Jacob Davidovsky

Ленин. 1917-3

3 апреля 1917 года.

В Россию прибыл Ленин.

Из шведского городка Хапаранда в финский Торнео Ленин и его спутники добрались на санях по льду Ботнического залива. Любопытно, что в Торнео их обыскали английские офицеры. Воистину сфера интересов Британии – весь Земной шар!

Близ Петрограда, на станции Белоостров (на административной границе с Финляндией), Ленина встречали соратники. Среди них был и Сталин.

Поездом добрались до Финляндского вокзала в Петрограде. Правда, из-за революционного бардака поезд не удалось подать прямо к перрону, где уже собралась ликующая толпа встречать вождя большевиков. Прибывшим пришлось идти пешком через какие-то пути. Случайный свидетель увидел бы группу людей в штатском, пробирающихся задворками, то и дело вынужденных переходить рельсы и обходить кучи всякого железнодорожного мусора.

Ленин шёл за провожающими. Сократовский лоб был нахмурен, маленькие глубоко посаженные глаза невидяще вглядывались в ноги провожатого, рыжеватая бородка уставилась в землю.

– Вот сейчас и начинается то, ради чего я с такими трудами сюда добирался. Даже хорошо, что добрался только сейчас, что прошло больше месяца после революции. Первоначальная эйфория, которая охватывает массы сразу в первые послереволюционные дни, уже поутихла, ожидания людей не оправдались.

Война продолжается, с продуктами хуже, а свобода всё больше превращается в разгул преступности и беспредел, которые не могут не мешать людям. И во всём этом, конечно, винят правительство. Хотя никакое правительство не смогло бы решить этих вопросов за такой срок.

Но это неважно – важно, что прежней поддержки в массах оно уже не имеет. Сейчас, по прибытии, наступают горячие деньки. Завоёвывать популярность. Выступать перед массами всегда и везде, где предоставится возможность. В каждом выступлении должно в первую очередь звучать то, что люди хотят услышать.

Заканчивать войну, наладить обеспечение продуктами, установить порядок. И вставлять туда наши лозунги – никакой поддержки Временному Правительству, вся власть Советам, курс – на вооружённое восстание. Люди любят радикальные лозунги и станут винить во всём правительство, а нас, большевиков, считать борцами за народные чаяния. О, вот и перрон.

Они пришли.

Прямо с перрона под звуки “Марсельезы” Ленина провели в так называемые “царские комнаты” (своего рода зал для VIP-персон), где от имени Совета Владимира Ильича приветствовали меньшевики Чхеидзе и Скобелев, выразившие надежду на его участие в развитии “революционной демократии”. От ЦК и Петроградского комитета большевиков несколько слов сказали Шляпников и Александра Коллонтай.

Ленин все это время с отсутствующим видом, как будто происходящее его не касалось, разглядывал лепнину на потолке и крутил головой. Когда приветствия иссякли, он прямо через головы встречавших яростно закричал набившимся в павильон рабочим и солдатам:

– Завязалась смертельная борьба! Самую гнусную роль в этой схватке пролетариата с буржуазией играют всевозможные социал-предатели, прихвостни буржуазии. Рабочему классу с ними не по пути!.

Чхеидзе и Скобелев с побледневшими лицами сочли за лучшее ретироваться. Экзальтированной же Коллонтай эта выходка вождя явно понравилась.

А через несколько минут Ленин оказался на крыше бронеавтомобиля британского производства “Остин”, присланным (вот ирония судьбы) Александром Керенским.

Несмотря на то, что речь Ленина не содержала никаких особых перлов ораторского искусства и состояла в основном из лозунгов, наэлектризованность толпы, окружавшей броневик, находилась на такой высоте, что все слушатели были свято уверены в своём присутствии на историческом моменте – если сделать то, о чём говорит человек, стоящий на броневике, то настанет счастливейшая жизнь.

Имя Ленина было широко известно среди революционных масс. Не зря Владимир Ильич уже многие годы уделял неусыпное внимание агитации, распространению газеты “Правда” с его статьями в рабочих, солдатских и матросских кругах. В итоге слово "Ленин" среди рабочих, солдат и матросов давно являлось синонимом выражения "Борец за наши права".

И теперь они лицезрели этого человека вживую! Магия имени заставляла дрожать от восторга каждую жилку в организме слушателя, а слова, произносимые Лениным, казались верхом мудрости. Хотя ничего нового сказано не было. Те же мысли из его статей в “Правде”, только изложенные короче, проще и энергичнее.

– Дорогие товарищи солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии. Грабительская империалистическая война есть начало войны гражданской во всей Европе. Недалек тот час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов. Заря всемирной революции уже занялась. В Германии всё кипит. Не нынче – завтра, каждый день – может разразиться крах высшего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

– А-а-а!! – взрёвывала толпа, вскидывая вверх кулаки, в которых кое-где были зажаты рабочие картузы, солдатские фуражки, матросские бескозырки … или попросту винтовки со штыками.

– Участие в позорной империалистической бойне, в которую ложью и обманом вас втравили грабители-капиталисты, должно быть решительно прекращено! – выкрикивал Ленин высоким пронзительным голосом, – Временное Правительство желает заставить вас продолжать проливать кровь за его интересы! Оно забыло, что подлинные хозяева теперь – вы, товарищи!

Если вам нужен хлеб – идите на склады и возьмите его! Если вам негде жить – занимайте особняки дворян, капиталистов и прочих прислужников преступной власти! Всё это теперь ваше! Никакой поддержки Временному Правительству! Вся власть Советам солдатских, матросских, рабочих … и крестьянских депутатов!

Заминка перед словом “крестьянских” осталась незамеченной. Толпа ревела, готовая рвать, громить и сносить.

– Долой десять министров-капиталистов! Да здравствует социалистическая революция! Курс – на вооруженное восстание!

Ленин закончил свою речь и начал осторожно спускаться с броневика. Десятки рук протянулись, чтобы помочь ему сойти на землю … или просто прикоснуться к человеку, казавшемуся многим сейчас каким-то святым пророком. Но вплотную к броневику уже оказались сопровождающие большевики во главе со Сталиным.

– Осторожно, товарищи, – заговорил Сталин, – Товарищ Ленин очень устал после долгой дороги. Ему необходимо отдохнуть. Завтра он опять будет с нами. Расступитесь, товарищи. Дайте пройти.

Толпа расступилась, и Ленин с сопровождающими двинулись к выходу.

Пролётка везла вождя большевиков в особняк Кшесиньской. Рядом с ним сидели Крупская и Зиновьев. Сталина в свою пролётку Ленин не пригласил.

В тот же день, 3 апреля 1917-го года на другом континенте развернулись не менее важные события, далеко не столь позитивные для революционного сообщества.

Я с удивлением обнаружил некоторое мистическое совпадение в ключевых датах, связанных с возвращением двух основных лидеров будущей социалистической революции Ленина и Троцкого в Россию.

Судите сами. 25 марта 1917-го года немецкий посланник в Цюрихе информирует швейцарского социалиста, близкого к эмигрантам -большевикам Фрица Платтена, что проезд через Германию одобрен, и пломбированный вагон уже ждёт Ленина с соратниками. Разумеется, Платтен сразу сообщает об этом Ленину. Путь свободен.

В тот же день, 25 марта 1917-го года, за океаном, в Нью-Йорке Лев Троцкий получает на руки все оформленные проездные документы. Путь свободен

27 марта 1917-го года большевики-эмигранты во главе с Лениным отбывают из Цюриха на ближайшую станцию в Германии, где садятся в пломбированный вагон и начинают своё путешествие в Россию.

В тот же день 27-го марта 1917-го года Лев Троцкий отплывает на норвежском судне “Христианиафиорд” из Нью-Йорка, начиная таким образом своё путешествие в Россию.

3 апреля 1917-го года Владимир Ленин прибывает в революционный Петроград, где немедленно выступает с броневика, декларируя свою позицию по отношению к правительству и захвату власти.

В тот же день, 3 апреля 1917-го года Лев Троцкий на борту “Христианиафиорда” прибывает в канадский город Галифакс, где выступает перед поднявшимися на борт для досмотра британскими офицерами, декларируя свою позицию по отношению к задаваемым вопросам.

Правда, именно третьего апреля отношение слушателей к речам Ленина и Троцкого оказалось радикально противоположным. Ленина готовы были носить на руках, а вот у Троцкого вышло куда хуже.

Впрочем, не будем забегать вперёд, обо всём по порядку.

“Христианиафиорд” ошвартовался в порту канадского города Галифакс. Здесь он должен был взять на борт новых пассажиров, а также пройти стандартный досмотр британскими пограничными властями. Для тех, кто не знает, поясняю – в то время Канада ещё состояла под протекторатом Великобритании. Поэтому процедуру досмотра проводили британские власти. Впрочем, эти самые британские власти тогда проводили досмотры почти где угодно.

Погода стояла хорошая, и лощёные британские офицеры расположились за вынесенными столами прямо на палубе. Пассажиры по очереди подходили к столу, за которым сидел надменного вида офицер. Впрочем, процедура досмотра казалась скорее формальной. Какова цель путешествия, где сели на корабль, куда следуете – и пассажиру ставили в паспорт печать и желали счастливого плавания.

Всем, кроме русских. Троцкий с волнением заметил, что именно гражданам России вопросов задавали куда больше, и некоторые вместо получения печати в паспорт были отведены в сторону, под охрану солдат. Впрочем, эти русские, кажется, большевики. Вероятно, возникли проблемы в связи с антивоенной позицией их партии. Россия – союзник Великобритании в войне. Чёрт, так ведь и я, Лев Троцкий, недалеко от большевиков ушёл в этом вопросе.

(Авторская ремарка. Для удобства читателя дальнейший разговор, происходивший, естественно, по-английски, даётся сразу в переводе на русский).

Подошла его очередь. После стандартных вопросов, которые задавались каждому пассажиру (имя, фамилия, гражданство, куда следуете и так далее) британец поднял на Льва Давидовича холодные глаза:

– Каковы ваши политические взгляды? Каковы ваши планы действий по возвращению на Родину? Собираетесь ли вы предпринять действия для свержения нынешнего российского правительства?

Офицера встретил презрительный, высокомерный и даже где-то равнодушный взгляд. Тон ответа Троцкого был настолько ледяным, что, казалось, даже температура вокруг резко понизилась.:

– Сведения, устанавливающие мою личность, извольте получить, но не более того. Внутренняя русская политика не состоит пока что под контролем британской морской полиции.

– В таком случае мы вынуждены снять вас с корабля и направить в лагерь для интернированных вплоть до выяснения. Российское правительство – союзник правительства Великобритании, и мы не можем пропустить в Россию человека, который несёт для него угрозу. Отойдите туда.

(Авторское отступление. Существует несколько различных свидетельств очевидцев, описывающих процесс выдворения Троцкого с корабля. Они довольно принципиально противоречат друг другу. Например, некий британский лейтенант Джонс пишет, что Троцкий буквально начал драку, вырывался, кусался, катался по полу в истерике и орал благим матом. В такое мне не верится. Поясню:

Изучение документов тех лет приводит меня к мнению, что всех вождей большевиков в период революции и гражданской войны можно условно разделить на три категории.

Первая – это те, которых достигнутое положение вполне устраивало, и они не желали особых перемен, а желали сохранения существующего положения вещей. Это – Зиновьев, Каменев, Молотов и ещё много других.

Вторая – люди, добивавшиеся как можно более безраздельной власти. Это – Сталин и, вероятно, Яков Михайлович Свердлов. Насчёт Свердлова судить сложнее, поскольку он умер, по официальной версии от гриппа-испанки в 1919 году. Мало материала.

Третья – это реальные фанатики мировой революции. Самые известные среди них, разумеется – Владимир Ленин и Лев Троцкий. Эти посвятили мировой революции всю жизнь, изменив на этом пути себя и окружающий мир.

Так вот, между ними существует достаточно принципиальная разница. Если Ленин особо не заморачивался тем, как выглядит его персона в историческом плане (известно, что для него все средства были хороши, если, по его мнению, шли на пользу главной цели, он мог сегодня утверждать противоположное тому, что говорил вчера, обманывать, “кидать” немцев, получая от них деньги и так далее), считая, по-видимому, что история всё расставит по своим местам, то Троцкий – это иной коленкор.

Лев Давидович был в первую очередь озабочен, собственно, не мировой революцией, как таковой, а тем, как выглядит в истории мировой революции лично он, Лев Троцкий. Фактически все свидетельства очевидцев, как и анализ его поступков, убеждают меня в этом.

В связи с чем представляется невероятным, чтобы в присутствии десятков свидетелей и собственной семьи Троцкий стал бы кататься по полу и орать благим матом. Он в жизни и не такое повидал – и всегда оставался холоден и спокоен.

Разумеется, трудно в связи с этим также допустить, чтобы Троцкий послушно сошёл с корабля по первому требованию британских властей. Поэтому в дальнейшем повествовании я буду следовать свидетельствам очевидцев, которые мне кажутся наиболее правдоподобными).

Троцкий отказался покинуть корабль и был вынесен насильно британскими морскими пехотинцами на руках как-то театрально и торжественно.

Старший сын Троцкого – одиннадцатилетний Лев – подбежал к одному из офицеров и ударил его, после чего обратился к отцу с вопросом: “Ударить его ещё, папа?”.

В британском официальном ордере на арест Троцкого фигурировала сумма в десять тысяч долларов США, якобы полученная Львом Давидовичем от “социалистов и немцев” с целью свержения Временного Правительства.

Разумеется, при досмотре вещей Льва Давидовича ничего похожего найдено не было (иначе бы британцы не преминули отразить это в протоколе), но десять тысяч долларов самым загадочным образом никуда не исчезли и продолжали регулярно появляться на строках газет и даже в некоторых официальных документах британского правительства. Они ещё не раз подпортят Троцкому жизнь.

Супруга Наталья Седова с детьми была оставлена властями в Галифаксе, в квартире семьи переводчика и полицейского инспектора русского происхождения Давида Горовица. В дальнейшем их предполагалось депортировать обратно в США.

Лев Давидович был всем происходящим крайне недоволен, считая, что квартира, в которую поселили его семью, принадлежит англо-русскому полицейскому агенту. Через несколько дней власти перевели Седову в местный дешёвый отель с обязательством ежедневной регистрации в полиции.

Троцкого вместе с остальными революционерами отвезли в лагерь для военнопленных, располагавшийся в близлежащем небольшом городке Амхерст, в здании бывшего завода. Это был крупнейший из 24 лагерей, существовавших тогда в Канаде – в нём содержались более 800 человек, преимущественно немецкие матросы с подводных лодок.

4 апреля 1917 года.

Ленин по прибытии в Россию не собирался терять время даром. Уже на следующий день после приезда он стоял на трибуне на собрании большевиков – участников проходящего тогда в Петрограде Всероссийского совещания рабочих и солдатских депутатов.

Ленин оглядел зал. Множество взглядов было устремлено на него. В них читалось неослабное внимание – что же скажет этот невысокий лысый человек с рыжеватой бородкой, известный фактически всем революционерам России.

Ленин внутренне усмехнулся, сохраняя внешнюю серьёзность и даже некую сосредоточенность.

– Они смотрят на меня сейчас, как на оракула, готовые впитать всё, что я скажу. Пожинаем плоды многолетней пропагандистской работы. Ну что же, будем ковать железо, пока горячо. Сейчас эти ослы из ЦК, игнорировавшие мои телеграммы, получат на орехи, – проносились в голове мысли.

Он вздохнул и, как будто бросаясь в холодную воду, горячо заговорил.

Речь Ленина с самого начала захватила слушателей. Вопросы, казавшиеся до этого, сложными и неоднозначными, вдруг представились простыми и понятными. Стало ясно, что нужно делать в первую очередь, в каком направлении двигаться.

– Никакой поддержки Временному Правительству! – неслось с трибуны, – Это правительство – империалистическое! В России не должно быть правительства империалистического, иначе мир недостижим. Беспощадная борьба с прихвостнями Временного Правительства – псевдо-революционными оборонцами! Они пытаются нас убедить, что верность союзническим обязательствам – наш прямой долг. Мы не давали никаких союзнических обязательств! Пусть министры-капиталисты сами и воюют!

Ленин перевёл дыхание, отпил воды из стакана.

– Надо понять, что при нынешнем правительстве мир невозможен. Для достижения мира мы должны взять власть в свои руки. Как? Существующая парламентская республика должна стать республикой Советов! А нам, большевикам, надо завоевать большинство в Советах. Для этого необходимо постоянно и неустанно разоблачать мелкобуржуазные оппортунистические партии меньшевиков и эсеров! Существующая Программа нашей партии перестала отвечать надобностям текущего момента и должна быть радикально изменена! Сама же партия должна быть переименована в Коммунистическую!

Слушателям казалось, что логика, звучащая в словах стоящего на трибуне человека, властно проникает в их умы и овладевает ими. Этой логике невозможно было сопротивляться.

Тезисы ленинской речи были напечатаны. Впоследствии они получили название “Апрельские Тезисы”. В них Ленин, по существу, объявил войну на три фронта:

1. Временному Правительству.

2. Мелкобуржуазным оппортунистическим партиям – меньшевикам и эсерам.

3. ЦК собственной партии, ещё несколько дней назад провозглашавшему лояльность Временному Правительству.

Казалось бы, на этом можно закончить описывать события этого дня 4-го апреля 1917-го года, но не следует забывать о разнице во времени между европейским и американским континентами. В канадском городке Амхерсте за окном кабинета коменданта лагеря для интернированных ветерана англо-бурской войны полковника Морриса было ещё светло.

Сам полковник, сидя за столом, недовольно смотрел на стоящего перед ним Льва Троцкого, который только что закончил довольно бесстрастно излагать свои жалобы и претензии по поводу противозаконного снятия с парохода, а также унизительного досмотра уже здесь, в лагере, с ощупыванием и раздеванием догола в присутствии не менее десятка человек.

На этот длительный спич полковник, цвет лица которого в это послеобеденное время наводил на мысли, что он отнюдь не является трезвенником, ответил по-спартански лаконично.

– Вы опасны для нынешнего русского правительства.

Брови на лице Троцкого поползли вверх, лицо приняло удивлённое выражение. “Ну и аргумент”, – казалось, говорило оно.

– Но ведь нью-йоркские агенты русского правительства выдали нам проходные свидетельства в Россию, и, наконец, заботу о русском правительстве нужно предоставить ему самому, – Лев Давидович был, как всегда, логичен.

– Вы опасны для союзников вообще, – ответ полковника по-прежнему не изобиловал аргументами.

– Но позвольте, а почему, собственно, нас сняли с парохода? Как минимум, нам должны были предъявить документы о задержании, но ничего предъявлено не было. Где знаменитая британская законность?

Лицо полковника побагровело ещё больше, хотя, казалось бы, это невозможно. Но старый вояка сделал над собой усилие и попытался реабилитировать подвергнутую сомнению британскую законность:

– Как политические эмигранты, которым, очевидно, недаром пришлось покинуть собственную страну, вы не должны удивляться тому, что с вами сейчас происходит.

Троцкий замер с открытым ртом. Ничего себе! Похоже, господину полковнику не было ничего известно о том факте, что в России произошла революция.

– Вы, вероятно, не знаете, господин полковник, что царские министры, превратившие нас в свое время в политических эмигрантов, сами сейчас сидят в тюрьме, поскольку не успели эмигрировать. Так что мы теперь не политические эмигранты, а вполне легальные российские граждане.

Но это, похоже, оказалось для полковника Морриса, который сделал свою карьеру в английских колониях и на войне с бурами. слишком сложным.

– Я сказал всё, что вам следует знать, – прорычал он, – не смею задерживать. Всего доброго.

Троцкий про себя усмехнулся, сохраняя на лице внешнюю невозмутимость. Ну что ж, этого следовало ожидать.

– В таком случае я прошу от своего имени и от имени остальных пятерых российских граждан, снятых вместе со мной с парохода, дать нам возможность телеграфировать нынешнему российскому министру юстиции Александру Керенскому об этом вопиющем акте произвола со стороны британских властей. Я надеюсь, как интернированные граждане России, мы имеем на это право? Ведь Россия по-прежнему союзница Великобритании, я не ошибаюсь?

Тон Троцкого был сух и бесстрастен, его глаза сквозь очки холодно взирали на полковника.

Тот скрипнул зубами. Эх, с каким бы удовольствием он расстрелял этого наглого интеллигентишку. Но здесь не Южная Африка … к сожалению. Этот парень явно – фигура известная, раз о нём знают даже в Адмиралтействе. И не придраться, требование его абсолютно законно. Они – граждане страны-союзницы Великобритании, и требует он связаться с правительством своей страны. Не подкопаешься.

Чёртовы лорды Адмиралтейства! Им легко – послали телеграмму с приказом снять с судна и интернировать иностранных граждан – а ты крутись тут, как хочешь – и не вздумай нарушить хоть один параграф закона. Ещё и виноватым окажешься. А, гори оно всё синим пламенем!

– Такая возможность будет вам предоставлена, – мрачно сказал он, – Составьте текст телеграммы и список адресатов с точным указанием адресов и титулов. А теперь прошу меня извинить. Дела.

Выходя из дверей кабинета, Лев Давидович успел ещё услышать за спиной сдавленное рычание – “Попался бы ты мне на южноафриканском побережье!”. Троцкий довольно ухмыльнулся.

Он не знал в этот момент, что ситуация на самом деле уже не столь негативна, как ему представляется. Весть о незаконном интернировании русских эмигрантов успела достичь Нью-Йорка, и тамошние социалисты начали готовить митинги с требованием их освобождения.

Завтра-послезавтра те же вести станут широко известны в России, и полетят запросы с требованиями отпустить незаконно задержанных. Вождь большевиков Владимир Ленин, несмотря на разногласия, станет наиболее горячим борцом за его, Троцкого, освобождение. Которое в итоге всего этого и состоится через две с половиной недели. А для него самого, Льва Троцкого, этот арест значительно сократит сроки его трансформации в большевика.

Впрочем, несмотря на незнание, действия Троцким были предприняты абсолюто верные. Телеграмма была подготовлена уже на следующий день, а 6 апреля легла на стол Керенскому.

Но гораздо важнее, что копия телеграммы была направлена и опять же в тот же день получена Петроградским Советом – и немедленно оглашена с его трибуны. Совет принял решение обратиться с протестом как к министру иностранных дел России Павлу Милюкову, так и к посольству Великобритании в Петрограде.

5 апреля 1917 года. Петроград. Утреннее заседание ЦК партии большевиков.

После возвращения из ссылки и эмиграции многих членов ЦК, называть собравшихся в зале каким-то Русским Бюро было бы уже странно. В зале находился практически полный состав ЦК.

После открытия заседания слово взял Каменев.

– Я хочу коснуться содержания последних речей Владимира Ильича. Вчерашней, на фракции большевиков Петросовета и той … с броневика, на Финляндском вокзале, сразу по приезду. Мне кажется, они слишком радикальны и могут дискредитировать партию. Мы здесь под давлением ваших телеграмм, Владимир Ильич, и так внесли корректировки в позицию ЦК. Из нашей резолюции вычеркнут пункт о поддержке Временного Правительства.

Но Вы в своих речах прямо призываете к захвату власти и конфронтации не только с правительством, но и с меньшевиками и эсерами! Вы не боитесь, что мы окажемся в изоляции?

И что это за предложения о переименовании партии и изменении её программы? По-моему, такие вопросы должны предварительно согласовываться с ЦК.

Владимир Ильич, вы же сами в “Двух тактиках” доказывали, что, согласно марксизму, сначала бывает буржуазно-демократическая революция и демократическая республика (демократическая диктатура), а уже потом – пролетарская революция и диктатура пролетариата. Между ними должен быть некий период времени. А вы призываете к немедленной пролетарской революции.

Каменев высказал ещё немало протестов по поводу ленинских речей, но больше ничего настолько же серьёзного.

Председательствующий Калинин по окончании речи обратился к Ленину:

– Владимир Илич, вы не хотите дать разъяснения по поводу обрисованного Львом Борисовичем?

Ленин безмятежно сидел, закинув ногу на ногу и делая какие-то пометки в блокноте. Пиджак он снял, оставшись в рубашке с галстуком и жилетке, отчего напоминал сейчас журналиста, набрасывающего для своей газеты заказанный редактором репортаж с заседания.

Каменева Владимир Ильич, казалось, даже не слушал, но на вопрос Калинина отозвался сразу:

– Мне кажется, Михаил Иванович, следует дать возможность высказаться всем желающим. Потом сразу всем и отвечу.

Сталин, сидящий поодаль от Ленина, мысленно поаплодировал. Закалённый в годах дискуссий и полемик большевистский вождь сразу решил выяснить мнение остальных членов ЦК, после чего соответствующе скорректировать свою ответную речь. Всё верно, одно неосторожно сказанное слово может иметь далеко идущие последствия.

Впрочем, если Ленин ожидает услышать слова поддержки, его, похоже, ждёт разочарование. Судя по разговорам в кулуарах, все, как один, испуганы чрезмерным радикализмом ленинских речей – и поэтому выступят в поддержку Каменева. Кажется, они с Львом Борисовичем остаются негласными лидерами ЦК. Старик оказался в изоляции.

Дальнейшие выступления подтвердили, что мысли Сталина имели под собой веские основания. Выступающие, как один, называли речи Ленина чересчур резкими и выражали опасения по поводу возможной изоляции партии, к которой эти речи могут привести.

В таком духе выступили даже Шляпников и Залуцкий, которые, как мы помним, до возвращения из ссылки Сталина и Каменева твёрдо следовали ленинским указаниям из Цюриха. Зиновьев, который всегда, насколько помнил Сталин, поддерживал Ленина, на сей раз предпочёл отмолчаться.

Сам Сталин выступил кратко, упирая в основном на необходимость предварительно согласовывать подобные речи с ЦК.

В целом не прозвучало ни одного выступления в поддержу Ленина.

Наиболее мягким оказался спич Калинина, который на правах председательствующего взял слово последним. В его краткой речи прозвучала мягкая укоризна – что же Вы, мол, Владимир Ильич, так неосторожно.

После чего он предоставил слово Ленину.

Вождь большевиков, возможно, как мечталось Сталину, уже бывший, неторопливо вышел к месту председательствующего. Никакого беспокойства он, похоже, не испытывал. Невероятно, но в глазах искрилась даже какая-то насмешка.

Ленин чуть наклонился вперёд, опёрся правой рукой о спинку стула, левую заложил за пройму жилетки, посмотрел на присутствующих как будто даже доверительно и заговорил:

– Товарищи! Я был немало удивлён, выслушивая ваши выступления. Такое ощущение, что в голове у присутствующих не просто каша, но каша засохшая. Их понимание марксизма застыло на отметке где-то года этак 1905-го. Что такое диалектика они, кажется, забыли вовсе.

В зале прозвучал возмущённый ропот, но налившийся силой голос вождя легко его перекрыл.

– Настоящий марксист не может быть закостенелым догматиком! Вот вы, Лев Борисович, упрекаете меня в том, что я говорю сегодня не то, что писал в “Двух тактиках”. Вы не забыли, что статья “Две тактики” написана двенадцать лет назад? Если не заметили, мир с тех пор изменился. Радикально! У меня сложилось впечатление, что мои последние работы присутствующими просто проигнорированы.

А ведь там ясно, по-моему, разъяснено, что сегодня мы можем взять власть в стране, являющейся наиболее слабым звеном в цепи капиталистических стран. В России! А раз можем – значит и должны! И того же хотят рядовые большевики, чего члены ЦК, видимо, тоже не заметили.

Опустив таким образом Каменева и его сторонников, так сказать, ниже плинтуса, Ленин перевёл взгляд на Сталина. Глазки-буравчики, казалось, буквально сверлили дырки в недавнем сподвижнике, рыжеватая бородка угрожающе на него нацелилась.

– Коба, ты сказал, что я должен был согласовать свои выступления с ЦК. Это с каких пор я для обнародования своего мнения должен спрашивать у вас позволения? Напротив, мы все обязаны делиться с рядовыми членами партии своими соображениями и учитывать их реакцию! Центральный вопрос на сегодняшний день – вопрос власти. Так вот, этот вопрос решится не здесь, а на улицах.

Прозвучали слова, что мы можем оказаться в изоляции. Да, можем! И такая опасность уже становится реальной. Только в изоляции окажется не партия, а вы, здесь присутствующие. Когда я выступал на фракции большевиков в Петросовете, то увидел, что излагаю соображения, о которых мои слушатели давно и сами думали. Просто мне удалось облечь их чаяния в более строгую и логичную форму. А против новых веяний, оказывается, только присутствующие здесь!

– Владимир Ильич! – Сталин не выдержал, – Вы уже несколько раз публично оскорбили присутствующих. Вы не опасаетесь, что они сочтут, что ваша позиция противоречит позиции ЦК и выведут вас из его состава?

Ленин насмешливо взглянул на него.

– Да ради Бога, Коба! Сделайте одолжение. Мне станет намного проще. Мои-то взгляды, как я успел увидеть, совпадают со взглядами рядовых членов партии намного больше, чем с вашими. Мне по пути с ними, а не с замшелым ЦК, который я и большевистским-то могу назвать с большой натяжкой.

Кстати. По поводу моих речей. Сегодня вечером я подготовлю на их основе статью, завтра представлю её в редакцию “Правды”. Ожидаю, что статья будет напечатана не позже, чем послезавтра.

У Сталина даже захватило дух. Ну и наглец наш вождь, – подумалось ему. Но вслух сказал:

– Что печатать в “Правде”, а что нет – решает редакция, членом которой являюсь и я. Приносите вашу статью, Владимир Ильич. Мы ознакомимся и примем решение.

– Как вам будет угодно, – шутовски поклонился Ленин, – Но учтите, что я твёрдо намерен распространить эти тезисы в массы. Впрочем, процесс уже начался. Мне известно, что мои речи широко обсуждаются, о них спорят. Кто-то за, кто-то против, но о равнодушных я не слышал.

Перепечатать статью в машинописном бюро в сколь угодно большом количестве экземпляров не составит труда, а добровольных агитаторов в Питере сейчас в достатке. Просто в казармах, матросских кубриках, на заводах … да и вообще на улицах статью будут зачитывать не с номера “Правды”, а с машинописных листков.

Ну а теперь позвольте откланяться. Сегодняшнее заседание убедило меня, что распространять статью надо непременно – и как можно скорее. Пойду, допишу.

– Пожалуйста, минуточку, Владимир Ильич, – Калинин не забыл о своих обязанностях председательствующего, – Позвольте хотя бы проголосовать для выяснения теперешнего отношения ЦК к вашей точке зрения. Возможно, кто-нибудь изменил своё мнение.

Мне представляется также, что вопрос – печатать ли статью в “Правде” – следует голосовать здесь, а не оставлять для решения редакцией. Все согласны?

Возражений не последовало. Первое голосование показало, что у Ленина по-прежнему нет ни одного сторонника, хотя воздержавшихся стало больше.

По вопросу печатания статьи в “Правде”, как ни странно, Ленин одержал победу – правда, перевес в голосах был невелик. Видимо, угроза распространить статью через агитаторов возымела действие.

6 апреля 1917 года.

Ленин сидел на скамье в зале заседаний Петроградского Совета. Только что с трибуны была зачитана телеграмма Троцкого об интернировании его и ещё пятерых товарищей в Галифаксе.

Чёрт, как же не вовремя. Он был абсолютно убеждён, что Троцкий остро необходим здесь, в России. В Питере. Именно сейчас, когда он, Ленин решительно выступил против позиции ЦК своей же партии. Обленились мои партийные соратнички, жирком поросли. Конечно, их всё устраивает. Царя свергли, все революционеры – на коне. Они – народные герои, можно почивать на лаврах и стричь купоны.

А вот рядовые члены партии в подавляющем большинстве – на моей стороне. Это мы, большевики, распропагандировали массы – и эти массы свергли царя в Февральскую. И не получили пока ничего!

Конечно, они с восторгом приняли мои выступления с броневика, а потом на всероссийском совещании Советов … ну и следующие. Потому что эти выступления призывают идти вперёд, брать власть, свергать правительство, не давшее им ничего, заканчивать войну. Что для них жизненно важно.

Тезисы речи уже написаны и завтра отдельной статьёй должны выйти в “Правде”. Вот тут-то, когда с ними ознакомится вся революционная общественность Петрограда, и грянет буря.

Он, Ленин, сейчас в положении полководца, против которого Генеральный Штаб … а на его стороне весь рядовой состав армии. Ну так рядовые могут выдвинуть из своей среды новый Генштаб … а вот нынешнему Генштабу без рядовых – никак.

Всё это верно, но как же, чёрт возьми, трудно одному. Даже верный Гриша Зиновьев пытается его убедить, что, может быть, не стоит столь радикально. Что надо бы поискать компромисс, помириться с ЦК.

Чёрта с два! Я уже объявил на заседании, что готов из ЦК выйти и не возражаю, если они примут такое решение. Так ведь не примут! Кишка тонка. Да и понимают, что массы уже идут за ним, так что если его, Ленина, из ЦК выведут – тот станет никому не интересен, и просто появится новый ЦК. Ленинский, хе-хе.

Так что ещё раз – не исключат они меня. Побоятся. Ей-Богу, лучше бы исключили. А то как бы и есть руководство партии, а на деле я опять один.

Впрочем, не впервой. Всегда я оказываюсь радикальнее, левее остальных лидеров партии. Потому что лидеры, добившись своего положения, ВСЕГДА начинают хотеть спокойно пользоваться достигнутым. Конфронтаций не хотят, а хотят сытой жизни.

Троцкий единственный из революционных лидеров такого масштаба, кому на спокойную жизнь наплевать. Говорили и говорят о его, Ленина, политических разногласиях с Троцким. Чушь собачья! Нет никаких политических разногласий! Есть личностные. Лев Давидович просто интеллигентнее, человечнее. Да, надо признать, это так.

Ленин потянулся, выпрямился на сиденьи, сменил позу. Вспомнился 1903-й год. Он тогда, познакомившись с Лёвушкой Троцким в Лондоне, быстро убедился, что для революционного движения этот способнейший парень необходим и начал вводить его в дело.

Вскоре Троцкий уже вовсю писал статьи в революционные издания. Взял себе псевдоним “Перо” – и статьи “Пера” быстро стали популярными. Хлёсткие, какие-то очень логичные и понятные – правда, не лишённые некой фельетонности стиля. Но это по молодости. В дальнейшем Лев Давидович этот недостаток изжил. Он, Ленин, писал тогда Плеханову:

“Я предлагаю всем членам редакции кооптировать “Перо” на всех равных правах в члены редакции (думаю, что для кооптации нужно не большинство, а единогласное решение). Нам очень нужен седьмой член и для удобства голосования (6 – четное число) и для пополнения сил. “Перо” пишет уже не один месяц в каждом номере. Вообще работает для “Искры” самым энергичным образом, читает рефераты (пользуясь при этом громадным успехом). По отделу статей и заметок на злобу дня он нам будет не только весьма полезен, но прямо необходим. Человек, несомненно, с недюжинными способностями, убеждённый, энергичный, который пойдет еще вперед.”

Плеханов не возражал, и Троцкий был тогда триумфально введён в российские революционные эмигрантские круги. Он вживую познакомился с легендарными революционерами, чьими работами зачитывался ещё юношей в России – Плехановым, Мартовым … Верой Засулич. И очень скоро оказался на 2-м съезде РСДРП среди всех “зубров” революционного движения.

Надо ж было так случиться, что это оказался тот самый съезд, где произошёл раскол в партии, после которого вместо единой Российской Социал-Демократической Рабочей Партии и появились большевики и меньшевики.

На этом съезде страсти накалились до предела. Дошло до того, что он, Ленин, в первый раз в жизни потерял самообладание и покинул съезд, хлопнув дверью. Но до этого, не стесняясь в выражениях, горячо критиковал “мягких”, которых впоследствии назвали “меньшевиками”. Впрочем, те в долгу не оставались.

Ленин видел страдание, написанное на лице Лёвушки, когда на его глазах кумиры поливали друг друга грязью, ожесточённо выступая против вчерашних соратников.

Лёва не встал ни на чью сторону. В итоге он отошёл и от него, Ленина, и от меньшевистских лидеров. Возможно, именно тогда, принимая это решение, Лёвушка и стал Львом Троцким – пламенным революционером, чья известность начала стремительно расти в революционных кругах. Он так и не перешёл на сторону ни большевиков, ни меньшевиков, оставшись сам по себе.

Троцкий быстро рос как революционер, и уже в событиях 1905 года сыграл заметную роль, как один из руководителей восстания. Но наступление реакции, состоявшееся в России после этого, вынудило Льва Давидовича вновь покинуть родину и надолго осесть в эмиграции. Троцкий не сложил оружия и продолжал борьбу, выступая на съездах, собраниях, митингах и публикуя свои блестящие статьи и теоретические работы.

Он, Ленин, конечно же, статьи и работы читал и выступления внимательно слушал. Не раз и не два сталкивался с Троцким в кулуарах и между выступлениями – и всё время пытался убедить того, что его место – с ним, с Лениным. Пока не удалось. Но должно удаться.

Ведь по существу цели, к которым стремятся он и Лев Давидович, одни и те же. Троцкий не принимает только методов, которыми Ленин стремится этих целей достичь. Ничего, в конце концов поймёт, что иного пути нет. Здесь, в России, поймёт – то, что происходит, наглядно доказывает его, Ленина, правоту. Троцкий очень умён, не сможет не понять.

Так, надо будет сегодня же написать в “Правду” статью-протест против ареста русских революционеров в Галифаксе. Во-первых, действительно – вопиющий произвол, во-вторых это ещё больше укрепит его, Ленина, авторитет в массах – они любят, когда своих в беде не бросают. В-третьих, Троцкий очень нужен здесь, в Петрограде. Ну и наконец, это может послужить дополнительным аргументом для Льва Давидовича встать на его, Ленина, сторону.

7 апреля 1917 года.

В этот день в “Правде” вышла гневная заметка, описывающая беззаконный арест русских эмигрантов в Галифаксе. Автор не преминул укусить в этой заметке и правительство.

“Шесть человек за руки и за ноги тащили товарища Троцкого – всё это во имя дружбы к русскому временному правительству!”

Подписана заметка была “Владимир Ульянов-Ленин”.

Вскоре новости об аресте были опубликованы газетой Петроградского Совета “Известия” и другими печатными органами Петрограда

В том же номере “Правды”, под той же подписью были опубликованы “Апрельские Тезисы”.

“Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата – ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства.

Значит, вы, лидеры ЦК большевиков в России, в силу несознательности и неорганизованности не взяли власти в феврале-марте. Но вы обязаны её взять теперь, вы даже находитесь на пути к ней. Это значит далее, что диктатура пролетариата» в России могла быть и ее нужно было установить сейчас же после свержения царя, точь-в-точь по знаменитому лозунгу Троцкого в 1905 году: “Без царя, а правительство рабочее”.

Уже на следующий день “Апрельские Тезисы” стали самой обсуждаемой статьёй в революционном Петрограде.

Вечер того же дня

Британский посол в России Джордж Бьюкенен, сухопарый британский джентльмен с пышными ухоженными усами, просматривал сделанные специально для него переводы статей из русских газет, со страниц которых буквально изливалось негодование по поводу незаконного ареста российских подданных в канадском Галифаксе. Надо было разобраться и отреагировать должным образом без, так сказать, “потери лица” и как можно быстрее. Таково прямое указание премьер-министра Дэвида Ллойд-Джорджа.

Был конец рабочего дня. Бьюкенен потёр рукой усталые глаза. Ну как тут “без потери лица”? Вляпались так вляпались. Кто знал, что поднимется такая шумиха? Они же, эти арестованные, даже не официальные лица.

Но просто так сразу отпускать нельзя, иначе станет очевидной незаконность ареста. Надо ещё подержать под стражей, а когда шум затихнет – и отпустить от греха подальше.

Но сейчас – что-нибудь отписать … весомое. Он позвонил в колокольчик. Вошёл референт и послушно замер .

– Разослать в главные русские газеты наши опровержения на обвинения в незаконности ареста этих шестерых русских. Напишите, что арестованные в Канаде лица плыли в столицу с субсидией от германского посольства для низвержения Временного правительства. Вам ясно? Идите.

Референт по-военному щёлкнул каблуками, повернулся и вышел. М-да, бывший офицер.

Бьюкенен устало вытянулся в кресле и вздохнул. Да уж, вот не было печали. Дело надо как-то спускать на тормозах, а то можно огрести немалые неприятности.

8 апреля 1917 года. Петроград.

Спустить дело на тормозах не получалось, а неприятности начались в тот же день, когда было опубликовано британское опровержение.

Рабочие ряда петроградских заводов, принадлежащих британским подданным, забастовали – а сами владельцы оказались под угрозой физической расправы. В Лондон полетели телеграммы с жалобами – уже от британских подданых, имевших бизнес в Петрограде.

Атмосфера накалялась всё больше и больше. В солдатских казармах, в матросских кубриках, на заводах – да по всему Питеру обсуждались сразу несколько животрепещущих тем – аресты в Галифаксе, тезисы Ленина в Правде, лживые опровержения Бьюкенена.

В этот же день редакция “Правды” напечатала редакционное примечание к опубликованным днём ранее “Апрельским Тезисам”:

“Что же касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую”.

Тот же день. Казармы Павловского полка.

Здоровенный солдат балансировал на импровизированной трибуне, являвшейся, собственно, обшарпанной табуреткой, жалобно поскрипывавшей под немалым весом. Пышные усы здоровяка воинственно распушились. Солдат, размахивая зажатым в кулаке номером “Правды”, громогласно возмущался:

– Да сколь же можно терпеть?! Правду пишет товарищ Ленин – никогда у нас не наступит мир – с таким-то правительством! Английцы о русских чуть не ноги вытирают, творят, что хотят – а Керенские с Милюковыми утираются … с улыбочкой … и новых солдатиков на убой гонят – воевать за британские интересы! Да пусть эти Гучковы со Львовыми сами и воюют, коль им такая охота!

Какие-такие немецкие деньги вёз в Россию товарищ Троцкий? Кто это видел?

Да по мне хоть и взял у немцев – мне немецкой казны не жалко! Я вон чё не могу в толк взять – коли деньги взяты у немца, а везли их в Россию – Англия-то здесь с какого боку? Деньги у немцев взяли? Пущай немцы и разбираются!

Английцы чёртовы … в каждую дырку затычка! А как по мне – коли товарищ Троцкий за эти денежки Керенских со Львовыми скинет – так я ж первый ему в ножки поклонюсь … и немцу тому, что ему деньжат отсыпал на это святое дело. Может, новое правительство и замирится враз!

Кто-то из читателей, возможно, уже узнал в нашем ораторе здоровяка-солдата из начала книги, из главы о чудесном спасении шапошника.

Звали нашего героя Петро Мартынов, и был он родом с небольшого хутора Степное Таганрогского уезда. Вырос на южнороссийских харчах здоровенным хлопцем, уже начал работать подмастерьем у хуторского кузнеца. Но грянула война с немцем, юный Петро угодил под мобилизацию – и вскоре уже воевал в Восточной Пруссии в корпусе генерала Ренненкампфа. Был ранен, уехал в госпиталь, чем и избежал, возможно, куда больших неприятностей при разгроме корпуса.

Вылечился, угодил опять на фронт, повоевал. Снова ранение (трудно, наверное, не попасть в такую тушу), снова госпиталь – но уже в Питере. Обратно на фронт Петро не спешил, проливать кровь неизвестно за кого ему надоело. Тем более, что ещё на фронте пошёл за большевиками, завершив эволюцию уже в госпитале. Где и вступил в партию. Стал читать газеты, в первую очередь, разумеется, “Правду”. Через некоторое время его кумиром стал, конечно, Ленин.

В одной с ним палате, на соседней койке лежал Анисим Федорцов, рядовой первой роты второго батальона Павловского полка, расквартированного здесь же, в Питере. Анисим был большевиком, и во многом вступление Петра в партию было следствием их частых бесед. Кроме изложения целей большевиков и разъяснений отличия их платформы от платформ других партий, Анисим часто расспрашивал Петра – как было на фронте, а сам рассказывал о том, что у них здесь, в Петрограде, происходит.

В беседах нередко принимал участие Трофим Лесников, санитар госпиталя, которому тоже было интересно послушать обоих солдат. Сам он рассказывал в основном о разных случаях болезней и чудесных выздоровлений, которые видел здесь, в госпитале. Троица сдружилась, и Петро с приближением выписки, предвидя отправку на фронт, всё чаще думал – как же он будет там, без новых друзей.

Анисима часто навещали сослуживцы. Захаживал и взводный, Василий Коровин, оказавшийся неплохим человеком и никогда не кичившийся своим офицерским званием. Да и тот факт, что он находил время регулярно навещать солдата, говорил в его пользу.

Но по мере того, как Петро поправлялся, дела у Анисима шли наоборот всё хуже и хуже. Он слабел, чаще впадал в молчание, лёжа на койке и глядя в потолок. Разговаривал всё более неохотно, похоже, не имея сил даже для этого. Его мучили какие-то боли, и тогда Трофим по распоряжению доктора колол морфий.

В конце концов Анисим тихо отошёл, да так, что дремавший на соседней койке Петро даже не заметил. Вернувшись с прогулки, которые совершал регулярно по предписанию того же доктора для ускорения выздоровления, он вдруг заметил какую-то странную окаменелость тела Анисима. Всполошился, начал щупать пульс – и не нашёл. Выскочил в коридор, кликнул санитаров. Прибежал доктор. После попыток оживить окаменевшего доктор как-то вдруг ссутулился, вздохнул, потом снова выпрямился, снял с головы белую шапочку и перекрестился.

– Отмучился Анисим, – тихо произнёс он, – Вот ведь как бывает. Ты, Петро, на фронте сколько пробыл, а жив … и уже практически здоров. Анисим всё время здесь, в Питере прослужил – и вот те на.

– Доктор, – спросил Пётр, – а отчего он всё-таки? Мне про свою хворобу рассказывать не хотел. Знаю только, что боли у него были всё чаще. Только морфием и спасался – спасибо вам, доктор.

– Это болезнь не новая, но как от неё лечить – досконально никто в целом свете не знает. По-английски называется “канцер”, а по-русски … да по-разному. Бывает, что и сама бесследно проходит, а бывает, вишь, как с Анисимом. Жрёт что-то человека изнутри, а что – никто не ведает. Эх, грехи наши тяжкие.

Доктор ещё раз вздохнул, натянул шапочку и вышел. Петро вытянулся на койке, думая о странности человеческой жизни. Ещё пару недель назад Анисим был хоть и слаб, но весел и бодр – а теперь … вишь ты.

На следующий день, подрёмывая, он сквозь опущенные веки вдруг увидел, что кто-то остановился рядом и присел на опустевшую койку. Открыл глаза – на него смотрел бывший взводный Анисима Василий Коровин.

– С разговором я к тебе, – начал тот, – Тут такое дело. Грешно говорить, но со смертью Анисима у меня во взводе свободное место образовалось. Я и подумал – а может к нам переведёшься? Трофим сказал – тебя скоро выпишут. Человек ты подходящий, а статей – прямо гвардейских. Самое место у нас в Павловском полку. Я с хлопцами уже потолковал, они все одобряют. Ротный тож не против. Я знаю, ты большевик. Так может, я зря к тебе с этим? Вдруг тебе на фронт надо – агитацию там всякую разводить?

Петро подумал.

– Да нет. Чувствую я, что дела скоро закрутятся серьёзные. И решаться всё будет не на фронтах, а здесь, в столице. Так что за предложение я вам очень благодарен и с удовольствием принимаю.

– Вот и ладушки, вот и хорошо. У нас там все большевикам сочувствуют, а кое-кто и сами уже большевики. У меня в Петроградском Совете приятели есть. Так что перевод я тебе мигом устрою. Ну, добро пожаловать в Павловский полк.

Так через несколько дней Петро переехал из госпиталя в казармы Павловского полка. Прощание с Трофимом Лесниковым было тёплым, но непродолжительным. Тот вздыхал, жал руку, звал захаживать. Петро обещал. А и то, к чему долгие прощания, коли он не уезжает никуда, Можно же будет к Трофиму захаживать хоть каждую неделю.

В конце февраля Павловский полк перешёл на сторону восставших. Февральскую революцию таким образом Петро встретил на улице, среди однополчан, ожидая боёв с верными царю частями. Боёв практически не последовало, мелкие стычки не в счёт. Так он вступил в революцию.

Вскоре пожилой сослуживец-большевик посоветовал ему продолжать самообразование и выступать на митингах.

– Язык, парень, у тебя подвешен неплохо, – говорил поседевший солдат, – даже странно при такой комплекции. Люди тебя слушают. Только помни, старайся не волноваться зря. Когда ты волнуешься, у тебя речь простонародной становится, да и южнороссийский акцент наружу вылезает. Оно бы и ничего, конечно, однако ж гладкая речь всё одно слуху приятнее.

Петро поучениям внял и старался простонародные словечки и акцент изжить, но пока не очень получалось. Когда он выступал перед людьми, не волноваться не выходило, и все его ораторские недостатки тут же вылезали наружу. Благо, аудитория была в основном из своих, и никто над Петром не смеялся.

Вот и сейчас реакция аудитории на речь Мартынова была весьма горячей и полностью одобрительной. Солдаты хлопали, выкрикивали всякие нехорошие пожелания в адрес проклятых “английцев” и любимого ими ничуть не более российского правительства.

В тот же день, 8 апреля 1917-го года, российский министр иностранных дел Павел Милюков передал британскому послу Джорджу Бьюкенену официальную просьбу российского правительства об освобождении шестерых российских граждан, содержащихся в Амхерсте. Бьюкенен пытался отговорить Милюкова, но это действия не возымело – и просьба российского правительства была передана Бьюкененом в Лондон в тот же день.

Тем не менее немедленного приказа об освобождении не последовало – премьер-министр Ллойд-Джордж был вполне солидарен с послом в России по вопросу о нежелательности “потери лица”.

9 апреля 1917 года.

Ленин всё больше активизировал свои выступления в защиту Троцкого. Он не преминул в очередной раз нанести удар по репутации правительства, напомнив при этом о том факте, что Троцкий был председателем Петроградского Совета во время революции 1905-го года.

– Англичане держат в тюрьме нашего товарища Троцкого, бывшего председателем Совета рабочих депутатов в 1905 году! Арестовали и держат в тюрьме! Арест товарища Троцкого доказывает бессилие Временного правительства перед Англией и Францией! – выкрикивал Ленин с трибуны.

Слушатели хлопали и орали всякие нелестные слова в адрес всех правительств – как своего, так и английского, да и французского за компанию.

Посол Бьюкенен попытался войти в контакт с большевистскими печатными органами для разъяснения британской позиции, но реакция большевиков была резко негативной. Если коротко, с послом отказались разговаривать до освобождения Троцкого.

Пока что эта бурная деятельность Ленина и большевиков привела к обратному результату. Испуганные и обозлённые члены Временного Правительства подняли вопрос о том, что Троцкий действительно опасен для правительства, так как по приезде он, скорее всего, в первую очередь займётся борьбой за свержение такового. Что при его, Троцкого, несомненных организаторском, ораторском и публицистическом дарованиях делает Льва Давидовича опаснейшим врагом.

В итоге Милюков получил распоряжение отозвать из британского посольства просьбу российского правительства об освобождении российских граждан.

“Апрельские Тезисы” по-прежнему вызывали зубовный скрежет, по крайней мере, большинства членов большевистского ЦК. Из окружения Ленина поддержку они получили, как ни странно, исключительно у женской его части. У трёх по-разному близких к Ленину женщин.

Безоговорочная поддержка Надежды Крупской была не удивительна. Наденька возражала мужу обычно только если дело касалось вопросов типа – насколько тепло следует сегодня одеться, выходя на прогулку.

Иное дело – Инесса Арманд. Ей доводилось частенько с Лениным спорить, и в этих спорах не всегда вождь большевиков одерживал победу. Но вот мысли, изложенные в “Тезисах”, Инесса приняла сразу и поддерживала очень горячо.

Не менее восторженно приветствовала эти мысли соратница Ленина весьма радикальных взглядов Александра Коллонтай, вернувшаяся в Россию из эмиграции практически с ним одновременно.

Ленину, внешне не подававшему вида, что тотальное неприятие членами ЦК нынешних взглядов его всё же беспокоит, эта женская солидарность была очень приятна. Даже железные люди нуждаются в поддержке.

Он на заседании ЦК фактически вызвал тот на открытую дискуссию в массах, и, несмотря на уверенность в победе, всё же несколько беспокоился. Но, похоже, беспокоился напрасно.

Ещё начиная со вчерашего дня (8 апреля), в главнейших комитетах партии и районных организациях началась дискуссия за и против тезисов Ленина, опубликованных в “Правде” седьмого числа. Чем ниже по лестнице иерархии партии, тем эти тезисы получали бОльшую поддержку. Партийные комитеты просто раскололись на две части – верхи против, рядовые члены – за. Районные организации в большинстве за Ленина, местные ячейки – все за. Некоторые рабочие и солдатские собрания даже потребовали немедленного перехода власти к Советам.

Ленину это и было нужно.

10 апреля 1917 года.

Министр иностранных дел России Павел Милюков передал британскому послу Бьюкенену, что российское правительство отзывает свою просьбу об освобождении. Британцы облегчённо вздохнули. Они, в общем, своего добились. Потянули время. Теперь дело можно было не спеша спускать на тормозах. Мол, арестовали по подозрению, проверили. Подозрения не подтвердились. Отпустили.

Забегая вперёд, изложу дальнейшее развитие событий по российским арестантам. Ленин с большевиками продолжали поносить Временное Правительство в том числе за беззубость перед Великобританией, позволяющую британцам держать под арестом российских героев-революционеров.

Посол Бьюкенен, пытавшийся ещё несколько раз объяснить большевикам ситуацию, какой она представляется с точки зрения британцев, был большевиками послан туда же, куда и в предыдущий раз, и в конце концов пришёл к мысли, что “этих людей невозможно заставить прислушаться к голосу разума”, по его же выражению.

Временное Правительство героически терпело поношения от большевиков ещё несколько дней, но в конце концов в результате нового вмешательства Петроградского Совета министр Милюков был вынужден снова обратиться к британским властям с официальной просьбой об освобождении группы Троцкого (теперь так почему-то называли пятерых арестованных в Галифаксе большевиков, ну и плюс к ним, конечно, самого Льва Давидовича).

20 апреля задержанные получили по телеграфу разрешение следовать далее, после чего были посажены на датский пароход “Хелиг Олав”, следовавший в Европу. Немецкие военнопленные аплодировали Троцкому, покидающему лагерь, а лагерный оркестр провожал его “Интернационалом”

Троцкий продолжил свой путь. Его семья снова была с ним на борту судна, а впереди ждала революционная Россия. Не соскучишься.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в лагере было скучно. Он успел стать единственным переводчиком единственной разрешённой газеты – переводил для немцев и австрийцев, составлявших основной контингент заключённых. Продолжал пропаганду антивоенных идей.

Его речи имели успех, заставлявший нервничать администрацию лагеря. Та попыталась ввести запрет на выступления, но он был опротестован более чем пятью сотнями пленных моряков.

Второй офицер лагеря Витман позже говорил, что если бы арест Троцкого продлился немного дольше, то все немецкие военнопленные стали бы коммунистами. Уже в России – на заседании Петроградского Совета – сам Лев Давидович утверждал, что близко сошёлся с германскими пролетариями. Похоже на правду.

Формальный приказ начальника лагеря, запрещавший Троцкому произносить революционные речи, не помог – тот отказался его выполнять. За что был посажен в заводскую печь , выполнявшую в лагере роль карцера. Дело в том, что лагерь располагался на территории бывшего завода, и печь была единственным сооружением, подходившим для карцера. Как долго Троцкий провёл в печи, на сегодняшний день неизвестно.

Как бы то ни было, заключение в лагере осталось позади, и Лев Троцкий продолжил свой путь в Россию.

Content

Jacob Davidovsky
Ленин. 1917-3

3 апреля 1917 года.

4 апреля 1917 года.

5 апреля 1917 года. Петроград. Утреннее заседание ЦК партии большевиков.

6 апреля 1917 года.

7 апреля 1917 года.

8 апреля 1917 года. Петроград.

9 апреля 1917 года.

10 апреля 1917 года.