливая щебетунья. И хотя произошло это давно — с неба тогда падали звезды, ветер был напоен ароматом жасмина и птицы гордо парили в вечернем мраке, — но осталось прекрасное воспоминание о том, как в душе его зрело нечто подобное молитве, и он признался в любви, поклялся в верности. После объяснения глаза Агики наполнились слезами.

— Отчего вы плачете, моя милая, дорогая? — спросил он.

Агика ответила ему лишь взглядом: «Я плачу по любому поводу; просто глаза у меня на мокром месте, уж такая я…» А вот какая она, этого Юфкюмич, наверно, никогда не сможет разгадать, узнать и понять. Очарование и глупость, раздражительность и дивный спокойный нрав… Уже шестой год, как они женаты, а Юфкюмичу хочется признаться Агике в любви. Но такой уж он чудак — стесняется. И на службе тоже так хотелось бы сказать своему директору: «Вы немного странный и нервный человек, но у вас огромная эрудиция». Решись он на это, и между ними установились бы другие отношения, но Юфкюмич стесняется делать подобные признания. И давать советы. Он не знает определенно, с каких пор стал таким робким, и мысли его часто возвращаются к прошлому… Может быть, после того, как он опрокинул тарелку на пол, угощая одного мальчика картофелем с маслом. Или после того, как в праздник однажды, прижавшись к отцу, слегка помял ему пальто.

— Да ты… ты просто собака! Чего пальто мне мнешь? Ступай в комнату и не болтайся под ногами! — проворчал отец…

Сегодня годовщина свадьбы Юфкюмича и Агики, но они сидят дома. Он мечтал в этот день поесть ухи, наваристой, темной. А после ужина, откинувшись на спинку стула, в задумчивости погладить жену по волосам, черным и блестящим, как вороново крыло, а потом, покуривая, открыть ей душу, сказать, что злишься подчас, под бременем жизни впадаешь в уныние — кажется, весь мир против тебя; и еще, когда вечером усталый, раздраженный и хмурый возвращаешься домой, так хочется, чтобы тебя раздели, помыли в корыте, как в далеком детстве, дали бы в руки алюминиевую ложку, завернули в большую шаль и уложили в кроватку спать. Так хочется, чтобы дома тебя не ждали заботы, чтобы не подсовывали счетов. А как приятно сбросить ботинки, эти проклятые колоды, в которых таскаешься на службу! Какое счастье прийти зимним вечером домой и очутиться в раю: в печке горит жаркий огонь, полная тишина, полумрак… но на самом-то деле печка дымит, и нет ни дров, ни каменного угля, ни спичек, ни сигарет…

Он сказал бы, что зол вовсе не на нее, Агику, а на весь мир, на эту безотрадную, беспокойную жизнь и на общество — скверное, ужасное.

Впрочем, на ужин есть только картофель, а пустая картошка с детства не лезет Юфкюмичу в горло. И еще немного мяса, тонкий ломтик, всего на один зуб. «Почему так мало мяса?» — думает Юфкюмич и тут же находит ответ: да денег мало, а мясо дорогое. Проклятые деньги! Будь у него несколько синих тысячных банкнот, он сделал бы из них кораблики и раздал в парке детям.

Перед Юфкюмичем книга «Строение звездного неба». Звезды сверкают, мелькают в ней, как неведомые красивые рыбы. Начитавшись этой книги, Юфкюмич тоже парит в высоте, и земля представляется ему старым заброшенным домишкой, в котором сидит старуха и, сплевывая, покуривает трубку.

Он смотрит на карту Урана и затем переводит взгляд на Агику. «Сейчас я скажу ей, — думает он, — мы с тобой, Агика, на далекой планете, в космосе; беседуем, взявшись за руки, и, признаюсь, меня влечет к тебе, как прежде, я влюблен в тебя, моя Афродита».

Но Агика, уставившись в пространство, ковыряет в зубах. Старая привычка. Откуда она взялась? Зубы плохие, а денег на зубного врача нет, на лечение нужна уйма денег.

Не только в небе, но и в сердце человека сверкает молния! Не только горизонт внезапно омрачается, но и наша душа тоже. Это так.

— Пора спать, — хмуро говорит Юфкюмич.

— Пойду стелить, — говорит Агика.

— Хорошо, — соглашается он и ждет от нее хотя бы одно словечко, короткое, но такое дорогое словечко.

А она поглощена другим и даже не смотрит на цветы, купленные по случаю праздника; во рту у нее зубочистка, как кость, застрявшая в горле морской рыбы.

Юфкюмич раздевается. «Как хорошо поспать, — думает он, — тепло укрывшись, забыться до утра». Он сам не замечает, как погружается в сон, даже не пожелав жене спокойной ночи и приятных сновидений.

Юфкюмичу снится сон. Его мучает голод. Он высматривает, ищет повсюду, чего бы поесть. Найти бы кусок хорошего мяса. И пива. «А в доме пусто. И жена куда-то ушла. Ну что же, пойду поужинаю где-нибудь», — решает он. И, не просыпаясь, садится в постели. «Сплю я или нет? — думает он. — Все равно надо поесть, живот подвело. Поем-ка я ухи».

Он одевается. И уже берется за ключ, торчащий в двери, как вдруг спохватывается: а что подумает Агика, обнаружив его отсутствие? Но обычно она так крепко спит, что приходится будить ее по утрам. Ничего страшного, он же не тайком уходит и потом сможет ей все объяснить: захотелось, мол, есть, была годовщина нашей свадьбы. А коль захнычет, он скажет: так, мол, и так, надо было уйти и все тут.

Как прохладно на улице! Небо как темно-синяя лилия, и бездна ярко сверкающих звезд. До чего приятная прогулка! Когда снова он попадет в ресторан?.. Только он успел сесть за столик и заказать уху, как кто-то дотронулся до его плеча.

— Добрый вечер, Юфкю.

Это ему улыбается Мальвинка с надушенными золотистыми волосами; та самая Мальвинка, что когда-то, лет двадцать назад, так строга была с ним, а теперь необыкновенно мила и влюблена в него. Ах, как часто вспоминал он Мальвинку, шепот и поцелуи на темных улочках; протестующий голос девушки не раз звучал в его ушах, а сейчас она говорит:

— Юфкю, какой ты красавчик!.. Что будем есть?

И они вместе ужинают. Что за блаженное чувство! Есть, пить, держать Мальвинку за руку, насвистывать, мурлыкать себе под нос, глядя в глаза прелестной женщине.

— Так вы по-прежнему влюблены в меня, как тогда на той улочке? — спрашивает она, и Юфкюмич без всякого смущения, не запинаясь, говорит:

— Теперь я, Мальвинка, живу там, на нашей улочке. Стою в темных воротах и прислушиваюсь, не идет ли ночной сторож. Нет, не идет… Я до сих пор чувствую на губах те поцелуи. А вы, Мальвинка?

Она вздыхает, потом кладет теплые ладони на голову Юфкюмича; блестят ее золотистые волосы, и большие черные глаза сверкают, как звезды.

— Разве вы не чувствуете? — спрашивает Мальвинка, и они целуются.

А потом все исчезает в приятном тумане: официант, музыканты, бутылка шампанского… Юфкюмич все глубже погружается куда-то, в счастливое царство снов. Он спит и не спит; теперь он, свободный, счастливый, смеется, напевает, целуется, как обычно бывает во сне, но ощущает прелесть своего сновидения, видит, как блестят глаза Мальвинки, чувствует, как его щекочут ее золотистые волосы. И потом они бродят по берегу, рвут цветы, и все вокруг качается вместе с ними, словно на карусели, и, как прежде, звучит шепот Мальвинки. Наконец они садятся в машину, и ночь проходит в неизъяснимом блаженстве.

Утро. Чирикают воробьи; дворники уже подметают улицы. Юфкюмич просыпается, видит Мальвинку, понимает, знает, что произошло, но не чувствует ни робости, ни страха; он быстро одевается, споласкивает лицо, причесывается и, склонившись над Мальвинкой, напоследок целует ее, счастливый и благодарный.

Он возвращается домой. Агика, ни о чем не подозревая, еще спит крепким сном; спит, пока муж, как обычно, не будит ее, чтобы она встала и приготовила завтрак.

— Просыпайтесь, моя дорогая, — говорит Юфкюмич. — Доброе утро, милая барышня, — он целует ее в ухо. — Поцелуйчик от влюбленного дяденьки… Розовая водичка… Не говорите ничего, моя чаровница, не кричите. Я вломился к вам, я влюблен в вас, и теперь вы должны стать моей.

— А священник где же? — хихикает она, и Юфкюмич чуть не вскрикивает от восторга.

«А священник где же?» — это прекрасный ответ, милая, очаровательная шутка, которая не режет уха.

— Башмачок просыпается, — говорит Агика и, шаркая ногами, выходит из комнаты.

— Шаркает ножками, шаркает ножками, — твердит Юфкюмич, но мысли его еще далеко.

Какие красивые у нее волосы! И ресницы! Вот соскальзывает бретелька, какое изящное очертание плеч! Эта женщина — красавица. А как она щурится, как шаркает ножками… и варит шоколад, сладкий запах разносится по квартире…

Агика знает, что ему пора на службу, но не подгоняет его, как обычно:

— Ну же, поторапливайся.

Время остановилось для нее, конторы как не бывало, наступил счастливый день, муж все милей ей, все дороже.

А Юфкюмич говорит не переставая; нет конца его излияниям; наконец Агика закрывает руками лицо, по нему текут слезы.

— Золотце мое! — восклицает Юфкюмич и присовокупляет еще много игривых слов, рассыпаясь в трелях, как грешная птица, вернувшаяся в свое гнездо.

1940

Перевод Н. Подземской.

НЕМОЙ ЛЕБЕДЬ

Молодая женщина так ко всему любопытна… Например, ее соседи — тоже молодая супружеская чета. Как они живут? У них всегда такая тишина. Хотя стены между двумя квартирами до того тонкие — современные, — что когда кто-нибудь говорит так, вполголоса, то словно стрекоза жужжит и стрекочет… Но вот в прошлый раз удалось разобрать несколько слов. — Очень много, слишком много, — сказал муж соседки. А та в ответ: — Картошку с деревьев на улице не срывают. Жир тоже из водопровода не течет.

Ну, стало быть, и других благоверных прижимают молодые мужья; ворчат, требования предъявляют; а молодая женщина, которой денег не хватает, пусть из окна бы выглянула, авось вместо птицы припорхнет к ней сотенная…

Хорошо бы сойтись на короткую ногу с соседкой; можно было бы посетовать на нелегкую женскую долю, а потом посмеяться над тем, что их уже величают «сударыня», а она — любопытная женщина — уже и мать к тому же.

— А у вас, — спросит она, — почему нет детей?

И такая словоохотливая эта соседка, она поделится с ней, жизнь, скажет, такая тяжелая — да, да, конечно, — может ведь девочка родиться, а женская доля прямо-таки ужасная, конечно…

Но потом — согласившись с разумными доводами соседки — любопытная женщина скажет:

— Посмотрим-ка мою уточку.

Они наведаются к ней украдкой, как сновидения, и соседка скажет:

— Она как роза, — и приложит руку к сердцу.

Ах, жизнь — это как большая река, и у всякой пены на ней своя история. И облака — откуда приходят, куда идут? У всего живущего своя история. Хорошо бы сходить к вещунье, которая может видеть то, что скрыто за горизонтом; сквозь окрестные горы видит.

Ибо люди такие загадочные. Взять хотя бы служанку.

— Сходи в кино или еще куда-нибудь, — скажешь ей.

— Не пойду, — ответит она.

— Что же ты будешь делать дома все воскресенье? — спрашиваешь дальше.

— Писать. — И вправду. Служанка все время пишет. Кто знает — что, какие письма? И если она так много пишет, то почему не получает ответа? Почему никогда не выйдет погулять? Здесь, на площади Флориан, столько пожарных и прочих мужчин, бравых, как мушкетеры.

Спросишь ее:

— Скажи, Аннуш, ты что, замуж не хочешь?

— Вышла бы, — ответит девушка, — там, в моей стороне, есть один славный парень… За него бы вышла.

Какая может быть тайна у этой Анны? И что за важная тайна такая, что она так скрытничает?

И любопытная женщина не удержалась: когда девушка ушла куда-то со свертком, вскрыла одно ее письмецо. Это было ужасно, мебель на кухне так и скрипела; и еще она боялась, что в наказание за это заболеет ее ребенок, и все же прочла письмецо девушки домой. «Моя милая, милая матушка, — писала Анна, — почему вы не пишете мне, почему сердитесь, хоть я и опозорилась. Моя милая матушка, я то и дело забегаю на почту, спрашиваю: не написала ли мне моя матушка? Но она все не пишет. А мой Лацика не спрашивает, что просит передать его бедная Аннушка? Ну да ладно, берегите его, скоро пришлю денег».

И тяжело становится на сердце у любопытной женщины. Так вот почему служанка так ласкова с моим ребенком; что же теперь делать? Сказать мужу? Заговорить об этом с Аннуш? Сколько же лет может быть ее сыночку? Небось ни обувки у него нет, ни одежки…

Так, так, вот она и выведала тайну, и тайна эта глубоко озаботила ее. Что теперь — сказать мужу?

И она рассказывает, а лицо мужа омрачается, он опускает газету, и глаза у него делаются такими, как будто он грезит. Боже мой, уж нет ли и у него где-нибудь ребеночка? Но ее муж никому не пишет писем; у него нет дневника; у него нет и не было ни с кем переписки. — За кем ты ухаживал до меня? — сколько раз спрашивала она его. И муж отвечал: — За ветром, ей-богу, за ветром.

— Не понимаю, — говорила она.

— Да ведь все ухаживают за ветром, — говорил муж, — потому что ветер переносит письмо, со скрипом открывает окно, задувает в комнату и замирает.

И муж целовал ее; до чего же хороший он человек.

— Повысим ей зарплату, — говорит муж, когда снова заходит речь о чужом, далеком малыше. Ну а вдруг на ее вопрос: — А нет ли у тебя где-нибудь своего маленького Матяша? — муж ответит: — Конечно, есть. — Что делать тогда? Ах, моя маленькая фея, я бы умерла, непременно умерла.

…Вечер. Шесть часов. Только зима приносит такие ранние вечера. Туман, густой туман бродит за окном, как будто он пришел с кладбища выходцем с того света. Почти слышно, как шуршит об окно его плотный саван. Но пузатая лампа на кухне сверкает во всю мочь, а в водонагревателе с шумом кипит вода. Серебристая жестяная кастрюля пыхает облаками. Разве молодая женщина забудет когда-нибудь такие картины? Нет, она никогда ни за что не отдаст эту белую ванночку! И эти маленькие рубашечки тоже, с кружевными воротничками! Даже мыльницу прибережет на память. Прекрасное прошлое надо сохранять, пока мы живы.

И красноклювый лебедь с бледно-синими и белыми перьями, который лежит в пасти кухонного шкафа, тоже останется; останется даже тогда, когда меня уже не будет в живых.

— Малышка чихает, — возвращает к действительности служанка забывшуюся госпожу.

— Ты чихаешь? — спрашивает мать у малышки, которую принесли для купанья сюда, на кухню, и ребенок, словно в ответ, снова чихает.

Должно быть, верно говорят, что такое дитя уже все понимает, и поэтому мамочке не следует говорить с ним нараспев: ребенок привыкает к этому, и это плохо, во вред ему.

— Позалюста, искупайте меня, — говорит служанка как бы от имени малютки, — потому сё мне осень хоёдно.

— Ах, Аннуш, не сюсюкай, это может повредить ребенку. Так мне говорили.

Аннуш больше сюсюкать не будет; Анна зажимает рот рукой, Анна послушна.

Они купают младенца; но как если бы мать купалась вместе с ним, ее кожа светлеет и розовеет; младенец знай себе помаргивает, и почти незаметно помаргивает мамочка.

Служанка протягивает лебедя: — Про лебедя-то забыли? — спрашивает она.

— Мы искупаем и его обязательно, — говорит молодая женщина. Младенец вскрикивает, птица безмолвствует, вода звучит флажолетом, когда отпрядывает назад.

На улице дует ветер, а здесь, на кухне, из жестяной кастрюли валят облака.

— Кто же у нас слышал, как разговаривает лебедь? — с любопытством спрашивает молодая женщина и глядит на ребенка. — Утка говорит: кря-кря-кря. Гусь тоже говорит. Ну а лебедь?.. Сколько лет твоему сыночку? — вдруг спрашивает она у Аннуш.

— Моему Лацике? Два года, — отвечает девушка.

Ну вот, выболтала тайну с первого слова. Но при этом слегка покраснела, что правда то правда. Но румянец быстро сошел. Надо укутать младенца.

И они умащивают, укутывают его. Однако Аннуш нет-нет да и взглянет искоса на лебедя, как будто винит его за свою опрометчивость, как будто хочет сказать: вот, заставила ее проговориться эта немая тварь, которая всегда молчит и молча покачивается на воде.

1940

Перевод В. Смирнова.

ОБИДА

Мальвинка уже окончила первый класс, ей и лотерейные билеты уже присылали, и даже список новых книг из библиотеки; она и в кино ходит, и по телефону умеет разговаривать. А на днях дедушка-нищий смиренно снял перед ней шляпу и сказал: «По-кор-но про-шу, ба-рыш-ня…» Голос у него дрожал, будто тоненькая струна в груди была натянута, и кто-то тихонько и робко тронул ее.

Когда Мальвинка услышала слово «барышня», сердечко ее подпрыгнуло, будто кузнечик, лицо, тельце так жаром и обдало от радости… и она отдала нищему маленький, красный, с золотым замочком кошелек со всем его содержимым — шестнадцатью филлерами. Потом Мальвинка пошагала дальше, и обе косички мотались за спиной у нее влево и вправо, а она гордо поглядывала по сторонам и сама у себя спрашивала:

— Куда ехать изволите, барышня? Пересадочный билет прикажете?

Подружке ее Агнешке всего пять с половиной лет, и, когда Мальвинка читает ей плакаты, она вечно делает вид, будто и так понимает, что на них написано.

— Понимаю, понимаю, — говорит она. — Бешеные собаки, карантин тридцать дней.

И, между прочим, она тоже умеет говорить по телефону.

Выходит, обе девочки уже совсем большие, все знают, есть-пить умеют, правила приличия им известны, за чем угодно их послать можно, — они и газету купят, и хлеб, и сахар, и овощи, так что совсем напрасно бакалейщик так медленно отсчитывает им в руки сдачу. Чего уж тут, ведь на деньгах цифры написаны.

Когда тетя Цина — подруга Мальвинкиной матери пригласила девочек в пусту[13], родители сначала побаивались отпускать их одних, но те только отмахивались:

— Ой, ну что вы…

И когда их стали предупреждать, чтобы они остерегались лошадей, не дразнили быка и не подходили слишком близко к коровам, они только переглядывались меж собою. «Эти родители как маленькие, будто не знают, право, с кем имеют дело».

— Бешеные собаки. Карантин тридцать дней, — заявила Агнешка.

Родители только глаза удивленно округлили: что сие значит? И тогда Агнешка от всего сердца пожалела их: вот ведь, бедняги, даже плаката прочитать не могут.

Но родители все же очень волновались. В день отъезда они проснулись с первыми лучами солнца, подошли к окну и начали укладывать кукол, ракушки, в которых шумит море, а также чернила, перо и почтовую бумагу, которые Мальвинка повезет с собой, чтобы писать письма. И не только от своего имени, но и от Агнешкиного.

Тетя Цина прислала за ними из пусты одну даму-родственницу, и у девочек с этой дамой сразу отношения не заладились. Сладкой она прикинулась, будто ее в меду выкупали, а у самой взгляд острый такой.

— А шлепки малышкам дают? — так мило поинтересовалась она.

— У нас, извините, — ответил папа Мальвинки, — для этого птица Янчи имеется.

«Напрасно, — подумала Мальвинка, — не стоило этой тете про Янчи рассказывать».

У них в доме и в самом деле была птица Янчи; правда, Мальвинка никогда ее не видела, но имела возможность убедиться, что она и правда существует. Как-то раз, когда Мальвинка вымазала все мамины румяна на свои щеки, а нос облепила маминым ночным кремом, папа тут же вышел в соседнюю комнату и там обсудил происшествие с птицей Янчи. И Янчи сразу полетел к родителям Агнешки, а оттуда пришла горничная и сказала, что, к сожалению, птица Янчи пожаловалась на Мальвинку, и сегодня Агнешка не придет с ней играть. Птица слетала и к тете Гизи, где маленькую Мальвинку всегда угощали пирожными, когда она приходила в гости… Теперь и к тете Гизи нечего было ходить, Янчи и там наябедничал. А эта тетя из провинции только головой затрясла и сказала:

— Это, конечно, прекрасно, птице Янчи мы тоже скажем, но, простите, у нас и шлепки полагаются.

— Шлепки? — спросила Мальвинка. — Благодарю. — И она вздернула плечи. — Тогда, пожалуй, мне не так уж и хочется ехать.

— А как же билеты на поезд? — спросила тетя из провинции. — Их что, в окно выбросить?

— В окно? — повторила Мальвинка. — Зачем же, можно и в дверь.

И обе девочки ужасно расхохотались, словно тысячи колокольчиков зазвенели у них в горле. Тетя из провинции покраснела, папа потребовал соблюдения тишины и порядка, на что тетя, прибывшая за девочками, заметила:

— Скорее правил приличия, сударь, правил приличия.

Сударь! Как тут было снова не рассмеяться. Ой-йой-йой! Со смехом они выскочили из комнаты, бросились в траву, зарылись в нее лицом и ну смеяться.

— Сударь, сударь…

Даже слезы из глаз покатились.

Но вскоре им тяжко пришлось — мыться заставили; тетя из провинции, к сожалению, их уши проверила, а потом как схватит щетку, как начнет ею орудовать, волосы им расчесывала, трясла их, словно они не девочки вовсе, а грязные рубашки в руках пьяной прачки.

— Идите, пожалуйста, в ногу, — говорила тетя из провинции. — И не глазейте, пожалуйста, по сторонам, ни вправо, ни влево. Мы с вами в Пеште находимся.

— Это вы из провинции, тетя, — сказала Мальвинка. У нее отпала всякая охота путешествовать, ей и на горе Шваб неплохо, и Сигет сойдет, не так уж и важно увидеть «прекрасную пусту», как выразилась тетя Цина в письме, приглашая их приехать посмотреть «разгуливающих в ярком блеске солнца златошерстых барашков» и «кротких коров на склонах холма». Мальвинке уже не хотелось и в имении на лодке по озеру кататься, где «кишмя кишат веселые рыбки-барчуки и рыбки-барышни»… Если б она осмелилась, то побежала бы обратно, по крайней мере, хорошая была бы шутка. Как бы бросились за ней папа, мама и все остальные.

Так они добрались до дымного вокзала, где Мальвинку неожиданно охватила жажда путешествия. Здесь работали поршни, пускали пар паровозы, стучали по колесам слесари, бегали туда-сюда пассажиры, носильщики; и моторные тележки, везущие багаж, чуть всех не передавили. И этот крик: «Объявляется посадка на пассажирский поезд, следующий до станции Ясароксаллаш какой-то, Шомодь и так далее».

Полагалось бы заплакать, растроганно слать родителям воздушные поцелуи, но Мальвинка и Агнешка едва смогли дождаться, покуда поезд наконец тронется.

— Где мы сейчас? — очень взволнованно спросила Мальвинка тетю, когда поезд на секунду остановился у сортировочной станции.

— На железной дороге, — с достоинством ответила дама и взглянула на Мальвинку. — Поменьше задавай вопросов, если не хочешь быстро состариться.

Фу! Ну и штучку выудили! С такой ведьмой ехать, тысячу замечаний услышишь. Вот опять: «Не высовывайся, тебе столбом голову снесет…»

— Мне? — спросила Мальвинка. — Тетя, мне снесет голову?

— Мне снесет голову? — повторила и Агнешка.

— Вам обеим, — сказала тетя. — А теперь будьте добры сесть. И довольно!

«Чего довольно? — думала Мальвинка. — Ведь мы ничего и не делали».

А как бы хорошо побегать по вагону с криком: «Мы едем, едем…» Билеты проверять, распоряжаться, визжать… Но длинная тетя тотчас подняла палец:

— Попрошу сидеть спокойно, попрошу вести себя прилично, как подобает порядочным, благородным детям. И никуда не ходить.

Они сидели и смотрели на проносящиеся мимо поля и телеграфные столбы.

— Слушайте меня внимательно, — сказала тетя. — Вы будете сидеть за большим столом. Пожалуйста, завязывайте на шее салфетки, не чавкайте, не опрокидывайте стаканы, словом, мы хотим, чтобы вы за едой держали себя прилично.

Мальвинка подняла на нее глаза. Ангешка тоже. Больше девочки ничего не говорили, сидели молча, и тетю стало даже беспокоить такое долгое безмолвие. Она спросила:

— Ты не больна? Не больна?

Обе девочки ничего не ответили, возможно, они уже заболели.

— Пожалуйста, разрешите нам пошептаться, — попросила Мальвинка.

И они зашептали что-то друг другу.

— Ай-яй-яй! — сказала тетя. — В обществе неприлично шептаться.

Услышав это, барышни совсем приуныли, и, когда поезд вбежал на станцию и тетя Цина встретила их с большой радостью и ликованием, они остались такими же тихими. Молча побрели со станции, молча сели в господскую коляску, не глядя по сторонам ни вправо, ни влево.

— Вы проголодались? — спросила тетя Цина.

Обе промолчали.

— Хотите молочка? — спросила тетя Цина и велела принести им по стакану.

Мальвинка только языком лизнула и тотчас вернула стакан.

— Плохое молоко, — решительно произнесла она.

Тетя Цина заглянула в стакан, попробовала молоко.

— Вкусное молоко, — ласково сказала она.

Теперь и Агнешка протянула стакан обратно.

— Плохое молоко, тетя.

— Если молоко плохое, не пейте его, — сказала родственница, которая привезла их.

Тетя Цина на мгновение задумалась.

— Пойдемте, малышки, я вам покажу хлев.

Мальвинка взяла маленькую Агнеш за руку, и они пошли словно приговоренные к смерти.

— Это корова, — сказала тетя Цина. — Она дает вкусное молочко.

Мальвинка посмотрела на Агнешку.

— Гадкая корова.

— Гадкая, — повторила Агнешка.

Начался обед. Мальвинка и Агнешка быстро завязали салфетки, взяли ложки.

— Вы любите гороховый суп?

Девочки ничего не ответили. Неужели они кажутся детьми, которые могут чего-то не любить? К тому же гороховый суп! Да он весь из зеленых шариков, яичной лапши, и даже сахар в нем есть! Тетя Цина думает, что ей прислали двух скверных детей, которые не умеют ни есть, ни пить, ни обращаться с вилкой и ножом.

Девочки попробовали немного супа — так деликатно, словно были принцессами из сказки, — но увы! — что поделать, если гороховый суп всюду хорош, а здесь ужасно невкусный.

— Плохой суп, — сказала Мальвинка.

Она оттолкнула от себя тарелку и скривила губы, будто желчи глотнула.

Тетя Цина хотела было возразить, но та, другая дама оказалась упрямой, она сделала знак, мол, оставьте, пожалуйста, малышки и сами перестанут бастовать.

— Что вы хотите делать? — спросила тетя Цина.

— Дома мы обычно ходим гулять, ложиться после обеда вредно для здоровья, — заявила Мальвинка.

— Тогда идите гулять, — сказала тетя Цина, — и они пошли за околицу, где было очень красиво, было много зеленой травы и много бабочек. Вдали гнал свиней и играл на рожке свинопас.

— Давай заблудимся, — предложила Мальвинка, и маленькая Агнеш согласилась. Они долго ходили, блуждали, прилегли разок под деревом, а потом побрели дальше.

— Теперь-то они напугались, — сказала Мальвинка. Наступил вечер, пять-шесть человек с желтыми фонарями обходили поля и кричали:

— Мальвинка! Агнешка!

Девочки слышали их голоса, видели фонари, но нарочно даже не шевельнулись.

— Пусть попугаются, — сказала Мальвинка. — Я барышня. Мы с тобой большие девочки.

— Да, — маленькая Агнеш прижалась к Мальвинке.

— Я письмо домой напишу, как здесь плохо, — разгневалась Мальвинка. — Гороховый суп невкусный, корова гадкая, и молоко плохое.

Их нашли и отвели домой. Светила луна. Мальвинка грызла ручку и писала, что место здесь плохое, что им связали ноги, просто беда, Агнеш кашляет, комаров много, блох много и бык взбесился…

— Ты можешь заплакать? — шепотом спросила Мальвинка у Агнеш.

— Могу, — сказала Агнешка и только подумала о маме, как слезы тотчас полились у нее из глаз, а Мальвинка подставила письмо, чтобы слезы накапали на него, и приписала: «Это мы плачем. Мальвин».

— Подпиши, — сказала она Агнеш и принялась водить ее рукой.

— У дяди доктора я умела есть, в гостях умела, всюду умела. — Она забегала взад и вперед. — Только тут не умею!

— Не ложись в кровать, — приказала она маленькой Агнеш. И, снова схватив перо, приписала: «Мама, здесь и кровати плохие».

Потом обе улеглись на пол, как два разгневанных ангела, и сдвинули золотистые головки.

1940

Перевод Е. Тумаркиной.

ВЕТКА СИРЕНИ

В траве, будто лежащие навзничь цыгане, насвистывают темные кузнечики. Потом блестящие златолицые птицы усаживаются на разбросанные облака — это звезды.

Мальчик стоит у окна, за оконной решеткой. Черненький мальчик, отец у него цыган, а мать красивая светловолосая женщина. Особенно красива она по вечерам, когда причесывается перед образом. Расчесывает золотые свои волосы, а глаза у нее черные! Сегодня два года, как умер цыган, отец мальчика; два года сегодня, однако снаружи с дверного косяка не свисает ветка сирени.

«Сегодня папа не сможет ко мне прийти», — думает мальчик.

В прошлом году, когда к дверному косяку еще привязывали ветку сирени и аромат ее не давал мальчику уснуть, как фонарь кладбищенскому сторожу, отец приходил сюда, потому что все цыгане в годовщину своей смерти возвращаются посидеть среди цветов сирени. Только они уже не такие, какими были при жизни, а маленькие, прилетают на пушинках, которые несет ветерок, плачут, молятся, ломают свои крохотные мертвые руки.

Сегодня годовщина, но красивая белокурая мама и знать не хочет об отце мальчика. Теперь электромонтер ей люб, он приносит пиво в больших бутылках, съедает толстые ломти ветчины и волком смотрит на мальчика, если тот не укладывается рано в постель. И малыш, ложась, только молится, молится. Однажды, в глубокой тишине, почудилось ему, будто бритву точат, и он закричал:

— Мамочка, не обижай!

И с тех пор он живет в постоянном страхе. Забивается в угол и — ни звука, даже не чавкает, даже в животе у него не урчит — только все ему кажется, будто гусеница он. Сколько уж раз представлялось мальчику — вот наступили на него, вот растаптывают! Он живет под столом, под кроватью, на донышке стакана с водой, в тени лампы укрытый.

Сейчас бедный сиротка стоит у окна. Он выглядывает из-за решетки и слушает — словно биение собственного сердца, — как отстукивают мгновения часы. Эти часы — его страж, они добрые, хорошие, сотрясаясь жестяным своим телом, они звонким голосом кричат ему:

— Ферике, Ферике, десять часов! Ферике, дверь закрой!

Ферике — сын привратницы, сегодня его опять оставили дома, чтобы было кому следить за входной дверью, гасить свет на лестничной площадке, включать ночной звонок и ту лампочку, которая на миг загорается, когда жильцы, вернувшись домой, нажимают белую кнопку. Часы будят мальчика в половине шестого утра, часы говорят ему в десять: разожги огонь, дитя мое, твоя мать снова сердится. Сердится твоя мать, которая не любит смотреть на тебя, не любит говорить с тобой. Она заводит будильник и лишь через него отдает тебе приказания.

Мальчуган стоит у решетки, вечер синий, а у воздуха мягкие ладони, как у многоопытной вдовы. Воздух поглаживает Ферике по лицу, поглаживает по черным волосенкам. Лето. Летом еще есть какая-то жизнь; летом к Ферике залетают милые бабочки, а иногда и майские жуки или мухи гоняются друг за другом вокруг абажура, и на стене это выглядит, словно тени безумцев. Но зимой из комнаты не выйдешь, зимой ничего нет, только ледяные узоры на окнах, но их нельзя соскребать, и крест рисовать нельзя, и писать слово «черешня».

Черешня это здорово: ее можно съесть, а можно и в в шарики поиграть на кровати. А еще ее можно повесить себе на уши, как вешают цветные ленты на лошадиные уши кучера.

Вот издалека слышится гром; и совсем это не лето разбрасывает свои молнии, не осколки облаков валятся вниз, и не обрушилось небо. Просто это кто-то большой и сильный — он даже палинку пить умеет — хватает маленькую пушку, подкидывает ее кверху, вот пушка и грохочет на ярмарке. Возле них сейчас ярмарка: на улице наставили много-много шатров, кто-то крутит медный цилиндр на огне, и машинка выдувает сахарную вату. Там мама развлекается с электромонтером. И еще там цирк есть, а в нем настоящий лев и борцы…

Звенит будильник. Без пяти десять. Ферике берет ключ от подъезда — теперь нужно выглянуть, понаблюдать за другими привратниками. За полицейским, который в это время всегда выходит в белой рубахе, и за женой Гробека — она, прислонясь к косяку, все вяжет и вяжет крючком. Потом Ферике вслед за другими привратниками тоже запрет дверь. А если придет после этого домой жилец и даст деньги, надо взять их и аккуратно положить на стол, ведь на другой день мама спросит, какой жилец когда домой вернулся.

Одному лишь радуется Ферике, зато очень радуется. Тому, что прошло время долгих дождей, когда улица утопала в грязи. Ведь жильцы — они такие; ужасно грязь любят. Ни за что на свете ноги не вытрут, пускай себе привратница надрывается. Ох и пачкают жильцы лестницу, что толку класть им под ноги скребок, толстую тряпку, ветхий коврик. Нечего, пусть привратница мучается, пусть каждый день все четыре этажа моет.

А сколько Ферике приходилось тренироваться, ноги вытирать!

— Раз, два, — говорила ему мать. — А ну покажи, как ты умеешь!

И Ферике должен был стоять на лестничной клетке и показывать жильцам: «Раз, два, вот как нужно вытирать ноги». Конечно, говорить ничего им нельзя было, только пример подавать: шаркнуть ногой вперед, шаркнуть назад, затем потереть ботинки — с наружной стороны, с внутренней.

Но и летом приходилось внимательно следить, если не за грязью, так за пылью.

В тот момент, когда Ферике закрыл дверь и успел дважды, как полагается, повернуть ключ, постучал господин Середи:

— Открой дверь!

Заплатит жилец или сочтет, что дверь не была еще закрыта, и сразу поднимется наверх?

Господин Середи деньги заплатил, настроение у него было не таким плохим, как обычно, и стал подниматься по лестнице в свою квартиру на четвертый этаж. Только на повороте Ферике заметил, что ботинки у жильца словно сажей покрыты. Сплошная пыль.

Ферике сперва покашлял, потом начал демонстративно очищать свои ботинки о тряпку; но грузный человек, пыхтя, поднимался вверх, потом сказал: «уф!» — и исчез. И всюду, где он прошел, остались следы пыльных ног.

Ребенок с грустью закрыл дверь и принялся вытирать ступеньки. Кто-то заглянул через дверное стекло и с глубоким сожалением, сложив руки, посмотрел на него. Не позвонил, ничего не сказал. Запахнулся в свой плащ и пошел дальше.

Послышался звук трубы. Вдалеке сверкнули искры от подков стремительно мчавшихся коней. Там, на севере, возникли большие красные огни. Неожиданно где-то вспыхнул пожар. И огонь, будто бешеная кошка, заглянул в небо с крыши одного из домов. Глаза его разгорались все больше.

1940

Перевод Е. Тумаркиной.

ГОРЬКИЙ СВЕТ

Был глухой вечер, бушевала непогода. За каждый шаг вперед приходилось сражаться с ветром, не щадящим своих сил. А я еще в полдень сказал себе, что неплохо бы умереть: тогда окончится это адское противоборство, именуемое жизнью. Не надо будет все время держаться по струнке, а если уж лег, то не придется напрягать мускулы, чтобы подняться снова: не надо будет следить за своей речью, дышать носом и смотреть глазами в то время, как сердце то замедляет, то ускоряет свои толчки. Лег и лежи в торжественном одиночестве.

И не пришлось бы мне сейчас, потирая колючий подбородок, на каждом шагу силой пробиваться вперед под ураганными порывами ветра, ломающего тонкие стволы дерев. А ведь меж тем брел я к дому, и на ужин ждала меня фаршированная паприка — такого яркого, красного цвета — и ждало красное вино; в кухонной плите наверняка полыхал огонь, а мне это куда больше по душе, чем жарко натопленные комнатные печи: из раскаленной духовки вырывается пар, по краям плиты выстроились кастрюли, и свет кухонной лампы хоть и скромнее, зато уютнее. Я мысленно представил себе жену: она, разрумянившись, помешивает еду — готовит вкусный ужин; вот она зачерпывает ложкой, пробует, и если остается довольна своей стряпней, то берет в руки небольшую флейту, украшенную серебряным полумесяцем, и извлекает из нее резкий звук, после чего радостно стискивает руки. Я однажды подсмотрел за ней в замочную скважину и знаю, отчего она так горда собой, если у нее удачно получается суп с тмином, мясное филе или тушеная говядина. Жена радуется тому, что сбывается пророчество моей матери, предрекавшей мне на завтрак рулады флейты, на обед — сонаты Моцарта и соловьиные трели — взамен вечерней трапезы.

Непроглядно глухой вечер, бушует непогода, а дома меня ждет жаркий очаг и добрая, заботливая жена. Отчего же эта приятная мысль вытесняется другими?.. Раздражает отросшая на подбородке колючая щетина, мучает ощущение, что я насквозь продрог, что более не верю в свое будущее, что теперь уж и сам не пойму, как занесло меня на эту грешную землю. Я непрестанно вижу себя с сомкнутыми веками и скрещенными на груди руками покоящимся на тихом кладбище; лежишь себе, обращаясь во прах, не различая более ни темноты, ни света. Иной раз мне чудится, будто под толщей земли мимо меня торопливо проскальзывают невесомые тени; очевидно, отдых и покой длятся лишь первое время после кончины, а впоследствии, когда плоть утрачивает над нами свою колдовскую власть, усопшие становятся бесплотными духами, приходят в движение — легкое, словно колыхание воздуха, — давая увлечь себя то слабому дуновению ветерка, то бурному, грозовому порыву; так пляшет на гребне волн порождаемый нашей фантазией горький свет.

— Но разве повинна добрая моя Анна в этом мрачном настроении? Может, хотя бы сбрить бороду — вдруг да полегчает на душе?

Я миную дом, в котором живу; вперед, подстегиваю себя, вперед, покуда не наткнусь на какого-нибудь брадобрея.

И я набрел на нужное мне заведение, где чуть теплился свет.

Где-то в глубине домишка горела крохотная лампочка, не большей мощности, чем у карманного фонарика. А позади, сливаясь с густой тенью, была едва различима фигура парикмахера с встопорщенными волосами; он дремал, громко всхрапывая, словно во сне ему докучали мухи. Он не поздоровался со мною, не предложил мне сесть, лишь бритвой сделал знак, чтобы я уселся в кресло поближе к лампочке; вынес полотенце и светлый шейный платок, вялым, сонным движением ткнул помазок в мыло и принялся намыливать мою физиономию. При этом мне почему-то казалось, будто он курит трубку.

Я прикрыл веки, и перед глазами задрожали красноватые вспышки. Затем и эти огоньки погасли, и мне почудилось, будто я сплю, точно японский император, которого бреют во сне.

Мне и в голову не приходило, что парикмахер спросонья может во время работы перерезать мне горло. У меня скорее было такое ощущение, что эта полудрема-полуявь продлится долго-долго, и, пробудившись наутро, я обнаружу парикмахера прикорнувшим у меня на плече; если же первым пробудится он, то застанет в парикмахерском кресле клиента, спящего с намыленной физиономией.

Я успел почувствовать, как мыльная пена покрывает щеки до самых висков, но погрузиться в сонное оцепенение было настолько приятно, что я уснул.

Во сне я увидел Рудольфа Некасима; облаченный в серое пальто, он возвращался с кладбища и оживленно, весело толковал что-то красноносому господину в зеленой шляпе. Господин этот какое-то время спокойно шел подле Некасима, а затем повернулся вполоборота и стал оглядываться назад, словно кролик, заподозривший неладное.

Некасим какое-то время терпел, а потом прикрикнул на красноносого: нечего, мол, без конца оборачиваться.

— Это у меня привычка такая, — пояснил красноносый.

— Так я сроду не смогу досказать свой рассказ, — возразил ему Некасим.

— Тогда давайте остановимся, — предложил господин в зеленой шляпе.

— Я тороплюсь к священнику, — сказал Некасим, но, видя, что спутник его не перестает оборачиваться, остановился и, строго глядя на красноносого господина, поведал ему следующее:

— Во-первых, умерла Эльза — седьмого ноября прошлого года. Во-вторых, умер Михалка — шестнадцатого декабря прошлого года. Захоронили детей, к сожалению, порознь. Причина? Отсутствие средств. Но, как вы знаете, мне повезло: я получил наследство. И хочу я своих детей соединить вместе. Подал прошение. Была назначена эксгумация. Теперь не оборачивайтесь, а извольте смотреть на меня… — Некасим продолжал очень строгим, взволнованным тоном: — Ввел меня лукавый во искушение: уж больно захотелось мне увидеть свою Эльзушку. И как вы думаете, что я увидел в гробу? Куст розмарина. Покойницы нет как не бывало, а вместо нее цветущий куст. Правда, когда мы Эльзушку в гроб клали, то в руки ей вложили веточку розмарина… И вот сейчас я иду к священнику, пусть объяснит, как это моя дочка обернулась розмариновым кустом.

Некасим припустился бежать, господин в зеленой шляпе — за ним вдогонку, но пробежал всего несколько шагов, потому что опять принялся оглядываться назад; а Некасим летел как на крыльях, со свистом рассекая воздух.

Я проснулся, удивленно потягиваясь. Пока я спал, незнакомый парикмахер побрил меня. А затем, словно будучи не в силах дождаться, пока клиент проснется, удалился в свой укромный уголок и снова заснул.

Деньги я оставил на столе — пожалуй, больше, чем требовалось, но все же не так много, как того заслуживал парикмахер. Мощный порыв ветра вмиг вернул меня к жизни, так что я в улыбке оскалил зубы. Громкий смех вырвался у меня, когда я схватился за ручку калитки. А при виде лестницы — ступенек, ведущих в мой дом, я взволновался еще пуще. Я услышал, как пискнула флейта у губ моей жены, увидел огонь в кухонном очаге, и единственная мысль пронизала меня: жить! Я крикнул — вслух, громко: — Жить! — И почувствовал, что это и есть мой истинный голос и истинное мое желание — ныне, присно и во веки веков.

1944

Перевод Т. Воронкиной.

Примечания

1

Надгробное рыдание творяще… господь с вами… отче наш… (лат.)

2

Здесь: высшее качество (нем.).

3

Да (нем.).

4

Поди сюда (чеш.).

5

По-шамборски (фр.).

6

Местечко в Нормандии (фр.).

7

Индейка (фр.).

8

Дословно: Прохладная долина — живописное место в Будайских горах.

9

Тутовый сад.

10

Дерево, украшенное лентами, так называемое майское, по обычаю, устанавливают в праздник, посвященный завершению кладки стен.

11

В сражении на р. Пьеве (1918 г.) австро-венгерская армия понесла одно из самых сокрушительных поражений за всю историю первой мировой войны.

12

Секейский гуляш — блюдо из свинины с тушеной квашеной капустой.

13

Пуста — степь; степное имение; хутор.

Content

Новеллы

ГОРЬКИЙ СВЕТ Новеллы Андора Эндре Геллери

ГОЛЫЙ

ЖИЗНЬ

НАШЛАСЬ РАБОТА

КУДЕСНИК, ПОМОГИ!

ПОГРЕБЕНИЕ

ЖАР

ТИШИНА

ОДИН ФИЛЛЕР

ВО ХМЕЛЮ

У ВОЗЧИКОВ

МЯСНИКИ СОСТЯЗАЮТСЯ

ХЛЕБ С ЖИРОМ И ЯБЛОКИ

КЛЮЧ

КУХАРКИНА МИЛОСТЬ

ТОМИМЫЕ ЖАЖДОЙ ПОДРОСТКИ

ЗЕРКАЛО СТАРОЙ ПАННЫ

В КАРЬЕРЕ

ВЛЮБЛЕННЫЙ ЛАКИРОВЩИК

ДЕРЕВЯННЫЕ БАШМАКИ

МАСЛЕНИЦА

ТРАПЕЗЫ ЛЮДОВИКА XIV

ЛУННАЯ УЛИЦА

ИЮЛЬСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

О ТОМ, КАК МОЙ РАССКАЗ СОХРАНИЛ ЧЕЛОВЕКУ РАБОТУ

ШУТКА, ЗВЕЗДЫ

ДОМИК НА ПУСТЫРЕ

ПЯТЬДЕСЯТ

СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ХЮВЁШВЁЛДЬ

ЭПРЕШКЕРТ

Б

В ПОРТУ

КАМЕНЩИКИ

ЮНОСТЬ

УХА

ДВА ЦЕНТНЕРА

ФАЛЬШИВЫЕ ДЕНЬГИ

«ВЛАДЕЛЬЦА ПРОШУ ОБЪЯВИТЬСЯ…»

СДЕЛКА

СУДЕБНОЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВО

ЮНОША И ОСЕЛ

МОЛНИЯ И ВЕЧЕРНИЙ ПОЖАР

СИНИЙ ПЛАТОК

ФИЛИПОВИЧ И ИСПОЛИН

РАСПЯТАЯ НА КРЕСТЕ

ЛЕТНИЙ УЖИН

НЕМОЙ ЛЕБЕДЬ

ОБИДА

ВЕТКА СИРЕНИ

ГОРЬКИЙ СВЕТ

Примечания