Руж Александр

Верлиока

Александр Руж

Верлиока

– Александр Васильевич, вы в нечистую силу верите? – спросил Вадим Арсеньев своего непосредственного начальника.

Разговор происходил в первых числах января 1925 года, в разгар борьбы с поповщиной и суевериями. Место действия – Главное управление научными учреждениями, сокращенно Главнаука, оплот фундаментальных знаний при Наркомпросе РСФСР. Действующие лица: руководитель особой группы Специального отдела ОГПУ А.В. Барченко и один из его подчиненных, В.С. Арсеньев. Строгое учреждение, серьезные люди. И нелепый вопрос, который Вадим, не получив ответа, озвучил вторично:

– Так верите или нет?

Барченко, сидевший за большим столом орехового дерева, поднял на назойливого сотрудника круглые стеклышки очков, за которыми, сквозь блики, угадывались темные проницательные глаза, и проговорил в свойственной ему манере, доставшейся по наследству от предка-иерея:

– Аз, Вадим Сергеевич, верую в могутность человечьего разума и в победу коммунизма на всей земной тверди.

Выразился вроде бы однозначно, но и тон его, и окружающая обстановка свидетельствовали о том, что заданный Вадимом вопрос вовсе не так нелеп, как могло показаться на первый взгляд.

Начать с того, что особая группа, которую возглавлял Александр Васильевич, занималась изучением явлений, выходящих за рамки обыденности, а сам Барченко слыл в Советской республике наипервейшим оккультистом. И помощников он себе подбирал с той же тщательностью, с какой энтомолог выискивает редчайшие экземпляры для коллекции бабочек. Обыкновенные люди, пусть даже весьма толковые и преисполненные рвения, его не интересовали. А вот когда судьба его сводила с индивидуумом, наделенным уникальными способностями, тут он, что называется, делал стойку, как охотничий пес, почуявший запах куропатки. И не имело значения, каких убеждений придерживался тот или иной уникум, состоял ли в партии и была ли правильной его биография.

Вадим, например, не мог похвастаться пролетарским происхождением, да и в марксистско-ленинской теории откровенно плавал, зато умел видеть в темноте, обладал поистине локаторным слухом, ну и так, по мелочи – мог практически бесшумно передвигаться, перемножать в уме многозначные числа, играть в шахматы вслепую… Прочие члены группы были ему под стать, и Барченко ими по-отечески гордился – считал не столько младшими коллегами, сколько питомцами, требующими заботы и опеки.

Сам он за годы работы с необъяснимым тоже кое-что постиг: еще до революции овладел навыками гипноза, обучился некоторым духовным практикам у тибетских лам. Его кабинету в Главнауке позавидовал бы любой ценитель редкостей. Это был настоящий музей, наполненный предметами, привезенными со всех концов света. Палец Александра Васильевича украшало египетское бронзовое кольцо со скарабеем, свою личную печать он вмонтировал в рукоять кинжала, принадлежавшего когда-то майяскому жрецу, а чернильницей служил найденный на Ближнем Востоке камень с глубоким отпечатком раковины доисторического моллюска-аммонита.

В настоящую минуту Барченко был занят тем, что изучал монографию фольклориста Афанасьева «Языческие предания об острове Буяне», делал в ней пометки и что-то выписывал бисерным почерком на маленькие бумажные листочки. За этими трудами его и застал Вадим, любивший беседовать с шефом неформально, тет-а-тет.

– Присаживайтесь, Вадим Сергеевич. Вкушайте. – Барченко указал на малахитовый столик, где в тарелке, сделанной из нижней половины клюва мадагаскарского эпиорниса, высились горкой кубики рахат-лукума. – Сие лакомство мне намедни товарищ привез. Был в Китае, изучал там предания о драконе, будто бы в Небесном озере обитающем. На обратном пути к османам заехал, хотел на Арарат подняться, дабы Ноев ковчег поискать, но курды едва живота не лишили…

Вадим примостился за столиком и повертел в руке мяклый брусочек лукума. Сегодня он заглянул к начальству не праздно – имелась тема, требовавшая обсуждения.

Александр Васильевич первым нарушил повисшее молчание:

– С чего это вы вдруг про нечистую силу вопросили, а? Никак Гоголя на ночь начитались?

– Нет… Просто из Клинского уезда слухи просочились.

Барченко оторвался от чтения, глянул пытливо.

– Это какие ж слухи, позвольте полюбопытствовать?

– Болтают, что в лесу тамошнем бесы завелись. Огни меж деревьев мерцают, тени снуют, звуки непонятные слышатся…

– Может, браконьеры лихоимствуют? – предположил шеф. – Завидовский бор живностью обилен, для дичекрадов самое раздолье.

– Как раз-таки браконьеры этот слух и р-распространили. Они теперь туда носа не суют.

Весть о клинской нежити Вадим получил от знакомого корреспондента газеты «Атеист» Мурина. Тому сплетню принесла кума из деревни Загорье, расположенной к северу от Москвы. Мурин в бесов не поверил, но подумал, что из разоблачения вредных баек получится хороший материал для ближайшего номера. Захватив с собой редакционный фотоаппарат «Лейка», он отправился на место. Переговорил с деревенскими – они наплели ему с три короба о ведьмаках, леших и прочей чертовщине, наводнившей окрестности. Посмеиваясь, Мурин пошел прогуляться.

Он загодя порылся в архивах и установил, что верстах в семи от Загорья, в дубовых и березовых дебрях, находится бывшее барское поместье. Каменный дом о трех этажах был выстроен в густолесье по прихоти статского советника Чучумова, увлекавшегося каббалистикой, ведовством и тому подобными гнусностями, порицаемыми церковью. Чтобы не вступать в конфликт с пастырями, Чучумов и удалился на отшиб, где в уединении, под покровом нависших над домом ветвей, проводил, как доносили случайные очевидцы, колдовские обряды, один поганее другого.

Все это деялось еще при царском режиме. Октябрьский переворот положил конец чучумовским мерзостям. Почуявшее свободу мужичье вооружилось кольями и пошло выгонять мракобеса из имения. Но Чучумов как в воду канул – следов его присутствия нигде не обнаружилось. Загорские бабульки шептались: вот оно, еще одно проявление диавольского начала! Уговаривали земляков не трогать клятое логовище, убраться подобру-поздорову. Но мужики вошли в раж, особняк был разорен и по причине его удаленности от обжитых мест заброшен. Уже восьмой год он стоял, совершенно опустелый и никем не посещаемый. К нему-то и направил свои стопы дотошный репортер Мурин. А куда ж еще? Бабы наперебой твердили, что зло аккурат оттуда, из покинутой домины, и проистекает. А насылает его все тот же Чучумов – в отместку за разбой и поругание.

Дойти до разграбленной усадьбы журналисту не привелось. Примерно в полуверсте от нее он углядел на занесенной снегом опушке чудо-юдо о пяти ногах, но без рук и, что еще страшнее, без головы. Верхняя часть туловища этого монстра представляла собой нечто вроде раздувшегося мешка с одним-единственным глазом, мертвенно поблескивавшим при свете луны. И еще Мурин различил подобие хвоста, тянувшегося за чудищем по рыхлой пороше. Репортера, по его признанию, кинуло в дрожь, он хотел немедля пуститься наутек, но профессиональный долг возобладал. Вскинув фотографический аппарат, Мурин сделал снимок и уже затем, со спокойной совестью, задал стрекача, рассекая снеговые заносы, как эсминец океанские волны. Одноглазый дьявол, по-видимому, его не заметил – по крайней мере, в погоню не устремился.

Вернувшись в Москву, Мурин отчитался об увиденном перед главредом «Атеиста» и предложил направить в колдовские леса полноценную экспедицию, оснащенную научной аппаратурой и для надежности двумя-тремя пулеметами. Редактор обозвал его дураком и строго приказал завязывать с выпивкой, до которой, как ни прискорбно, Мурин действительно был охоч. Пристыженный корреспондент предъявил в свое оправдание сделанную на опушке фотографию. К несчастью, тогда уже сгустились сумерки, а воспользоваться блицем он не рискнул, поэтому фото вышло размытым. Словом, редактор доводам не внял, влепил своему штатнику выговор и запретил упоминать эту бредовую историю не только в печати, но и устно. Мурин приказ проигнорировал и пересказал обстоятельства вояжа в Клинский уезд Вадиму. Он надеялся, что ОГПУ сумеет изловить одноглазого выродка и снять проклятие с заповедных лесов.

– Могу ли я узреть оный фотоэтюд? – Барченко протянул руку, и Вадим передал ему полученный от Мурина снимок.

Изображение являло собой грязно-серое пятно. Мало того что не хватало света, так еще и снимал Мурин без штатива, руки тряслись, и картинка получилась смазанной. При наличии богатого воображения трактовать ее можно было как угодно.

Разглядывая фото, Барченко вещал с ухваткой завзятого проповедника:

– Ко всякой непознанной вещи, Вадим Сергеевич, надобно относиться вельми придирчиво. И прежде чем приписывать ей сущность сверхъестественную, надлежит поперед умишком пораскинуть: а вдруг сей феномен вполне себе земное толкование имеет?

– Как же так, Александр Васильевич? – допытывался Вадим. – Вы двадцать лет паранормальные явления изучаете и при этом не допускаете их наличия?

– Паранормальное паранормальному рознь, – изрек шеф и поморгал натруженными глазами. – Воля ваша, но в означенной абстракции ничего явственного разглядеть не могу… Разве что лупу взять?

Лупа в металлической оправе лежала на полке шкафа, далековато от орехового стола. Вадим приподнялся, чтобы помочь Александру Васильевичу, но тот опередил его: взял двумя руками мрачного вида фолиант в аспидно-черной кожаной обложке, выставил его перед собой, как икону, провел пальцем по корешку, и – что за диво! – лупа сама спрыгнула с полки, пролетела добрых полтора метра и шмякнулась о переплет, повисела чуток и отвалилась.

Вадим протер глаза.

– А… Александр Васильевич, как это?.. Вы подчинили себе гравитацию!

– Бросьте! – Шеф задрал очки на лоб, вооружился прыткой лупой и, склонившись над столом, стал изучать муринский фотодокумент. – Это спецы из Остехбюро соорудили. Мощный электромагнит направленного действия, сухая углеродная батарея, чтобы за нужными приспособлениями не тянуться. Нажимаешь кнопочку – и милости просим… Прислали для испытаний. А в кожу это уж я сам его облек – чтоб из антуража не выбивался.

– И как? Удобная штука?

– Ничуть. Мороки с ней… Чаешь, к примеру, циркуль подцепить, а к тебе нож перочинный летит. Или того хуже – гвоздей целая стая… Словом, недомыслили они что-то с направленностью. Да и ни к чему эти финтифанты. Серьезным делом заниматься надо, а не растрачивать себя на разную чепуховину.

Вадим чувствовал, что критические стрелы направлены не только в спецов из Остехбюро, но и в него самого. Слишком уж недоверчиво взирал Барченко на блеклый фотоснимок Мурина, водя над ним кругляшом пятикратной линзы. И чем дольше продолжался этот процесс, тем больше скептических складок собиралось на покатом челе шефа. Наконец он отбросил лупу на край стола, а фотографию брезгливо поднял за краешек и пихнул в огонек свечи, горевшей в шандале из слоновой кости. Пламя жадно побежало по бумаге, она пожелтела и стала скукоживаться.

Вадим понял: это приговор.

– По-вашему, враки? – спросил, упорствуя скорее по инерции.

– А вы как думаете? – Барченко укоризненно покачал головой. – Образованный человек, в университете обучались, а туда же – за чернью неразумной безлепицу повторяете. А этому вашему писаке из «Атеиста» я бы курс антиалкогольного лечения прописал. В Кабарду его, на воды! Пусть с месяцок нарзану попьет вместо горькой – авось перестанет ересь городить и людей смущать…

– А мне кажется, что-то во всем этом есть, – гнул свое Вадим и тут же был осажен.

– Экий вы упрямец! – Барченко начал раздражаться. – Я вам со всей ответственностью заявляю: присутствие нечистой силы в природе научно не доказано. Ежели и господствует под небесами нечто потустороннее, то зримых обличий оно не имеет, даже высокоточными приборами не всегда уловляется. Затем и создана наша группа, чтобы правду от вымысла, как зерна от плевел, отделить, и все надмирное на службу народу поставить… А в Лихо Одноглазое и кикимор болотных я, милостивый государь, не верю и вам не советую. Посему взываю к вашему благоразумию и по праву начальствующего налагаю на вас епитимью: будете завтра весь день мою картотеку европейских чернокнижников в порядок приводить. Давно хотел этим заняться, да руки не доходят…

Из кабинета Александра Васильевича Вадим вылетел пробкой – покуда осерчавший шеф не придумал еще какого-нибудь наказания – и спустился в буфет Главнауки. Там сидел, дожидаясь, Макар Чубатюк, шофер особой группы, бывший матрос, рубаха-парень. Он сжимал коряжистой лапищей подстаканник и цедил горячий чай.

– Что, не поверил? – пробасил Макар, увидев унылую физиономию приятеля.

– Не поверил… – Огорченный Вадим сел напротив. – Еще и картотекой завтра заниматься заставил.

– Едят тебя мухи! Видать, допек ты Силича, раз он так вызверился. А я тебе говорил: не лезь в пузырь! Заройся в мох и плюйся клюквой.

– Да как же не лезть, Макар? – Вадим грохнул кулаком по замасленной столешнице. – Я нутром чую – Мурин не врет. Представь себе: вдруг там, под Загорьем, и вправду аномальная зона? Ее исследовать надо, уровень опасности для населения определить… А я тут буду над средневековыми шарлатанами корпеть?

Макар отхлебнул еще чайку. На его великанской руке, державшей подстаканник, виднелась наколотая надпись «Все там будем», рядом с которой синело изображение, очертаниями напоминающее ленинский Мавзолей.

– Мурин твой – хомяк небритый. Кефиром надышался и пошел пустыню пропалывать… А ты и уши развесил.

– Ясно. – Выведенный из себя нахлобучкой шефа, а теперь еще и шуточками друга, Вадим встал из-за стола. – Не хочешь помогать, перебьюсь.

Он повернулся, чтобы уйти, но Макар, чуток приподнявшись, дотянулся до его плеча своей граблей:

– Эх ты, дичь покорябанная… Не шевели мозгами – перемешаются. Харэ воздух пинать, говори, что делать.

Вылазку в лес, где завелась нечисть, наметили на послезавтра. Весь следующий день Вадим добросовестно глотал пыль, рассортировывая завалы картонных квадратиков, испещренных каракулями шефа и сваленных как попало в ящичках старомодного бюро. О вчерашнем он не заговорил ни разу, сделав вид, будто внял увещеваниям и выкинул вздор из головы. Провозился почти до полуночи. Александр Васильевич выполненным заданием остался доволен и, когда Вадим попросил выходной, возражать не стал.

Под разными предлогами отпросились еще трое: Макар, доктор-мануал Готлиб Фризе и Пафнутий Поликарпов по прозвищу Гудини, славившийся умением высвобождаться из любых оков и герметически закрытых вместилищ. Все они влились в особую группу еще до Вадима и отлично себя зарекомендовали. На предложение произвести разведку в подмосковных рощах и вывести нелюдей на чистую воду откликнулись с готовностью, хотя выразили сомнение относительно законности такой экспедиции.

– От Алексан Василича нагоняй потом получим мы, – поскреб окладистую бороду Пафнутий.

Он происходил из семьи новгородских сектантов-отшельников, исповедовавших какую-то диковинную религию, и изъяснялся иногда довольно экзотично, расставляя слова в обратном порядке.

– Зер шен, герр Арсеньефф… но я полагайт, что не есть гут уходить без ведом герр Барченко, – выразил свое мнение Фризе.

– Знаю, что «не есть гут», – огрызнулся Вадим, – но если мы поставим его в известность, то, р-ручаюсь, он никуда нас не отпустит.

Они подискутировали с четверть часа и сошлись во мнении, что ничего криминального в задуманной поездке нет. Подумаешь, выбрались компанией отдохнуть от столичной суеты! Попадется вражья погань – обезвредят, как велит служебный долг. Не попадется – скоротают свободный денек в собственное удовольствие. Пафнутий захватил удочки, наживку и топор – прорубать во льду лунки. Он был заядлым рыбаком и утверждал, что в Сенежском озере, на берегу которого стоит Загорье, можно наловить знатных окуньков.

Почему Вадим отобрал для предстоящего похода именно этих троих? Кандидатура Макара не подлежала сомнению. Титан с геркулесовой силой, механик-виртуоз, человек-кремень – с таким хоть в огонь, хоть в воду. Пафнутий мог пригодиться при обследовании чучумовских хором. Они, вернее всего, обветшали, да и народец постарался – поломал, покорежил. Возможно, понадобится пробираться сквозь завалы и узкие щели. Гуттаперчевый новгородец будет очень кстати. Что до угрюмого Фризе, то его дурной характер компенсировался врачебной одаренностью. Вадим не старался внушить себе и тем более друзьям, что экспедиция сопряжена с риском, однако осторожность никогда не помешает. И справный медик должен быть под рукой.

Утром 6 января сели в почтово-багажный поезд, шедший в сторону Ленинграда, и доехали до станции Подсолнечная. Для соблюдения конспирации нарядились в штатское и прихватили с собой ящик «Столового» пива. Всю дорогу они пили эту темную бурду, произведенную Тулспирттрестом, заедали сушеной воблой и травили анекдоты. Ни дать ни взять бездельники, привыкшие транжирить драгоценное время.

В поселке Солнечная Гора ушлый Макар ухитрился раздобыть аэросани «Бе-Ка», хранившиеся в сарае у одного запасливого дядьки еще со времен Гражданской. Макар взял их напрокат, пообещав вернуть в целости. По зимнему бездорожью этот «лыжный автомобиль», как его называли до революции, был незаменим.

Чубатюк сел за руль. Затарахтел бензиновый двигатель, завертелся огромный винт, и моторизованные санки за считаные минуты домчали всю четверку до Загорья, отстоявшего от Солнечной Горы всего на пять верст. Здесь немного передохнули, дожевали воблу. Оставшееся пиво Вадим безжалостно вылил на снег.

– Головы нам нужны трезвые. А то скажут, что мы, как Мурин, бельмы залили и нам черт-те что привиделось.

Макар с Пафнутием высказали сожаление по поводу загубленного добра, на что баварец Фризе презрительно хмыкнул:

– Это не есть добро. Это есть фу! Приезжайт Мюнхен, пить настоящий пиво… Дас вундершен!

– Помолчал бы уж, ешкин дрын! – патриотично срезал его Чубатюк. – Навидался я на войне этих ваших колдырей! Вылакает граммульку, и рожа – как у китайца-пчеловода… А туда же – нация культурных алконавтов! Не умеешь пить – не хрюкай, едрить твою горбушку!

Вадим поспешил прекратить назревавший межнациональный конфликт. Оставив Макара с Пафнутием сторожить аэросани, он вместе с недовольно сопящим немцем направился к черневшим поблизости избам.

Диалог с сельчанами не заладился. Они выглядели напуганными, на заезжих смотрели с подозрением. Вадим подумал, что виной тому «Бе-Ка» – дымящая и грохочущая повозка, нарушившая патриархальную тишину Загорья. Но вскоре ему стало казаться, что всеобщая боязнь в деревне зародилась не сегодня и достигла уже хронической стадии.

Чтобы сподвигнуть загорцев на разговорчивость, Вадим щедро совал чумазым детишкам медяки, а взрослым сулил премию в червонцах, если кто покажет гостям места на озере, где можно рассчитывать на богатый улов. От рыбалки плавно перешли к охоте. И тут Вадим пустил пробный шар – прикинулся дуриком и как бы невзначай упомянул обобранный лесной дворец. Дескать, толкуют, будто Чучумову удалось своими обрядами зверье приворожить, да так крепко, что оно и по сей день не уходит, шастает вокруг пустого дома. Как бы туда подобраться? Коли сыщется проводник – ему наивысшая награда. И цифру огласил такую, что у деревенских должно было дух захватить. С их доходами эдаких деньжищ и в полгода не увидишь, а тут в одночасье…

Однако реакция вышла обратная. Прознав, что чужаков манит треклятая усадьба, загорцы накинулись на них с дубьем. Вадим с Фризе насилу ноги унесли, отделавшись всего двумя-тремя ссадинами, что следовало признать удачей.

К товарищам вернулись несолоно хлебавши. За околицей им повстречался паренек лет четырнадцати, в больших сапогах, в полушубке овчинном. Он вел под уздцы сивую лошадку, которая тащила с недальней вырубки хворосту воз. Паренек оказался единственным из деревенских, кто не отпрянул в ужасе при упоминании Чучумова. Напротив, очевидно было, что он и сам проявляет интерес к данному вопросу – шепнул доверительно, что обучен грамоте, запоем прочел книжку про графа Дракулу и страсть как хотел бы воочию посмотреть на вурдалачью обитель.

– Р-разве Чучумов – вурдалак? – уточнил Вадим. – Нам говорили, что он волшбой занимался, но касательно кровопийства – нет…

Паренек посмотрел на него, как на невежду, и снисходительно пояснил, что все колдуны – суть кровопийцы. Это он узнал еще раньше, благодаря обрывкам готического романа, спасенным из соседского уличного сортира.

– Эх ты, сельдерей ушастый! – пожурил его Чубатюк. – Читал бы лучше Чуковского…

Подросток набычился, но Вадим сделал Макару упреждающий жест и достал из кармана гривенник. Поощренный таким образом недоросль лезть в бутылку не стал и разразился длинным монологом о чудесах, которые наблюдал в примыкавших к Загорью лесных массивах. В поисках тропы к чучумовскому логову он исходил немало верст, бесстрашно пробирался через буреломы и пару раз становился свидетелем непознанного. Видел мельтешащие за деревьями огоньки, людей, которые вели по просеке подводы, груженные черными гробами. Слышал наводившие жуть завывания, доносившиеся из сердцевины леса. А с недавних пор на озеро повадилась прилетать ночами невиданных размеров птица. Рассмотреть ее в деталях не представлялось возможным, так как являлась она всегда в самое темное время суток и садилась на воду далеко от берега. Паренек божился, что величиной она в разы превосходит все известные ему разновидности пернатых и в полете издает утробный рык.

– Случайно, не аэроплан ли? – высказал догадку Пафнутий.

Паренек снова оскорбился, заявив, что аэропланы он знает. Они выглядят совсем по-другому, и для них нужны аэродромы, которых близ Сенежского озера в помине нет. И еще. Одержимый искательским зудом, он облазил все прибрежье и нигде не видел следов от шасси. А крылатая тварь продолжает периодически наведываться, в последний раз прилетала накануне. Деревенская ворожея баба Марфа, по многочисленным просьбам общественности, проводила сеансы черной и белой магии, сыпала на воду пепел, бубнила заговоры, жгла куриный помет, но не помогло – к жалким знахаркиным чарам сатанинская птица оказалась невосприимчива.

– Так, значит, дорогу к дому Чучумова ты не знаешь? – прервал Вадим словоизлияния, грозившие затянуться до вечера.

Парнишка сконфуженно признал, что до вожделенной цели так и не добрался. Попытки вызнать дорогу у деревенских промысловиков неизменно натыкались на сокрушительный отпор и оборачивались для просителя порцией березовых розог. Отрок заверил, что и пришлым никто ничего не подскажет. Расспросы о Чучумове ввергают всех в трясучку и могут привести к непредсказуемым последствиям.

В подтверждение этих слов с вырубки выбежали трое бугаев, один из которых сжимал в руках охотничью берданку, а двое других потрясали колунами. Увидев их, малец струхнул, рванул лошадь под уздцы и засеменил прочь так шустро, что хромоногая кляча едва за ним поспевала.

Бугаи свернули к аэросаням с явным намерением разнести их в щепы, а группку любопытствующих превратить в винегрет. Макар не прочь был схлестнуться с ними, но Вадим отговорил. Вступать в свары с туземцами – себе дороже.

Они погрузились и отъехали подале, не теряя, однако, деревни из виду. У поваленной осины приостановились и стали держать совет.

– Дас ист унмеклихь! – бурчал оскорбленный немец. – Варвар… Ми ничего не сделайт, они нас колотить… За что?

– Вот же вареники контуженные! – в кои-то веки поддержал его Макар. – Чтоб их в толчок мочалкой засосало… В какую сторону нам теперь помидорами ворочать? Лес вокруг – на сотни десятин!

Вадим собирался с мыслями, но откуда ни возьмись появился невысокий сутулый старик – внезапно как из-под земли вырос. И до чего чудной! Шапчонка круглая, как шляпка гриба. Из-под нее волнами седые волосы выбиваются. Борода тоже седая, с прозеленью, точно лишайник в нее вплелся. Глаза подслеповатые, прижмуренные, кожа вокруг них белая и с крапинками, словно береста на березе. Из одежи – длинная, до пят, шубейка, расшитые узорами рукавицы, лапти. В правой руке – батог, окованный понизу железом, чтобы не скользить. Короче говоря, не человек, а иллюстрация к сборнику русских народных сказок.

– Эй, папаша, ты че, от Мейерхольда сбежал? – спросил его вместо приветствия не очень-то галантный Чубатюк.

– Странник я… по свету хаживаю, людей уму-разуму учу, – прожурчал старик распевно, с пришепетыванием.

– Научить нас можешь ты чему? – поинтересовался Пафнутий, озадаченно оглядывая незнакомца.

Старичок подмигнул ему, осклабился.

– Слушок до меня дошел, что вы дорогу к чучумовской заимке шукаете. Могу подсказать.

– Серьезно? – Вадим расцвел и нацелился в порыве благодарности заключить доброхота в объятия, но остерегся. – И проводить можешь?

– А не испужаетесь? – вопросом на вопрос ответствовал старик, и его по-азиатски сощуренные глазки под белесыми бровями сжались в совсем узенькие щелочки.

– Бояться нам чего? – фыркнул Пафнутий с пренебрежением. – Люди пуганые мы.

Вадим сообразил, на что намекает престарелый бродяга, и взялся живо расспрашивать:

– Неужели все эти басни про нечистую силу – правда? Ты сам что-нибудь видел? Р-расскажи!

– Басни? – Старик затрясся в мелком беззвучном смехе. – Басни у Крылова были, а я вам истину глаголю. Про лоскотух слыхали? Они возле озер живут, таких как это… – Он указал скрюченным пальцем на Сенежский водоем. – Оглянуться на успеешь, как до смерти защекочут… А еще волколаки рыскают. С ними и вовсе беда: смотришь – был человек, а стал волк. Ну, про Огненного Змея вы, чай, и без меня знаете…

Издевается? Или сумасшедший? Вадим буравил глазами старикашку, который, как заметил Макар, смахивал на актера, сбежавшего из театра. Залезть бы ему в голову! Но старичок оказался гипнотически неподатливым – балагурил себе как ни в чем не бывало, сыпал персонажами из славянской мифологии.

– А еще мавки здесь водятся. Это тоже навроде русалок, но злющие – спасу нет! Они из заложных покойников выходят…

– Из кого? – переспросил Пафнутий.

– Из тех, что не своей смертью померли: самоубийц, пьянчуг, утопленников…

– Слухай, папаша, – подал голос Чубатюк, которому надоела затянувшаяся лекция. – Зачехли насос и громоздись сюда. – Он хлопнул заскорузлой ладонью по корпусу аэросаней. – А то наваял тут сорок бочек арестантов, у меня от твоего базара уже унты всмятку…

Старик был, судя по всему, не из робкого десятка – он не заставил себя упрашивать и с помощью все того же Макара угнездился на переднем сиденье, сбоку от руля. Самое удобное место для штурмана. Прочие тоже расселись, Чубатюк завел мотор, и ревущая повозка углубилась в лес.

Был день, до наступления темноты оставалось часа три. Вадим рассчитывал за это время доехать до анафемского поместья, пошерудить там и возвратиться в деревню. Чем больше заливал старик, тем прочнее становилась уверенность, что никаких мавок и волколаков в здешних лесных угодьях не существует. Прав Александр Васильевич: враки это. Вредоносные предрассудки, специально пущенные в народ, чтобы смутить несознательные массы, вызвать брожения, а то и спровоцировать беспорядки. Не иначе это хитроумный план, сработанный в западной империалистической среде. А разносят ахинею такие вот благообразные калики, которым низшие слои особенно доверяют. Потому и глядится этот бородач таким неестественным, что никакой он не странник, а засланный белоэмигрантский шпион.

Вадим принял решение дождаться конца пути, посмотреть, какие доказательства приведет аксакал в подтверждение своих бредней, а там уж задержать его и доставить на Лубянку – пусть разбираются. Не исключено, что потянется от него ниточка, которая позволит вскрыть опасный заговор. Вот и будет оправдание сегодняшнему отгулу. А все потому, что тов. Арсеньев революционную бдительность проявил, не отмахнулся от досужих россказней, самолично все проверил.

«А как же Мурин?» – пискнул внутренний голос. Его-то к несознательным никак не отнесешь: учился в Казани в одни годы с Владимиром Ильичом, философскую брошюру написал… Но Вадим не стал затевать спор со своим альтер эго. Объяснений при желании найдется сотня. Злоупотребление алкоголем – самое простое, что приходит на ум. А если копнуть глубже? Кто поручится, что Мурин не вступил в сговор со смутьянами? Может, и его тоже используют для одурманивания советских граждан? «Атеист» – издание авторитетное, его собкорам доверяют, к их мнению прислушиваются…

– Не лучший вы денек выбрали, чтобы к Чучумову скиту идти, – разглагольствовал между тем словоохотливый старик, перекрикивая шум двигателя.

– Не лучший почему же? – не согласился Пафнутий. – Сносный с утра морозец, нет почти ветра, солнышко…

– Солнышко опосля обеда закатится. А ветер и мороз… Не в них дело. Нониче Сочельник, завтра Рождество. Столько всякой пакости в мир выползет – не сосчитаешь! Упыри, вештицы, водяные… Для них Святочные деньки – самое раздолье! Вы хлеб с чесноком захватили?

– Нихт хабэ… Я не голодайт, – пожал плечами Фризе, сидевший позади старика. – И я не кушать вюрцигерс… острое… Оно вредит желудок.

– Я не про еду. Хлеб с чесноком на нитку нижут и вместо бус вешают, чтобы нежить близко не подходила, – просветил германца мнимый странник. – Правда, от Верлиоки этим не спастись. Его даже серебряная пуля не берет.

– Верлиока? Кто это?

– Как? – подивился старец. – В заколдованный лес едете, а про Верлиоку не слыхивали? Это наиглавнейшее зло… Ежели в натуральном виде вам явится, вы его сразу узнаете. Нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина. Об одном глазе и костылем подпирается. Но в том и закавыка, что он в любую личину умеет рядиться. Захочет – красной девицей обернется, захочет – дитятей, а захочет – статным молодцем или ветхой старухой. Умеет и в зверей оборачиваться, и в птиц. Поди уследи!

– Грозен он чем же? – полюбопытствовал Пафнутий, который единственный из всех слушал старикову бредятину с неослабным вниманием.

– А это уж от его настроения зависит, – откликнулся рассказчик и погладил мшистую бороду. – Может и с миром отпустить, а может в гущу заманить, да так, что будешь в трех соснах плутать и не выберешься…

Бреши-бреши, думал Вадим. Быть тебе сегодня же в кутузке за антиматериалистическую пропаганду. В ОГПУ вызнают, от кого ты этой галиматьи набрался и под чью дудку пляшешь!

Лес вокруг становился плотнее. Макар проявлял всю свою водительскую сноровку, лавируя между тесно стоящими деревьями.

– Ист дас вайт? – спросил Фризе, обеспокоенно крутя головой. – Далеко еще ехаль?

– Останови-ка, милок, – попросил старик Чубатюка. – Осмотреться надоть.

Аэросани затормозили близ гигантской ели, взвихрили снежный пух. Старикан перевалился через борт, стал озираться, гундеть под нос что-то похожее на заклинания и чертить батогом на белом полотне не то руны, не то китайские иероглифы. Чубатюк переглянулся с Вадимом и покрутил пальцем у стриженого виска.

– Папаша, тебе, часом, шапка на башке мозоль не натерла?

– Что? – Старичок встрепенулся. – Ах да… Едем дале.

Он снова втолкнулся в тесную кабину и показал батогом вправо:

– Вон той ложбинкой и прямо, прямо… Иначе не проехать.

Макар, хоть и демонстрировал всем своим видом, что относится к провожатому с недоверием, послушался, повел «Бе-Ка» указанным маршрутом. Проехали еще немного, и старик опять попросил остановиться. Исполнил подле аэросаней нечто вроде ритуального танца, трижды стукнул батогом по широким полозьям и уверенно показал налево:

– Вот тамочки, через взгорок. Уже близехонько, не переживайте!

Аэросани, натужно гудя, вскарабкались на горушку и вдруг встали как вкопанные. Мотор, доселе работавший исправно, заглох.

– Мышь полосатая! – выругался Макар. – Что случилось?

Он дергал рычаги, жал на педали, но машина словно омертвела. Чубатюк, костеря всех и вся, вылез из кабины и взялся осматривать двигатель.

– А у вас что, седалища смолой намазаны? – буркнул он на сотоварищей. – Помогайте!

Сани увязли лыжами в снегу, он мешал пролезть под днище. Макар велел всем притоптать рассыпчатую крупу, а сам взял небольшую лопатку и высвободил засевший в сугробине пропеллер. Работали молчком, каждый прокручивал в голове возможные последствия аварии. Положение виделось безрадостным. Заехали далеко, окрест – ни единого жилья, весть тоже не подашь, а топать назад по такому зыбучему сееву – ноги отвихляешь. Обратный путь до Загорья растянется на многие часы, а то и на сутки.

– Ну что там? – подлез Вадим к Макару, копавшемуся под брюхом «Бе-Ка».

– Полный кизяк! – констатировал Чубатюк, который был мрачнее тучи. – В топливном шланге дыра с полтину. Вся горючка вытекла, моб твою ять!

– На сук напоролись?

– Да на каких сук?! Салазки свои разуй: шланг в оплетке, его разве только шкворнем прошибешь. Диверсия!

– Старик! – ахнул Пафнутий. – Наконечник железный на палке у него – видели?

– Жеваный крот! – заревел Макар и сжал кулачищи. – Где он? Я ему щас сику на пику натяну и крякать заставлю! Верблюд плюгавый, мацепурик анисовый…

Стали искать коварного чичероне, но того как корова языком слизала. Пока все были заняты делом, он незаметно скрылся.

– Понимайт! – возопил Фризе. – Он нас тащиль глушь… маниль и бросаль! Доннер веттер!

Вадим заскрипел зубами.

– Иван Сусанин… твою в дышло! Попадись мне только…

Снег на холме был истоптан, к тому же мешали заросли. Убили бездну времени, прежде чем отыскали нужное.

– Пошел туда он! – прокричал Пафнутий, разглядев на склоне цепочку вмятин от лаптей и батога.

– Догоним! – хищно оскалился Макар. – Кто за баранку?

– Смысл? – вяло проворчал Вадим. – Бензина же нет…

– Садись, свинячья петрушка! И вы полезайте!

В этот миг татуированный матрос был так страшен, что его не посмели ослушаться. Все набились в кабину, Вадим вцепился в руль. Чубатюк схватился обеими руками за раму и развернул сани в ту сторону, куда ухромал подлый старый хрыч.

– Берегите черепушки! Раз, два… взяли!

Макар богатырским плечом поддал в корму, и аэросани сами собой покатились с горки. Скорость сперва была невелика, Чубатюк намеревался догнать машину и вскочить в люльку, но утоптанная площадка кончилась, он провалился в белую трясину, а снегоход с каждой саженью все увеличивал быстроту, скользил по скату.

По обе стороны от Вадима замелькали березы, дубы, елки, сосны – все заиндевелые, с искристыми нашлепками на ветках.

– Правь! Правь! – надрывался сзади Чубатюк, речь которого в одночасье лишилась цветистости. Форс-мажор, не до словесных вывертов.

Вадим правил как мог. Крутил руль так размашисто, что чуть локти себе не вывихнул. Машина выписывала на склоне головоломные зигзаги, какие и не снились мастерам бобслея на прошлогодней Олимпиаде в Шамони. Поскольку мотор не работал, слышен был лишь скрип полозьев, надсадный и зловещий. Снежная крошка вылетала из-под них, реяла в морозном воздухе полупрозрачной кисеей. Деревья мелькали все быстрее, скорость нарастала. Бугор оказался куда выше, чем можно было предполагать, и склон никак не заканчивался.

Вадим увидел, что сани несет прямо в густой ершистый ельник. Он отвернул вбок, но сделал это слишком порывно, не рассчитал, и разогнавшийся агрегат врезался точнехонько в кряжистый дуб. Хряск, звон, синхронные вопли седоков. Вадима шандарахнуло грудью о рулевое колесо, в глазах помутилось, сверху посыпалась труха: мелкие веточки и ошметки сухих, не опавших по осени листьев.

– Беклопт аршгезихт! Думкопф, шайссе! – Это собачился на немецком доктор Фризе. – Обер арш!

Последние два слова, насколько помнил Вадим, означали «полная задница». И это следовало признать подходящим определением для создавшейся ситуации.

Передок «Бе-Ка» расплющился о дубовый ствол, как яйцо, которым с размаха шваркнули о столешницу. Корпус прогнулся, полозья разошлись, воздушный винт разломился на три части, маслопровод сочился желтой, густеющей на холоде жижей.

– Что живы все, счастье еще, – промолвил Пафнутий со стоическим хладнокровием.

Вадим с натугой отжал от себя вдавившийся в ребра руль и кое-как выпростался из кабины. Он потер ушибленную грудную клетку, поворочал головой. Кости вроде не пострадали, крови не видно. Считай, отделался легко.

То же можно было сказать и о его спутниках. Пафнутий посасывал оцарапанный палец, немец прикладывал содранную с коры дуба льдинку к шишке на лбу, но в целом все обошлось относительно благополучно.

К ним, бразды пушистые взрывая, подгреб пыхтящий, как паровоз, Чубатюк.

– Ну ты и чухоблох! – с ходу наградил он Вадима смачным эпитетом. – Ворона пляжная, круглопер банановый… Сказано было: плошки раззявь, зырь, куда едешь!

Макар отчитывал скорее для проформы, тон его звучал необидно. Понятно же, что сани без движка, катящиеся по инерции с крутизны, – не самое маневренное транспортное средство. Совладать с ними мудрено было бы даже бывалому шоферу.

И чего жалеть о разбитой машине? Проку с нее без горючего все равно никакого.

– Доф хурэнзон! – обозвался, затухая, Фризе и отломил от дуба еще одну ледышку.

Чубатюк быстро осмотрел груду металла, в которую превратился «Бе-Ка», и резюмировал:

– Ну все, крепи седло! Накрылась старая команча…

– Нести ответственность материальную нам за нее? – осведомился с беспокойством Пафнутий.

– Да шут с ней, с ответственностью! – отмахнулся Вадим. – Р-решим после… Мы про старика забыли. Что-то я и следов уже не вижу.

Как назло, минутами ранее повалил обильный снегопад. Растущий свежий покров скрадывал все, что доступно было взору еще совсем недавно. Для очистки совести побродили вокруг дуба и бренных останков «Бе-Ка», но определить, в какую сторону подался вероломный дед, так и не сумели.

– Вот гребень укушенный, выжарка кошачья! – изливал оскорбленные чувства Макар. – Опупенец кривоногий, чучело с раздачи… Найду – в трехлитровую банку с кабачками закатаю!

– Ладно, уймись, – прервал Вадим поток буйного красноречия. – Нам сейчас важнее определиться, что делать дальше. Похоже, он и правда нарочно нас сюда завел. Скоро стемнеет, до Загорья нам и к завтрашнему утру не дошлепать.

– Зябко! – Пафнутий натянул на голову капюшон меховой парки, которую купил в начале зимы у одного чухонца и носил вместо шубы. – Не просидеть ночь тут нам. Околеем!

Резон в его словах, несомненно, был, однако никто и не собирался торчать под дубом до окоченения. Вадим, рассудив, что немедленное возвращение в деревню будет, во-первых, затруднительным, а во-вторых, бесславным, предложил двигаться дальше в глубь леса. По его прикидкам, направление во время езды они держали верное, и до усадьбы Чучумова оставалось версты полторы, не больше. Делая такой вывод, он руководствовался не только интуицией. Наметанный глаз подмечал тут и там трухлявые пни с ровными спилами. Много лет назад в этих местах заготовляли дрова. Жителям Загорья забираться так далеко от деревни не было необходимости, а другие селения поблизости отсутствовали. Кому же понадобились дровишки? Знамо дело, тому, кто обитал рядом. Кроме Чучумова, некому.

– Пойдем по этим пням. Они приведут нас к поместью. Какая-никакая крыша. Переночуем и заодно проверим, не засела ли там какая вражина. А завтра с рассветом тронемся обратно.

– Крыша в доме есть ли? – усомнился Пафнутий. – Разгромлен давно уж он, не осталось, глядишь, и стен там.

– Дрейфишь, что ли, сопля мраморная? – напустился на него Макар. – Если кто и есть, я ему жилы через уши вытяну и в такую окрошку порубаю, что ни один коновал не соберет. Он у меня живо свое гнилое жало закусит и по швам расползется… Понял?

Но Пафнутий не унимался.

– Ждет погибель нас! Этот старик – Верлиока и есть! – Он настолько разволновался, что заговорил нормальным языком: – Видели, каков из себя? Борода, волосы, глаза хитрющие… У Верлиоки лиц много, в кого угодно оборотится. Пронюхал там, в деревне, что мы его ищем, и персонально к нам явился…

– Спокойно, хрящ! – снова завелся Макар. – Неча прежде времени копчиком в кадык стучать. Ты меня знаешь! Если мне кто не по нраву, я ему баклагу отдеру и до китайской границы футболить буду.

– Натюрлихь… – встрял доктор, которому хотелось внести свою лепту в обсуждение животрепещущего вопроса. – Ихь не сомневайся в ваш бицепс, но герр Пафнутий говориль истинно. Дэр копф… – Он снял ушанку и потыкал себя пальцем в розовую плешь. – Голова в петля совай – ист феликий глюпост!

Перебранка затягивалась, Вадим набрал в легкие побольше воздуха, чтобы прикрикнуть на спорщиков, но тут издалека, из-за куп деревьев, донесся странный, дважды повторившийся звук:

– У-га! У-га!

Это был человеческий голос, но произносил он что-то невразумительное, похожее не то на призыв маленького ребенка, которому не терпится привлечь к себе внимание, не то на выкрик охотника, подражающего птице или зверю.

– Тихо! Слышите?

Вадим вскинул руку. Все застыли, навострив уши.

– Не слыхать ничего, – дохнул паром Пафнутий, постепенно возвращаясь в свою речевую колею. – Примерещилось, может, тебе?

– Не примерещилось… У меня слух тоньше. Вот! Теперь слышите?

– У-га! У-га! – прозвучало громче.

– Слышаль! – насторожился Фризе. – Вас ист лос? Кто кричаль?

– Мыслю я, что это старик над нами потешается. – Макар подтянул рукава бушлата и кровожадно оскалился. – Где этот тушкан яйцеголовый? Чтоб ему икалось и чихалось… Хренопотам булочный, ляжка потного мустанга, сейчас ты у меня огребешь!

Рассерженный Чубатюк двинулся напролом, через покрытый инеем кустарник и снеговую целину, но Вадим ухватил его сзади за пояс.

– Постой! Тут намело в два р-роста… Утонешь!

Макар призадумался, но ненадолго. Он подошел к тулову «Бе-Ка», упер в него свои руки-бревна, поднапрягся и опрокинул. Аэросани перевернулись навзничь, беспомощно растопырив раскоряченные полозья. Чубатюк выкорчевал сначала одну лыжу, затем другую, поставил их рядком на снежок, примерил к своим слоновьим ступням. Сняв ремень, он ножом располовинил его, примотал ноги к полозьям мудреными морскими узлами и прокряхтел с довольной миной:

– Годится! Кто со мной?

Дружба крепкая не сломается. Поперли все трое, но Макар выставил, как преграду, исполинские ладони.

– Ша! Куда лезете, карданный вал вам в заднюю дверцу! Буцефал не выдержит четверых.

– Боливар, – заикнулся Вадим. – Двоих.

За что был обозван «балконной рухлядью» и послан в такую даль, что отсюда без телескопа не разглядеть.

Кинули жребий. Идти с Макаром выпало Пафнутию. Он даром что ныл и пророчил насчет Верлиоки, моментально вскочил на полозья позади Чубатюка и уцепился за бушлат. Макар выломал из рамы аэросаней длинную железяку, оттолкнулся ею, как лыжной палкой, гикнул, и диковинный тандем заскользил прочь. Секунда-другая, и он растворился в метельной взвеси.

– Гуте райзе, – выдавил из себя немецкий доктор и проглотил застрявший в горле комок. – Частливи пут!

Вадим ощущал примерно то же, что и Фризе: неловкость, стыд, тревогу. Люди, которых он считал собратьями, смело ринулись навстречу неизвестному злу, а он сидит в тылу, ждет у моря погоды и бездействует. Чтобы хоть как-то развеять меланхолию, он надумал перекусить. В развороченном нутре аэросаней обнаружилась жестянка так называемой саморазогревающейся тушенки – придумка русского инженера Федорова времен мировой войны. Вадим провернул слегка заржавевшее днище, в плоском резервуаре негашеная известь вступила в реакцию с водой, и за считаные минуты жестянка нагрелась. Ее вскрыли ножом. Вадим вынул по-солдатски спрятанную за голенище ложку, ковырнул ею теплое, пропахшее лаврушкой и перцем мясо.

Фризе, яро отстаивавший все германское, для российской тушенки сделал исключение. Он ее обожал. Вот и теперь уплетал с аппетитом, причавкивал и приговаривал:

– Гут шмэкен… вундершен… Кароший еда! Отчен кароший!

Хлеба в закромах не оказалось, отсутствовали и сколько-нибудь удобные сидячие места, поэтому пришлось расположиться на обломках аэросаней. Жестянку вместе с ложкой передавали из рук в руки, но это не помешало умять импровизированный обед с аппетитом, чему в немалой степени способствовал испытываемый обоими стресс. Уже доскребая последние волоконца мяса, Вадим подумал, что надо было бы оставить и товарищам. Хотя, кажется, в походном вещмешке есть шмат соленого сала. Сегодня с голоду не пропадут, а завтра… Что будет завтра, ведают только лесные духи, если они тут все-таки водятся.

Прошло не менее получаса с тех пор, как укатили в морочную даль Макар с Пафнутием. Установилась тишь, если не считать мягкого шелеста опускающихся снежинок. Вадим сторожко прислушивался, но не улавливал ни угаканья, ни поскрипывания снега под ногами.

Ждать стало невмоготу, Фризе проявил нетерпение.

– Ви ланге? – прокаркал, нахохлившись, как большой недовольный сыч. – Долго ждаль… Надо идти.

– Думаете, с ними что-то случилось? – Вадим спросил не Фризе, а скорее себя. И себе же ответил: – Да. Все это очень подозрительно… Надо идти.

Они пошли. Хрупкие звездочки все еще сыпались из низких облаков, но уже не так густо. Вадим надеялся, что к ночи погода установится.

Смеркалось, белые шали деревьев темнели, гасла их радужная разноцветность, ласкавшая взоры при дневном освещении. Фризе достал из кармана переносной фонарик, но включать пока не стал, экономя энергию. Вадиму, шедшему впереди, было безразлично, день сейчас или ночь, он подстраивался к любым световым условиям.

Широкие полозья под весом двух человек, один из которых тянул на добрый центнер, продавили глубокую лыжню. Она в некоторой мере облегчала ходьбу, но все же не была достаточно твердой. Стопы то и дело грузли в сыпкой каше, вследствие чего скорость продвижения оставляла желать лучшего.

– Вир зухэн… – выдохнул Фризе и рукавицей промокнул потное лицо с фельдфебельскими усиками. – Куда они девалься?

И тотчас судьба послала ему отповедь.

– Сюда! – разнесся над притихшими кущами вопль Пафнутия. – Здесь я!

Он шкандыбал навстречу, ломал в смятении лыжню, по-лосиному выволакивал валенки из месива.

– Почему ты один? – еще издали выкрикнул Вадим. – Где Макар?

Пафнутий, совсем изнемогший, присел на пенек и расстегнул ворот.

– Макара нет… Провалился… сквозь землю…

– Как?!

Пафнутий, перескакивая с пятого на десятое, поведал, что приблизительно в версте от разбившихся аэросаней полозья наскочили на предательски выпершую корягу и пришли в негодность. Макар сделал наобум еще с десяток шагов и ухнул в преисподнюю, вернее, в нежданно разверзшуюся черную дыру. Пафнутий подполз на четвереньках к ее краю, заглянул, но ничего не увидел. Он позвал друга, опустил вниз железку от «Бе-Ка», но все это успеха не имело. Чуть обождав, побежал назад за подмогой.

Ошеломленный услышанным, Вадим сгреб Пафнутия за шиворот.

– Где эта дыра? Веди!

Дыра оказалась провалом аршина два в поперечнике и чернела на белом фоне, словно раскрытая пасть неведомого Левиафана. Вадим достал револьвер, убедился, что патроны в барабане, и просунул руку во тьму.

– Макар! Макар, ты живой?

Молчание. Фризе протянул фонарик, но Вадим отрицательно помотал головой.

– Я и так увижу.

Встав на колени, он знаком приказал Пафнутию держать. Тот кошкой вцепился в суконное пальто, и Вадим с опаской опустил голову в пугающую прореху, мысленно сравнивая себя с цирковым дрессировщиком, чью шею могут запросто перекусить львиные клыки. Но сию же секунду забыл о себе, потому что увидел метрах в трех внизу серый пол, а на нем распластанного Чубатюка. Матрос не двигался и не подавал признаков жизни.

– Он там! Похоже, без чувств…

– Гебрэхен? – засуетился Фризе. – Упаль, поломаль рука-нога?

– Не знаю… Надо посмотреть. Доктор, побудьте здесь, нам с Пафнутием сподручнее. Если что, мы вам поможем спуститься.

Немец был толстоват и неуклюж. Зато ловкому Пафнутию не составило труда юркнуть в провал и, подобно пауку, добраться по неровной стене до неподвижного Макара. Вадим нырнул следом. Акробатическим искусством он не владел, но все же сумел приземлиться без повреждений и очутился в длинном, выложенном из необработанного камня коридоре, концы которого терялись вдалеке. Нависший свод, стынь, затхлость… Недостает только графа Монте-Кристо!

Устрашающие декорации дополняло тело Чубатюка. Он лежал, раскинув руки, с закрытыми глазами и производил впечатление мертвеца. Вадим, отдирая пуговицы, распахнул на нем бушлат, приник ухом к тельняшке. Биения сердца не уловил… но, может быть, его заглушал ток собственной крови, шумевшей в ушах Ниагарским водопадом.

Логично было предположить, что Чубатюк потерял сознание, всей своей массой рухнув на пол. Но отсутствие пульса, смертельная бледность лица…

– Смотри, – молвил Пафнутий глухо. – Этим убили.

Он показал Вадиму на тоненький дротик, торчавший в левой скуле Макара. Вадим протянул руку, но Пафнутий оттолкнул ее и придушенно зачастил:

– Ты что! Яд смертельный… Рассказывали мне, им смазывают стрелы аборигенские. В кровь попадает – и кранты!

Вадим тоже читал об этом. Индейцы, прерии, кураре… Но не верилось, что подобное может произойти не в далекой Южной Америке, а под Москвой, в славянских землях, где отродясь никаких арауканов с их дикарскими штучками не встречалось.

Тем не менее обстоятельства указывали на правоту Пафнутия. Герой-матрос пал жертвой экзотического оружия.

Эх, Макар, Макар! Как же это с тобой приключилось?.. Неужто ты никогда не встанешь, не расправишь свои громадные плечи, не назовешь меня одноногой шваброй и выменем дохлого шакала? Не пойдем мы с тобой больше в кабак, не будешь ты щипать официанток за попы и фальшиво подпевать частушечникам…

Слезы навернулись на глаза, застили обзор. Пафнутий, который сочувственно шмыгал носом, тронул предводителя за рукав:

– Живой он еще вдруг? Врача надо…

Дельный совет! Вадим отер с лица недостойную мужчины влагу. Не плакать нужно, а действовать, действовать!..

Задрав голову, он зычно кликнул:

– Доктор! Лезьте сюда, мы вас поймаем!

Снаружи никто не шевельнулся. Затихло даже еле слышное шуршание падающих снежинок – содержимое небесного решета иссякло, в бесформенный проем светила с очистившегося небосвода лупоглазая луна.

– Доктор! Вы там?

Безмолвие.

Вслушиваясь в сердце Макара, Вадим не обращал внимания на прочие звуки и теперь жалел об этом. Он и отсюда, из подземелья, сумел бы угадать, что происходит наверху. Фризе – не из тех, кто любит дурацкие розыгрыши, тем паче момент совсем не подходящий. Раз не отвечает, значит, не слышит. Или еще что похуже.

– Подсади! – скомандовал Вадим Пафнутию.

Тот пригнулся, подставил спину. Вадим ступил на нее, и тот, не только гибкий, но и жилистый, разом вскинул его кверху. В ладони впились комья смерзшейся земли, торчавшие по краям провала. Вадим подтянулся, выбросил себя из ямы и сразу наткнулся взглядом на лежащего в неудобной позе немца. Лекарь боком ушел в продолговатую снежную дюну, правую руку подобрал под себя, а левую выбросил вперед. Ноги были согнуты в коленях, словно Фризе, перед тем как замереть, терзался от нутряной боли, голова запрокинута, рот полуоткрыт…

– Пафнутий! – страшно заорал Вадим.

Доморощенный Гудини выскочил из туннеля, как чертик из табакерки, и уставил расширенные зрачки на закаменевшего эскулапа.

– Один еще…

Вадим уже знал, что искать. Он сдвинул с затылка на лоб Фризе меховую ушанку и обнаружил застрявший в загривке дротик – точь-в-точь такой, каким был погублен Макар Чубатюк. Дротик косо и глубоко вонзился в кожу, вокруг бескровной ранки лиловело пятнышко.

– Нехристи… – пролепетал Пафнутий и перекрестился. – Доберутся до нас скоро…

Сумрак навалился на лес, окутал его тяжкой марью, населил призрачными химерами. Вадиму казалось, что они повсюду: таятся за стволами, крадутся через кусты, выглядывают из-за нанесенных вьюгой горбов. Зло властвовало и на земле, и под землей, выжидало своего часа, чтобы напасть исподтишка и разделаться с двумя уцелевшими смельчаками, посмевшими вторгнуться во владения Князя Тьмы.

Но Вадим если вначале и поддался оторопи, то теперь был одержим совершенно иными чувствами. Надо не труса праздновать, а бороться, выволакивать вредителей на свет, мстить за убиенных товарищей. Рассудок подсказывал: раз враг пользуется вполне осязаемыми дротиками, то и сам он вряд ли бесплотен. Значит, за всем этим стоят не выходцы из загробного мира, а вполне живые люди.

Пафнутий придерживался противоположной точки зрения:

– Верлиока ворожит! В ловушку затащил, изгаляется… Нет нам дороги отсюда!

– Нет так нет, – отмолвил Вадим с яростью. – Наплевать… Мы не назад пойдем, а вперед.

– Куда?

– Этот подземный ход куда-нибудь да приведет. У тебя наган с собой?

– Да…

– Пригодится. И фонарик у немца возьми, ему уже ни к чему.

Совесть поскуливала: а как же погибшие? Похоронить бы, отдать почести и все такое. Но Вадим расценил возможную заминку как проявление малодушия. Закапывать друзей в лесу – глупая идея. Если удастся выйти из передряги, перво-наперво нужно будет отправить сюда отряд особистов. Пусть прочешут все до самой худой можжевелины, а заодно и тела приберут. Упокоятся Чубатюк с Фризе на кладбище, как положено, под краснозвездными обелисками. А ежели противник одержит верх, то и сообщить о том, где и как пали смертью храбрых сотрудники особой группы, будет некому.

– Нельзя терять времени! Пошли!

Они вновь спустились в объятый темнотой коридор. Пафнутий включил фонарик, второй рукой изготовил к стрельбе револьвер.

– Я пойду первым, ты на три шага сзади, – обозначил диспозицию Вадим. – Будешь прикрывать. Главное, если пальба начнется, меня не пристрели.

Был еще вопрос, в какую сторону двигаться. Коридор тянулся и вправо, и влево. Вадим решительно двинулся туда, где, как ему думалось, находился нехороший дом некроманта Чучумова. Было знобко, выстывший тоннель напоминал ледник, куда в жару ставят кринки со сметаной и складывают ломти сливочного масла, чтобы не растаяло.

Скорым шагом они одолели версту и встали перед железной решеткой, преграждавшей путь. Толстые прутья, хоть и покрылись рыжим налетом, представляли собой надежную защиту от нежелательного проникновения.

– Вот те на! – расстроился Вадим. – Динамитом-то мы и не запаслись…

– Динамит зачем? – Пафнутий передал ему зажженный фонарик. – Посвети.

Пожалуй, даже пятилетний шкет не пролез бы сквозь эти частые переплетения, но Пафнутий, действуя по одному ему известной методе, вытянулся в струнку, изогнулся кренделем и, волнообразно виляя бедрами, протиснулся сквозь узейшую ячею. Напоминал он при этом гусеницу, вползающую в червоточину. Очутившись по ту сторону решетки, он встряхнул запиравший ее амбарный замок.

– Штуковина крепкая очень. Не отомкнуть.

– А р-револьвер на что? Нет ключа, откроем пулей.

Пафнутий замешкался, – он не хотел шуметь под носом у нечестивых. Но Вадим настаивал, и пришлось подчиниться. Он высадил в замок весь барабан. Расколотая дужка развалилась пополам, и проход был открыт.

Еще шагов двадцать, и коридор закончился кирпичной лесенкой, ведущей наверх. Вадим без промедления поднялся по ней, вышиб рассохшуюся дверь и попал в погреб, интерьер которого нагонял такую же конвульсивную жуть, как читанные в бульварных журналах рассказы новомодного писателя Лавкрафта.

По стенам были развешаны пучки чертополоха, купальницы, именуемой в народе одолень-травой, и еще каких-то сушеных растений, от которых исходил пряный дурманящий аромат. Они перемежались репродукциями картин Босха и Гойи. В углу стояла ступа с вставленной в нее метлой, как у Бабы-яги. Под потолком болтались мумифицированные летучие мыши, на полках дощатых шкафчиков выстроились в ряд стеклянные сосуды с плавающими в прозрачной жидкости жабами, рептилиями и уродцами непонятного происхождения и весьма отвратительной наружности. На просторном столе лежало ожерелье из звериных клыков, а под ним – развернутый свиток, покрытый непонятными значками.

– Подходящая берлога для черного мага, – подытожил Вадим громко и раздельно, чтобы не выказать сдавившую сердце оробелость. – Мужички сюда не добрались…

– Думаешь так почему? – продребезжал съежившийся Пафнутий.

– Все цело. Ни одной склянки не р-разбили, а в них наверняка спирт.

– Пойдем отсюда, а? Нет же никого…

– Мы, видимо, под домом Чучумова. Это подпол, из него должен быть лаз наверх.

Вадим прошелся вдоль стен, сдернул висевший на двух гвоздях гобелен с изображением плюющегося огненной слюной страхолюдного василиска, и их взорам открылась потайная дверка. Она была закрыта, но не заперта. Вадим взялся за медную ручку и потянул на себя.

– А надо нам туда? – Фонарик в руке Пафнутия ходил ходуном, сам новгородский трюкач был белее мела.

– Чего ты дрожишь? Р-раз уж попали, куда хотели, надо оглядеться. Ясно одно: в этом погребе Чучумов проводил свои магические эксперименты. А когда в усадьбу завалились погромщики, он ушел через подземный ход, поэтому его и не нашли. Все заранее предусмотрел, чародей хренов!

– Делать наверху нам что тогда? Разбито, разворовано все там…

– А ты не забыл, что кто-то наших товарищей ухлопал? Если здесь контра прячется, мы обязаны ее ликвидировать. Вперед!

Вадим рванул дверку, вывалился из подвала в небольшой зальчик, мозаичный пол которого усеивали обломки гипсовых скульптур, и сразу определил, почему грабители не заметили ход в святая святых статского советника: дверка была хитро замаскирована и сливалась с затейливым барельефом.

– Здесь тоже никого, – произнес Вадим, и по зальчику загуляли отголоски.

– Фонарик погас, – печально проинформировал сзади Пафнутий.

– Держись за меня. В случае чего стреляй на любой шорох.

Вадим переступил через порожек, и тут началось!

Зальчик озарился блескучими огоньками, они мигали, вспыхивали, слепили глаза. Но хуже света был замогильный вой, разнесшийся по всему дому. В нем слышался и хохот гиен, и душераздирающий ор одуревших мартовских котов, и противный скрежет несмазанных петель, и трубный глас посланцев из высших сфер…

Вадим на несколько секунд потерял над собой контроль, зажал уши, заметался по прямоугольному пространству, наталкиваясь на разбросанные всюду куски статуй. Потребовалось время, чтобы справиться с панической атакой. Глубоко дыша, он привалился спиной к стене и отлепил мокрые руки от ушных раковин. Вой не прекращался, огни все так же вспыхивали и гасли.

– Пафнутий!

Он позвал сначала слабо, но голос не прорвался сквозь какофонию, и он крикнул:

– Пафнутий!

Ответа не было.

Вадим отошел от стены, на нетвердых ногах шагнул к подвальной двери. Пафнутий лежал ничком, перевалившись через порожек, недвижный, как изваяние. Световые сполохи резали глаза, но Вадим все же разглядел знакомый дротик, застрявший в шее новгородского ловкача.

Он заревел от безысходности и негодования. Выпалил из нагана по огонькам и ринулся к двери, что была напротив. Она вела в анфиладу комнат с высокими стрельчатыми окнами, забранными сеткой из светлого металла. За окнами царствовала погребальная ночная чернота.

Вадим помчался наугад, размахивая револьвером, и стрелял во все стороны, не разбирая, куда летят пули. Но вот в конце анфилады из боковой комнаты выдвинулось что-то невиданное – человек не человек, минотавр не минотавр… одним словом, страшилище или, как писали в церковных книгах, порождение ехидны. Всплески огоньков, разбросанных по всему особняку, все так же мешали сфокусировать зрение, поэтому пугало виделось Вадиму лишь в самых общих чертах. Две ноги, обутые в ботинки, а впереди еще три, прямые и тонкие, как трости. Над ними – мешковатый купол, скрывающий все, что выше. А в куполе – выпуклое остекленелое око.

Имел ли этот циклоп плечи и, собственно, голову, Вадим не понял, да и не задавался он сейчас физиологическими вопросами. Сходя с ума от окружавших его кошмаров, он проблеял нечто бессвязное и бессмысленное и выстрелил в застывший зрак чудовища. Брызнуло колкое крошево, и сей же миг в зашеек Вадима впилась острая игла. Он пошатнулся, плоть потеряла чувствительность, мозг затуманился, и жизнь погасла, как лампа, в которой кончился керосин.

Разлепив веки, Вадим удивился. Вокруг все белым-бело, но он не в заметенном пургой лесу, а в большой комнате, освещенной электричеством и довольно-таки прогретой. Что это: рай, ад? Но в небесных селеньях не разило бы нашатырем, да и лампочки накаливания там вряд ли в ходу.

Получается, спасли, откачали и он в больнице? Тогда почему в ней такие же стрельчатые окна, как в усадьбе Чучумова, а вместо удобной пружинной койки пациент лежит на занозистом деревянном столе, перепачканном засохшей краской и напоминающем верстак?

Вадим приподнялся, пощупал шею. Дротика в ней не было, рана слегка поднывала и чесалась, как после комариного укуса. В суставах поламывало, но, в общем, ничего, терпимо.

Сев, он машинально взял свое пальто, кем-то свернутое и заботливо уложенное в изголовье вместо подушки, накинул его на плечи, нашел в кармане револьвер без патронов, встал, подошел к окну и всмотрелся в ночную темь. В комнате и за ее пределами – безмятежный покой, никакого вытья, ничто не мигает, свет ровный, смягченный матовыми плафонами.

Так-так-так… Вадим уловил шаги за дверью, волчком развернулся и выдернул бесполезный наган. Стрелять нечем, но оружие в руке само по себе придает уверенности.

Дверь отворилась, и в комнату вошел давешний старикашка. Бородища, седые космы – все при нем, только батога нет.

– Ты?! – Вадим, охваченный ненавистью, забыл обо всем и исступленно надавил на спусковой крючок; но револьвер щелкнул вхолостую.

– Ай-я-яй, Вадим Сергеевич! Сколько ж в вас ожесточения! Разве так можно? – промурлыкал старик голосом Барченко и принялся совлекать с себя маскарад.

– Александр Васильевич? – Ошарашенный Вадим во все глаза глядел на шефа. – Это вы?..

– А вы мнили, что я червец книжный и токмо пером по бумаге водить умею? Я, батенька, егда в Петербурге учился, в гимназическом театре лицедействовал. Помню, однажды патера Лоренцо из «Ромео и Джульетты» изображать довелось…

Он стащил с себя крестьянский наряд, отцепил бороду, сбросил с головы парик и ваткой стер со щек грим. Поморгав, надел свои круглые очочки.

– Сложновато, знаете ли, без окуляров. Зеницы мои зело попорчены, еще со студенчества оптику ношу… Молвят, будто в Швейцарии давно уж линзы специальные изобрели, чтобы прямо в глаз вдевать, под вежду. Но до нас еще не дошло, да и сомнение имею, будет ли удобно…

Слушая степенный говорок начальника, Вадим пытался собраться с мыслями.

– Александр Васильевич, зачем это все? Что за святочный вертеп?

– А что было с вами делать? Когда вы про нечистую силу и Клинский уезд заговорили, я сразу смекнул, что мои наказы вам впрок не пойдут. Наперекор сделаете, поедете самочинно проверять… А вам сюда нельзя было.

– Почему?

Барченко вздохнул, сел на верстак и стал размеренно набивать табаком любимую трубку.

– Ладно… Поелику таинство сие вами уже, почитай, раскрыто, обскажу то, что в пределах допустимого. А когда получите официальное дозволение, тогда и все прочие нюансы прибавлю.

– Какое дозволение? Какие нюансы? – Мозги у Вадима бурлили, и он готов был низвергнуть на интеллигентнейшего шефа потоки площадной брани.

– Ведите себя благочинно, Вадим Сергеевич, – урезонил его Барченко и, пыхнув дымком из трубки, приступил к разъяснениям: – Волею Совнаркома при нашей особой группе создается лаборатория нейроэнергетики. Не скрою, моление об этом исходило от меня многогрешного, обаче не аз един к сему причастен…

– Что за лаборатория? Чем она будет заниматься?

– Изучением сверхспособностей человеческих. Наипаче мыслительных волн, сил невещественных и тому подобного. Удовольствуйтесь покуда сим речением, большего сказать не уполномочен.

– А при чем здесь Клинский уезд и вся эта дьявольщина?

– Покамест нам храмину научную в Москве воздвигнут, не один год пройдет. К тому ж некоторыми экзерсисами удобнее не в столице заниматься, а на лоне природном, вдали от мирского шума. Проще говоря, выбил я для лаборатории еще и филиал в Подмосковье. Наладились для него место подыскивать и набрели на оное поместье. Почитал я про него, чертежики просмотрел – все мне приглянулось. Тут и обоснуемся.

Мысли Вадима мало-помалу обретали упорядоченность, хотя многое еще оставалось непонятным.

– Глухомань, болота, дремучесть непролазная… Это, по-вашему, подходяще?

– И славно, что дремучесть! Никто сюда забредать не станет, особенно после того, как молва стоустая по деревням разнесла, что ведьмаки тут свои шабаши устраивают. Крестьянство малограмотное отныне на пушечный выстрел эту усадьбу обходит. Ну а мы свои тропки потаенные проложили, о них никто, кроме спецотряда, понятия не имеет. А спецотряд товарищем Бокием одобрен, человецы проверенные, не выдадут…

– Это что же получается, – заговорил Вадим, проникая в суть задумки руководства, – молва эта неспроста пущена? Намеренно?

– Не без того. Народец и сам, конечно, постарался. Нагородили турусов на колесах… У нас в глубинке такие выдумщики обретаются, что прямо раздолье для этнографов!

– Стало быть, вы узнали, что я еду в Загорье… да еще и не один… и р-решили мне помешать?

– Разве вам помешаешь! – Барченко усмехнулся и спичкой взрыхлил табак в трубке. – Вы, коли чего во главу себе вобьете, так вас с пути не своротить. Вот и удумал я вам подыграть. Обрядился позанятнее и вчера ночью на гидроплане прилетел…

– Гидроплан! – воскликнул осененный Вадим. – Железная птица, которая садится на Сенежское озеро!

– Она самая. Да не какой-нибудь французский «Левек», а наш, отечественный. Летающая лодка Григоровича, слышали? Ей ни аэродромы не нужны, ни посадочные полосы… Мы на ней сюда уже пять тонн строительных материалов и оборудования перевезли. Хоромина сия, хоть и прочна, однако ж ремонта требует изрядного… – Барченко погладил заляпанный белилами стол.

– А потом что? – выпытывал Вадим. – Завели вы нас на опушку, аэросани испортили, сами как сквозь землю провалились…

– Намекаете, что я, изверг этакий, вас на съедение волкам бросил? Эх-хе-хех, Вадим Сергеевич! Второй год вместе работаем, а вы меня за сквернавца держите…

– Да я не о том, Александр Васильевич! – сконфузился Вадим.

– А о чем же? – Барченко отложил погасшую трубку, встал и принялся мерить комнату шагами, как лектор в институтской аудитории. – Ничего бы дурного с вами не сталось. Померзли бы, поохали, а потом я бы за вами двух ряженых прислал, навроде егерей, что ревизию в заповедной зоне учиняют. Они б вас из леса вывели. Это бы приключение от цели вас не отвратило, но, по крайней мере, отложили б вы свои изыскания до теплых времен. А там, глядишь, и допуск бы на объект получили… Но нет! Настырность ваша границ не ведает. А тут еще Макара Пантелеевича угораздило в подземный ход сверзиться… Этих ходов при Чучумове прорыто было целых три. Полезная вещь, между прочим. Но без догляда они в негодность пришли, перекрытия кое-где обваливаются, чинить надо. Так что пришлось дать спецотрядовцам команду, чтобы они вас одного за другим нейтрализовали.

– Где они? – вскинулся Вадим.

– Спецотрядовцы?

– Нет… Макар, Пафнутий, доктор – они здесь?

– Где ж им быть? – Барченко остановился возле двери. – Да не полошитесь вы так, они здоровы и невредимы. – Он приоткрыл дверь, выглянул в коридор и позвал: – Заходите!

К вящей радости Вадима, в комнату ввалился Чубатюк и обхватил друга ручищами, стиснул до боли.

– Здорово, братишка! Овца ты огуречная… боялся, не свидимся!

– Макар! Живой! – Вадим не находил слов от нахлынувшего счастья.

– Думал уж, все, каюк, пойду козе пупок царапать. – И, переполненный эмоциями, Макар выдал свое любимое: – Эх, не бей меня, мама, мокрыми трусами!

За Чубатюком в комнату вошли Фризе и Пафнутий. У обоих вид был слегка пришибленный. Вадим пожал им руки, осведомился о самочувствии.

– Ихь данке инэн… – церемонно ответил немец. – Копфшмэрцэн… Голова болель, но прошель.

Пафнутий поскреб затылок.

– М-да… Было оно что такое? Яд, не яд?

– Можно сказать, сонное зелье. – Барченко вынул из нагрудного кармашка дротик и провел пальцем по острию. – Помните? «Тогда по жилам пробежит твоим мертвящий хладный сон; обычное движенье пульс прекратит свое и перестанет биться: ни теплоты не будет, ни дыханья…»

– «Ничто не обличит, что ты живешь», – закончил Вадим классическую цитату. – Лоренцо дал Джульетте снадобье, и она как будто умерла… Это же выдумка!

– Отчасти да. Но ведомо ли вам, что существуют растительные вещества, которые воистину способны производить эффект, описанный Шекспиром? Их пользуют некоторые дикие племена, дабы не убивать, а на краткий срок усыплять животных, коих они впоследствии приручают. В нашем ведомственном отделе токсинов, каковым руководит профессор Казаков, удалось извлечь подобное вещество из обыкновенной белены. В точно подобранных дозах оно почти мгновенно повергает человека в сон.

– Вот наждачка австралийская! – подивился Макар. – До чего наука дошла… чтоб мне вены ложкой вскрыть!

– Фантастиш! – поддакнул доктор. – Могу я получайт формула этот средств?

– Все-то вы торопитесь, герр Фризе, – упрекнул коллегу Барченко. – Когда благословят вас вышестоящие инстанции на работу в лаборатории, тогда и получите. А пока скажите спасибо, что охрана вас в лесу не бросила. Отогреетесь, ночку скоротаете, а утром – нах хаузе… так у вас рекут? Дальше сего крыла, – он обвел трубкой вокруг себя, – я вас пустить не имею права. В смежном корпусе уже аппаратуру монтируют.

– А в зале нижнем что завывало такое? – вспомнил свои недавние страхи Пафнутий. – И мигало…

– Сигнализация. Свет, звук – все чин по чину. Куда ж без нее? Вообразите, сколько тайных разработок в оном каменном ларце храниться будет!

– Не доверяете вы нам, Александр Васильевич, – с горечью заметил Вадим. – Архаровцами себя окружили, а мы, ваш преданный коллектив, побоку…

– Всему свое время, Вадим Сергеевич, – оборвал его шеф. – Всяк сверчок знай свои должностные обязанности. – Он вдруг подобрел, суровые морщины на лице разгладились. – Знаете… за то, что вы супротив моего веления пошли, я вас не виню. День сегодня такой… особенный. Макар Пантелеевич, не сочтите за труд… Там, за дверью, портфельчик мой. Принесите сюда, будьте любезны.

Макар, следуя его собственному выражению, метнулся кабанчиком и выполнил просьбу. Александр Васильевич достал из портфельчика литровую бутыль туркестанской кизиловой бормотухи. У Пафнутия разгорелись глаза.

– По стаканчику дозволите?

– Перун с вами! – Барченко отставил бутыль подальше. – Это для спецотрядовцев. Я их в Москву отпущу, пусть отдыхают. А нам – другое.

Из того же портфельчика явилось миру шампанское «Парадиз». Этикетка на темном стекле свидетельствовала, что произведено оно в махровом 1910 году.

– Сан Силич! – изумился Макар. – Где вы эту древность откопали?

– Сберег, – скромно ответствовал шеф. – С незапамятной эпохи… Ждал повода, мечтал о хорошей компании. Мечты сбываются!

– Так вот для чего вы не дали нам в город вернуться! – догадался Вадим. – Не собирались вы за нами никаких егерей присылать. Ушли, а потом «у-га» стали кричать, подманивать…

Шеф посмотрел на него, как на душевнобольного, и насупил брови.

– Вадим Сергеевич, вы не захворали? Дайте-ка лоб пощупаю… Жара нет. Что за белиберда? Я не чадо малое, чтобы агукать. Не обижайтесь, но это вам с испугу пригрезилось.

– Но мы все слышали!

– Довольно. Открывайте шампанское, Макар Пантелеевич. А я пойду охранников спроважу.

Через полчаса они уже пировали, разлив драгоценный «Парадиз» по нашедшимся в усадьбе мятым кружкам. Чубатюк приволок из подвала длинную скамью, на ней и расселись. Шеф произнес прочувствованный спич, сознался, что в детстве обожал Рождество, особенно душистую елку, увешанную грецкими орехами в золотой фольге, стеклянными шариками и обмотанную бумажными ленточками из цветной бумаги.

– Сейчас все иначе, – понурился он, глядя, как лопаются пузырьки на дне кружки. – Я люблю коммунизм, но иной раз, знаете ли, хочется как раньше… Чтобы взял хлопушку и – ба-бах! – а в ней колпачок клоунский. Его на голову надеваешь, и сразу весело!

– Зер гут, – проурчал захмелевший Фризе. – А мне на Рождество короткий танишь надеваль… курточка как у матрозен… О, дас вар зер… майне фатерлянд!

– Это же не по-большевистски… – попробовал вступить в полемику Вадим, но его реплику тут же заглушил раскатистый бас Макара:

– Эх, сандаль губастый! Я ить тоже помню… Пряник мне подарили, сахарный. По сей день не забуду… Выпьем, Сан Силич!

Они выпили. То было время, когда, несмотря на вихрь социалистических преобразований, жила еще в людях ностальгия по ушедшим обычаям. И станем ли мы осуждать наших героев за то, что поздним вечером в cочельник всколыхнулось в них то старое, почти позабытое, но нет-нет да и щекотавшее душу?..

– Александр Васильевич, – проронил Вадим несмело, – а как же Верлиока? Кто это был? Одноглазый, на пяти ногах, позади хвост… Я чуть штаны не намочил, честное слово!

– Ха-ха-ха! – разразился шеф неожиданно звонким смехом и расплескал шампанское. – А вот за это, Вадим Сергеевич, вы мне ответите. Высокотехничный прибор раскокали! До революции в Петербурге физик Розинг патент получил – за способ электрической передачи изображений на расстояние. Сейчас эту тему в Нижегородской радиолаборатории развивают. К нам Бонч-Бруевич приезжал, привез схемы, помог опытный образец соорудить. Мы его здесь же, в условиях секретности, опробовали. Дошли до того, что сумели движущийся силуэт передать. Стеклянное око – это объектив, а хвост – провод к аккумулятору… За порчу имущества из вашей зарплаты вычту. И за лечение оператора тоже. Вы ему мочку уха пулей отчикали…

Вадим, хоть и чувствовал себя болваном, выставленным на посмешище, дуться не стал. Наоборот, с сердца камень свалился, и сделалось так легко, так светло, как бывает только в детстве, когда найдешь под елкой сверток с сахарными пряниками, а в хлопушке клоунский колпачок.

Подняв еще один тост за технический прогресс, шеф провозгласил:

– Наша задача, други мои, мыслию к светилам воспарять. Извилинами работать и каждую гипотезу проверять и доказывать. Ум – вот наша вселенная. А нечистой силы, Вадим Сергеевич, в природе нет. Яко ни рыскайте – не обрящете.

«У-га! У-га!» – согласно отозвался в заоконном мареве полуночный леший.

Content

Руж Александр Верлиока

Александр Руж Верлиока