Виктор Сапов

Идут гимназисты

По пыльным дорогам Гражданской войны,

Где дым и пожары повсюду видны,

Идут гимназисты, идут реалисты,

Уходят на битву России сыны…

Михаил Устинов.

Снег. «Скрип, скрип!» Как весело хрустит он под ногами. Первый в этом году. Пока Петя сидел за партой, он посыпался из небесного лукошка. Стёпка, сидящий у окна и по обыкновению «ловивший ворон», увидел его первым. «Снег пошёл!» – вырвалось у него, пока учитель математики, Павел Семёныч, скрипел мелом на доске, поворотившись к классу спиной. Стриженые головы гимназистов враз повернулись к окнам, загалдели.

Обернувшись на шум, Павел Семёныч сразу всё понял и улыбнулся.

«Поздравляю вас с зимой, господа!» – с какой-то особой теплотой произнёс он, на что даже «революционеры» не обиделись, и не вставили своё обычное «товарищи». Класс пошептался ещё немного и погрузился в списывание с доски.

Впрочем, на дворе ещё был ноябрь. Холода в этом году пришли рано, словно природа пыталась поскорей остудить кипевшие людские страсти. Но страсти не унимались.

По правде говоря, Пете до чёртиков надоело ходить в гимназию. Ну как же можно было учиться, если, начиная с февраля, каждый второй урок превращался в митинг и демонстрацию? Где все кричали, топали ногами, перебивая друг друга и учителей? Убрали молитву. На уроке Закона Божьего устроили такую постыдную обструкцию отцу Афанасию, что этот полноватый, добрый, всегда улыбчивый батюшка, даже необходимую строгость сопровождавший словами Христа и Апостолов, со слезами на глазах молча покинул класс, и больше не вернулся.

Петя и другие «монархисты» ходили к директору, просили прощения за весь класс, в котором были в явном меньшинстве, но увы. Более того, они с ужасом увидели на лице директора – страшного, всегда незгибаемого директора! – усталость и какую-то обречённость.

Некоторые одноклассники уже перестали посещать уроки. Кого-то видели на митингах в Городском саду, кто-то, как Федя Феофани, уехал с семьёй за границу, «переждать». А куда податься ему, Пете?

Домой он не торопился. Дома мама, всегда за машинкой, ей всегда некогда. Заказы. Надо работать, чтобы оплатить ему образование. А если уже никакого образования не осталось, за что же прикажете платить?

Хотя до дома от гимназии было минут пять ходу, Петя прошёл нужный поворот и устремился на Большую Садовую[1]. Ему хотелось подольше погулять, надышаться морозным воздухом, хотелось, чтобы вот так: «скрип-скрип» – скрипел снег под сапогами.

А ещё ему позарез надо было, чтобы вновь пришла Муза. В прошлый раз она прилетела к нему так же, на осенней прогулке, и нашептала стихи, которые он аккуратно записал в тетрадочку. Уже не первые. И хотя Петя их никому не показывал, само их наличие грело ему сердце. Он мечтал стать поэтом. «Как заполню тетрадь, то издам книгу» – твёрдо решил он, и ждал, когда Она опять его посетит, и боялся, что этого не случится.

Большая Садовая горела электрическим светом. На этой улице всегда праздник, всегда шумная радость, как будто не было ни войны, ни отречения, ни революции. Нарядная публика гуляла и радовалась погоде, от проходивших мимо слышались Пете возгласы восторга и счастливый смех. Кавалеры и дамы входили в Городской сад и выходили из него, как ни в чём не бывало. Ещё недавно там гремел митинг, полоскались на ветру кроваво-красные флаги, доносились призывы: «отнять, реквизировать, освободить», кого-то предлагали «ниспровергнуть», кому-то кричали «долой!». А сейчас, когда солнце закатилось и зажглись фонари, всё вернулось к такому приятному обыкновению.

Уж неизвестно почему, но Петя не взлюбил революцию и революционеров. Может, потому, что он учился на «отлично», а в «революционеры» в их классе записались в основном закоренелые троечники и второгодники? Или потому, что он всю свою маленькую жизнь боготворил Государя Императора, любил вставать на молитву, гордился победами русской армии, а сейчас всему этому сказали: «долой»? Потому ли, что его отец, казачий офицер, погиб в японскую войну, и он его не помнит, но всё хорошее, правильное, светлое – воплощает собой его фотография, в парадной форме, с орденами? А сейчас всё это у революционеров не в чести? Как же можно ему это принять, хотя бы и весь класс записался в большевики?

«Уйду», – решительно подумал он. «Надо только сначала найти, что делать дальше».

Внезапно впереди он услышал и увидел драку. Вообще, уличные драки были не редкостью в городе, но не на Большой Садовой, где было столько городовых. Только сейчас Петя осознал, что прошёл уже три квартала, но пока не встретил ни одного.

Впереди двое били одного, по виду студента, уже упавшего на снег. Вокруг них бегала дама и пыталась урезонить нападавших. Внезапно один из них развернулся и сильно толкнул даму в грудь. Этого Петя стерпеть уже не смог и ринулся в бой.

Петя драться не любил, но умел. Жизнь заставила. В детстве его часто дразнили: «маменькин сынок», а такой обиды Петя никому не спускал. Недостаток роста и физической силы он всегда замещал быстротой и натиском, словно любимый его герой из истории, Суворов. Благородная ярость восстала в нём и кулаки стремительно замелькали. Не ожидавшие такого поворота, обидчики дамы растерялись и пропустили несколько болезненных ударов Пети, один из драчунов вдруг застонал и схватился за челюсть, а второй отскочил и начал громко ругаться площадной бранью. Избиваемый студент, воспользовавшись передышкой, поднялся и молча атаковал сквернослова, боксёрским ударом уделав того снизу в челюсть так, что тот до крови прикусил язык и дико завыл. Его подельник побежал в сторону Таганрогского[2], получив вдогонку по спине кулачком от разъярённой дамы. Прикусивший язык сплюнул кровью, выкатил налитые злобой глаза, прошамкал: «Ещё встретимся, буржуи проклятые!» и затрусил вослед товарищу.

Победа была полной, как при Рымнике, Шипке и в недавнем Луцком прорыве. Пленных решили не брать. Студент пожал гимназисту Пете руку и представился:

– Георгий. А это Ксения, моя сестра. Большое спасибо.

Ксения оказалась дамой совсем юного возраста, примерно ровесница Петра.

– Пётр. Не мог не прийти на помощь, когда двое на одного, да к тому же, вашу сестру так грубо толкнули. Но кто это были такие?

– Какие-то залётные, наверное, с Затемерницкого[3]. Попросили закурить. Я не курю. Один грубо выругался, я сделал замечание, что при даме так нельзя. Ну и пошло-поехало.

– Раньше такого бы не было, городовые бы вмешались. Но их сейчас нет.

– Да, ни городовых, ни дворников. Новые порядки, революция, свобода… – Георгий произнёс это таким тоном, что Петя понял, что у него с Георгием есть общие взгляды на мир.

– Вы далеко живёте, вас проводить?

– В Нахичевани[4]. Но тебя, наверное, родители ждут?

Петя немного обиделся, решив, что его считают маленьким.

– Мама меня не особо-то и ждёт. Она вся в работе. И ещё не поздно.

– Ну, тогда пошли, у нас дом на Первой линии. Приглашаем на чай.

– Благодарю, с удовольствием, – совсем по-взрослому чеканно ответил Петя.

Дома у Георгия и Ксении вкусно пахло ужином. Отец, невысокий худощавый брюнет в очках с тонкой оправой, и мама, красивая, с тонкими чертами лица, спокойно, не без внутреннего волнения выслушали рассказ Георгия о «битве при Садовой», как окрестил Петя, любитель военной истории, их приключение.

– Чёрт знает, что такое! Никакого порядка не стало с февраля! С каждым днём всё хуже! Надо приобретать револьвер, иначе скоро нельзя по улицам будет пройти.

– Может, угомонятся, – робко предположила мама Георгия, разливая чай по тонким, фарфоровым чашечкам.

– Сами не угомонятся. Только сила их успокоит, непреклонная сила. Нужна личность, вождь. Такой, как Корнилов. Говорят, он в Новочеркасске, собирает под знамёна людей. Да только я не вижу, чтобы было много желающих. Пойду к нему сам, что остаётся?

– Ну куда ты пойдёшь, ты без очков на три метра не видишь. Ты же доктор, а не солдат.

– Вот доктором и пойду.

– А на что им окулист? У военных хорошее зрение.

– Вспомню, чему меня учили в училище, ведь всякому. Не могу я сидеть тут и распивать чаи, когда происходит вся эта разнузданная вакханалия.

В гостиной воцарилось молчание. Его прервал Георгий.

– Я с тобой пойду, отец. Всё равно учёбы сейчас никакой не стало. Невыносимо всё это.

Мама закатила глаза и шумно вздохнула. Затем она очнулась и стала решительно отговаривать мужчин от «этой авантюры».

Петя слушал и лихорадочно думал. Его сердце учащённо билось. Всё высказанное настолько соответствовало его собственным мыслям, что нельзя было не увидеть в этом перст судьбы.

– А вот давайте послушаем, что скажет гимназия! Что вы думаете об этом, молодой человек?

Петя сообразил, что обращаются к нему. Он поднял своё румяное юное лицо, посмотрел почему-то на Ксению, и ещё больше зарделся.

– Мой отец был офицером. Он погиб за Веру, Царя и Отечество. И я готов. Мне тоже всё это ужасно не нравится, – как можно решительнее произнёс он. Его голос при этом слегка подрагивал.

– Браво, молодой человек! Вот с такой молодёжью мы победим! Но, боюсь, вы пока совсем не призывного возраста. Вам ведь шестнадцать?

– Мне семнадцать. Будет. Скоро.

– Кошмар какой-то, – закрыла лицо ладонями мама Георгия, встала и вышла из комнаты.

Стали прощаться. К одевающему пальто Пете подошла молчаливая до сей поры Ксения, взяла его руку в свою и шепнула на ухо:

– Ещё раз, огромное спасибо. Вы – настоящий рыцарь, без страха и упрёка. Приходите опять на будущей неделе, как сможете. Вечером мы дома.

Петю залил румянец. Не помня себя от счастья, он, окрылённый, полетел домой.

***

В конце ноября немного потеплело, но задули сильные ветра. С ними по Дону приплыла флотилия из Севастополя. На берег сошли матросы в чёрных бушлатах, с красными бантами и пулемётными лентами крест-накрест, и установили советскую власть, легко и без сопротивления. Казаки и солдаты гарнизона отказались поддерживать Каледина и разошлись по домам и казармам. Лишь горстка казаков ещё удерживала вокзал. На восточной границе Нахичевани, по Кизитериновской балке, пролегла позиция, образовались окопы и пулемётные гнёзда. Опасались «кадетов» Алексеева и Корнилова, из Новочеркасска. До горожан начали доноситься частенько выстрелы, сначала по ночам, а потом и средь бела дня. Городом управляла таинственная «Пятёрка»[5], кто они и откуда, никто толком не знал.

Всё это Петя слышал от мамы, соседей и от семьи Георгия с Ксенией. Уроков не стало, всех распустили по домам. Петя перечитывал «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, сравнивал Ксению с Изабеллой Де Круа, и строил с Георгием планы сбежать в Новочеркасск. Но это было невозможно, так как никакого сообщения со столицей Войска Донского не стало.

Мама Пети строчила на машинке. Её последняя работница, Анфиса, ушла от неё

«делать революцию», а она, «эксплуататор рабочего класса», взвалила на себя двойную работу. Она была модистка и шила платья на заказ, для «высшего общества». Заказов, как ни странно, меньше не стало. Высшее общество продолжало развлекаться, а по кафе и ресторанам, по клубам и синематографам сидело много офицеров-фронтовиков, не собиравшихся ни к Корнилову с Алексеевым, ни к Каледину.

– Мой Саша бы не сидел, – обращаясь неизвестно к кому, вдруг вслух обронила мама, и слеза скатилась по её щеке.

– Мама, а как погиб отец? – Обернулся к ней Петя.

– Я тебе уже сто раз говорила, не знаю, – ответила мама. Погиб и всё. На японской.

– А письмо осталось?

– Какое письмо?

– Ну такое, какие с фронта присылают. Погиб, мол от пулевого ранения в грудь навылет, в бою под Ковелем, за Веру, Царя и Отечество…. Мне Медведев показывал. У него отца как убило, так сразу прислали письмо.

Мама на минуту задумалась.

– Ладно, повзрослел ты, можно тебе открыть, поймёшь, – она встала, распрямилась, подошла к комоду. Пошелестев там бумагой, вынула письмо и подала сыну.

Петя углубился в чтение.

Через минуту он, гневно отшвырнув письмо, вновь обратился к ней.

– Так что выходит, не в бою отец погиб?

– В бою, сынок. Только не на фронте и не от японцев, а от наших же русских людей. Его полк возвращался с фронта, из Манчжурии. Везде по дороге бунтовали рабочие, так же, как и сейчас. Полк прибыл в Самару, они должны были помочь властям в наведении порядка. Какой-то бомбист метнул бомбу в казарму, трое убитых, в числе их твой отец.

– Кто это были, революционеры? Большевики?

– Я не знаю, сынок. Большевики, эсеры, анархисты – один чёрт. Убийцу потом поймали и повесили. А я всем сказала, что на японской погиб, не хотела, чтобы пересуды начались, у нас тут многие революционерам тогда сочувствовали. Прости, сынок.

– Мама, я отомщу.

– Кому? Говорю же, поймали и…

– Им всем. За то, что всё ломают, топчут нормальную жизнь. За «Бога нет», за Государя. За отца.

– Сынок, Господь заповедовал не мстить. Твой отец писал с войны, как тяжело ему было попервой стрелять в человека, даже во врага, в японца. Только Долг перед Государем и Отечеством его понуждал. А сейчас, и царя уж нет. Скинули…

– Мама! Не смей так о Государе. К тому же, осталось Отечество.

Петя встал и стал стремительно одеваться.

– Боже мой, куда ты?

– Не волнуйся мама, я к Георгию. Вернусь, – твёрдо и смотря прямо в глаза ей, ответил Петя и закрыл за собой дверь.

«Совсем взрослый стал, мужчина» – не без гордости, но с волнением и тревогой подумала мама и вновь села за машинку. Работу надо было докончить до завтра.

До Первой линии[6] Петя добрался без помех, доехав на подножке трамвая. По пути видел патрули матросов в чёрном и ещё каких-то личностей в штатском, но с винтовками и красными бантами, пришитыми к пальто. Они важно расхаживали взад-вперёд по Садовой.

Георгий сразу отвёл его в спальню и заговорщицки зашептал:

– Петя, я револьвер раздобыл.

– Да ну, где?

– Тише! У матроса выменял. На папины сигары.

– У матроса??

– Ага. Он пьяненький был, лыка не вязал, я сказал ему так: «Товарищ, поделись, мол, с товарищем оружием, я, мол, из молодёжной рабочей дружины, нам надо вместе с контрой бороться.» И дал ему сигары, за револьвер системы «Наган». И за патронов коробку в придачу. Выгодное дельце!

– Ловко! Не зря ты в коммерческом учился!

– Ага!

– И что теперь? В Новочеркасск?

– Пока рано. Скоро, я думаю, Каледин их разобьёт. Говорят, казаки просыпаются. А я пока среди своих, в коммерческом, отряд формирую. Уже десять человек записалось.

– Ты молодец, Георгий! А я не могу уже ждать, скука одна. К тому же сегодня выяснилось, как погиб отец. Оказывается, его бомбой убили бунтовщики в пятом году. Мама скрывала от меня…

– Вот как. Сволочи.

– Знаешь, мне тоже надо оружие добыть. Только, как у тебя, у меня не получится. Я торговаться вообще не умею. Мама ругается, что на базаре я всё дорого покупаю…

– И как же ты его добудешь?

– А вот как! Одолжи мне револьвер на пару дней, я тебе верну.

Ночью в спальне, тайком от мамы, Петя рассматривал револьвер, открывал и закрывал «дверцу», крутил барабан, извлекал и вновь вставлял патроны, вскидывал в руке, прицеливался. Наутро, когда мама отлучилась за покупками, раздобыл в её коробках красную ленту, сделал бант, достал старую смятую кепку, надвинул на лоб, накинул пальто и выскользнул на улицу. В таком виде он потолкался у Ротонды, где собирались большевики, походил по улицам, пока не приметил одного низенького, сутулого красногвардейца, с винтовкой на плече и револьвером в кобуре на поясе, завернувшего во двор по нужде. Петя юркнул за ним под арку, надвинул шарф на подбородок и окликнул:

– Эй, товарищ! Можно вас?

– Чего тебе, малец? Не мешай, не видишь, мне приспичило?

Красногвардеец снял винтовку, прислонил её к стене, повернулся спиной, расстегнул штаны и начал испражнятся прямо на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж.

Петя с трудом сдержался, чтобы не выстрелить ему в спину.

– Ну, чего тебе? – наконец повернулся к нему большевик, оказавшийся рябым среднего возраста мужиком, с нагловатым лицом, выражавшем крайнее раздражение.

Петя навёл на него револьвер.

– Расстегни ремень с кобурой и брось на снег. И уходи. Попробуешь кричать, я тебя убью. Вы моего отца убили. Мне тебя не жалко будет.

– Да ты чего, парень? Шутки шутишь? Тебе в гимназию пора!

– А тебе – на завод. Паровозы клепать. А ты тут дворы обсыкаешь. Делай, что велено!

Мужик, поражённый металлом в голосе Петьки и его бешеным взглядом, нехотя расстегнул ремень и швырнул его на снег.

– Теперь уходи, не оборачиваясь. Винтовку тоже оставь. Крикнешь – убью.

Красногвардеец насупился и побрёл к арке. Петя посторонился, держа его на мушке.

– Всё равно тебя поймаем, щенок. Тебе не жить. В топке паровозной спалим, – зло прошипел мужик, входя в арку. Вскоре он исчез за воротами.

Петя быстро схватил ремень с кобурой, покосился было на винтовку, но решил не возиться.

Дворами он выбежал на Сенную[7] и был таков.

***

Двадцать девятого вернулась Анфиса, молодая швея, родом откуда-то с Владимирщины, полнощёкая и курносая. Мама нанимала её себе в помощь за жалованье. В октябре она исчезла без объяснений, а после соседи её видели среди рабочих, на митингах. Петя по поручению мамы тогда разыскал её, но она наотрез отказалась возвращаться:

– Хватит, попили моей крови, эксплуататоры!

А сегодня она всё же вернулась требовать неуплаченное жалованье за неделю. Видать, средства закончились. Пришла не одна, а с симпатичным лопоухим пареньком с рассеянно-мечтательными глуповатыми синими глазами, в старом поношенном пальто.

Мама пригласила их на чай.

– Чаво там церемониться, давайте ужо расчёт, да мы пойдём…

Но, видимо по привычке, порог переступила и расселась на кухне. Её кавалер снял шапку и тоже, не снимая пальто, в обуви, бухнулся на стул.

– Чем же ты живёшь, Анфисонька? Нашла работу-то? – Ласково спросила мама, наливая заварку в чашки.

– В комитете я работаю, флаги и транспаранты шью, – важно заявила Анфиса.

– Хорошее жалованье-то?

– А я не за деньги! За идею работаю!

– За какую-такую идею?

– За свободу и этот…соцализм!

– И в чём же идея ваша, расскажи-ка, будь ласкова?

– А очень просто: эксплуататоров вон, классовых врагов – вон, тогда всё перейдёт в наши, рабочие руки. И фабрики, и заводы, и дома. Всё будет общее, сами себе жалование назначать станем. Заживём!

– Понятно. А я значит, по-твоему, эксплуататор?

Анфиса не ответила, кушая бубличек и напряженно работая зубами. За неё ответил её кавалер:

– Вы, Марья Ивановна, как вас там? не извольте безпокоиться. Вы, это так, мелкая буржуазия. До вас потом очередь дойдёт. Сначала мы с Парамоновыми, Асмоловыми, Кошкиными[8] разберёмся. Пусть с народом поделятся. Попов, паразитов, пощиплем, эвон сколько золота у них! Генералов царских, офицерьё разное. Да много кого! Враждебные классы, иным словом.

– И куда же вы их денете?

– Как куда? – удивился парень. – Пущай нам теперь прислуживают. А кто нам служить не будет – тех к стенке. Бах! Так нам товарищ Сырцов[9] сказали.

Петя стоял в проёме двери в кухню, слушал и смотрел. Страшные слова, слетавшие с уст Анфисыного кавалера, совершенно не вязались с его простым, открытым и добрым лицом. «Как будто чужими словами поёт, не от себя» – подумал Петя. «Но ведь скажут и будет убивать, не задумываясь» – и вспомнил о припрятанном револьвере.

Мама отсчитала причитающееся Анфисе жалованье. Анфиса с недовольным видом взяла деньги, шепнула что-то на ухо кавалеру. Тот оглядел Петю, наткнулся на его решительный ледяной взгляд, покачал отрицательно головой, попятился… Парочка вышла на двор и, скрипя обувью, скрылась под аркой.

– Ну мама, ты слышала? Каковы?

– Слышала, сынок. У них головы, что вёдра пустые. Что налили – то и держится.

– Да, но представь, мама, если они победят. И те, кто им это наливает. Кто-то должен их остановить.

***

Второго декабря все собрались в доме у Вериных. Верины – это Ксения, Георгий и их родители. В гостях были Петя и ещё трое студентов Коммерческого училища, друзей Георгия, завербованных им в «боевую организацию», имевшую на вооружении два нагана, два штыка и охотничий нож. В предшествующие дни с окраин Нахичевани непрерывно доносилась стрельба, части Каледина и Корнилова штурмовали город. Петя, пришедший к ним ранним утром, принёс радостный слух: «матросы уходят». Он лично видел, как целый отряд поспешно спускался по Таганрогскому к набережной, где были пришвартованы их «канонерки».

В большом возбуждении прошёл обед. Выдвигались самые решительные идеи помочь наступлению, «ударить в тыл» большевикам, которые умело остужали папа и мама Георгия.

– Без вас справятся – решительно говорила Елена Семёновна, – мне на базаре сказали, что у Каледина целая армия собралась из офицеров и казаков, что там ваши матросы, разве устоят?

– Почему наши, мама, – обиделся Георгий. – А мы могли бы парочку в плен захватить.

– Пусть уходят, откуда пришли, – вставил реплику папа, Павел Александрович. – В клубе сказали, что у Корнилова есть даже броневики. Сила!

Петя обратил внимание, что выстрелов давно не было слышно и предложил выдвинуться на разведку на Соборную улицу[10]. Мальчишки согласились. Ксения, всё время беседы не сводившая глаз с Петра и тем самым немало его смущавшая, и родители – остались дома.

На улице было холодно и ветрено. Позёмка гнала по мостовой редкий снег, сквозь серые тучи едва пробивалось солнце, быстро клонившееся к закату. На Соборной им встретились такие же как они любопытные мальчишки и несколько взрослых. Все смотрели в сторону Соборной площади. Однако кроме привычных трамваев и извозчиков никакого движения не было.

Рядом с ними извозчик высадил даму, возвращавшуюся с базара с покупками. Ребята тут же атаковали извозчика расспросами:

– Ну что там? У собора?

– Казаки. Не меньше сотни. И пехота какая-то топает.

– Много?

– Не знаю. Сами всё увидите. Они сюда идут.

– А большевики?

– А шут их знает. Говорят, уплыли насовсем.

Петя торжествующе повернулся к остальным. «Вот, я же говорил!» – Горело радостью его лицо. Все замерли в напряженном ожидании.

И вот в конце улицы появились конные. Они быстро приближались, уже можно было разглядеть привычную и родную казачью форму. Рысью промчавшись мимо ребят, чуть больше сотни казаков направились к Ростово-Нахичеванской меже[11]. За ними маршировала пехота, замелькали молодые безусые лица. Казачьих юнкеров немного разбавила крохотная дружина бородатых стариков-казаков из Александровской станицы, шагавших уверенно и важно. Затем снова пошла молодёжь.

– Юнкера, – шепнул Георгий на ухо Пете. – Питерские.

– Откуда знаешь?

– Выправка. Смотри, как идут! Не то, что наши, вразвалочку.

Мимо шагавшей пехоты стремительно пронёсся автомобиль.

«Каледин, Каледин» – зашептались вокруг.

– Атаману Каледину –ура! – что есть мочи крикнул Петя. Несколько робких голосов подхватили. Нестройное «ура» прокатилось и быстро смолкло.

Колонна прошла. В ней было не более полутысячи штыков. Ни одного орудия. Встречать освободителей вышли немногочисленные любопытные дети и подростки. Взрослые остались дома, греться и пить горячий чай с плюшками. Можно сказать, что Нахичевань не заметила смены власти.

– Говорят, с других направлений больше зашло, – немного растерянно и неуверенно протянул Георгий. – Сейчас в Ростове, наверное, их встречают.

– Ага, розами! – насмешливо отозвался Миша, студент, друг Георгия. – С таким войском навоюем.

Петя думал о другом. Он видел в колонне немало молодых ребят, ненамного старше его. Значит и ему можно. Ну и что, что мало? Пока мало? А как начнёт народ записываться, так и много станет. А если ждать, что кто-то за тебя навоюет, а самому чаи распивать…

Вскоре, попрощавшись с ребятами, замёрзший Петя побрёл домой, в Ростов, подгоняемый восточным ветром в спину. Он надеялся увидеть ещё войска на Садовой, но застал лишь немного конных, патрулировавших улицу. Каледин, по слухам, был на вокзале, говорил речь, а после все разошлись по казармам. Садовую вновь заняли прогуливающиеся парочки, призывно горели электрические люстры в ресторанах. Сквозь стёкла была видна нарядная публика, даже офицеры. «Эти тоже ничего не заметили» – подумал Петя и побрёл домой.

Дома было всё то же: стрёкот машинки, бой настенных часов с «кукушкой», старые занавески на окнах, из которых был виден захламленный двор, кислая мина мамы…

– Опять по друзьям шатался? Ты знаешь, что в Нахичевани стреляли?

– Врут всё. Ничего не стреляли. Я там был. Мама, я Каледина видел!

– Каледина…Вот и хорошо. Со следующей недели возобновляются занятия в гимназии. Хватит болтаться, тебя ждёт класс.

– Мама, я сын офицера. Я в армию хочу. Добровольцем.

– Чего удумал? «Добровольцем». Победили уже всех. Большевики ушли.

– Большевики везде, мама. В Петрограде, в Москве. Я сегодня юнкеров видел, питерских или московских. Георгий опознал их по выправке. Они, мам, сюда бежали, с большевиками биться.

– А там отчего не бились?

– И там бились, мама. Только мало их было. Им помощь нужна. Добровольцы…

– Вот заладил: «Добровольцы, добровольцы». О матери подумай. О будущем.

– Вот я и думаю.

Мама Пети устало вздохнула, поняв, что сына не переспоришь.

– Петенька, умоляю, покажись в гимназии. А то отчислят. А там видно будет, может всё и утихомирится.

Петя молча доел ужин и ушёл в спальню, достал с полки любимую книжку про Суворова и погрузился в чтение.

***

В гимназии Петя продержался до Христова Рождества. Классы опустели наполовину. Как ветром сдуло самых ретивых «революционеров». Но молитву не вернули, точнее сделали «по желанию». Отец Афанасий тоже не появлялся, говорили – уехал на Кубань, в какую-то станицу и служит там. Гимназисты молились в домовой церкви сами, и таких оказалось немного. Не стало совсем греческого, вяло проходила латынь. По-прежнему на уроках велись дискуссии о происходящем в стране. Без устали толковали об Учредительноем собрании, Ленине, политике Каледина, о развалившемся Германском фронте, страшились нашествия немцев. Совсем мало говорили о Корнилове и Алексееве, и вовсе не упоминали царя. Обычно прилежный, дома Петя совсем забросил уроки, тайком чистил свой трофейный револьвер и жадно ловил слухи о записи в новую Добровольческую армию.

После Рождества Петя потащил маму с визитом к Вериным, знакомить. Мама принарядилась в лучшее, собственного пошива кремовое платье, и только сейчас Петя заметил, как бывает мама хороша, когда не сидит согбенно за машинкой.

В просторной гостиной было многолюдно. У Вериных гостила армянская семья Зарефьян: папа – священник, мама – учительница женской Екатерининской гимназии, и сын, студент коммерческого училища, друг Георгия, Давид.

Взрослые пили игристое вино из красивых бокалов, шутили, смеялись. Говорили, что им до смерти надоела политика, провозглашали тосты «за порядок». Дети же быстро и тихо улизнули по одному и собрались в спальне Георгия. Зажгли свечу.

В полумраке Георгий приложил палец к губам, добиваясь тишины. Потом произнёс:

– Сегодня говорил с юнкером Михайловско-Константиновской батареи[12]. Он рассказал о тяжёлом положении в Каменноугольном районе[13], где большевики развернули огромную армию, двадцать пять тысяч штыков, составленную из дезертирующих с фронта солдат и шахтёров. Командует ими какой-то Сиверс. Там беспрерывно идут бои, калединцы отступают. Юнкер пожаловался, что очень мало людей идёт в добровольцы, в основном это пробирающиеся с севера офицеры, а из местных – почти никого. В январе вроде собираются перенести штаб добровольцев в Ростов. Здесь откроется запись. Ты как, Петя?

– Я готов. В гимназию не вернусь, там больше делать нечего. Осталось поговорить с мамой.

– А ты, Давид?

– Я не знаю. Родители говорят, что всё скоро закончится, когда сюда придут союзники, англичане и французы, они не допустят к нам ни немцев, ни большевиков.

– Дождёмся мы, как же! Это мы их всю войну выручали, а выручат ли они нас – это вопрос.

– За хлеб, за уголь, за нефть – выручат.

– А я тоже пойду, – подала голос Ксения. Сестрой милосердия. У нас в гимназии курсы открыли, я уже кое-что умею. Перевязывать, зашивать…

– Зашивать придётся не платье, а живого человека, – буркнул Георгий.

– Я знаю. Я готова. И человека. – Говоря это, Ксения нежно и выразительно посмотрела на Петра. Тот отвёл взгляд и покраснел.

Ксения всё больше влюблялась в Петю. Он это чувствовал, и в нём зарождалось ответное чувство. Но он тушил его холодными разсуждениями о том, что сейчас не время для сантиментов, и мыслями об армии, войне и героическом подвиге.

Ну, подумаешь, он тогда врезал тому верзиле? Ну, отобрал револьвер у обрядившегося в солдата рабочего паровозных мастерских? Это разве подвиг? Ему бы такой, чтобы по- настоящему, в бою, как Козьма Крючков[14]! И вот тогда он будет достоин. А сейчас…

И всё-таки он вспомнил, как же томительно сладко было, когда Георгия послала мама в лавку, а они остались с Ксенией одни в её спальне. И он читал ей Лермонтова, а она опустила свою головку ему на плечо. И он боялся пошевелиться. Но тут, на беду, зачесался нос, он не выдержал и громко чихнул. И тогда она отстранилась, засмущалась, приосанилась. «Вы продолжайте, продолжайте, Пётр, очень интересно». Ах.

Разходились уже поздним вечером. Петя вёл слегка захмелевшую маму под ручку, она не согласилась на извозчика и решили идти пешком. По пути она хвалила семью Вериных, их обстановку и домашний уют, и благодарила Петю, за то, что он «вывел её в люди», а то она целый год нигде не была. Петя вспомнил, что раньше у мамы были какие-то кавалеры, она ходила куда-то с визитами, они ездили вместе в Таганрог, Новочеркасск и Екатеринодар. А затем её целиком захватила работа, которую они делили на двоих со швеёй Анфисой, а потом Анфиса ушла, и мама уже не отходила от машинки.

– Ты знаешь, Петя, они из Петербурга. В Нахичевани поселились лет десять назад. У Павла Александровича тут практика. Он хороший окулист. А у меня совсем глаза плохие стали. Так вот он пообещал очки мне прописать недорогие, вот так. Какой душевный человек.

– Мама, а что, у нас совсем мало денег?

– Ну как сказать. На еду хватает. Гимназия подорожала и за квартиру тоже – в два раза просят.

– Гимназия подорожала? Да за что же? За то, что там одни разговоры вместо уроков? За то, что лучшие учителя ушли? Кому это нужно? Мне совсем не нужно. Мама, ты же не внесла оплату за будущий год?

– Пока нет, сынок.

– Вот и не вноси. Я не буду учиться. Пока всё не вернётся, как было, при Государе.

– Уже не вернётся, Петя…

– Это мы ещё посмотрим. Я в армию вступлю.

– Опять ты за своё!

– Да, мама. Опять. Я на довольствие уйду, а тебе денег хватит. Чтобы не сидеть весь день за машинкой и не гробить своё здоровье. Чтобы вернулись визиты, поездки. Ты ещё ведь такая молодая, мама!

– Спасибо, сынок.

В голосе мамы Пете послышались слёзы. И смирение.

***

Январь. Неожиданно потеплело, на город спустился туман. Петя стоит на часах, охраняя вход в казармы Ростовского студенческого батальона. На нём армейская шинель, тёплая барашковая шапка, которую ещё можно сверху накрыть башлыком, он обут в добротные сапоги. На плече – винтовка Мосина, образца 1891 года, отлично смазанная. Всё это Пете выдали со склада, всё наказали беречь. А собственный револьвер Нагана у него в специальной кобуре на ремне, на поясе. Разрешили оставить, хотя рядовым не положено. Петя ходит взад-вперёд вдоль ворот, иногда напряженно вглядывается в туман. Никого.

Его жизнь круто изменилась, когда штаб Добровольческой армии перебрался в Ростов, в особняк известного ростовского купца, Николая Парамонова. Там открылась запись в добровольцы. Петя узнал об этом первым и побежал за Георгием. Через час уже стояла очередь, в основном из соучеников Георгия из коммерческого училища. Прибыло несколько реалистов из Петровского. И несколько гимназистов, включая Петра.

Юные добровольцы толкались, обменивались репликами, курили и оживлялись при прибытии или отбытии какого-нибудь известного генерала. Петя уже знал в лицо Корнилова, Алексеева, Деникина, Лукомского, Боровского. Когда образовавшаяся толпа стала ощутимо мешать работе штаба, объявили, что запись переносится в Лазаретный Городок на северной окраине, за Сенным базаром.

Запись вёл полковник Назимов[15].

– Фамилия?

– Теплов.

– Имя, Отчество?

– Пётр Александрович.

– Вероисповедание?

– Православный.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятисотый.

– Полных лет?

– Семнадцать.

– Образование?

– Гимназия. Седьмой класс.

…

– Разрешение от родителей?

– Пожалуйста.

Петя протянул сложенный вчетверо листок.

На нём неровным почерком стояла мамина резолюция: «Дозволяю моему сыну…»

– А отец?

– Отец, подхорунжий 24-го Донского полка, погиб в одна тысяча девятьсот пятом году за Веру, Царя, и Отечество! – выпалил Петя.

– Вот как. Ну что же, Пётр Теплов, служи. Будь достойным отца и защищай Россию, как он защищал.

Полковник крепко пожал Пете руку. В этом простом жесте было для Петра нечто священное, как будто совершилась инициация в тайный орден, посвящение в рыцари, принятие в круг избранных. Ощущение было такое же сильное, как от святого причастия. Петя, едва сдерживая волнение, отошёл.

В последующие дни было немало историй, в том числе и комичных. Однажды пришёл в казарму мальчишка пятнадцати лет, Миша. Петя его знал, он учился с ним в гимназии, в пятом классе, и жил на той же улице, Пушкинской. Пётр отозвал его в сторону.

– Миша, как тебя приняли? Тебе же нет шестнадцати?

– А я сказал, что есть.

– А мама, отец?

– Я написал записку и подпись подделал. Только не выдавай меня, ладно?

На следующий день пришли родители искать Мишу. С ними пришёл генерал, Антон Иванович Деникин. Миша спрятался под кровать. Увы, его нашли и, всего в слезах, повели домой. Пете стало жалко Мишу, но и смешно от всего этого. Антон Иванович казался добрым дедушкой, когда за руку вёл Мишу и приговаривал:

– Не расстраивайтесь, молодой человек, порядок такой. Через пару годиков приходите, если мама с папой не против.

Студенческий батальон, в котором теперь служил Петя, в боях на фронте пока не участвовал. Часами они занимались на плацу и на стрельбище, или несли караульную службу. В Ростове было неспокойно. Красногвардейцы просто отступили в рабочие кварталы, добровольцы и казаки контролировали только вокзал и центр. За Темерник лишний раз не совались. Вечерами там раздавалась порою стрельба. В Нахичевани было спокойнее. В Александровской и Гниловской[16] станицах казаки-старики прочно держались Каледина.

Бои шли где-то далеко на севере и западе. Ходили слухи о героическом отряде Чернецова, где была одна молодёжь, и они творили чудеса, обращая в бегство тысячные толпы красных. Но это было где-то, а на долю Петра пока выпало пару раз нести караул у штаба армии, на Пушкинской, и пару раз на вокзале. Вот и все подвиги.

Сейчас Петя снова в карауле. Раннее утро, скоро смена и завтрак. Сквозь туман он вдруг видит быстро идущего по тротуару человека в надвинутой на лоб кепке. У него что-то зажато под мышкой. Он кажется Пете подозрительным.

Петя поворачивается к напарнику, бывшему студенту Воронову.

– Я сейчас проверю, куда он пошёл и вернусь.

Петя снимает с плеча винтовку, передёргивает затвор и выходит за ворота. Туман такой густой, словно молоко. Петя вспоминает романы про индейцев и крадётся как можно тише.

Впереди обрисовывается силуэт недавнего прохожего. Он возится у решётки окна казарменной столовой, что-то приматывает.

Петя делает ещё два безшумных шага. Штык почти упирается в спину человека в кепке.

– Эй, товарищ… – тихо шепчет Петя.

Человек в испуге отшатывается от окна, а потом от штыка, направленного теперь прямо в сердце. Прижимается к стене.

Петя с удивлением узнаёт в человеке гимназиста-второгодника, известного бунтаря, отчисленного в прошлом году, Ивана Самохина.

– Самоха? Я Пётр Теплов, помнишь?

Самоха таращит на него глаза. Молчит.

– Чего это ты тут делаешь? Отойди-ка от окна!

Петя видит примотанный к решётке окна свёрток. Из него торчит бикфордов шнур. Скоро завтрак. Он всё понимает.

– Самоха? Ты что, взорвать нас всех хотел?

– А то не видишь, – зло ответил Иван и сплюнул.

– Самоха. Мы с тобой за одной партой сидели, помнишь? Я тебе списывать давал, за тебя директора просил. А ты?

– А мне плевать! У меня приказ. Революционного комитета. Считай, самого Ленина. Понял?

– Нет, Самоха, не понял. Мне что Ленин, что чёрт, что дьявол. Своего ума у тебя нету?

– Своим умом не вышел, сам знаешь. Оттого ненавижу вас, первых ученичков. Стреляй, чего там рассусоливать!

– Нет, Самоха. Не в этот раз. Уходи. Быстро!

Самоха мгновение помялся, повернулся и побежал. Прежде чем исчезнуть в тумане, он зло крикнул:

– Дурак ты, Теплов. Нас больше! И мы вас жалеть не будем.

Петя два раза стреляет в воздух и начинает осторожно отматывать адскую машину от решётки окна.

***

В начале февраля положение на фронтах ухудшилось. Таганрог оставили ещё в январе. Пал смертью храбрых герой-Чернецов. К Ростову и Новочеркасску красные подступали с трёх сторон. И без того крохотные силы добровольцев таяли.

– Петя, ну как ты? Повидался?

– Да, мама привет передаёт. Она кажется вздохнула свободней, смирилась. А как твои?

– Мои ничего. Папа и Ксюша в лазарете, рядом, ты же знаешь…

Петя и Ксения виделись пару раз. Всё на бегу. Ксения повзрослела, посерьёзнела. Раньше её глазки при виде Пети зажигались как две электрические лампочки. Сейчас она светилась вся. Но это был словно свет невечерний. Не к Пете, а ко всему живому. А в глазах плескался бездонный океан.

– Ксения, вам не тяжело? С ранеными?

– Нет, Пётр, это легко. Когда выходишь, на ноги поставишь, так вообще легче лёгкого.

– А когда нет?

– Когда нет, я знаю, что душенька в рай отходит. Я это по глазам вижу. Бывает больно человеку перед кончиной, а потом раз – и облегчение. И вижу я, что он уже что-то надмирное видит. А потом вздох и – всё. И по-другому ни разу не было.

Помолчали.

– Ну, мне пора. Завтра, наконец, на позиции!

– Берегите себя, Петя.

На позициях к северо-западу от Ростова, тянувшихся до армянского посёлка Султан-Салы Студенческий батальон простоял два дня, среди голой заснеженной степи и редких кустарников. Бойцы промёрзли до костей, согревались у костров и вглядывались в туманную даль. Враг так и не приблизился. Он нажимал главным образом вдоль железнодорожной ветки Ростов-Таганрог, где его сдерживал 3-й Офицерский батальон генерала Маркова.

Днём прибыл приказ отступать в Лазаретный городок. Едва передохнув, на следующий день батальон вновь получил приказ собираться.

– Теперь куда?

– На кудыкину гору. Вещи собирай. Тёплые в первую голову. Придёт генерал, всё расскажет.

9 февраля[17] бои начались уже на окраинах Ростова.

Стало понятно, что город не удержать. Или лечь костьми на его улицах, но тогда исчезнет та единственная сила в России, которая противостоит беззаконию. Что в этом случае ждало бы и Ростов, и Нахичевань, Петя хорошо знал из истории войн.

Генерал Боровский, выстроив батальон, окинув взглядом строй «от мала до велика», от рослых возмужавших студентов до практически детей – гимназистов и реалистов, громким чистым голосом произнёс речь. Слова его звучали отчётливо, невзирая на фон из частой пушечной пальбы, доносившейся из-за Темерника.

«…Предоставленной мне властью освобождаю вас от данного вами слова. Вы свой долг уже выполнили, охраняя Ставку и город. Кто из вас хочет остаться в батальоне, оставайтесь. Но… раньше, чем окончательно решить, вспомните ещё раз о ваших семьях… Мы уходим в тяжёлый путь. Так решили наши вожди. Придётся пробиваться по степям и горам… Нести жертвы… Быть может, на время мы уйдём далеко от ваших родных мест… Подумайте! – и после минуты, данной на размышление: – Кто решил остаться дома, выйдите из строя!» [18]

Вышли единицы. Пете стало стыдно за них, и он отвернулся.

Уже поздним вечером 9 февраля колонной выдвинулись к штабу, затем вышли на Большую Садовую, где влились ручейком в широкую колонну отступающего войска. У Пети дух захватило от массы бойцов, впервые собравшихся в одном месте.

У штаба Петя успел коротко попрощаться с мамой. Она была в слезах, и Петя понимал, что все слова безсильны её успокоить. Тогда он взял её за плечи, легонько тряхнул и, глядя прямо в глаза, произнёс:

– Мама, я вернусь.

А на углу Соборного и 1-й линии прощался уже Георгий. Здесь была драма: уходили трое, оставалась одна. У Марии Семёновны было слабое здоровье. О ней обещали позаботиться друзья, армянская семья Зарефьян. Их сын, Давид, тоже оставался.

Отец и дочь Верины ехали в санитарном фургоне с красным крестом. Точнее, шли рядом с ним. Всё шествие длинной колонны по пустынным улицам Нахичевани напоминало Петру крестный ход. Выстрелы внезапно смолкли и установилась мистическая тишина, нарушаемая лишь мерным топотом сотен пар ног.

По дороге батальон нагнало несколько отказников, вышедших из строя накануне. Что ими двигало? Вновь обретённая смелость или страх попасть под расправу большевиков? Их молча приняли в строй, ни о чём не разспрашивая.

Петя ушёл в себя. Он считал шаги, ощущал подошвами выпуклости мостовой и снеговые кучки. Чувствовал щеками поднимавшийся ветер. Спускаясь к Дону, пытался взглядом пронзить тьму, клубившуюся за рекой. Но, пока они не переправились по льду на левый берег, ни разу не обернулся. «Что толку? Я вернусь. Вернусь. Я обещал маме».

Лишь ступив на берег напротив станицы Аксайской[19], он повернул голову в сторону оставленного города, тёмной массой поднимавшегося над Доном. Где-то вдалеке были видны отсветы от пожаров. Там осталась мама, и множество других людей, надеющихся пересидеть невзгоды. Среди них было немало офицеров, так и не откликнувшихся на призыв вождей Добровольческой Армии. Но Петя был уверен, что у них ещё будет повод пожалеть о своём выборе. Не для того ли, чтобы пристыдить нерешительных и разбудить спящих, затеян этот поход?

В Ольгинской[20] был отдых и перестроение. Петя вспомнил, что захватил с собой томик Лермонтова и тетрадку с собственными стихами, в которую так ничего и не внёс с ноября, с памятной встречи с Георгием. Она уютно устроилась на дне вещмешка, обёрнутая в вязанный мамой шарфик. Он достал её, обмусолил химический карандаш и записал давно крутившиеся в голове строки:

Вихрастым мальчиком, с булыжной мостовой –

Ростовской ли, Нахичеванской? -

Шагнул в огонь войны я пусть не мировой,

Но беспощадной, злой, Гражданской.

Закона Божия в гимназии урок

Бал прерван выстрелом, сухим и неприятным.

Не перемену в этот раз сулил звонок,

А передел всей нашей жизни безвозвратный.

И вот сжимаю я озябшею рукой

Винтовку Мосина, и жив я, слава Богу.

Вчера мы приняли свой первый страшный бой,

Сегодня степь завьюжила дорогу.

А за спиной – не ранец, вещмешок,

И том стихов, что на привале душу греют.

Пускай жесток мой нынешний урок,

Его я вызубрю так твёрдо, как умею.

Кадеты, гимназисты, юнкера,

Мы на Ростов ещё раз оглянемся.

Взяла нас жизнь из безпечального вчера,

В которое мы вряд ли все вернёмся.

Он пробежал глазами написанное, поморщился. Конечно, ни в каком «страшном бою» он лично ещё не побывал. Но ведь это он не за себя пишет. А за всех, за всю добровольческую молодёжь, составлявшую значительную долю армии. К тому же он не сомневался, что его первый бой не заставит себя ждать.

Да, его, и без малого шесть тысяч живых людей – военных и гражданских – ждали заснеженная степь, многие вёрсты размокших дорог, пронизывающий ветер и враг, наседающий со всех сторон. Было непонятно, как примут их в кубанских станицах и сёлах. Явится ли помощь и от кого? И много иных вопросов, на которые не было ответов. Проще сказать, что их ждала неизвестность. Но всех согревало осознание собственной правоты и избранности: «Если не мы, то кто же?» И незримо витало в умах старое русское слово «честь», бывшее для них не пустым звуком, но сильной искрой, воспламеняющей дух, от которого и тело, и душа, превозмогая усталость и лишения, действовали порой так безотказно, что позже это причислят к чудесам. В небе разгоралась заря. Легендарный «Ледяной» поход Добровольческой армии начинался.

09.12.2021.

Примечания

1

Большая Садовая – центральная улица Ростова.

2

Таганрогский проспект – ныне Будённовский.

3

Затемерницкое поселение – в начале XX века район Ростова, за рекой Темерник, населённый преимущественно рабочими, эпицентр революционных событий 1902, 1905 и 1917 гг.

4

Нахичевань-на- Дону – в начале XX века – самостоятельный город. Слит с Ростовом в 1928 году в г. Ростов-на-Дону.

5

«Пятёрка» или «Комиссия пяти» – неформальный орган советской власти в Ростове в ноябре 1917 г.

6

Первая линия – в Нахичевани улицы, идущие вверх от реки Дон, называются линиями, по образцу Санкт-Петербурга.

7

Сейчас – ул. Максима Горького

8

Парамоновы, Асмоловы, Кошкины – богатейшие купеческие семьи Ростова начала XX века.

9

Сырцов Сергей Иванович – большевик, председатель Ростово-Нахичеванского военно-революционного комитета в 1917 году. Расстрелян в 1937 году, как «враг народа».

10

Соборная – центральная улица Нахичевани. Ныне – Советская.

11

Сейчас на месте межи – Театральная площадь и Театральный проспект.

12

Часть Добровольческой армии, сформированная из юнкеров Константиновского и Михайловского артиллерийских училищ Санкт-Петербурга (Петрограда).

13

Донбасс

14

Козьма Крючков – донской казак, георгиевский кавалер, герой Великой войны (1914-1918 гг).

15

Назимов Владимир Фёдорович – русский офицер, в 1917м – помощник командира сформированного в Ростове-на-Дону Студенческого батальона. Командиром батальона был генерал А.А. Боровский.

16

Станицы Александровская и Гниловская – казачьи поселения, ныне посёлки в черте г. Ростова-На-Дону.

17

Даты даны по старому стилю.

18

Речь Боровского историческая, зафиксированная в документах.

19

Станица Аксайская – ныне г.Аксай.

20

Станица Ольгинская, на левом берегу Дона, напротив Аксая.

Content

Виктор Сапов
Идут гимназисты

Примечания