Элиф Шафак

Остров пропавших деревьев

Посвящается эмигрантам и изгнанникам, вырванным с корнем, заново укоренившимсяи лишившимся своих корней, и оставленным нами деревьям, пустившим корни в наших воспоминаниях…

Кто не знает чилийского леса – не знает нашей планеты. На этих землях, на этой почве родился я, из этого молчания я вышел в мир, чтобы странствовать по нему и петь.

Пабло Неруда. Признаюсь: я жил. Воспоминания

(Перевод Л. П. Синянской, Э. В. Брагинской, П. М. Грушко)

Он хочет крови. Кровь смывают кровью. Преданье есть: сходили камни с мест, деревья говорили…

У. Шекспир. Макбет, акт III

(Перевод Б. Пастернака)

Elif Shafak

THE ISLAND OF MISSING TREES

Copyright © Elif Shafak, 2021

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

© О. Э. Александрова, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Остров

Давным-давно, в незапамятные времена, на краю Средиземного моря лежал лазоревый остров такой неземной красоты, что влюбившиеся в него путешественники, пилигримы и крестоносцы не желали оттуда уезжать, а кое-кому даже хотелось привязать остров канатами, чтобы отбуксировать в свою страну.

Впрочем, все это, возможно, легенды.

Но легенды на то и существуют, чтобы поведать нам то, о чем забыла история.

Прошло много лет с тех пор, как я навсегда покинула это райское место на борту самолета, в чемодане из мягкой черной кожи. С тех пор меня удочерила другая страна, Англия, где я росла и цвела пышным цветом. Но не было и дня, чтобы я не мечтала вернуться. Домой. На свою родину.

Моя родина, должно быть, все еще там, где я ее оставила: среди пенистых волн, бьющихся о рваную береговую линию. На пересечении дорог трех континентов – Европы, Африки, Азии – и Леванта, обширного непроходимого региона, бесследно исчезнувшего с современных карт.

Карта – это двухмерное представление с произвольно нанесенными символами и врезанными линиями, призванными решать, кто будет нашим врагом, а кто – другом, кто заслуживает нашей любви, кто – ненависти, а кто – безразличия.

Картография – еще одно название для историй, рассказываемых победителями.

Для историй, рассказываемых проигравшими, названия нет.

* * *

Вот что я помню: золотые пляжи, бирюзовые воды, прозрачные небеса. Каждый год морские черепахи выползали на сушу, чтобы отложить яйца в рыхлом песке. Предвечерний ветер разносил ароматы гардении, цикламенов, лаванды, жимолости. Исполненные надежд, словно истинные мечтатели, развесистые плети глицинии карабкались по беленым стенам домов, пытаясь дотянуться до облаков. Когда ночь покрывала тебя поцелуями, в ее дыхании чувствовался запах жасмина. Ласковая луна, нависавшая над крышами домов, озаряла ярким, живым светом переулки и мощеные улочки. И все же мрачным теням удавалось просочиться сквозь свет. Тревожные, заговорщицкие шепотки пульсировали в темноте. Ведь остров был расколот на две части: северную и южную. И в каждой был другой язык, другой алфавит, другая память, и когда островитяне молились, то чаще всего разным богам.

Столица была разделена буферной зоной, разрезавшей город подобно ране на сердце. Вдоль демаркационной линии виднелись изрешеченные пулями ветхие дома, перепаханные взрывами гранат дворы, обреченные на разрушение заколоченные лавки, криво висевшие на сломанных петлях узорчатые ворота, ржавевшие под слоем пыли роскошные старые автомобили. Дороги были заблокированы мотками колючей проволоки, мешками с песком, бочонками с цементом, противотанковыми рвами и сторожевыми вышками. Улицы резко заканчивались, словно оборванные мысли и не нашедшие выхода чувства.

Солдаты с автоматами совершали патрулирование или несли охрану демаркационной линии: молодые, скучающие, одинокие мужчины из самых разных уголков мира, которые почти ничего не знали об острове и о его сложной истории, пока их не швырнули в это непривычное окружение. Все стены заклеены официальными предупреждениями, написанными яркими прописными буквами.

ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН.

НЕ ПОДХОДИТЬ. ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!

ФОТО- И КИНОСЪЕМКА ЗАПРЕЩЕНЫ.

Какой-то прохожий, нарушив закон, написал мелом на баррикаде из бочек:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА НИЧЬЮ ЗЕМЛЮ!

Линия раздела, рассекающая Кипр от края до края, – патрулируемая миротворческими силами ООН буферная зона сто десять миль длиной; в одних местах ее ширина составляет четыре мили, а в других – всего-навсего несколько ярдов. Она проходит через заброшенные деревни, внутренние районы побережья, болота, залежные земли, сосновые леса, плодородные долины, медные рудники и археологические раскопки, изменяя свое направление, словно высохшее русло древней реки. Но линия эта пересекала и окружала столицу, где становилась гораздо заметнее, ощутимее и, таким образом, навязчивее.

Никосия – единственная разделенная столица в мире.

При таком описании это кажется вполне позитивной вещью: есть тут нечто особенное, если не уникальное, ощущение вызова законам притяжения, будто одинокая песчинка, устремленная вверх в перевернутых песочных часах. Но на самом деле Никосия вовсе не являлась исключением. Просто еще одно название в списке сегрегированных и разделенных сообществ, ушедших в историю, и тех, кто на очереди. Хотя в тот момент Никосия стояла особняком. Последний разделенный город Европы.

Мой родной город.

* * *

Существует масса вещей, для которых граница, даже такая четко очерченная и хорошо охраняемая, как эта, не является препятствием. Это пассатные ветры, на удивление сильные, но получившие тающие на языке названия: мельтем или мельтеми[1]. Это бабочки, кузнечики, ящерицы. Улитки, хотя и болезненно медлительные. Ну и время от времени детский воздушный шарик, который, вырвавшись на свободу, взмывает высоко в небо и перелетает на вражескую территорию.

А еще птицы. Голубые цапли, черноголовые овсянки, осоеды, желтые трясогузки, дымчатые пеночки, нубийские сорокопуты и мои любимые обыкновенные иволги. Мигрирующие из Северного полушария в основном по ночам, когда темнота сгущается на кончиках крыльев и рисует вокруг глаз красные круги, иволги делают на острове остановку посреди долгого пути, после чего направляются дальше в сторону Африки. Для них остров – это место отдыха, пробел в истории, лакуна.

В Никосии есть гора, где кормятся птицы с самым различным оперением. Она сплошь поросла ежевикой, жгучей крапивой и кустами вереска. Среди густых зарослей прячется старый колодец с прохудившимся за ненадобностью и облепленным водорослями железным ведром на веревке. Внутри колодца темно, хоть глаз выколи, и очень холодно даже под палящим полуденным солнцем. Колодец – это прожорливый рот в ожидании пропитания. Он пожирает каждый лучик света, каждую крупицу тепла, удерживая каждую пылинку в своей бездонной каменной глотке.

Если вы случайно окажетесь поблизости и если, ведомые инстинктом или любопытством, нагнетесь над колодцем, посмотрите вниз и дадите глазам привыкнуть, то заметите в глубине колодца загадочный блеск. Но не дайте ему себя обмануть. Там, внизу, нет рыбы. Нет змей. Нет скорпионов. Нет пауков, свисающих на шелковых нитях. Этот блеск исходит не от живого существа, а от старинных золотых (восемнадцать каратов) карманных часов, инкрустированных перламутром и с выгравированными стихотворными строками:

Прибытие написано тебе на роду.

Но путешествуй неспешно…[2]

А на задней части часов всего две буквы:

Й и Ю

Глубина колодца – тридцать четыре фута, ширина – четыре фута. Он сделан из уложенных ровными рядами тесаных камней, спускающихся к безмолвным затхлым водам внизу. На дне колодца покоятся двое мужчин. Хозяева популярной таверны. Оба худощавого телосложения, среднего роста, очень лопоухие, что служило предметом обоюдного подшучивания. Оба родились и воспитывались на острове, обоим было за сорок, когда их похитили, изувечили и убили. Сковали одной цепью и бросили в колодец, а для надежности привязали к цепи трехлитровую банку из-под оливкового масла с цементом. Карманные часы, которые были у одного из них при себе в день похищения, остановились ровно в двадцать три часа пятьдесят две минуты.

Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности.

Никакое заточение не длится вечно.

В один прекрасный день ржавчина от воды проест металл и цепи лопнут, а твердое бетонное сердце смягчится подобно тому, как с годами смягчаются самые твердые сердца. И тогда получившие наконец свободу тела, мерцая в отраженном солнечном свете, всплывут навстречу клочку неба над головой. Они начнут подниматься к блаженной голубизне сперва медленно, а затем быстро и лихорадочно, словно ловцы жемчуга, жаждущие глотнуть свежего воздуха.

Рано или поздно старый полуразвалившийся колодец на одиноком прекрасном острове в дальнем конце Средиземного моря окончательно развалится, и его тайна всплывет на поверхность. Ведь все тайное неизбежно становится явным.

Часть первая

Как закопать дерево

Девочка по имени Остров

Англия, конец 2010-х годов

В средней школе Брук-Хилл на севере Лондона шел последний урок года. Классная комната учащихся последнего года обучения. Урок истории. Пятнадцать минут до звонка. Ученики нетерпеливо ерзали в предвкушении рождественских каникул. Все ученики, за исключением одного.

Ада Казандзакис, шестнадцати лет от роду, сидела, как всегда спокойно и сосредоточенно, на своем месте у окна в заднем ряду. Ее волосы цвета полированного красного дерева были собраны в длинный конский хвост. Ее лицо с тонкими чертами было напряжено и вытянуто, а большие карие оленьи глаза говорили о нехватке сна накануне ночью. Она вовсе не предвкушала праздничный сезон, и ее отнюдь не вдохновляла перспектива первого снегопада. Время от времени она украдкой поглядывала в окно, но выражение ее лица при этом оставалось прежним.

Около полудня пошел град; молочно-белые ледяные катышки сбивали с деревьев последние листья, барабанили по навесу для велосипедов, отскакивали от земли, отбивая дикую чечетку. Затем град улегся, но даже невооруженным глазом было видно, что погода решительно испортилась. И вот-вот разразится снежная буря. Утром по радио объявили, что в ближайшие сорок восемь часов Британия окажется в зоне влияния полярного вихря, который принесет с собой аномально низкие температуры, ледяные дожди и метели. Перебои с водоснабжением, отключение электричества и прорывы основных сетей жизнеобеспечения могли парализовать ряд районов Англии и Шотландии, а также Северной Европы. Люди запасались всем необходимым: рыбными консервами, печеными бобами, пастой, туалетной бумагой, – словно готовились к длительной осаде.

Учащиеся весь день жаловались на непогоду, опасаясь срыва планов на каникулы и предстоящих поездок. Но только не Ада. Девушку не ждали ни семейные сборища, ни экзотические пункты назначения. Ее отец не собирался никуда ехать. У него была срочная работа. Всегда срочная работа. Отец Ады был неисправимым трудоголиком, что мог бы подтвердить любой, кто его знал, а после смерти жены он углубился в свои исследования, подобно норному животному, которое роет подземный ход в поисках тепла и безопасности.

На каком-то этапе своего детства Ада вдруг поняла, что ее отец совсем не похож на других отцов, однако не смогла отнестись с пониманием к его увлечению растениями. Другие отцы работали в офисах, магазинах или правительственных учреждениях и носили хорошо сшитые костюмы, белые рубашки и начищенные черные туфли, тогда как ее отец вечно ходил в непромокаемой куртке, оливковых или коричневых молескиновых штанах и потрепанных ботинках. Вместо портфеля у него была сумка через плечо, в которой лежали самые разнообразные вещи вроде лупы, набора для препарирования, гербарной сетки, компаса и блокнотов. Другие отцы беспрестанно разглагольствовали о бизнесе и пенсионных планах, но отца Ады больше интересовало токсичное воздействие пестицидов на созревание семян или экологические последствия заготовки древесины. Он говорил о пагубном воздействии вырубки лесов с такой страстью, какую другие мужчины приберегали для рассказов о колебаниях курса акций в их личном портфеле. Эколог-эволюционист и ботаник, он опубликовал двенадцать книг. Одна из них называлась «Загадочное королевство. Как грибы сформировали наше прошлое и меняют наше будущее». Другая его монография была посвящена роголистникам, печеночникам и мхам. На обложке художник изобразил каменный мост над ручьем, пенящимся вокруг покрытых бархатистой зеленью камней. Над этой романтической картинкой сияло написанное золотом название: «Справочник по типичным бриофитам Европы». А внизу прописными буквами напечатана фамилия автора: КОСТАС КАЗАНДЗАКИС.

Ада понятия не имела, кто станет читать книги типа тех, что пишет ее отец, и не осмеливалась упомянуть о них в школе. Не хотела давать одноклассникам лишний повод считать ее, Аду, да и всю семью странными.

Независимо от времени суток отец Ады явно предпочитал общество деревьев обществу людей. Он всегда был таким, но мать Ады, когда была жива, умела умерять его эксцентричность, возможно, потому что сама отличалась от других. Однако после смерти матери Ада почувствовала, что отец постепенно отдаляется от нее, а быть может, это она отдалялась от него. Трудно сказать, кто кого избегал в этом доме, пропитанном миазмами скорби. Итак, они останутся в Лондоне, они оба, и не только пока длится буря, но и на все Рождество. Ада надеялась, что отец не забыл сходить за покупками.

Она перевела глаза на свой блокнот. На открытой странице, в самом низу, она еще раньше нарисовала бабочку. И сейчас очень медленно обвела крылья, настолько хрупкие, что вот-вот сломаются.

– Эй, у тебя есть жвачка?

Выйдя из задумчивости, Ада повернула голову. Девочке нравилось сидеть сзади, хотя это означало соседство с Эммой Роуз, у которой была отвратительная манера хрустеть костяшками пальцев, постоянно жевать жвачку, что в школе было категорически запрещено, и муссировать никому не интересные, кроме нее, темы.

– Нет. Прости. – Покачав головой, Ада нервно посмотрела на учительницу.

– История – это самый увлекательный предмет, – продолжала говорить миссис Уолкотт; ее уличные туфли стояли за учительским столом, словно для острастки учеников, всех двадцати девяти, ей нужна была баррикада сзади. – Разве можно строить будущее, не зная своего прошлого?

– Ой, терпеть ее не могу! – едва слышно прошептала Эмма Роуз.

Ада не стала это комментировать. Тем более что она не была уверена, кого именно имела в виду Эмма Роуз: ее или учительницу. Если первое, то ей, Аде, нечего сказать в свою защиту. Если последнее, то она не собиралась присоединяться к поношению учительницы. Аде нравилась миссис Уолкотт, которая при самых благих намерениях испытывала некоторые трудности с поддержанием дисциплины в классе. Ада слышала, что учительница несколько лет назад потеряла мужа, и неоднократно представляла себе ежедневную жизнь миссис Уолкотт: как она по утрам вытаскивала свое пухлое тело из постели, поскорее бежала в душ, пока не закончилась горячая вода, рылась в шкафу в поисках подходящего платья, не слишком отличавшегося от вчерашнего подходящего платья, готовила на скорую руку завтрак для своих близнецов, после чего с виноватым лицом и извиняющимися нотками в голосе закидывала их в детский сад. А еще Ада представляла, как ее учительница трогала себя ночью в постели, рисуя руками круги под хлопковой ночнушкой, и как приглашала к себе мужчин, оставлявших мокрые следы на ковре и горечь в душе.

Ада не знала, насколько ее фантазии совпадали с реальностью, хотя и подозревала, что все происходило именно так. Это было ее особым даром. Возможно, единственным. Она умела распознавать грусть других людей так же, как животные за милю чуют себе подобных.

– Хорошо, класс. Последнее замечание перед тем, как я вас отпущу! – хлопнула в ладоши миссис Уолкотт. – После каникул мы приступим к изучению миграции и смены поколений. Это будет приятным отвлечением перед тем, как мы засучив рукава займемся подготовкой к экзаменам для получения аттестата о среднем школьном образовании. Поэтому я хочу попросить вас взять во время каникул интервью у какого-нибудь пожилого родственника. Лучше всего у бабушки и дедушки, но, в принципе, можно у любого другого члена семьи. Узнайте у них, что интересного было в их молодости, и возвращайтесь с эссе на четыре-пять страниц. – По классной комнате прокатился дружный вздох разочарования, однако миссис Уолкотт, проигнорировав негативный настрой класса, продолжила: – И постарайтесь подкрепить ваше сочинение историческими фактами. Я хочу получить обоснованное исследование, а не пустые домыслы. – (Очередные охи и вздохи.) – Ой, и не забудьте проверить, нет ли у вас дома каких-либо фамильных вещей: старинного кольца, подвенечного платья, комплекта винтажного фарфора, лоскутного одеяла ручной работы, шкатулки с письмами или семейными рецептами, короче, с любыми памятными вещами.

Ада опустила глаза. Она никогда не видела своих родственников ни со стороны отца, ни со стороны матери, хотя знала, что они живут где-то на Кипре, и этим ее знания ограничивались. Что они за люди? Чем занимались? Узнают ли ее, Аду, случайно встретившись с ней на улице или столкнувшись в супермаркете? Единственной близкой родственницей, о которой она слышала, была некая тетя Мерьем, которая присылала жизнерадостные открытки с изображением солнечных пляжей и цветущих лугов, что шло вразрез с полным отсутствием тети Мерьем в жизни Ады и ее отца.

Если родственники Ады были для нее тайной за семью печатями, то Кипр оставался еще большей загадкой. Она видела в Интернете картинки, но ни разу не была в месте, в честь которого ее назвали.

На родном языке матери девочки имя Ада означало «остров». В раннем детстве Ада считала, что ее назвали в честь Британских островов, единственных островов, которые она когда-либо знала, и уж потом поняла, что на самом деле это совсем другой остров, далеко отсюда, где ее и зачали. Открытие смутило и даже взволновало Аду. Это, во-первых, напомнило ей о том, что родители занимались сексом, о чем ей не хотелось думать; а во-вторых, неизбежно связывало Аду с местом, существовавшим лишь в ее воображении. И тогда она дополнила своим именем коллекцию неанглийских слов, которые обычно носила в карманах. Эти слова при всей своей необычности и красочности по-прежнему казались далекими и непостижимыми, словно идеальная галька, которую ты подобрал на берегу и принес домой, толком не зная, что с ней делать. У Ады накопилось достаточно подобных слов. И кое-каких идиом. А еще песенок и веселых мотивов. Но вся штука была в том, что родители не научили дочь своим родным языкам, предпочитая общаться дома исключительно по-английски. Ада не знала ни греческого, родного языка отца, ни турецкого – языка матери.

Когда, став постарше, Ада спрашивала, почему они до сих пор не съездили на Кипр повидать родственников или почему родственники не приезжают к ним в гости в Англию, родители выдавали ей целый набор отговорок. Время неподходящее, слишком много работы или чрезмерные расходы, которых не потянуть… И постепенно в душу Ады стало закрадываться подозрение, что, возможно, родственники родителей не одобрили их брак. А значит, и ее, как плод этого брака, тоже на самом деле не одобрили. Однако Ада до последнего лелеяла надежду, что если бы хоть кто-нибудь из их многочисленных родственников провел время с ней и ее родителями, то им простили бы все то, чего так долго не могли простить.

Впрочем, после маминой смерти Ада перестала задавать вопросы о своей родне. Раз уж эти люди не пришли на похороны кого-то из своих, то вряд ли у них есть хотя бы капля любви к ребенку покойной – девочке, которую они в глаза не видели.

– Когда будете брать интервью, не судите строго старшее поколение, – сказала миссис Уолкотт. – Слушайте внимательно и постарайтесь посмотреть на вещи их глазами. И не забудьте записать весь разговор.

Учительницу прервал сидевший в переднем ряду Джейсон:

– А если нам придется брать интервью у нацистского преступника, с ним тоже нужно быть милым?

– Ну это уже крайности, – вздохнула миссис Уолкотт. – Нет, я отнюдь не требую от вас, чтобы вы были милыми с такого рода людьми.

Джейсон ухмыльнулся, словно заработал очко.

– Мисс! – пропела Эмма Роуз. – У нас дома есть старинная скрипка. Она может считаться фамильной вещью?

– Конечно. Если скрипка принадлежала нескольким поколениям вашей семьи.

– О да, она у нас уже очень давно, – просияла Эмма Роуз. – Мама говорит, скрипку изготовили в Вене в девятнадцатом веке. Или в восемнадцатом? Короче, скрипка очень ценная, но мы не собираемся ее продавать.

Руку поднял Зафар:

– У нас есть сундук для приданого, который принадлежал моей бабушке. Она привезла его с собой из Пенджаба. Сундук подойдет?

У Ады глухо стукнуло сердце, и она уже не слышала ответа учительницы или конец разговора. Девочка напряглась, стараясь не смотреть на Зафара, чтобы не выдать своих чувств.

Месяц назад их с Зафаром неожиданно поставили в пару для научного проекта: им нужно было собрать прибор для измерения калорийности различных видов пищи. После нескольких дней бесплодных попыток договориться о встрече Ада сдалась и самостоятельно выполнила бо́льшую часть исследования. Подобрала научные статьи, купила набор инструментов, собрала калориметр. В результате им обоим поставили «отлично». Зафар с едва заметной улыбкой поблагодарил Аду, но его «спасибо» прозвучало настолько неуклюже, что это можно было объяснить нечистой совестью, равно как и полным равнодушием. С тех пор они больше не разговаривали.

Ада еще ни разу не целовалась с мальчиком. Всем девочкам ее возраста было что рассказать – правду или вымысел, – когда они собирались в раздевалке до или после урока физкультуры, но только не Аде. Ее молчание не ускользнуло от внимания одноклассниц, сделав Аду объектом насмешек и розыгрышей. Однажды она нашла в своем рюкзаке порнографический журнал, засунутый туда чьими-то шаловливыми руками специально, чтобы напугать ее до мокрых штанов. Весь день Ада ходила сама не своя, опасаясь, что учитель обнаружит журнал и сообщит отцу. Не то чтобы она так же сильно боялась отца, как многие одноклассники боялись своих. Нет, Ада испытывала отнюдь не страх. И даже не вину, когда решила оставить журнал у себя. Она не рассказала отцу об этом инциденте, впрочем как и о многих других, совсем по другой причине. Ада перестала делиться с отцом с тех пор, как на подсознательном уровне поняла, что должна ограждать его от любой новой боли.

Если бы мама была жива, Ада, возможно, и показала бы ей журнал. Возможно, они пролистали бы журнал вместе, весело хихикая. И возможно, обсудили бы его с кружкой горячего шоколада в руках, вдыхая ароматный пар. Ее мама понимала непокорные мысли, непослушные мысли, она умела видеть обратную сторону Луны. Она даже как-то раз полушутливо сказала, что слишком строптива, чтобы быть хорошей матерью, и слишком хорошая мать, чтобы быть строптивой. И только теперь, после маминой смерти, Ада наконец поняла: несмотря ни на что, мама была хорошей матерью, оставаясь при этом строптивой. После ее смерти прошло ровно одиннадцать месяцев и восемь дней. Первое Рождество, которое Аде придется встречать без матери.

– Ада, а ты что думаешь? – неожиданно спросила ее миссис Уолкотт. – Ты с этим согласна?

Девочке, вернувшейся к своему рисунку, потребовалась еще секунда, чтобы, оторвав взгляд от бабочки, понять, что учительница на нее смотрит. Ада покраснела до корней волос. Ее спина напряглась, словно тело уже почуяло опасность, которую еще предстояло осознать. Когда к Аде наконец вернулся дар речи, ее голос так сильно дрожал, что она даже засомневалась, удалось ли ей хоть что-то произнести.

– Прошу прощения?

– Я спросила, как, по-твоему, Джейсон прав или нет?

– Простите, мисс… прав насчет чего?

По классу прокатилось сдавленное хихиканье.

– Мы говорили о фамильных ценностях, – устало улыбнулась миссис Уолкотт. – Зафар упомянул сундук для приданого своей бабушки. А Джейсон сказал, что только женщины цепляются за сувениры и безделушки из прошлого. И мне хотелось бы узнать, согласна ты с этим заявлением или нет.

Ада проглотила ком в горле. И почувствовала, как застучало в висках. Ее окутала тишина, плотная и вязкая. Девочка представила, как тишина эта растекается темными чернилами по связанным крючком белым салфеточкам вроде тех, что она однажды нашла в ящике маминого туалетного столика. Аккуратно разрезанные – на грани одержимости – на мелкие кусочки, переложенные папиросной бумагой, словно мать Ады не могла оставить их в прежнем виде, но и выбросить тоже не могла.

– Есть какие-нибудь мысли? – Голос миссис Уолкотт звучал ласково, но настойчиво.

Медленно, толком не понимая зачем, Ада поднялась, ножки стула пронзительно царапнули по каменным плитам пола. Ада откашлялась, хотя не имела абсолютно никакого понятия, о чем говорить. В голове стало пусто. Испуганная бабочка на открытой странице взмыла в воздух в отчаянном стремлении улететь, хотя недорисованные и размытые по краям крылья были слишком слабы.

– Я… я не думаю, что так делают только женщины. Мой папа, например, тоже.

– Тоже делает? – удивилась миссис Уолкотт. – И что именно?

Теперь уже все одноклассники уставились на Аду, ожидая, что она скажет хоть что-то осмысленное. У одних в глазах сквозила тихая жалость, у других – неприкрытое безразличие, что для Ады было даже предпочтительнее. Она чувствовала себя оторванной от их коллективных ожиданий, в ушах росло давление, будто она уходила под воду.

– Ты можешь привести нам пример? – попросила учительница. – Что именно собирает твой папа?

– Хм… Мой папа… – протянула Ада и запнулась.

Что она могла им о рассказать о своем папе? Что иногда он забывал есть и даже говорить, а потому целыми днями питался кое-как и не произносил ни единой законченной фразы, или что папа, будь у него такая возможность, провел бы остаток жизни в саду за домом, а еще лучше – где-нибудь в лесу, зарывшись руками в землю, в окружении бактерий, грибов и всех тех растений, которые вырастают и тотчас же погибают? Что такого она могла рассказать о своем папе, чтобы одноклассники поняли, какой он человек, если она сама с трудом его узнавала?

Поэтому Ада произнесла лишь одно слово:

– Растения.

– Растения… – эхом повторила миссис Уолкотт, ее лицо озадаченно скривилось.

– Мой папа их обожает! – выпалила Ада, сразу же пожалев о выборе слов.

– Ой, какая прелесть!.. Он влюблен в цветочки! – сладким голосом произнес Джейсон.

Класс взорвался неконтролируемым смехом. Ада заметила, что даже ее друг Эд прячет от нее глаза и, сгорбившись и опустив голову, делает вид, будто читает учебник. Она отыскала взглядом Зафара и обнаружила, что его яркие карие глаза, которые раньше в упор ее не видели, смотрят с любопытством, граничащим с беспокойством.

– Это, конечно, очень мило, – сказала миссис Уолкотт. – Но ты можешь назвать какой-нибудь предмет, который ему особенно дорог? Что-то имеющее для него эмоциональную ценность.

В тот момент Аде ничего так не хотелось, как найти нужные слова. Почему они от нее прячутся? У Ады вдруг скрутило живот от боли, такой острой, что несколько секунд она не могла дышать и тем более говорить. И тем не менее она заговорила, а заговорив, услышала свои слова:

– Он проводит много времени с деревьями. – (Миссис Уолкотт едва заметно кивнула, ее улыбка начала увядать.) – Чаще всего с фиговым деревом. Думаю, это его любимое.

– Ну ладно. Можешь сесть на место, – кивнула миссис Уолкотт.

Но Ада не послушалась. Боль, пронзившая грудную клетку, искала выход. Грудь сжало невидимыми тисками. Ада почувствовала, что теряет ориентацию, пол под ногами начал качаться.

– Боже, она такая стремная! – прошептал кто-то так громко, что Ада услышала.

Она зажмурилась еще крепче – замечание обожгло ее, оставив свежий след. Однако ни слова, ни дела одноклассников не могли сравниться с ее ненавистью к себе. Что с ней не так? Почему она не может ответить на простой вопрос, как все нормальные люди?

В детстве она любила кружиться, стоя на турецком ковре, пока все вокруг не начинало плыть перед глазами, и тогда Ада падала на пол и смотрела, как вертится мир. Она до сих пор помнит вытканный вручную узор, превращающийся в тысячу искр, цвета, мягко перетекающие друг в друга: алый – в зеленый, желто-оранжевый – в белый. Но сейчас голова кружилась совсем по-другому. У Ады вдруг возникло стойкое ощущение, что она попала в ловушку, дверь захлопнулась, громко лязгнул засов. Девочка оцепенела.

В прошлом она не раз подозревала, что ее затянуло в печаль, которая была не совсем ее собственной. На уроках естествознания ребята узнали, что одну хромосому они наследуют от матери, а другую – от отца: длинные нити ДНК с тысячью генов, создающих миллиарды нейронов с триллионами связей. От родителей потомству передается самая разная генетическая информация, такая как продолжительность жизни, развитие, репродуктивность, цвет волос, форма носа, веснушки или реакция на солнечный цвет в виде чиханья – короче, все, все, все. Однако на этих уроках Ада не получила ответа на самый главный, мучивший ее вопрос: можно ли унаследовать нечто столь неосязаемое и эфемерное, как печаль?

– Можешь сесть на место, – повторила миссис Уолкотт, а когда Ада не шелохнулась, спросила: – Ада… ты слышала, что я сказала?

Оставшись стоять столбом, Ада попыталась проглотить наполнивший горло и забивший ноздри страх. На вкус страх походил на морскую воду под жгучим, палящим солнцем. Она потрогала его кончиком языка. Это был не морской рассол, а теплая кровь. Ада прикусила щеку.

Ада посмотрела в окно, за которым формировалась буря. В свинцово-сером небе между грядами облаков на горизонте виднелась кроваво-красная полоса, похожая на незажившую старую рану.

– Сядь, пожалуйста, – послышался голос учительницы.

Но Ада снова не послушалась.

Позднее, гораздо позднее, когда худшее уже случилось и она лежала в постели, мучаясь бессонницей и прислушиваясь, как отец, тоже не спавший, бродит по дому, Ада Казандзакис восстановит в памяти тот страшный момент, ту трещину во времени, когда она могла послушаться приказа и вернуться на место, оставшись более-менее незаметной для одноклассников, незаметной, а значит, непотревоженной. Ада могла бы не будить лиха, если бы сумела вовремя остановиться и не делать того, что она сделала потом.

Фиговое дерево

Этим днем, когда над Лондоном нависли штормовые облака и мир окрасился в цвет меланхолии, Костас Казандзакис закопал меня в саду. В саду за домом. Вот так-то. Обычно мне нравилось быть там в окружении пышных камелий, душистой жимолости и гамамелиса с его похожими на пауков цветами, но сегодняшний день не был обычным. Я попыталась взбодриться и посмотреть на вещи со светлой стороны. Нельзя сказать, чтобы это сильно помогло. Я нервничала, мучимая мрачными предчувствиями. Меня еще никогда не закапывали.

Костас трудился на холоде с раннего утра. Его лоб покрылся тонкой пленкой пота, блестевшей всякий раз, как Костас втыкал лопату в затвердевшую землю. У него за спиной нависали деревянные шпалеры, летом увитые плетистыми розами и клематисом, но сейчас являвшиеся всего-навсего решетчатым барьером между нашим садом и террасой соседа. Возле кожаных ботинок Костаса вдоль серебристого следа улитки медленно росла куча земли, вязкой, осыпавшейся под руками. Изо рта Костаса вырывались замерзшие облачка, его плечи напрягались под темно-синей паркой, купленной в магазине винтажной одежды на Портобелло-Роуд, костяшки пальцев, красные и ободранные, слегка кровоточили, но Костас, казалось, ничего не замечал.

Мне было холодно и, хотя я не желала в этом признаваться, очень страшно. Жаль, что я не могла поделиться своими переживаниями с Костасом. Но даже если бы я и умела говорить, то он, поглощенный собственными мыслями, меня не услышал бы, поскольку продолжал упорно копать, даже не глядя в мою сторону. Закончив, он уберет лопату, посмотрит в мою сторону своими серо-зелеными глазами, повидавшими, насколько мне известно, и горе, и радость, после чего опустит меня в траншею в земле.

До Рождества осталось несколько дней, вся округа сверкала разноцветными электрическими огнями, ослепляя металлическим мишурным блеском. Надувные Санты и олени с пластиковыми улыбками. Нарядные мерцающие гирлянды свисали с навесов магазинов, в окнах домов мигали звезды, будто приглашая заглянуть в чужую жизнь, казавшуюся волнующей и счастливой, но отнюдь не тяжелой.

В живой изгороди запела славка – пронзительно и скрипуче. Интересно, что забыла в нашем саду в это время года североафриканская певчая птица? Почему не улетела в теплые края с остальными пернатыми, которые, должно быть, уже направляются на юг и, слегка изменив курс, могут оказаться на Кипре, моей родине?

Я знала, что время от времени они теряются, птицы из подотряда воробьиных. Редко, но такое случалось. И когда птицы не могли продолжать путешествие, что происходило из года в год примерно по одной схеме, но никогда точно так же, мили пустоты растекались в любых направлениях, и пернатые оставались, хотя это означало голод, холод, а зачастую и смерть.

На дворе уже давно стояла зима, однако совсем не такая, как в прошлом году, с мягкой погодой, пасмурным небом, спорадическими ливнями, грязными дорогами, сумраком и серостью. Ничего сверхъестественного для старой доброй Англии. Но в этом году начиная с ранней осени погодные условия характеризовались крайней неустойчивостью. По ночам слышалось завывание штормового ветра, который навевал дикие, несвоевременные мысли – мысли о таких вещах, с которыми мы были не готовы столкнуться, не говоря уже о том, чтобы их постичь. Проснувшись по утрам, мы нередко обнаруживали обледеневшие дороги и затвердевшие, подобно обломкам изумруда, пучки травы. Тысячи бездомных ночевали прямо на улицах Лондона, поскольку приютов едва ли хватало даже для четверти из них.

Эта ночь выдалась самой холодной в году. Воздух, будто состоявший из осколков стекла, пронзал все, к чему прикасался. Вот потому-то Костас и торопился закончить начатое дело до того, как земля превратится в камень.

Надвигающемуся циклону присвоили имя «Гера». На сей раз его назвали не Джорджем, не Оливией, не Чарли или Матильдой, а именем мифической богини. Говорили, что циклон станет сильнейшим за несколько столетий – хуже, чем Великий шторм 1703 года, когда ураганный ветер срывал черепицу с крыш, сдирал с дам корсеты из китового уса, с джентльменов напудренные парики, а с нищих их жалкие лохмотья; сносил как деревянные каркасные дома, так и глинобитные лачуги; разбивал в щепки парусники, играя ими словно бумажными корабликами, и выносил на берег плывущие по Темзе нечистоты.

Возможно, это были просто страшилки, но я им верила. Так же как верила в легенды и ту правду, которую они пытались скрыть.

Я сказала себе, что, если все пойдет по плану, меня закопают лишь на три месяца, а может, и на меньший срок. Когда вдоль тропинок зацветут нарциссы, в лесах появится ковер из колокольчиков и природа вновь оживет, меня откопают. Разогнувшуюся и окончательно пробудившуюся. Однако при всем желании я не могла уцепиться за слабый луч надежды, поскольку зима, свирепая и безжалостная, казалось, пришла сюда навсегда. Впрочем, я никогда не была оптимисткой. Должно быть, это заложено в моей ДНК. Ведь я принадлежу к древнему роду пессимистов. Итак, я сделала то, что всегда: начала представлять себе негативные варианты развития событий. А что, если в этом году весна так и не наступит и я останусь под землей… быть может, навечно? А что, если, когда весна все-таки наступит, Костас Казандзакис забудет меня откопать?

* * *

Внезапный порыв ветра врезался в мое тело, словно зазубренный нож.

Костас, похоже, это заметил, так как перестал копать.

– Вы только посмотрите! Бедняжка, ты замерзаешь!

Он переживал за меня. Как всегда. Прежде при малейшем похолодании он делал все возможное, чтобы сохранить мне жизнь. Помню, одним холодным январским днем он со всех сторон оградил меня от ветра и укутал несколькими слоями мешковины для уменьшения потери влаги. А в другой раз накрыл мульчей. Он установил в саду инфракрасные лампы, чтобы согреть меня ночью, а что еще важнее – в час перед рассветом, самое темное и холодное время суток. Именно тогда большинство из нас засыпают вечным сном, чтобы никогда не проснуться, – бездомные на улицах и мы…

…фиговые деревья – они же смоковницы.

Я Ficus carica, известная как съедобный инжир обыкновенный, хотя, смею вас заверить, во мне нет ничего обыкновенного. Да, я могу с гордостью заявить, что являюсь членом семейства шелковичных Moraceae из биологического царства растений Plantae. Моя родина – Малая Азия, хотя у меня самая обширная география обитания: от Калифорнии до Португалии и Ливана, от Черноморского побережья до гор Афганистана и долин Индии.

Закапывать фиговые деревья в траншеях под землей во время суровых зим и откапывать их весной – любопытная, но прекрасно зарекомендовавшая себя традиция. Она хорошо знакома итальянцам, осевшим в Америке и Канаде в городах с минусовыми температурами. А также испанцам, португальцам, мальтийцам, грекам, ливанцам, египтянам, марокканцам, алжирцам, израильтянам, палестинцам, иранцам, курдам, туркам, иорданцам, сирийцам, сефардам… и киприотам.

В наши дни обычай этот широко распространен если не среди молодых, то наверняка среди пожилых. Тем, кто первым эмигрировал из Средиземноморья с его мягким климатом, в ветренные города и городские агломерации западных стран. Тем, кто после стольких лет по-прежнему мечтает найти способ незаконно провезти через границу свой любимый вонючий сыр, пастрами, фаршированные бараньи потроха, замороженные манты, домашнюю тахини, сироп рожкового дерева, каридаки глико (варенье из грецких орехов), суп из говяжьих рубцов, колбасу из бараньей селезенки, глазные яблоки тунца, бараньи яйца… даже если хорошенько поискать, можно найти хотя бы некоторые из этих деликатесов в супермаркете приютившей их страны, в отделе продуктов мира. Однако все эти люди наверняка станут утверждать, что вкус у купленной здесь еды совсем другой.

Эмигранты в первом поколении – уже сами по себе особый вид. Они предпочитают носить бежевую, серую или коричневую одежду. Короче, неброские цвета. Цвета, которые шепчут, а не кричат. Их манеры слишком официальны, что объясняется желанием уважительного к себе отношения. Они движутся несколько неуклюже, поскольку не чувствуют себя непринужденно в новом окружении. Бесконечно благодарные за шанс, предоставленный им жизнью, и одновременно напуганные тем, что она у них отняла, они вечно чувствуют себя не в своей тарелке, их отделяет от других какой-то невысказанный опыт, совсем как выживших в автомобильной аварии.

Эмигранты в первом поколении постоянно разговаривают со своими деревьями, когда поблизости нет других людей. Вот так-то. Они доверяются нам, делятся своими мечтами и устремлениями, включая те, что остались в прошлом, подобно клочкам шерсти застрявшим на колючей проволоке при пересечении границы. Но в основном эти люди просто наслаждаются нашим обществом, болтая с нами, точно со старыми друзьями, которых давно не видели. Они нежно любят свои растения и заботятся о них, особенно о тех, что привезли с далекой родины. Ведь где-то глубоко внутри они чувствуют, что, защищая от непогоды фиговое дерево, они защищают свои воспоминания.

Классная комната

– Ада, сядь на место, пожалуйста! – повторила миссис Уолкотт звенящим от напряжения голосом.

Однако Ада опять не шелохнулась. И не потому, что не слышала учительницу. Ада отлично понимала, о чем та просит, и не собиралась проявлять строптивость, но в тот момент просто не могла заставить тело подчиниться разуму. Периферическим зрением она видела какую-то парящую в воздухе точку: бабочка, которую она нарисовала в блокноте, теперь порхала по классной комнате. Ада смотрела на бабочку с беспокойством, опасаясь, что кто-нибудь может ее заметить, но интуитивно понимая, что это просто невозможно.

Завершив зигзагообразный полет, бабочка опустилась учительнице на плечо и перескочила на ее серебряную сережку в форме люстры. После чего так же стремительно взмыла вверх и приземлилась на съежившиеся под рубашкой щуплые плечи Джейсона. Перед мысленным взором Ады возникли синяки, прятавшиеся под жилеткой мальчика; большинство из них старые и побледневшие, но один, особенно большой, совсем свежий. Ярко-багровый. Этого парня, который вечно валял дурака и в школе буквально сочился уверенностью, отец драл как сидорову козу. Ада судорожно вздохнула. Боль. Столько боли везде и в каждом! Единственная разница состояла в том, что кто-то умел скрывать эту боль, а кто-то – нет.

– Ада? – чуть громче произнесла миссис Уолкотт.

– Может, она глухая? – съязвил один из учеников.

– Или дебилка!

– Мы не употребляем в школе подобных выражений. – Слова миссис Уолкотт, похоже, никого не убедили. Когда учительница снова устремила взгляд на Аду, смущение, написанное на ее широком лице, сменилось беспокойством. – Что-то не так? – (Ада, превратившаяся в соляной столп, упрямо молчала.) – Если хочешь мне что-то сказать, можешь остаться после урока. Почему бы нам не поговорить чуть позже?

Однако Ада в очередной раз не послушалась учительницу. Ее члены, проявив своеволие, отказывались подчиняться. Она вспомнила, как папа когда-то рассказывал, что при экстремально низких температурах птицы вроде буроголовой гаички впадали на короткое время в оцепенение, чтобы сберечь энергию на случай резкого ухудшения погоды. И в данный момент Ада, подобно этой птице, окаменела, будто готовясь к неминуемому.

Да садись же, идиотка несчастная, ты себя позоришь!

Голос одноклассника или беспощадного внутреннего критика? Аде не суждено было это узнать. Ее губы сжались в ниточку; она стиснула зубы и вцепилась в край парты в отчаянной попытке найти опору, чтобы не потерять равновесие и не рухнуть. С каждым вздохом в легких пенилась и бурлила паника, просачивавшаяся в нервные клетки, а когда Ада открыла рот, эта паника выплеснулась наружу, растекаясь вокруг, – подземный поток, стремившийся выйти за пределы каменного ложа. Звук, знакомый и одновременно слишком странный, чтобы быть ее собственным, вырвался откуда-то изнутри: громкий, хриплый, примитивный, неприемлемый.

Ада закричала.

Ее голос был таким непредсказуемым, таким сильным, таким невероятно пронзительным, что все одноклассники разом притихли. Миссис Уолкотт застыла, прижав руки к груди, морщины вокруг глаз обострились. За все годы педагогической деятельности она ни с чем подобным не сталкивалась.

Прошло четыре секунды, восемь, десять, двенадцать… Стрелки часов на стене прокладывали свой путь вперед мучительно медленно. Время деформировалось и свернулось, подобно сухой обуглившейся деревяшке.

Теперь миссис Уолкотт оказалась возле Ады, пытаясь что-то сказать. Ада чувствовала пальцы учительницы на своем плече и понимала, что та ей что-то говорит, но не могла разобрать слов, так как продолжала кричать. Прошло пятнадцать секунд. Восемнадцать, двадцать, двадцать три…

Голос Ады стал ковром-самолетом, который поднял ее высоко-высоко и отнес к потолку. Она точно плыла по воздуху и смотрела на класс с высоты. У нее возникло стойкое ощущение, будто она не парит, а находится где-то снаружи. Будто, покинув свою телесную оболочку, она больше не является частью ни этого момента, ни этого мира.

Ада вспомнила проповедь, которую однажды слышала то ли в церкви, то ли в мечети, поскольку на разных этапах своего детства она посещала оба заведения, хотя и недолго. Когда душа покидает тело, она возносится к Небесам и на пути туда останавливается, чтобы посмотреть на все, что лежит внизу, – безучастная, невозмутимая, нетронутая болью. Кто это сказал? Епископ Василиос или имам Махмуд? Иконы в серебряных окладах, свечи из пчелиного воска, лики святых и апостолов, архангел Гавриил с одним раскрытым крылом, а другим – сложенным за спиной, православная Библия с загнутыми страницами и замусоленным корешком… Шелковые молитвенные коврики, янтарные четки, сборник хадисов, потрепанный томик Исламского сонника, толкующего каждый сон и каждый ночной кошмар… Оба священнослужителя пытались уговорить Аду выбрать их религию, встать на их сторону. И ей стало казаться, что в результате она выбрала пустоту. Ничто. Невесомую раковину, которая по-прежнему укрывала ее, Аду, отделяя от остальных. И все же, продолжая кричать в последний час последнего учебного дня, она вышла за пределы своего чувственного опыта, словно ее не ограничивало – и никогда не ограничивало – собственное тело.

Прошло тридцать секунд. Целая вечность.

Голос Ады слегка надломился, однако по-прежнему звенел в воздухе. Было нечто унизительное и одновременно завораживающее в том, чтобы слышать собственный крик – надрывный, бесконтрольный, несдержанный, безбашенный, – неукротимый порыв, рвущийся прямо из темных глубин. А еще в этом крике было нечто животное. Нечто дикое. Абсолютно ничего похожего на прежнюю Аду. И в довершение всего ее голос. Это мог быть резкий клекот ястреба, или заунывный вой волка, или скрипучее полуночное тявканье лисицы. Да, это мог быть любой звук, но только не крик шестнадцатилетней школьницы.

Одноклассники, вытаращив от удивления глаза, уставились на Аду, завороженные столь откровенной демонстрацией безумия. Кое-кто даже склонил голову набок, пытаясь осознать, как тихая, робкая девочка могла издавать этот тревожащий душу крик. Ада чувствовала их страх, и, как ни странно, ее радовало, что она впервые не попала в число тех, кто напуган. Одноклассники слились воедино в затуманенном поле зрения: озадаченные лица, идентичные жесты, бумажная цепочка одинаковых тел. И только Ада не была частью этой цепи. Она вообще не была частью чего бы то ни было. В своем совершенном одиночестве она стала удивительно цельной. Никогда еще она не чувствовала себя настолько незащищенной и при этом настолько могущественной.

Прошло сорок секунд.

Ада Казандзакис по-прежнему продолжала кричать, и ее ярость, если это действительно была ярость, вырывалась наружу – топливо быстрого сгорания – без явных признаков ослабления. Кожа Ады пошла алыми пятнами, горло болело и пульсировало, жилы на шее трепетали от прилива крови, выставленные вперед руки хватались за пустоту. Перед ее мысленным взором вдруг возник образ матери, впервые после кончины последней, но воспоминания почему-то не утонули в слезах.

Прозвенел звонок.

В коридоре за дверью классной комнаты послышались торопливые шаги. Их становилось все больше. Оживленный обмен фразами. Волнение. Смех. Суматоха. Начало рождественских каникул.

А в классной комнате приступ безумия Ады стал захватывающим спектаклем, во время которого зрители сидели не шелохнувшись.

Прошло пятьдесят две секунды – почти, но еще не минута, – и голос Ады начал садиться; горло, ободранное и полое внутри, напоминало засохший тростник. У нее поникли плечи, задрожали колени, лицо задергалось, словно она очнулась от дурного сна. Она успокоилась. И так же неожиданно, как начала, замолчала.

– Что, черт возьми, это было?! – громко пробормотал Джейсон, но его вопрос остался без ответа.

Ни на кого не глядя, Ада, вконец обессилев и задохнувшись, рухнула на свое место – марионетка с лопнувшими в разгар представления веревочками. Именно так Эмма Роуз чуть позже опишет произошедшее, естественно с преувеличениями. Впрочем, сейчас даже Эмма Роуз притихла.

– Ты в порядке? – Миссис Уолкотт не могла скрыть своего потрясения, и на сей раз Ада ее услышала.

И когда высоко в небе сформировались гряды облаков, а на стены классной комнаты упала тень, будто от крыльев гигантской птицы, Ада Казандзакис закрыла глаза. Звук вибрировал у нее в голове, упрямо отбивая такт – хрясь-хрясь-хрясь, – однако все, о чем она могла думать в данный момент, было то, что где-то там за стенами класса, вне пределов ее досягаемости, прямо сейчас ломаются чьи-то кости.

Фиговое дерево

– Пока ты лежишь здесь, я буду каждый день приходить и с тобой разговаривать. – Вонзив лопату в землю, Костас нажал на черенок, вынул ком земли и бросил его на постепенно растущий холмик у ног. – Чтобы тебе не было одиноко.

Жаль, что я не могу сказать ему, что такое понятие, как одиночество, придумали люди. Деревья не способны чувствовать себя одинокими. Людям кажется, будто они твердо знают, когда их земное существование кончается, а чье-то другое начинается. Деревья же, с их перепутанными под землей корнями, сообщающимися с грибами и бактериями, не питают подобных иллюзий. Для нас все в этом мире взаимосвязано.

Но даже если и так, было приятно узнать, что Костас собирается меня навещать. В знак благодарности я склонила к нему свои ветви. Он стоял так близко, что я уловила запах его парфюма с нотками сандалового дерева, бергамота и амбры. Я сохранила в памяти каждую черту его красивого лица: высокий гладкий лоб, крупный тонкий нос с острым кончиком, ясные глаза под сенью загнутых кверху ресниц, жесткие волнистые волосы, по-прежнему густые, по-прежнему темные, хотя и тронутые серебром, особенно на висках.

В этом году ко мне неожиданно подкралась любовь. Любовь, похожая на нынешнюю аномальную зиму. Подкралась тихо и незаметно, и когда я все поняла, то поезд уже ушел. Я глупо, нелепо увлеклась мужчиной, который никогда не посмотрит на меня как на сексуальный объект. Мне было неловко от внезапно нахлынувшего желания, щемящей тоски по тому, чему не суждено сбыться. Я напомнила себе, что жизнь – это не торговое соглашение, не просчитанная система уступок и любовь может быть горькой, однако, положа руку на сердце, я не переставала гадать: а что, если в один прекрасный день Костас Казандзакис ответил бы мне взаимностью, и способен ли человек влюбиться в дерево?

Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Как может обыкновенный Ficus carica влюбиться в Homo sapiens? Да, я отнюдь не красавица. У меня довольно заурядная внешность. Я ведь не сакура – прекрасное японское вишневое дерево, усыпанное прелестными розовыми цветками, такими притягательными, чарующими и самодовольными. И не сахарный клен, пылающий потрясающими оттенками рубиново-красного, желто-оранжевого и золотого, счастливый обладатель листьев идеальной формы, устоять перед которыми просто невозможно. И определенно не глициния, эта утонченная пурпурная соблазнительница. Я также не вечнозеленая гардения, с ее одуряющим ароматом и блестящей зеленой листвой, и не бугенвиллея, с роскошными пурпурными плетями, ползущими вверх и свисающими с глинобитных стен под палящим солнцем. И не давидия, которая, утомив вас ожиданием, наконец выдает обворожительные романтические прицветники, трепещущие на ветру, словно надушенные носовые платки.

Признаюсь, у меня нет их очарования. Если вы пройдете мимо меня по улице, то даже не посмотрите в мою сторону. Но мне хочется верить, что я не лишена привлекательности в собственном обезоруживающем стиле. Нехватку красоты и популярности я компенсирую таинственностью и внутренней силой.

Многие столетия под моей сенью собирались птицы, летучие мыши, пчелы, бабочки, муравьи, обезьяны, динозавры… а также одна смущенная пара, бесцельно бродившая с выпученными глазами по эдемскому саду. Тут нет никакой ошибки. Да-да, это было не яблоко. Самое время развеять столь вопиющее заблуждение. Адам и Ева не устояли перед искушением съесть смокву, плод соблазна, желания и страсти, а не какое-то там хрустящее яблоко. Не хочу умалять достоинства собрата-растения, но разве можно сравнить банальное яблоко с ароматным плодом смоковницы, который даже сейчас, спустя целую вечность после первородного греха, своим вкусом напоминает нам о потерянном рае.

При всем моем уважении к верующим бессмысленно полагать, что первый мужчина и первая женщина согрешили, съев старое доброе яблоко, а потом, осознав свою наготу и убоявшись гнева Господня, гуляли по волшебному саду – дрожащие, сгорающие со стыда, – где и наткнулись на смоковницу, листьями которой решили прикрыться. Весьма занимательная история, но кое-что явно не сходится, ибо в ней не хватает меня! Ведь там фигурировала именно я: дерево добра и зла, света и тьмы, жизни и смерти, любви и разочарования.

Адам и Ева разделили между собой нежный, спелый, соблазнительный, ароматный плод смоковницы, раскрыв его ровно посередине, и когда мясистая, насыщенная сладость растаяла у них на языках, они увидели окружавший их мир совершенно в новом свете, поскольку именно это происходит с теми, кто приобретает знание и мудрость. Затем Адам и Ева прикрылись листьями дерева, под которым случайно оказались. Что касается яблока, то, прошу меня извинить, его там и близко не было.

Взгляните на любую религию, и вы найдете там меня. Я присутствую в любом рассказе о Сотворении мира, являясь свидетелем поведенческих особенностей людей, ведущих бесконечные войны, людей, так часто комбинирующих мою ДНК, что теперь меня можно найти практически на любом континенте. Что касается любовников и поклонников, то мне грех жаловаться. Некоторые из них даже помешались на мне, причем настолько, что, забыв обо всем, оставались со мной до конца своих коротких дней, как, например, мои маленькие фиговые осы.

Но даже в этом случае ничего из сказанного выше не дает мне права любить человеческое существо и тем более надеяться на взаимность. Согласна, не слишком разумно влюбляться в представителя другого вида; в того, кто наверняка усложнит тебе жизнь, нарушив ее рутину, лишит тебя ощущения стабильности и укорененности. Но опять же, тот, кто считает, что любовь может быть разумной, никогда не любил.

* * *

– Фикус, под землей тебе будет тепло. Все обойдется. – После стольких лет жизни в Лондоне Костас все еще говорил по-английски с ярко выраженным греческим акцентом.

Костас был обнадеживающе фамильярен со мной. Я узнавала его раскатистое «р», свистящее «з», смазанное «ш», искаженные гласные, усиление модуляции при волнении и ослабление в состоянии задумчивости или неуверенности. Узнавала любые изменения его голоса, журчавшего, перекатывавшегося и омывавшего меня, подобно чистой воде.

– В любом случае это ненадолго. Всего на несколько недель, – успокоил меня Костас.

Я привыкла, что он со мной разговаривает. Но сегодня он беседовал со мной особенно долго. И у меня возник вопрос: а что, если эта снежная буря вызвала у него скрытое чувство вины? Как-никак именно он привез меня в эту пасмурную страну из Кипра на дне черного кожаного чемодана. Откровенно говоря, меня доставили сюда контрабандой.

В аэропорту Хитроу, когда Костас проносил свой чемодан под пристальным взором дородного таможенника, я напрягалась от страха, что Костаса могут в любую секунду остановить и досмотреть. Между тем его жена шла впереди, как обычно, порывистым, решительным, нетерпеливым и размашистым шагом. Дефне уже носила под сердцем Аду, но они с мужем тогда еще об этом не знали. Они думали, что привезли в Англию только меня, не ведая о том, что привезли туда свое еще не родившееся дитя.

Когда распахнулись двери терминала «Прибытие», Костас, не в силах справиться с волнением, воскликнул:

– Мы здесь! Мы сделали это! Добро пожаловать в наш новый дом!

Интересно, он сказал это мне или своей жене? Хотелось бы думать, что ей. Так или иначе, все это произошло более шестнадцати лет назад. С тех пор я ни разу не была на Кипре.

И тем не менее остров этот по-прежнему всегда со мной. Ведь места, где мы родились, формируют нашу жизнь, даже если мы оказываемся далеко. Так было и так будет. Время от времени во сне я снова попадаю в Никосию, где, отбрасывая тень на скалы, стою под привычным солнцем и пытаюсь дотянуться до кустов, колючие метелки которых взрываются брызгами цветов, таких же идеальных и ярких, как золотые монеты в детских сказках.

Я помню все о жизни, оставшейся позади. Береговую линию, похожую на рельеф протянутой хироманту ладони, хор цикад на жаре, жужжание пчел над лавандовыми полями, трепет крыльев бабочек в первых лучах солнца… Многие пытаются, но никто лучше бабочек не умеет внушать оптимизм.

Люди полагают, что разница между оптимистами и пессимистами обусловлена личными качествами. Хотя, по моему мнению, все объясняется способностью забывать. Чем лучше память, тем меньше шансов стать оптимистом. Нет, я вовсе не утверждаю, что у бабочек нет воспоминаний. Конечно есть. Мотылек помнит все, что узнал, будучи гусеницей. Но я и мне подобные обладают способностью помнить вечно – и я не имею в виду годы или десятилетия. Я имею в виду века.

Такая долговременная память – форменное проклятие. Когда пожилые киприотки хотят кого-то покарать, они никогда не желают этому человеку откровенного зла. Не накликивают молнию, беду или неожиданную потерю состояния. Они просто говорят:

Чтоб ты утратил способность забывать.

Чтоб ты и на краю могилы продолжал помнить.

Итак, подозреваю, меланхолия, которую я не способна с себя стряхнуть, заложена в моих генах. Врезана невидимым ножом в мою кору.

* * *

– Ну ладно, этого, наверное, достаточно. – Костас осмотрел траншею, явно довольный ее длиной и глубиной. Он выпрямил затекшую спину и вытер грязные руки, достав из кармана носовой платок. – Теперь я должен тебя немножко обрезать. Так тебе будет легче.

С помощью секаторов он опытной рукой ловко подстриг мои упрямо торчащие во все стороны ветви. Затем, соединив оставшиеся, обвязал меня нейлоновой веревкой. Осторожно затянул веревку двойным узлом – довольно свободным, чтобы не повредить кору, но достаточно аккуратным, чтобы я поместилась в траншею.

– Я почти закончил, – сказал он. – Нужно поторапливаться. Снежная буря вот-вот начнется!

Но я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что надвигающаяся буря была отнюдь не единственной причиной спешки. Он стремился закончить эту работу до возвращения дочери из школы. Не хотел, чтобы юная Ада стала свидетельницей еще одних похорон.

В тот день, когда жена Костаса впала в кому, из которой так и не вышла, печаль поселилась в его доме, подобно стервятнику, не желающему улетать, пока не сожрет все следы радости и веселья. Сразу после смерти Дефне Костас несколько месяцев подряд, а потом время от времени приходил в сад и, завернувшись в тонкое одеяло, сидел возле меня; глаза у него были опухшими и красными, движения вялыми, будто его против воли подняли со дна озера. Костас никогда не плакал дома, чтобы дочь не видела отцовских слез.

В такие вечера меня переполняла такая безграничная нежность и любовь, что становилось нестерпимо больно. Именно в подобные моменты лежавшая между нами пропасть причиняла мне особенно сильные страдания. Как же я убивалась из-за того, что не могу превратить ветви в руки, чтобы обнять Костаса, сучки – в пальцы, чтобы приласкать его, листья – в языки, чтобы прошептать слова утешения, а ствол – в сердце, чтобы вобрать в себя любимый образ.

* * *

– Хорошо. Все готово. – Костас огляделся по сторонам. – Теперь я собираюсь опустить тебя туда. – Лицо его стало нежным, глаза мягко мерцали: в них отражалось неспешно садившееся на западе солнце. – Часть твоих корней сломается, но не волнуйся. Оставшихся вполне хватит для поддержания жизнедеятельности.

Пытаясь сохранять спокойствие, стараясь не паниковать, я послала вниз срочное предупреждение находящимся под землей конечностям, что буквально через несколько секунд многие из них погибнут. Они столь же оперативно откликнулись сотней мгновенных сигналов, сообщавших о том, что в курсе грядущего. Они были готовы.

Судорожно вздохнув, Костас нагнулся и толкнул меня к яме. Сперва я не двинулась с места. Тогда Костас положил ладони на ствол и удвоил усилия, нажимая осторожно и продуманно, но настойчиво.

– С тобой все будет прекрасно. Доверься мне, моя дорогая.

Его мягкий голос обволакивал меня, удерживая на месте; даже одно-единственное нежное слово из уст Костаса обладало мощной гравитацией, неумолимо притягивавшей меня к нему.

Постепенно все мои страхи и сомнения растаяли, точно клочья тумана. В этот момент я поняла, что Костас откопает меня, как только из-под земли проклюнутся подснежники, а иволга проложит себе путь домой по голубым небесам. Я это знала наверняка, как и то, что снова увижу Костаса Казандзакиса, в прекрасных глазах которого будет по-прежнему сквозить пронзительная печаль, поселившаяся в его душе после смерти жены. Как бы мне хотелось, чтобы он любил меня так же, как любил ее!

Костаки, прощай до весны, а тогда…

На его лице вдруг появилось выражение удивления, и на секунду мне показалось, будто он услышал меня. Услышал и все понял. Впрочем, выражение это промелькнуло и сразу исчезло.

Ухватившись еще крепче, Костас сделал последнее усилие и столкнул меня вниз. Мир накренился, небо завертелось, мутная трясина поглотила и комья земли, и низкие свинцовые облака.

Морально приготовившись к падению, я чувствовала, как напрягаются и лопаются корни. Один за другим. Из-под земли донеслось странное, глухое хрясь-хрясь-хрясь. Будь я человеком, это было бы звуком ломающихся костей.

Вечер

У окна спальни, прижавшись лбом к стеклу, Ада смотрела, как отец в зловещем свете двух фонарей, спиной к ней, в саду убирает граблями опавшие листья с сырой земли. После того как они вдвоем вернулись домой, отец ушел в сад и остался работать на холоде, сказав, что, когда ему позвонили из школы, он оставил фиговое дерево лежать без присмотра. Что бы это ни значило. Еще одно проявление слабости отца, подумала Ада. Он сказал, что ему срочно нужно накрыть дерево, и обещал вернуться через пару минут, но минуты растянулись на час, а отец по-прежнему оставался в саду.

Ада мысленно вернулась к событиям сегодняшнего дня. Стыд змеей свернулся у нее в животе. Кусая снова и снова. Ей до сих пор не верилось, что она могла такое выкинуть. Орать как оглашенная на глазах у всего класса! Что на нее нашло? И лицо миссис Уолкотт – пепельного цвета, испуганное. Должно быть, это выражение лица заразное, поскольку Ада видела его на лицах всех остальных учителей, узнавших о происшествии. У Ады скрутило внутренности при воспоминании, как ее вызвали в кабинет директора. К этому времени остальные ученики уже ушли из школы, и звуки гулко разносились по зданию, словно в пустой раковине.

К Аде отнеслись доброжелательно, но с неприкрытой озабоченностью. Учителя волновались за девочку, хотя ее поведение явно ставило их в тупик. До сегодняшнего дня Аду считали обычным интровертом, не то чтобы слишком застенчивой или тихой, а просто не любящей вылезать вперед. Предпочитавшей жить своим умом задумчивой девочкой, которая после смерти матери замкнулась и ушла в себя. Однако теперь учителя даже не знали, что и думать.

Они сразу позвонили ее отцу, и он моментально примчался, даже не переодевшись после садовых работ: его ботинки были заляпаны грязью, в волосах застрял сухой лист. Директор школы беседовал с Костасом с глазу на глаз, а Ада сидела в коридоре, нервно качая ногой.

На обратном пути отец засы́пал Аду вопросами, пытаясь понять, как она могла выкинуть такой номер, однако от подобной настойчивости Ада еще больше замкнулась. Когда они приехали домой, она сразу же ушла в свою спальню, а отец – в сад.

Глаза Ады наполнились слезами, ведь теперь ей наверняка придется сменить учебное заведение. Другого выхода она пока просто не видела. Интересно, оформит ли директор школы ее задержание или типа того? Впрочем, для Ады это было бы наименьшим злом. Любое выбранное им наказание не пойдет ни в какое сравнение со страхом оказаться под прицелом глаз одноклассников после начала нового семестра. Теперь ни один мальчик не захочет с ней встречаться. И ни одна девочка не пригласит ее на день рождения или в поход по магазинам. Теперь к ней намертво приклеятся ярлыки «чокнутая» и «психопатка», буквально вытатуированные на коже, и, когда она появится в классе, унизительные слова станут первым, что увидят одноклассники. При одной этой мысли Аде стало дурно, на душе лежал груз, тяжелый, как мокрый песок.

Накрутив себя до неистовства, Ада поняла, что больше не может находиться одна. Она вышла из комнаты в холл, стены которого украшали рисунки в рамках и семейные фотографии каникул, дней рождений, пикников, юбилеев свадьбы… Моментальные снимки блаженных моментов, ярких и ослепительных, но давно ушедших, словно мертвые звезды, что дарят остатки света.

Пройдя через гостиную, Ада открыла раздвижную дверь в сад позади дома. В комнату тут же ворвался ветер. Он теребил страницы книг и разносил по полу листы бумаги. Ада подобрала упавшие страницы и, бросив взгляд на первую в стопке, узнала аккуратный почерк отца: Как закопать фиговое дерево за десять шагов. На странице были представлены подробные инструкции и примитивные рисунки. В отличие от жены, Костас никогда хорошо не рисовал.

Не успела Ада оказаться в саду, как ее тут же бросило в дрожь от колючего холода. Озабоченная своими проблемами, она напрочь забыла о циклоне «Гера», но сейчас остро осознала его реальность. В воздухе стоял кисловатый затхлый запах – запах гниющих листьев, мокрых камней и тлеющего сырого дерева.

Ада целеустремленно направилась по каменистой тропинке, гравий хрустел под подошвами кремово-белых шлепанцев, отороченных пушистым мехом. Конечно, нужно было надеть сапоги, но все, поздно. Она не сводила глаз с отца, находящегося в нескольких футах от нее. Сколько раз по ночам Ада наблюдала за Костасом, который стоял на том же самом месте, под фиговым деревом, тьма собиралась вокруг него, как воронье – вокруг падали. Сгорбленный силуэт убитого горем человека на фоне чернильного неба. Однако Ада ни разу не решилась выйти ночью в сад, зная, что отец не захочет, чтобы дочь видела его в таком состоянии.

– Папа? – В ушах Ады глухо стучал собственный дрожащий голос.

Он не услышал. И только оказавшись ближе, Ада заметила, что сад выглядит по-другому, но не сразу поняла, что изменилось. Она огляделась и, неожиданно осознав, в чем дело, судорожно вздохнула: фиговое дерево исчезло.

– Папа!

Костас резко повернулся. Когда он увидел дочь, его лицо просветлело.

– Солнышко, ты не должна выходить на улицу без куртки. – Он перевел взгляд на ноги дочери. – И без сапог?! Ада, милая, ты простудишься.

– Я в порядке. А куда делось фиговое дерево?

– Ой, она здесь, под землей. – Костас показал на листы фанеры, аккуратно уложенные на землю возле его ног.

Ада подошла поближе, глядя круглыми глазами на частично прикрытую фанерой траншею. Когда сегодня утром за завтраком отец упомянул, что собирается закопать фиговое дерево, она не обратила особого внимания, толком не поняв, о чем речь.

– Ух ты! Ты действительно это сделал, – пробормотала Ада.

– Мне пришлось. Я волновался, что у нее может начаться отмирание.

– А что это значит?

– Это когда деревья умирают в экстремальных климатических условиях. Иногда деревья губит мороз или повторяющееся замерзание и оттаивание. И тогда они умирают. – Костас бросил на фанеру пригоршню мульчи, разровняв ее голыми руками.

– Папа?

– Хм?..

– Почему ты всегда говоришь об этом дереве так, будто оно женщина?

– Ну потому что она… оно действительно женского пола.

– Откуда ты знаешь?

Костас выпрямился и, подумав секунду, ответил:

– Некоторые виды растений являются двудомными. Это означает, что каждое дерево является исключительно мужского или женского пола. Ива, тополь, тис, шелковица, осина, можжевельник, падуб… все эти виды именно такие. Но многие другие являются однодомными: на одном растении имеются и мужские (тычиночные), и женские (пестичные) цветки. Это дуб, кипарис, сосна, береза, лещина, кедр, каштан…

– А фиговые деревья женского пола?

– С фиговыми деревьями все сложнее, – ответил Костас. – Примерно половина из них – это однодомные, а другая половина – двудомные. Существуют культивируемые разновидности фиговых деревьев, а еще в Средиземноморье встречается каприфига, дающая несъедобные плоды, которые обычно скармливают козам. Наша Ficus carica – женского пола, она относится к партенокарпической разновидности, то есть может давать плоды при отсутствии рядом мужского дерева.

Костас остановился, поскольку сказал больше, чем собирался, и теперь переживал, что снова потерял общий язык с дочерью, и, похоже, в последние дни это постоянно происходило. Поднявшийся ветер шуршал в ветвях кустарника.

– Дорогая, я не хочу, чтобы ты простудилась. Возвращайся в дом. Я присоединюсь к тебе через несколько минут.

– То же самое ты говорил час назад, – передернула плечами Ада. – Я в порядке. Можно я тебе помогу?

– Конечно, если хочешь.

Костас старался не выдавать своего удивления предложением дочери помочь. Ему казалось, что после смерти Дефне они с Адой повисли на маятнике эмоций. Стоило ему спросить дочь о друзьях или школьных занятиях, как та моментально замыкалась, раскрываясь лишь тогда, когда отец с головой уходил в работу. Следовательно, чтобы заставить дочь сделать шаг навстречу, нужно было отступить в сторону. Когда Ада была маленькой, Костас каждый день вел ее за руку на спортивную площадку. Чудесное место с полосой препятствий и кучей деревянных спортивных снарядов. Но Ада не обращала на них никакого внимания, ее интересовали лишь качели. Костас толкал качели, глядя, как дочь улетает высоко в воздух, смеясь и болтая ногами. Она обычно кричала: «Папочка, выше! Еще выше!» Преодолевая внутренний страх, что перевернутся качели или лопнут железные цепи, Костас толкал дочь еще сильнее, а когда качели возвращались, отходил в сторону, чтобы освободить место. С тех пор все так и шло: шаг вперед – шаг в сторону. Отец освобождал место для дочери, чтобы дать ей свободу. В первые страшные дни они постоянно разговаривали, ведь им так много нужно было сказать друг другу; неловкое, болезненное молчание поселилось в осиротевшем доме уже после.

– Итак, что нужно делать? – не получив указаний, спросила Ада.

– Ладно. Мы должны засыпать траншею землей и листьями. А еще соломой, которую я приготовил.

– Это я могу, – согласилась Ада.

И вот так, бок о бок, они начали работать: Костас – сосредоточенно и добросовестно, Ада – рассеянно и медлительно.

Где-то вдалеке сирена «скорой помощи» разорвала тишину ночи. На улице залаяла собака. Затем вновь стало тихо, если не считать периодического скрежета петель разболтанной калитки перед домом.

– А это больно?

– Ты о чем?

– Когда ты закапываешь дерево, ему больно?

Костас вздернул подбородок, на щеках заиграли желваки.

– Есть два способа ответить на твой вопрос. Ученые единодушны в том, что деревья не обладают сознанием в общепринятом понимании этого слова…

– Но ты вроде бы с ними не согласен?

– Ну я думаю, мы еще очень многого не знаем. Мы только начинаем открывать язык деревьев. Но можем с уверенностью утверждать, что они способны слышать, пахнуть, общаться. И они определенно способны помнить. Способны чувствовать воду, свет, опасность. Посылать сигналы другим растениям и помогать друг другу. Они понимают гораздо больше, чем нам кажется.

«Особенно наша Ficus carica. Если бы только знала, насколько она особенная», – хотел добавить Костас, но осекся.

Ада вгляделась в лицо отца в мерцающем свете садовых фонарей. За последние месяцы он заметно сдал. Под глазами залегли тени, бледные полумесяцы. Боль оставила свой отпечаток на его лице, добавив острых углов и впадин. Отвернувшись, Ада спросила:

– Почему ты всегда разговариваешь с фиговым деревом?

– Разве?

– Да, постоянно. Я и раньше слышала. Зачем ты это делаешь?

– Ну она хороший слушатель.

– Ой, да ладно тебе, папа! Я серьезно. Неужели ты не понимаешь, что все это ненормально? А вдруг тебя кто-нибудь услышит? Они наверняка решат, что ты с приветом.

Костас улыбнулся. И подумал, что именно в этом и состоит разница между младшим и старшим поколением. Чем старше ты становишься, тем меньше тебя волнует мнение окружающих, и именно так ты обретаешь свободу.

– Не волнуйся, милая Ада. Я не разговариваю с деревьями, если рядом кто-то есть.

– Да, но все-таки… рано или поздно тебя могут застукать. – Ада разбросала по траншее пригоршню сухих листьев. – Прости, но что мы вообще здесь делаем? Соседи подумают, что мы закапываем труп. И вызовут полицию! – (Костас потупился, его улыбка стала менее уверенной.) – Честно, папа, не хочется задевать твои чувства, но от твоего фигового дерева у меня мурашки по коже. В нем есть нечто ненормальное. Иногда мне кажется, будто оно… она… нас слушает. Шпионит за нами. Форменный бред, конечно, хотя это именно то, что я чувствую. Разве такое возможно? Разве деревья способны слышать, о чем мы говорим?

В глазах Костаса на секунду промелькнуло смущение, после чего он сказал:

– Нет, дорогая. Тебе не стоит беспокоиться о подобных вещах. Деревья – замечательные создания, однако я не стал бы заходить так далеко.

– Ну тогда ладно. – Отступив в сторону, Ада принялась молча наблюдать за работой отца. – А как долго ты собираешься держать ее под землей?

– Несколько месяцев. Откопаю, как только станет теплее.

– Несколько месяцев – это очень долго! – присвистнула Ада. – Ты уверен, что она выживет?

– С ней все будет в порядке, – кивнул Костас. – Она через многое прошла, наша Ficus carica. Ада, твоя мама называла ее настоящим бойцом. – Костас осекся, словно опасаясь, что сболтнул лишнего. Затем быстро накрыл траншею брезентом, придавив его по углам камнями, чтобы не унесло ветром, и отряхнул руки. – Думаю, мы закончили. Спасибо за помощь, милая. Я тебе очень благодарен.

Они вместе повернули к дому, ветер путал им волосы. И хотя фиговое дерево, лежавшее вместе с остатками корней в траншее, уж никак не могло выбраться оттуда и пойти за ними, Ада, прежде чем закрыть за собой дверь, оглянулась, бросив взгляд на темный холодный сад, и у нее по спине пробежал холодок.

Фиговое дерево

«От твоего фигового дерева у меня мурашки по коже», – говорит она. А почему она так говорит? Неужели подозревает, что я нечто большее, чем кажется на первый взгляд? И хотя все именно так, это отнюдь не означает, будто от меня может бросать в дрожь.

Ох уж эти люди! Наблюдая за ними в течение долгого времени, я пришла к неутешительному выводу, что они вовсе не хотят знать ничего нового о растениях. Не хотят выяснить, свойственны ли нам желания, альтруизм и чувство родства. И если на некоем абстрактом уровне эти вопросы кое-кого и заинтересуют, они останутся без ответа. Полагаю, людям проще считать, что, поскольку у растений нет мозга в традиционном понимании этого слова, деревья способны вести лишь самое примитивное существование.

Что ж… одни виды вовсе не обязаны любить другие виды – тут не поспоришь. Но раз уж люди заявляют о своем превосходстве над всеми формами жизни, им необходимо достичь понимания древних организмов, которые обитали на Земле задолго до их появления и останутся там после их смерти.

По-моему, люди намеренно избегают возможности узнать о нас больше, поскольку на подсознательном уровне понимают, что полученная информация может нарушить их спокойствие. Хотелось бы им, к примеру, узнать, что деревья способны намеренно менять линию поведения? А в таком случае интеллект, вероятно, не всегда зависит от наличия мозга. И будет ли людям приятно узнать, что, посылая сигналы через подземную грибную сеть, деревья способны предупреждать соседей о грозящих им опасностях – о приближении хищника или о патогенных микроорганизмах, – которых в последнее время становится больше вследствие обезлесения, деградации лесов и засух, причем все это под влиянием антропогенной деятельности? Что древесная лиана бокила трехлистная (Boquila trifoliata) мимикрирует, в результате чего ее листья становятся такого же цвета и формы, как и листья растения-хозяина, наводя ученых на мысль о наличии у лиан некой способности видеть? Что древесные кольца говорят не только о возрасте дерева, но и о полученных им травмах, включая лесные пожары, и, таким образом, в каждом древесном кольце, подобно незаживающему шраму, вырезаны околосмертные переживания? Что запах свежескошенной лужайки, который ассоциируется у людей с чистотой, порядком, обновлением и красотой, на самом деле является очередным сигналом бедствия, посылаемым травой с целью предупредить другие растения и попросить о помощи? Что растения способны узнавать своих родных и близких, чувствовать, как вы к ним прикасаетесь, а некоторые, вроде венериной мухоловки, даже умеют считать? Что деревья в лесу могут предсказать, когда олень соберется обглодать их кору, и защищаются, смачивая листья чем-то вроде салициловой кислоты, способствующей выработке танина, который отталкивает животных? Что до недавнего времени в Сахаре на пересечении древних караванных путей росла акация – ее называли самым одиноким деревом в мире, – которая, укоренившись вширь и в глубину, выживала, несмотря на экстремальную жару и нехватку воды, пока ее не снес пьяный водитель? Или что многие растения перед лицом угрозы – нападения либо вырубки – вырабатывают этилен, служащий своего рода анестетиком, и эта химическая реакция описывается исследователями как отклик на крики растений в состоянии стресса?

Самые сильные страдания деревьям причиняют люди.

В городах деревья растут быстрее, чем в сельской местности. И раньше умирают.

Действительно ли люди жаждут узнать подобные вещи? Я так не думаю. Если честно, я не уверена, что они нас вообще видят.

Люди каждый день проходят мимо нас; сидят, спят, курят и устраивают пикники в нашей тени; обрывают листья и пожирают наши фрукты; ломают ветви, которые используют как лошадок в раннем детстве, а став старше и беспощаднее, – для устрашения других; вырезают на наших стволах имена своих ненаглядных и клятвы в вечной любви; плетут ожерелья из наших иголок и запечатлевают наши цветки в произведениях искусства; раскалывают нас на дрова для обогрева жилищ, а иногда срубают нас исключительно потому, что мы заслоняем им вид; делают из нас колыбельки, пробки для винных бутылок, жевательную резинку, мебель в деревенском стиле; извлекают из нас завораживающую музыку; превращают в книги, которыми зачитываются холодными зимними вечерами; используют нашу древесину для изготовления гробов, в которых, зарытые на глубину шесть футов под пологом нашей листвы, находят вечный покой; даже посвящают нам романтические поэмы, где называют связующим звеном между землей и небом, и тем не менее в упор нас не видят.

Полагаю, людям так трудно понять нас, растения, именно потому, что, для того чтобы они могли общаться с кем-либо, кроме себя любимых, и проявлять хоть какую-то заботу, им необходимо видеть лицо, образ, максимально приближенный к их собственному. Чем заметнее глаза животного, тем больше симпатизирует ему человек.

Кошки, собаки, лошади, совы, кролики, карликовые игрунки, даже беззубые страусы, глотающие камешки, словно ягоды, – все они получают справедливую долю любви. Но конечно, только не змеи, крысы, гиены, пауки, скорпионы, морские ежи… Существа с глазами поменьше или вообще без глаз не имеют ни единого шанса. Впрочем, так же, как и деревья.

Возможно, у деревьев нет глаз, однако у них есть зрение. Я реагирую на свет. Улавливаю ультрафиолетовые, инфракрасные и электромагнитные волны. Если бы меня не закопали, я могла бы сказать, какого цвета куртка была на Аде: синяя или красная.

Я обожаю свет. Он необходим мне не только для переработки воды и двуокиси углерода в органические вещества, но и для развития и закладывания почек. Свет нужен мне для ощущения безопасности. Растение всегда тянется к свету. Выведав нашу тайну, люди используют свои знания, чтобы манипулировать нами в собственных целях. Цветоводы включают яркие лампы посреди ночи, тем самым обманывая хризантемы и заставляя их цвести в неурочное время. Немного света – и нас можно уговорить на что угодно. Обещание любви…

* * *

Я слышала, как Ада сказала: «Несколько месяцев – этот очень долго!» Она не знает, что мы измеряем время совсем по-другому.

Человеческое время линейно, четкий континуум из прошлого, который должен закончиться в будущем в предположении, что оно остается неизменным, незапятнанным. Каждый день должен быть совершенно новым днем, наполненным новыми событиями, каждая любовь коренным образом отличается от предыдущей. Представители человеческого рода обладают ненасытным аппетитом ко всему новому, но сомневаюсь, что это идет им на пользу.

Древесное время цикличное, периодически повторяющееся, многолетнее; прошлое и будущее дышат одновременно, и настоящее совершенно необязательно течет в одном направлении; наоборот, оно чертит круги внутри кругов, похожих на древесные кольца – те, что вы видите, срубив дерево.

Древесное время эквивалентно времени рассказанной истории, и, как все истории, оно не развивается по идеальной прямой, безупречной кривой или под правильным углом, но изгибается и разветвляется, принимая фантастические формы, порождая чудесные ответвления и потрясающие воображение дуги.

Человеческое время и древесное время – понятия несовместимые.

Как закопать фиговое дерево за десять шагов

1. Подождите, пока дерево не скинет листву в результате сильного мороза или снежной бури.

2. Выройте перед деревом траншею прежде, чем замерзнет земля. Убедитесь, что длины и ширины траншеи достаточно, чтобы туда свободно поместилось все дерево.

3. Обрежьте все боковые ветви и высокие вертикальные побеги.

4. Пеньковой веревкой закрепите оставшиеся вертикальные ветви, не слишком сильно затягивая.

5. Обкопайте дерево спереди и сзади примерно на фут глубиной. Используйте лопату или тяпку, но не копайте с боков, чтобы не обрубить все корни. Убедитесь, что корневой ком не поврежден и его можно с легкостью перевалить в траншею.

6. Осторожно пригните дерево к земле. Продолжайте толкать его вперед, пока оно не ляжет горизонтально в траншею (ветви могут обломаться, капиллярные нити корней – порваться, но толстые корни уцелеют).

7. Заполните траншею органическим веществом, таким как сухие листья, солома, компост или древесная мульча. Дерево необходимо засыпать слоем земли толщиной не меньше фута. Для лучшей изоляции можно использовать доски.

8. Накройте дерево листами фанеры, оставив зазоры для циркуляции воздуха и воды.

9. На фанеру положите пористую ткань или брезент, придавив ее по краям верхним слоем почвы или камнями, чтобы ткань не унесло ветром.

10. Скажите вашему фиговому дереву несколько успокаивающих слов, поверьте в нее и ждите весны.

Незнакомка

На следующий день столбик термометра опустился так низко, что Аде, которая проснулась очень рано, не захотелось вылезать из-под пухового одеяла. Она могла бы все утро нежиться в постели с книгой, если бы не зазвонил городской телефон. Громко, настойчиво. Ада вскочила с кровати, охваченная иррациональным страхом, что, несмотря на уик-энд, это звонит директор школы, горящий желанием сообщить отцу провинившейся ученицы, какой кары она заслуживает.

Ада помчалась по коридору, с каждым шагом ее сердце билось все сильнее. На полпути к кухне она остановилась, услышав, что отец взял трубку.

– Алло? Ой, привет… Здравствуй. Я собирался тебе сегодня звонить. – Голос отца изменился. Искорка предвкушения.

Прижавшись спиной к стене, Ада пыталась понять, кто бы это мог быть. Она чувствовала, что на другом конце провода женщина. Впрочем, это мог быть кто угодно: коллега, подруга детства, женщина, с которой Костас познакомился в очереди в супермаркете, хотя он был не из тех, кто легко заводит знакомства. Имелись и другие возможности, но настолько маловероятные, что сейчас Ада была не готова их рассматривать.

– Да, в любом случае приглашение остается в силе, – продолжал Костас. – Можешь приехать, когда пожелаешь.

Сделав глубокий вдох, Ада обдумала слова отца. Он редко приглашал гостей, тем более после смерти жены, а если и приглашал, то в основном коллег. Но на сей раз это был явно не тот случай.

– Я рад, что тебе удалось сесть на самолет, ведь кучу рейсов отменили. – Перейдя на тихий шепот, Костас едва слышно добавил: – Вот только мне пока не представился удобный момент ей сказать.

Ада почувствовала, что у нее горят щеки. Ее окутало черной пеленой разочарования. Это могло означать лишь одно: у отца есть тайная подружка. И как долго все это продолжается? И когда именно началось: сразу после смерти матери Ады или, возможно, раньше? Должно быть, у них серьезные отношения, а иначе он не привел бы постороннюю женщину в дом, где до сих пор живы воспоминания о покойной жене.

Ада осторожно заглянула в дверь кухни.

Отец сидел понурившись в конце стола и рассеянно крутил в руках телефонный провод. Похоже, нервничал.

– Нет, нет! Категорически нет! Ты не должна ехать в отель. Я настаиваю, – продолжал Костас. – Жаль, что ты приезжаешь в такую ужасную погоду. С удовольствием показал бы тебе достопримечательности. Да, ты должна приехать прямо из аэропорта. Все нормально. Честное слово! Мне только нужно немного времени, чтобы с ней поговорить.

Когда отец положил трубку, Ада, досчитав до сорока, вошла в кухню. Насыпала в миску кукурузных хлопьев, плеснула туда молока.

– Итак, кто звонил? – спросила она, вопреки изначальному намерению делать вид, будто не слышала разговора.

Костас кивнул на ближайший стул:

– Ада, милая, присядь, пожалуйста. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Не слишком хороший знак, подумала Ада, но все же послушалась.

Костас посмотрел на свою кружку и, хотя кофе давно остыл, отхлебнул немного.

– Это была твоя тетя.

– Кто?

– Сестра твоей мамы. Мерьем. Тебе нравились открытки, которые она нам присылала. Помнишь?

Ада с раннего детства читала эти открытки бессчетное число раз. Впрочем, сейчас ей не хотелось в этом признаваться. Выпрямившись, она спросила:

– Ну и что с ней такое?

– Мерьем в Лондоне. Прилетела с Кипра и собирается нас навестить.

– Зачем? – Ада растерянно моргнула, и ее черные ресницы коснулись щеки.

– Солнышко, она хочет нас повидать. И в первую очередь познакомиться с тобой. Я сказал ей, что она может остановиться у нас на несколько дней… Ну, может, чуть дольше. Я подумал, тебе будет полезно с ней познакомиться.

Ада опустила ложку в миску, расплескав через край молоко, и очень медленно размешала хлопья, внешне оставаясь собранной.

– Значит, у тебя нет подружки?

У Костаса задергалось лицо.

– Так ты именно об этом подумала?

Она пожала плечами.

Перегнувшись через стол, Костас взял дочь за руку и нежно пожал:

– У меня нет подружки, и я не собираюсь ее заводить. Прости, мне следовало рассказать о Мерьем раньше. Она позвонила на прошлой неделе. Сказала, что планирует приехать, но сомневается, удастся ли взять билет. Отменили так много рейсов, что я, если честно, думал, ничего не получится. Я собирался поговорить с тобой в этот уик-энд.

– Если она так жаждет нас навестить, почему не приехала на мамины похороны?

Костас снова сел на место; в безжалостном свете потолочной лампы морщины на его лице сразу обострились.

– Эй, я знаю, ты расстроена. Имеешь на это полное право. Но почему бы тебе не послушать, что скажет твоя тетя. Вероятно, она сама сможет ответить на твой вопрос.

– Не понимаю, почему ты так любезен с этой женщиной. И зачем непременно приглашать ее к нам домой? Если уж тебе так приспичило ее увидеть, мог бы просто сходить выпить с ней где-нибудь кофе.

– Солнышко, я знаю Мерьем с детства. Она единственная сестра твоей мамы. Она наша семья.

– Семья?! – фыркнула Ада. – Для меня она абсолютно чужая.

– Ладно, я все понимаю. И предлагаю разрешить ей приехать. Если она тебе понравится, ты будешь рада, что вы встретились. А если не понравится, ты будешь рада, что вы не встретились раньше. В любом случае ты ничего не теряешь.

– Папа, это крайне странный подход, – покачала головой Ада.

Костас встал и направился к раковине; ему не удалось замаскировать свой усталый взгляд. Вылив оставшийся кофе, он вымыл кружку. За окном, рядом с тем местом, где было закопано фиговое дерево, снегирь неторопливо клевал корм в кормушке, словно чувствуя, что в этом саду для него всегда найдется еда.

– Ну ладно, дорогая. – Костас вернулся к столу. – Не стану на тебя давить. Если тебе некомфортно, это нормально. Встречусь с Мерьем без тебя. После нас она собиралась навестить старую подругу. Думаю, Мерьем может поехать прямо к ней. Не переживай, твоя тетя все поймет.

Ада надула щеки и медленно выдохнула. Все слова, которые она собиралась сказать, теперь казались бессмысленными. Ее снова охватила злость, но уже другого рода. Отец не должен был так легко сдаваться. Ей надоело, что он проигрывал все схватки с ней – как пустяковые, так и серьезные, – забиваясь в угол, точно раненое животное.

Ее злость перешла в печаль, печаль – в смирение, а смирение – в оцепенение, которое стремительно распространялось, заполняя пустоту внутри. В конце концов, что изменится, если тетя погостит у них несколько дней? Визит наверняка будет бессмысленным и преходящим, как те открытки, что она присылала им в прошлом. Присутствие в доме чужого человека, конечно, будет действовать на нервы, но, возможно, поможет хоть как-то замаскировать расширяющуюся трещину между отцом и дочерью.

– Я тебе вот что скажу. Мне действительно наплевать, – заявила Ада. – Поступай как знаешь. Пусть приезжает. Только не рассчитывай, что я буду тебе подыгрывать. Договорились? Она твоя гостья. Не моя.

Фиговое дерево

Мерьем! Здесь, в Лондоне. Как странно! Прошло столько лет с тех пор, как я слышала на Кипре ее хриплый голос.

Полагаю, пришло время поведать вам кое-что важное о себе. Я совсем не то, что вы думаете, видя перед собой молодое, хрупкое фиговое дерево, посаженное в саду в Северном Лондоне. Собственно, я такая и не такая. Возможно, мне стоит сказать, что за одну жизнь я прожила несколько жизней – иными словами, я уже старая.

Я родилась и росла в Никосии. Давным-давно. Те, кто знал меня раньше, не могут спрятать улыбку и ласковый блеск в глазах. Меня ценили и любили так сильно, что в мою честь даже назвали таверну. И что это была за таверна! Лучшая в округе! Медная вывеска над входом гласила:

Именно внутри этой прославленной едальни и наливайки, битком набитой, шумной, веселой и гостеприимной, я пустила свои корни и проросла через отверстие в крыше, специально проделанное ради меня.

Все гости Кипра хотели здесь пообедать и попробовать фаршированные цветки кабачков и приготовленные на углях сувлаки из цыпленка, если им повезет найти свободный столик. В этом месте посетителям предлагали лучшую еду, лучшую музыку, лучшее вино, лучший десерт – фирменное блюдо этого заведения: запеченные в меду фиги с анисовым мороженым. Но, по мнению завсегдатаев, было в этой таверне еще и другое: она позволяла забыть, хотя бы на несколько часов, о внешнем мире с его непомерными скорбями и горестями.

Я была высокой, сильной, уверенной в себе и, что удивительно для моего возраста, по-прежнему сгибалась под тяжестью роскошных, сладких, ароматных фиг. Целый день я с удовольствием прислушивалась к звяканью тарелок, болтовне посетителей, пению музыкантов, исполнявших греческие и турецкие песни – песни о любви, измене и разбитом сердце. Днем я спала безмятежным сном, поскольку у меня не было причин сомневаться, что завтра будет лучше, чем вчера. Пока все это разом не закончилось.

И уже спустя много лет после того, как остров разделили на две части, а таверна пришла в запустение, Костас Казандзакис срезал с ветки отросток и положил в чемодан. Думаю, я буду вечно благодарна ему за это, а иначе меня бы уже не было в живых. Ведь я умирала: то дерево, что росло на Кипре. Однако отросток, который тоже был мной, выжил. Малюсенький побег длиной десять дюймов и толщиной с мизинец. И этот крошечный побег стал моим клоном, генетически идентичным. Именно из него я и разрослась в своем новом доме в Лондоне. Возможно, структура моих ветвей несколько другая, но во всем остальном мы были идентичны: та, какой я была на Кипре, и та, кем стала в Англии. Единственная разница состояла в том, что я больше не была счастливым деревом.

Чтобы помочь мне пережить долгое путешествие из Никосии в Лондон, Костас тщательно завернул меня в несколько слоев влажной мешковины и сунул на дно чемодана. Костас знал, что рискует. Английский климат был слишком холодным, чтобы я могла нормально развиваться, не говоря уже о том, чтобы плодоносить. Итак, Костас рискнул. И я не подвела его.

Мне понравился мой новый дом в Лондоне. Я очень старалась туда вписаться, стать своей. Иногда я скучала по своим фиговым осам, но, к счастью, за последние несколько тысяч лет эволюции появились партенокарпические разновидности фиговых деревьев, и я как раз принадлежу к тем, которые не нуждаются в опылении. Несмотря на это, мне потребовалось целых семь лет, чтобы снова приносить плоды. Вот что с нами делают эмиграция и перемещение. Когда ты покидаешь свой дом ради неведомых берегов, то не просто живешь не так, как раньше, нет, какая-то часть тебя умирает, чтобы оставшаяся могла начать жить заново.

Сегодня, когда другие деревья спрашивают меня, сколько мне лет, я не в состоянии дать конкретный ответ. Последний раз я запомнила себя в таверне на Кипре в возрасте девяноста шести лет. Мне, выросшей из отростка, посаженного в Англии, сейчас чуть больше шестнадцати.

Скажите, вам всегда приходится вычислять чей-то возраст путем сложения месяцев и годов, то есть простых арифметических действий, или бывают случаи, когда разумнее корректировать ход времени, чтобы в результате прийти к правильному общему числу? А как насчет наших предков: могут ли и они продолжать существовать через нас? И не потому ли, когда вы знакомитесь с некоторыми личностями – совсем как с деревьями, – у вас непроизвольно возникает ощущение, что они, должно быть, старше, чем кажется, и их истинный возраст больше хронологического?

И с какого места вы начинаете рассказывать чью-либо историю, если каждая жизнь имеет не одну нить и то, что мы называем рождением, – это не только начало, а смерть – это не совсем конец?

Сад

В субботу вечером, когда Ада допила бутылку диетической кока-колы, а Костас – свой последний за сегодняшний день кофе, тишину дома разорвал звонок в дверь.

Ада вздрогнула:

– Неужели это она? Уже?

– Пойду узнаю. – Костас, бросив виноватый взгляд на дочь, вышел из комнаты.

Сложив руки на коленях, Ада принялась рассматривать свои ногти, обгрызенные до мяса. Затем подцепила кутикулу на большом пальце правой руки и медленно потянула за нее. А уже через несколько секунд услышала донесшиеся из коридора голоса.

– Привет, Мерьем! Ну вот ты и здесь. Рад тебя видеть.

– Боже мой, Костас! Наконец-то свиделись!

– Ну а ты… ты ни капельки не изменилась.

– Ах, какая чудовищная ложь! Но знаешь что? В моем возрасте я беру от жизни все, что могу взять.

– А я возьму твои чемоданы, – рассмеялся Костас.

– Спасибо. Боюсь, они чуть тяжеловаты. Прости, я знаю, мне следовало позвонить за неделю до этого, чтобы подтвердить свой приезд. Но я уезжала в такой суматохе. До последнего момента не была уверена, что смогу попасть на нужный рейс. Пришлось даже слегка поскандалить в туристическом агентстве…

– Все нормально, – спокойно сказал Костас. – Я рад, что ты приехала.

– Я тоже… Я так счастлива оказаться здесь! Наконец-то!

Напряженно прислушиваясь, Ада села прямо, удивленная легким налетом интимности в их разговоре. Она еще сильнее потянула за кутикулу. Между ногтем и мякотью пальца появилась алая полоска крови. Ада поспешно ее слизнула.

И почти сразу же в комнату вошла женщина в пушистом темно-сером пальто с капюшоном, делавшим ее круглое лицо еще круглее, а оливковую кожу – теплее. У женщины были широко расставленные ореховые, с медными крапинками глаза под ниточками бровей и темно-рыжие волосы, волнами падавшие на плечи. Ее нос, без сомнения, был самой выдающейся чертой: мощный, костлявый. В левой ноздре поблескивала крошечная прозрачная серьга-гвоздик. Критически оглядев гостью, Ада пришла к выводу, что та ничуть не похожа на маму.

– Ой, вау! Ты, наверное, Ада!

Ада встала и, закусив щеку, произнесла:

– Привет!

– Боже мой, я ожидала увидеть маленькую девочку, а нашла юную леди!

Ада выставила вперед руки, но тетя Мерьем уже стремительно бросилась ей навстречу и прижала к груди, большой и мягкой, вздымавшейся на уровне подбородка племянницы. У тети были холодные от ветра щеки, и пахло от нее розовой водой, смешанной с лимонным одеколоном.

– Дай мне на тебя посмотреть! – Мерьем разжала руки и взяла Аду за плечи. – Ох, какая же ты красавица! Совсем как твоя мама. В жизни ты даже лучше, чем на фото.

Ада попятилась, высвободившись из тетиных объятий:

– У вас есть мои фотографии?

– Ну конечно. Сотни фото! Твоя мама часто присылала их мне. Я храню их в альбомах. У меня есть даже глиняные отпечатки твоих младенческих ножек. Такая прелесть!

Ада зажала левой рукой кровоточащий большой палец. Его уже начало дергать: устойчивая, пульсирующая боль.

В этот момент в комнату вошел Костас с тремя большими чемоданами розового цвета с портретом Мэрилин Монро.

– Ой, спасибо большое! Пожалуйста, не беспокойся! Просто поставь, – засуетилась Мерьем.

– Нет проблем. Твоя комната готова, если хочешь сперва отдохнуть. Или можно выпить чая. Как пожелаешь. Может быть, ты голодная?

Рухнув в ближайшее кресло, Мерьем, звеня браслетами и кольцами, скинула пальто. На шее у нее блестела золотая цепь с «глазом Фатимы», синим и немигающим.

– Спасибо, я сыта. Порции в самолете, конечно, крошечные, но от них раздуваешься, как рыба фугу. Так что мне ничего не надо. Хотя чашку чая я всегда готова выпить. Без молока. И как только англичане его пьют? Никогда не понимала.

– Естественно. – Поставив чемоданы на пол, Костас направился на кухню.

Оказавшись наедине с этой шумной незнакомкой, Ада почувствовала, как у нее напряглись плечи.

– А теперь расскажи мне, в какую школу ты ходишь? – Голос Мерьем звенел серебряными колокольчиками. – Какой твой любимый предмет?

– Простите. Я лучше пойду помогу папе, – сказала Ада и, не дождавшись ответа, пулей выскочила из комнаты.

* * *

Костас на кухне наливал чайник.

– Ну? – прошептала Ада, подойдя к прилавку.

– Ну? – эхом отозвался Костас.

– А ты не собираешься спросить ее, почему она приехала? Должна же быть какая-то причина. Спорим, это что-то связанное с деньгами. Может, умерли мои бабушка с дедушкой, возник какой-нибудь спор насчет наследства и она хочет получить мамину долю.

– Ада, милая, расслабься, не делай поспешных выводов.

– Папа, вот ты ее сам и спроси!

– Спрошу, дорогая. Мы спросим. Вместе. Терпение.

Костас поставил на плиту чайник, а на поднос чашки, открыл пакет с печеньем и понял, что печенье кончается. Он забыл сходить за покупками.

– Мне она не нравится, – закусив нижнюю губу, заявила Ада. – Она какая-то чрезмерная. Ты слышал, что она говорила о слепках моих младенческих ножек? Это меня просто выбешивает! Нельзя вот так запросто ворваться в дом кого-то, кого вы никогда не видели, и строить из себя уси-пуси.

– Послушай, почему бы тебе не заварить чай? Чайник готов. Просто добавь воды. Хорошо?

– Ладно, – вздохнула Ада.

– Я пойду поболтаю с ней. Не торопись. Никакого давления. Можешь присоединиться к нам, когда пожелаешь.

– А это обязательно?

– Да ладно тебе, Адица! Давай дадим ей шанс. Твоя мама любила свою сестру. Сделай это ради своей мамы.

* * *

Дожидаясь в одиночестве, пока закипит вода, Ада в задумчивости прислонилась к прилавку.

«Какая же ты красавица! – сказала тетя. – Совсем как твоя мама».

Ада вспомнила сонный день в предпоследнее лето. Клумбы петуний и бархатцев окрасили сад яркими оранжевыми и пурпурными красками, смерти еще лишь предстояло войти в этот дом. Ада с мамой босые сидели в шезлонгах, голые ноги были нагреты солнцем. Мама, покусывая кончик карандаша, решала кроссворд. Ада, потягивая лимонад, писала эссе о греческих богах, но никак не могла сосредоточиться.

– Мама, это правда, что Афродита была самой прекрасной из всех богинь Олимпа?

Смахнув с глаз прядь волос, Дефне посмотрела на дочь:

– Да, она была красивой, но была ли она такой уж милой, вопрос спорный.

– Ой! Она что, была злой?

– Ну она могла быть, извиняюсь за выражение, настоящей сукой. Она не поддерживала женщин. Если тебе интересно мое мнение, то ее трудно было назвать феминисткой.

– Ты говоришь так, будто хорошо ее знаешь, – хихикнула Ада.

– Конечно знаю! Мы родом с одного острова. Она родилась из морской пены недалеко от Пафоса.

– А я и не знала. Она что, богиня красоты и любви?

– Все верно. А также желания и удовольствия… и деторождения. Хотя последние качества приписали уже позднее римской реинкарнации Афродиты – Венере. Греческая Афродита была более жестокой и эгоистичной. За ее прекрасной внешностью скрывался агрессор, пытавшийся контролировать женщин.

– Как?

– Жила-была юная блестящая девушка по имени Полифонта. Умная, волевая. Посмотрев на свою мать и на свою тетю, Полифонта поняла, что хочет для себя другой жизни. Никакого супружества, никакого мужа, никакой собственности, никаких домашних обязанностей. Нет уж, спасибо большое! Она решила, что будет странствовать, путешествовать по миру, пока не найдет то, что ей нужно. А если не сумеет этого найти, то станет девственной служительницей Артемиды. Таков был план Полифонты. Узнав об этом, Афродита пришла в дикую ярость. И знаешь, что она сделала с Полифонтой? Свела ее с ума. Бедная девушка лишилась рассудка.

– А зачем богиня это сделала?

– Отличный вопрос. Во всех мифах и волшебных сказках женщину, нарушающую условности, непременно наказывают. И очень часто наказание это психологическое, моральное. Классика жанра, да? Помнишь первую жену мистера Рочестера в «Джейн Эйр»? Полифонта – средиземноморская версия душевнобольной женщины, но в нашем случае ее не заперли в мансарде, а скормили медведю. Ужасно нецивилизованный конец для женщины, не желавшей быть частью цивилизации.

Ада хотела улыбнуться, но что-то ей мешало.

– В любом случае эта твоя Афродита, – закончила Дефне, – не была другом женщин. Хотя и очень красивой!

* * *

Когда Ада вернулась в гостиную с подносом, на котором стояли фарфоровые чашки и тарелка с песочным печеньем, то, к своему удивлению, никого там не обнаружила.

Поставив поднос на кофейный столик, она огляделась по сторонам:

– Папа?

Дверь гостевой комнаты была открыта настежь. Тети в комнате не было, только на кровати лежали ее чемоданы.

Ада проверила кабинет и остальные комнаты, однако папа с тетей как сквозь землю провалились. Вернувшись в гостиную, Ада заметила, что выходящие в сад французские окна за плотными шторами не заперты. Она распахнула створки и вышла наружу.

Холодно. Пронизывающий холод и полумрак. Один из садовых фонарей, должно быть, потух. На мощеную дорожку падал бледный мерцающий свет серебряной луны. Когда глаза Ады приспособились к темноте, она увидела неподалеку два черных силуэта. Словно забыв о приближающейся буре, папа с тетей стояли бок о бок под мокрым снегом рядом с тем местом, где было закопано фиговое дерево. Так странно было видеть рядом эти два силуэта на фоне непроглядной ночи, что Ада отшатнулась.

– Папа, что ты здесь делаешь? – спросила она, но ветер унес ее голос прочь.

Ада сделала шаг навстречу отцу с тетей, потом еще один. Теперь она ясно видела их. Папа молча стоял очень прямо, руки сложены на груди, голова чуть склонена набок. Тетя, держа в руках кучку камней, вероятно подобранных в саду, задыхающимся голосом читала молитву, слова вылетали из ее рта, путаясь и спотыкаясь. Что такого она могла говорить?

Закончив молиться, Мерьем принялась укладывать камни друг на друга, сооружая нечто вроде маленькой башни. Ритмичный стук камней напомнил Аде о волнах, тихо бьющихся о борт лодки.

Ну а потом Ада услышала мелодию, утробную, надрывную, заунывную, и невольно подалась вперед. Ее тетя пела. Грудным, сильным голосом. На незнакомом языке, и так печально, что Ада сразу поняла: это погребальная песня.

Ада застыла, опасаясь нарушить ход непонятного действа. Ветер раздувал ее волосы, ногти впивались в ладони, но она ничего не замечала. Скрытая полутьмой, она следила за двумя взрослыми возле закопанного фигового дерева завороженно и в то же время отстраненно, будто смотрела чужой сон.

Фиговое дерево

Это был ритуал для мертвых. Древний обряд, предназначенный для того, чтобы благополучно проводить душу своего незабвенного и не дать ей заплутать в закоулках заоблачных высей. Как правило, церемонию проводят под фиговым деревом, но, полагаю, учитывая мое нынешнее положение, они решили провести ее над фиговым деревом.

С того места, где я лежала, мне было слышно низкое, резонирующее, повторяющееся стук-стук-стук камней, уложенных один на другой, словно столб, на котором покоится небесный свод. Те, кто верит в подобные вещи, утверждают, что этот звук передает стук шагов потерянной души, бредущей по мосту Сират, который тоньше волоса, острее лезвия меча. Мост перекинут через пропасть между этим миром и следующим. С каждым шагом душа сбрасывает очередной груз, коему нет числа, пока полностью не освобождается от бремени, включая всю скопившуюся внутри боль.

Фиговые деревья, по утверждению тех, кто нас хорошо знает, долгое время считались священными. Во многих культурах души, согласно верованиям, селились в наших стволах – добрые, злые, неопределившиеся, но все – невидимые для глаза непосвященного. Утверждают также, что каждый род Ficus является, в сущности, местом встречи самых разных видов. Они собираются под нами и над нами, а также около нас, причем не только люди и животные, но и светлые и темные существа. Есть множество рассказов о том, как листья баньяна, моего ближайшего родственника, могут внезапно начать шелестеть при полном безветрии. И пока все остальные деревья остаются неподвижными, а вселенная, казалось, застыла, баньян шевелится и разговаривает. А воздух зловеще сгущается. Жуткое зрелище! Лучше бы вам его не видеть.

Люди всегда ощущали, что во мне и представителях моего рода есть нечто сверхъестественное. Вот почему они приходили к нам в час нужды или горя и завязывали на наших ветвях бархатные ленты либо полоски ткани. Иногда мы помогаем им, хотя они этого даже не замечают. А как, по-вашему, смогла бы волчица найти братьев-близнецов Ромула и Рема, если бы корзина, в которой они плыли по опасным водам Тибра, не зацепилась бы за корни смоковницы Ficus ruminalis? В иудаизме сидение под смоковницей с древних времен ассоциировалось с глубоким, благочестивым изучением Торы. И хотя Иисус мог и невзлюбить конкретную бесплодную смоковницу, не стоит забывать, что именно сделанная из смоковницы припарка, приложенная к ране царя Езекии, спасла ему жизнь. Пророк Мухаммед говорил, что смоковница – единственное дерево, которое он хотел бы видеть в раю. В Коране даже есть сура, названная в нашу честь. Именно после медитации под Ficus religiosa Будда достиг просветления. Кстати, а я упомянула о том, как нас любил царь Давид, или о том, как мы дали надежду и новое начало людям и животным на Ноевом ковчеге?

Я глубоко сочувствую всем, кто по той или иной причине ищет убежища под фиговым деревом, а люди делали так веками, от Индии до Анатолии, от Мексики до Сальвадора. В нашей тени бедуины улаживали свои разногласия, друзы почтительно целовали нашу кору, клали вокруг нас личные вещи, молясь о достижении марифы[3]. И арабы, и евреи готовились возле нас к свадьбам в надежде, что брак будет достаточно прочным, чтобы выстоять под натиском предстоящих непогоды и бурь. Буддисты, а также индуисты хотели, чтобы мы цвели возле их святилищ. В Кении женщины племени кикуйю натирались соком фиговых деревьев, для того чтобы забеременеть, и эти же женщины отважно защищали нас, когда кто-нибудь хотел срубить священное мугумо[4].

Под нашим пологом резали жертвенных животных, давали обеты, обменивались кольцами и мирились, положив конец кровной вражде. А некоторые даже верили, что если семь раз обойти вокруг фигового дерева, зажигая благовония и произнося правильные слова, то можно изменить свой пол. Наконец, были люди, которые загоняли в наш ствол острейшие гвозди, чтобы передать нам свои болезни или недуги. И это мы тоже молча терпели. Нас не зря называли священными деревьями, деревьями желаний, проклятыми деревьями, призрачными деревьями, неземными деревьями, жуткими деревьями, деревьями – похитителями душ.

И не зря Мерьем настаивала на проведении ритуала оплакивания покойной сестры под – или над – Ficus carica. И когда она начала складывать камни друг на друга, я услышала, как она поет элегию, медленную и печальную, запоздалые причитания на похоронах, которые пропустила.

Между тем мой ненаглядный Костас держался чуть в стороне и в основном молчал. Мне не было нужды видеть его лицо, чтобы знать, что на нем написано вежливое неодобрение. Как человек науки, разумный и с аналитическим умом, он никогда не верил в сверхъестественное, однако никогда не стал бы принижать того, кто верил. Ведь при всей своей учености он в первую очередь был островитянином. И его тоже воспитала мать, склонная к суевериям.

Однажды я слышала, как Дефне сказала Костасу:

– Люди со спорных островов никогда не будут нормальными. Мы можем притворяться, можем демонстрировать потрясающие успехи, однако мы никогда не научимся чувствовать себя в безопасности. То, что другим кажется незыблемым, для нас является бурными водами.

Костас, как всегда, внимательно выслушал жену. На протяжении их совместной жизни и тогда, когда они еще только встречались, он пытался сделать все, чтобы эти бурные воды не поглотили ее, хотя в конце концов именно так и случилось.

Не знаю, почему воспоминание о том разговоре сегодня вечером неожиданно всплыло у меня в памяти. Мне вдруг стало любопытно, были ли те камни, что Мерьем положила на мерзлую землю, некой формой утешения, символом вновь обретенной уверенности, когда ничего вокруг больше не казалось незыблемым.

Банкет

Проснувшись на следующее утро, Ада сразу почувствовала наполнившие дом непривычные ароматы. Ее тетя приготовила завтрак, а точнее, форменный банкет. На столе были аккуратно выставлены: жареный халлуми с тимьяном, запеченная фета с медом, халва с кунжутом, фаршированные томаты, зеленые оливки с фенхелем, булочки с оливковым маслом, жареный перец, пряная колбаса, бурек со шпинатом, сырные палочки из слоеного теста, гранатовая меласса с тахини, желе из боярышника, айвовый джем и большая миска яиц пашот с чесночным йогуртом.

– Ух ты! – войдя в кухню, воскликнула Ада.

Мерьем, в длинной черной юбке и свободном кардигане до колена, нарезавшая на деревянной доске петрушку, с улыбкой повернулась к племяннице:

– Доброе утро.

– Откуда вся эта еда?

– Ну кое-что я нашла в кухонных шкафах, остальное привезла с собой. Ой, видела бы ты меня в аэропорту! Я ужасно боялась, что все эти ищейки унюхают мою халву. У меня сердце в пятки ушло, когда я проходила через таможню. Ведь они всегда останавливают людей вроде меня. Правда? – Она показала на свои волосы. – Темные волосы, неправильный паспорт.

Ада сидела в конце стола, внимательно слушая. Она увидела, что тетя отрезает большой кусок бурека, а затем щедрой рукой кладет на тарелку яйца и колбасу.

– Это мне? Спасибо. Мне столько не съесть.

– Не съесть?! Тут всего ничего. Орел не питается мухами.

Если Аду и удивили эти слова, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она оглядела кухню:

– А где папа?

Мерьем, взяв стакан чая, пододвинула себе стул. Похоже, она, помимо всего прочего, привезла с Кипра набор чайных стаканов и медный самовар, который сейчас кипел и плевался в углу.

– Он там, в саду. Сказал, ему нужно поговорить с деревом.

– Ага… Хотя меня это не удивляет, – едва слышно пробормотала Ада, вонзив вилку в тесто. – Он просто одержим этой фигой.

По лицу Мерьем пробежала тень.

– Ты не любишь фиговое дерево?

– С чего бы мне не любить дерево? Какое мне до него дело?

– А ведь это не обычное дерево. Твои мама с папой привезли его прямо из Никосии.

Ада этого не знала, и ей нечего было сказать в ответ. Сколько она себя помнила, Ficus carica всегда рос там, в саду за домом. Она откусила кусок бурека и медленно прожевала. Спору нет, тетя классно готовила, в отличие от мамы, которую никогда не интересовало домашнее хозяйство.

Девочка отодвинула тарелку.

Мерьем подняла брови, выщипанные так тонко, что на ее пухлом лице они напоминали нарисованные карандашом дуги.

– Что такое? Ты больше не хочешь кушать?

– Простите, я не любительница завтраков.

– Это теперь что, такая особая группа? А мне казалось, нет таких людей, которые не были бы любителями завтраков. Ведь мы всегда просыпаемся голодными.

Ада покосилась на тетю. У той была специфическая манера говорить, которую Ада находила забавной и в то же время раздражающей.

– Всем доброго утра. – В кухню размашистым шагом вошел Костас; от холода его щеки покраснели, на волосах таяли слипшиеся снежинки. – Какой сказочный стол!

– Да, но кое-кто отказывается кушать, – пожаловалась Мерьем.

Костас улыбнулся дочери:

– По утрам у Ады нет аппетита. Ничего, поест потом.

– Потом – это совсем не то, что сейчас. Человек должен завтракать как султан, обедать как визирь, ужинать как нищий. Иначе нарушится порядок вещей.

Скрестив на груди руки, Ада села на место и внимательно посмотрела на женщину, возникшую в их жизни из ниоткуда: шумную, громогласную, с крупными чертами лица.

– Но вы нам так и не сказали, зачем приехали.

– Ада! – одернул дочь Костас.

– Что? Ты сам сказал, я могу спросить.

– Все нормально. Это даже хорошо, что она спрашивает. – Мерьем положила в чай кусочек сахара и размешала, а когда снова заговорила, голос ее звучал совсем по-другому. – Мама умерла. Ровно десять дней назад.

– Мама Сельма умерла? Я не знал. Сочувствую твоей утрате, – произнес Костас.

– Спасибо, – не сводя глаз с Ады, ответила Мерьем. – Твоей бабушке было девяноста два года. Она умерла во сне. Счастливая смерть, как у нас принято говорить. Я позаботилась о похоронах, после чего заказала билеты на первый рейс, который смогла найти.

Ада повернулась к отцу:

– Я же говорила тебе, все дело в наследстве.

– В каком таком наследстве? – встрепенулась Мерьем.

Костас покачал головой:

– Ада думает, тебе нужно уладить кое-какие бумажные дела и ты здесь именно поэтому.

– Ой, теперь понимаю! Типа завещание. Нет, мои родители жили очень скромно. У меня нет нужды утрясать с вами какие-либо формальности.

– Тогда зачем вы к нам заявились как снег на голову? – В глазах Ады появился лихорадочный блеск.

В повисшей тишине что-то такое проскочило между Костасом и Мерьем, нечто вроде молчаливого обмена словами. Ада сразу это почувствовала, хотя, что конкретно, сказать не могла. Подавив желание спросить, что именно они от нее скрывают, она резко выпрямилась, как учила мама.

– Я всегда хотела приехать повидаться с вами, – после короткой паузы произнесла Мерьем. – Как можно не хотеть познакомиться с ребенком родной сестры? Но я дала обещание. Мой отец умер четырнадцать лет назад. Ты тогда была еще совсем крошкой. При жизни родителей я была связана честным словом.

– И что за обещание такое? – спросила Ада.

– Что я никогда не увижу никого из вас, пока живы родители, – с придыханием ответила Мерьем. – И когда мама умерла, я почувствовала себя свободной от обязательств и смогла поехать.

– Ничего не понимаю, – покачала головой Ада. – Зачем было давать такое ужасное обещание? И кем надо быть, чтобы просить о подобных вещах?

– Ада, милая, не волнуйся, – сказал Костас.

Ада сердито сверкнула на отца глазами:

– Да ладно тебе, папа! Я уже не ребенок. И все понимаю. Ты грек. Мама – турчанка. Кровная вражда на национальной почве. Ты кое-кого сильно расстроил, женившись на маме, да? Ну и что с того? Такому поведению просто нет оправдания. Они ни разу не приехали нас навестить. Ни один из них. Никто из ваших родственников ни с той ни с другой стороны. Они не приехали на мамины похороны. И ты называешь это семьей?! Я не собираюсь сидеть здесь, есть фалафель, слушать дурацкие поговорки и делать вид, будто меня все это устраивает!

Мерьем автоматически бросила второй кусочек сахара в стакан, явно забыв, что уже подсластила чай. Сделала глоток. Слишком приторно. И отставила стакан в сторону.

– Простите, если я вела себя грубо. – Покачав головой, Ада резко отодвинула стул и поднялась. – Мне нужно делать уроки.

После ухода Ады на кухне наступило неловкое молчание. Мерьем сняла кольца, один за другим, и снова надела. После чего пробурчала себе под нос:

– Я не готовила фалафель. Это даже не наша кухня.

– Извини, – сказал Костас. – Аде пришлось через многое пройти в этом году. Ей было невероятно тяжело.

– И тебе тоже. – Мерьем подняла голову, устремив взгляд на зятя. – Но сходство потрясающее. Она… совсем как ее мать.

– Я знаю, – со слабой улыбкой кивнул Костас.

– Хотя у нее есть полное право задавать вопросы, – заметила Мерьем. – А почему ты на меня не сердишься?

– Ну и как нам это поможет? Разве мы не нахлебались этого сполна: злости, ненависти, обиды? Нахлебались полной ложкой.

Мерьем, словно что-то потеряв, обвела глазами кухню. Когда она снова заговорила, ее голос опустился до шепота.

– А что известно Аде?

– Немного.

– Но ей ведь интересно. Она молодая, умная и хочет все знать.

Костас наклонил голову, морщины на лбу стали еще глубже.

– Она английский ребенок. И никогда не была на Кипре. Дефне оказалась абсолютно права. Зачем обременять наших детей грузом прошлого и заставлять их разбираться в проблемах родителей? Это новое поколение. Они начинают жизнь с чистого листа. Не хочу забивать ей голову историей, которая принесла нам лишь боль и разлад.

– Как хочешь, – печально ответила Мерьем.

Она бросила в стакан очередной кусок сахара и стала смотреть, как он медленно растворяется.

Часть вторая

Корни

Любовники

Кипр, 1974 год

Час до полуночи. Светила луна, яркая и радостная. Было полнолуние, что Дефне всегда нравилось, хотя сегодня ночью она предпочла бы покров темноты.

Девушка встала с постели и сменила пижаму на длинную синюю юбку с вышитым кожаным поясом и белую блузку с оборками, которая, как все говорили, ей очень идет. Надела серьги, но не золотые – такие крошечные, что на мочке их практически было не видно, – а из кварца, свисавшие до плеч и сиявшие, как звезды. Серьги позволяли ей чувствовать себя старше и эффектнее. Связав шнурки кроссовок, она повесила их на шею. Дефне нужно было быть тихой, как эта ночь.

Подняв оконную раму, она залезла на подоконник и несколько секунд сидела скорчившись на выступе окна. Вдали прозвучал тихий клич, всего две ноты, возможно, это сова преследовала добычу. Затаив дыхание, Дефне прислушалась. Костас научил ее различать последовательность звуков в уханье совы: короткая нота, короткая пауза, длинная нота, длинная пауза. Совиная азбука Морзе только для них двоих.

Дефне ухватилась за ветку тутового дерева, повиснув на ней, затем начала спускаться, перебираясь с ветки на ветку, как частенько делала в детстве. Спрыгнув на землю, она огляделась по сторонам проверить, нет ли поблизости соглядатаев. На мгновение ей показалось, будто в окне мелькнула чья-то тень. Может, это сестра? Впрочем, прямо сейчас Мерьем должна была крепко спать у себя в комнате. Придется проверить позже.

С сосущим чувством под ложечкой Дефне выскользнула из сада. Лунный свет отражался от выложенной вдоль узеньких улочек брусчатки, образуя мерцавшие под ногами серебряные струйки, что создавало полное впечатление, будто бредешь по воде. Дефне шла быстрым шагом, каждые несколько секунд оглядываясь через плечо – проверить, что за ней никто не идет.

* * *

Обычно они встречались здесь поздно ночью, перед поворотом дороги, возле старого оливкового дерева. Недолго гуляли или сидели на низкой стене, прячась в тени, а тьма мягкой шалью окутывала их обнаженные нервы. Иногда над головой пролетала кваква или мимо ковылял еж – ночные создания, скрытные, как и наши любовники.

Сегодня Дефне опаздывала. Когда она приблизилась к месту встречи, у нее участилось дыхание. Из-за отсутствия фонарей и каких-либо домов поблизости кругом было темно так, что хоть глаз выколи. Дефне подошла поближе и прищурилась, пытаясь разглядеть между деревьями знакомый силуэт, однако абсолютно ничего не увидела. У нее екнуло сердце. Он, должно быть, ушел. И все-таки она продолжала идти, еще на что-то надеясь.

– Дефне?

Костас слегка округлял гласные, в его устах ее имя звучало чуть мягче. Теперь она уже могла видеть очертания мужской фигуры. Высокой, стройной, которую ни с кем не спутаешь. Крошечный оранжевый огонек двигался вместе с рукой Костаса.

– Это ты? – прошептал он.

– Да, дурачок, а кто еще это может быть? – Дефне подошла поближе, улыбаясь. – А я и не знала, что ты куришь.

– Я тоже не знал, – сказал Костас. – Просто я нервничал. И стащил у брата пачку сигарет.

– Но зачем ты куришь, аским?[5] Разве ты не знаешь, это всего-навсего пара затяжек, которые растают, как только ты выдохнешь? – Увидев его опрокинутое лицо, Дефне рассмеялась. – Шучу-шучу. Все нормально. Не обращай внимания. У меня оба родителя курят. Я привыкшая.

Они взялись за руки, их пальцы переплелись. Дефне заметила, что от Костаса сильнее обычного пахнет одеколоном. Похоже, не она одна хотела произвести впечатление. Девушка притянула любимого к себе для поцелуя. Она была на год старше его и считала себя более искушенной.

– Я ужасно боялся, что ты не придешь, – признался Костас.

– Но я ведь обещала. Разве нет?

– Да, и все же…

– В нашей семье привыкли держать слово. Нас так отец воспитал. И меня, и Мерьем.

Костас выбросил окурок и раздавил каблуком.

– Неужели ты никогда в жизни не нарушала обещания?

– Нет. На самом деле никогда. Думаю, моя сестра тоже. Впрочем, я собой отнюдь не горжусь. Это страшно утомительно. Если мы дали слово, нам приходится его держать. Вот почему я стараюсь как можно реже давать обещания. – Откинув голову, Дефне посмотрела Костасу прямо в глаза. – Но я могу смело обещать одну вещь. Я всегда буду любить тебя, Костас Казандзакис.

Она слышала, как сильно бьется в груди его сердце. Костас был нежным, точно утренняя роса, и умел петь трогательные баллады на незнакомом ей языке. И вот теперь этот парень, который мог взволнованно рассказывать о вечнозеленых кустарниках и удодах, казалось, не мог найти нужных слов.

Дефне наклонилась к нему так близко, что он почувствовал на лице ее дыхание.

– А как насчет тебя?

– Меня? Я уже взял на себя обязательство… давным-давно. Я знаю, что никогда тебя не разлюблю.

Она улыбнулась, хотя ее привычный цинизм не позволил поверить ему. Однако не позволил и усомниться в нем. По крайней мере, сегодня ночью. Ей хотелось обвиться вокруг его слов, чтобы защитить их, подобно дрожащему огоньку, который держишь в ладонях на сильном ветру.

– Я кое-что тебе принес. – Костас вытащил из кармана какой-то небольшой предмет без обертки.

Музыкальная шкатулка, вырезанная из вишневого дерева, с яркими бабочками на крышке и ключиком с красной шелковой кисточкой.

– Ой, как красиво! Спасибо большое!..

Она прижала шкатулку к груди, ощущая ее гладкую прохладу. Дефне знала: чтобы купить подобную вещь, Костасу нужно было откладывать деньги. Она осторожно повернула ключик, из шкатулки полилась сладостная мелодия. Молодые люди слушали до тех пор, пока музыка не закончилась.

– У меня для тебя тоже кое-что есть.

Дефне вытащила из сумки свернутый в трубочку лист бумаги. Карандашный портрет сидевшего на камне Костаса. На горизонте парили птицы, по обе стороны от Костаса высились ряды каменных арок. Неделю назад влюбленные прогуливались вдоль старого акведука, по которому в свое время вода с гор поступала на север города. И хотя встречаться днем было гораздо рискованнее, они провели там весь день, вдыхая аромат диких трав, после чего Дефне захотелось все это запечатлеть.

Костас поднял рисунок повыше, чтобы рассмотреть его в лунном свете:

– Ты сделала меня красивым.

– Ну это было совсем нетрудно.

Вглядевшись в лицо Дефне, он осторожно провел пальцами по нежной линии ее подбородка:

– Ты такая талантливая.

Они поцеловались, на сей раз долгим поцелуем, жадно потянувшись друг к другу, словно из боязни упасть. И все-таки в их движениях сквозила определенная робость, хотя с каждой лаской, с каждым любовным шепотом они становились нежнее. Ведь тело любимого – это земля без границ. Ты открываешь ее, но не сразу, а осторожно, шаг за шагом, сбиваясь с пути, теряя ориентацию, пробираясь по ее залитым солнцем долинам и холмистым полям – теплым и радушным, – и попадаешь в потайные уголки со скрытыми пещерами – невидимыми, неожиданными – и выбоинами, о которые можно споткнуться и пораниться.

Обвив Дефне обеими руками, Костас прижался щекой к ее голове. Дефне зарылась лицом ему в шею. Они оба хорошо знали, что даже в такой поздний час кто-нибудь может их увидеть и сообщить родителям. Остров, большой или маленький, всегда полон чужих глаз за каждым зарешеченным окном, за каждой трещиной в стене; они следят за тобой с помощью каждого парящего высоко в небе краснохвостого сыча, с его немигающим хищным взглядом.

Рука об руку, стараясь держаться в тени, влюбленные неторопливо прогуливались, им было некуда спешить. Дефне замерзла в тонкой блузке. Костас предложил ей свою куртку, девушка отказалась. А когда он предложил куртку снова, Дефне обиделась, что с ней обращаются как со слабым полом. Такая вот упрямая.

Ему было семнадцать, ей – восемнадцать.

Фиговое дерево

Я лежу здесь, под землей, прислушиваясь к малейшим шорохам. Из-за отсутствия любых источников света – солнца или луны – мой суточный цикл сбился и нормальный сон нарушился. Думаю, это чем-то похоже на джетлаг. День и ночь смешались между собой, окутав меня непреходящим туманом. Я, конечно, приспособлюсь, однако это потребует времени.

Жизнь под поверхностью земли нельзя назвать ни простой, ни однообразной. В подземном мире, вопреки тому, что думает большинство людей, жизнь бьет ключом. Если сделать подкоп глубоко вниз, то можно с удивлением обнаружить, что почва приобретает самый неожиданный цвет. Ржаво-красный, персиковый, горчичный, желто-зеленый, насыщенный бирюзовый… Люди учат детей рисовать землю лишь одного цвета. Они представляют небо голубым, траву – зеленой, солнце – желтым, а землю – коричневой. Если бы они только знали, что у них под ногами лежит настоящая радуга!

Возьмите пригоршню земли, разотрите между ладонями, почувствуйте ее тепло, текстуру, тайну. В этом маленьком комке земли микроорганизмов больше, чем людей в мире. Почва, с ее бактериями, грибами, археями, водорослями, земляными червями, – не говоря уже о древних глиняных черепках, – которые превращают органику в питательные вещества, а мы, растения, потребляем их для своего роста и развития, является очень сложной, изобильной и щедрой субстанцией. Каждый дюйм почвы – это результат тяжелой работы. И чтобы произвести нужное количество питательных веществ, требуется бесчисленное множество червей и микроорганизмов, а также сотни лет беспрестанной работы. Хорошая суглинистая почва ценнее бриллиантов и рубинов, хотя я что-то не слышала, чтобы люди ее так высоко ценили.

Дерево имеет тысячу ушей, направленных во все стороны. Я способна слышать чавканье гусениц, проедающих дыры в моих листьях, жужжание пролетающих мимо пчел, стрекот крыльев жука. Способна распознать тихое журчание воды, растекающейся по моим ветвям. Растения могут улавливать вибрации; лепестки многих цветов имеют форму чаши, чтобы было удобнее захватывать звуковые волны, частота которых слишком высока для человеческого уха.

Распростертая здесь в разгар зимы я ищу убежище в древесных снах. Нет, это мне отнюдь не наскучило, однако я уже столько всего пропустила. Мне не хватает серебряного света звезд, сияния луны на фоне ночного неба – идеальной и слегка крапчатой, как яйцо дрозда, – пьянящего аромата кофе, каждое утро просачивающегося из дома… но в первую очередь Ады и Костаса.

А еще я скучаю по Кипру. Быть может, из-за холодного климата я вспоминаю свои солнечные дни. Я могла бы стать настоящим английским деревом, однако время от времени я не сразу понимаю, где нахожусь, на какой конкретно земле. И тогда на меня накатывают воспоминания, и если я напряженно вслушаюсь, то могу снова услышать пение луговых трупиал и воробьев, посвистывание славок и свиязи – короче, птиц Кипра, которые зовут меня, чирикая мое имя.

Убежище

Кипр, 1974 год

Когда они встретились в следующий раз, Дефне явно была не в своей тарелке. В ее темных глазах пылал огонь дурного предчувствия.

– Той ночью я встретила на обратном пути своего дядю, – сообщила она. – Он спросил, что я делаю на улице в столь неурочное время. Пришлось изворачиваться и придумывать объяснение.

– Что ты ему сказала?

– Типа сестра занемогла и нужно было сбегать в аптеку. И что ты думаешь? На следующее утро он столкнулся с Мерьем! Спросил, как она себя чувствует, и она, добрая душа, мне подыграла. А вернувшись домой, устроила форменный допрос. Костас, мне пришлось все рассказать. Моя сестра теперь знает о нас.

– А ты ей доверяешь?

– Доверяю, – без запинки ответила Дефне. – Но если дядя уже поговорил с родителями, это совсем другая история. Мы больше не можем встречаться, как раньше.

Костас взъерошил пальцами волосы:

– Я уже давно об этом думаю. Ищу для нас безопасное место.

– Тут таких вообще нет!

– На самом деле есть одно.

– Где?

– Это таверна. – (У Дефне округлились, а затем сузились глаза.) – Я знаю, что ты собираешься сказать, и все же послушай. В течение дня там практически никого не бывает. Посетители начинают собираться лишь на закате. А до вечера только персонал. Но даже и по вечерам мы можем встречаться в задней комнате и уходить через кухню. Что куда безопаснее, чем просто шататься по улицам. В любом случае в таверне каждый живет своей жизнью.

Дефне прикусила нижнюю губу, прокручивая идею в голове.

– А что за таверна такая?

– «Счастливая смоковница».

– Ой! – Лицо Дефне сразу просветлело. – Никогда там не была, но очень много о ней слышала.

– Моя мама каждую неделю поставляет туда продукты. А я привожу им джем из плодов рожкового дерева и мелидзанаки глико[6].

Дефне улыбнулась. Ей было известно, что Костас очень близок со своей мамой и нежно ее любит.

– Ты знаешь хозяина?

– Заведением владеют двое парней. Очень милые люди, хотя и полные противоположности. Один ужасно говорливый. Вечно рассказывает всякие байки и травит анекдоты. Второй – тихоня. Нужно время, чтобы узнать его получше.

Дефне кивнула, хотя и слушала вполуха. Все мучившие ее страхи разом отступили. Она вздохнула с облегчением, почувствовав прилив храбрости, и прикоснулась к губам любимого, слегка обветренным, потрескавшимся на солнце. Должно быть, он, как и она сама, постоянно кусает их.

– С чего ты взял, что они нам помогут? – спросила Дефне.

– Что-то подсказывает мне, что они не откажут. Я уже давно наблюдаю за этими ребятами. Они честные трудяги и не суют нос в чужие дела. Прикинь, они встречают самых разных людей и никогда ни о ком не сплетничают. И мне это в них очень нравится.

– Прекрасно. Давай попробуем, – согласилась Дефне. – Но если ничего не получится, придется поискать другой выход.

Костас улыбнулся, по его жилам разлилось невероятное облегчение. И хотя он никогда не признавался Дефне, он жутко боялся, что в один прекрасный день она предложит расстаться, пока ситуация не вышла из-под контроля, поскольку встречаться стало слишком опасно, а сохранять конспирацию практически невозможно. Всякий раз, чувствуя этот страх, он заталкивал его в темные глубины души, где хранил самые тяжелые, горькие мысли. И воспоминания о своем отце.

Фиговое дерево

Прежде чем мы встретимся в таверне, я должна рассказать вам еще кое-что о себе и своей родине.

Я пришла в этот мир в 1878 году, когда султан Абдул-Хамид II, сидя на своем позолоченном троне, заключил секретное соглашение с королевой Викторией, сидевшей на своем позолоченном троне в Лондоне. Османская империя согласилась передать управление нашим островом Британской империи в обмен на помощь в отражении российской агрессии. В тот же год британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли назвал мою родину «ключом к Западной Азии» и добавил, что «цель этого – не Средиземноморье, а Индия». Остров, не имевший, однако, особой экономической ценности в глазах Дизраэли, был идеально расположен в центре весьма прибыльных торговых путей.

Несколько недель спустя над Никосией уже развевался британский флаг. После Первой мировой войны, в ходе которой Британская империя и Османская империя были противниками, англичане аннексировали Кипр, который стал, таким образом, колонией Короны.

Я хорошо помню день прибытия британских войск, утомленных и мучимых жаждой после долгого путешествия, а также немного смущенных тем, кто именно населяет их новую колонию. Англичане, сами островитяне в душе, не смогли до конца умом постичь наш остров. Мы им казались то обескураживающе привычными взгляду, то до странного экзотичными восточными людьми.

В судьбоносный день сэр Гарнет Вулзли, первый верховный комиссар, появился на наших берегах с большим контингентом солдат в плотной военной форме: форменных брюках и красном шерстяном кителе. Термометр показывал 110 градусов по Фаренгейту. Солдаты разбили лагерь в Ларнаке на берегу соленого озера, их однослойные круглые палатки плохо защищали от палящего солнца. Уже позже в письмах к жене Вулзли жаловался: «Было крайне недальновидно посылать сюда британские полки в жаркую погоду». Но что расстраивало его больше всего, так это засушливый ландшафт. «А где леса, которыми, как мы думали, покрыт Кипр?»

Хороший вопрос, согласились мы, деревья. Жизнь нас не баловала. Стаи саранчи слишком долго разоряли остров. Густые черные тучи, пожиравшие все зеленое. Леса были истреблены: расчищены под виноградники и пахотные земли, пущены на топливо, а кое-где и намеренно уничтожены в бесконечных вендеттах. В нашем исчезновении виноваты постоянные лесозаготовки, многочисленные лесные пожары и банальное невежество, не говоря уже о вопиющем пренебрежении со стороны предыдущей администрации. И наконец, войны, от которых мы натерпелись за многие века. Завоеватели с Востока, завоеватели с запада: хетты, египтяне, финикийцы, ассирийцы, греки, персы, македонцы, римляне, византийцы, арабы, франки, генуэзцы, венецианцы, османы, турки, англичане…

На наших глазах начали происходить ожесточенные атаки на англичан во имя энозиса – союза с Грецией, – а в начале 1950-х годов здесь взорвались первые бомбы. Мы видели, как Британский институт на площади Метаксаса и библиотека внутри здания, лучшая английская библиотека на Ближнем Востоке, были подожжены протестующей молодежью, в результате чего все книги и манускрипты, сделанные из нашей плоти, превратились в пепел. К 1955 году ситуация настолько ухудшилась, что пришлось ввести чрезвычайное положение. Местные флористы и цветоводческие фермы, чей бизнес пришел в полный упадок, – возможно, потому, что людям уже не до красоты, когда страх и хаос правят бал, – теперь зарабатывали на траурных венках для похорон Гордонских горцев, пехотного полка Британской армии, и других англичан, убитых в ходе конфликта.

К 1958 году греческая националистическая организация, известная как ЭОКА, запретила использовать на острове все надписи на английском. Названия улиц на английском были перечеркнуты и замазаны краской. А вскоре были ликвидированы и все турецкие названия. В ответ Турецкая организация обороны (ТМТ) начала стирать греческие названия. И наступил момент, когда улицы моего родного города остались безымянными: лишь один слой свежей краски поверх другого слоя свежей краски, словно потеки акварели, выцветающие до неразличимого состояния.

И мы, деревья, смотрели, ждали и были свидетелями.

Таверна

Кипр, 1974 год

«Счастливая смоковница» слыла модным тусовочным местом, завсегдатаями которого были греки, турки, армяне, марониты, солдаты ООН и гости острова, быстро привыкавшие к местному образу жизни. Таверной управляли два партнера: грек-киприот и турок-киприот, обоим было слегка за сорок. Йоргос и Юсуф открыли свое заведение в 1955 году на деньги, одолженные у родственников и друзей, и с тех пор бизнес держался на плаву и даже процветал, несмотря на растущее напряжение и волнения, поразившие обе части острова.

Вход в таверну был частично закрыт вьющимися плетями жимолости. В обеденном зале вдоль и поперек потолка тянулись толстые почерневшие балки, с которых свисали связки чеснока, лука, сухих трав, перца чили и вяленые колбасы. В зале имелись двадцать два столика с разномастными стульями, деревянная барная стойка с дубовыми табуретами и гриль на углях в глубине, откуда ежедневно тянулся запах свежих лепешек, а также соблазнительные ароматы жареного мяса. Даже при наличии дополнительных столиков на патио каждый вечер таверна забивалась под завязку.

«Счастливая смоковница» была заведением с собственной историей и с собственными маленькими чудесами. Здесь делились рассказами о триумфах и страданиях, расплачивались по старым счетам, смеялись и плакали, признавались и давали обещания, исповедовались в грехах и поверяли секреты. В этих стенах незнакомцы становились друзьями, друзья – любовниками; угасающее пламя разгоралось с новой силой, разбитые сердца исцелялись или окончательно разбивались. А сколько младенцев было зачато после веселого вечера в таверне! «Счастливая смоковница» самым непостижимым образом и по-разному накладывала отпечаток на жизнь людей.

Но когда Дефне вслед за Костасом впервые вошла туда, она ничего этого еще не знала. Убрав за ухо непослушную прядь волос, она с любопытством огляделась вокруг. Таверну, похоже, оформлял человек, явно обожавший синий цвет. Дверной проем, с висящими нитями бус – «глазом Фатимы» – и конскими подковами, прибитыми над притолокой, был ярко-лазурным. Скатерти в сине-белую клетку, занавески цвета насыщенного сапфира, настенная плитка с аквамариновым рисунком и даже ленивые разлапистые потолочные вентиляторы того же оттенка. Две колонны были увешаны фотографиями знаменитостей, посетивших ресторан с момента его открытия: певцов, актрис, телезвезд, футболистов, дизайнеров одежды, журналистов, чемпионов по боксу…

Дефне с удивлением обратила внимание на примостившегося на высоком шкафу и сосредоточенно клевавшего печенье попугая – короткохвостую экзотическую птицу с желтой головой и ярко-зеленым оперением. Но больше всего ее заинтересовало то, что она увидела в самом центре таверны. Посреди обеденного зала удобно устроилось дерево, макушка которого скрывалась в отверстии в потолке.

– Фиговое дерево! – На лице Дефне появилось выражение восторженного удивления. – Оно настоящее?

– О, можете не сомневаться, – послышался чей-то голос за их спиной.

Повернувшись, Дефне увидела двоих мужчин среднего роста и телосложения. Один из них, коротко стриженный, с серебряным распятием на шее, помахал в ее сторону воображаемой шляпой:

– Вам непременно нужно увидеть это дерево ночью, когда будут гореть все огни. Оно кажется наэлектризованным, волшебным! Это далеко не обычное дерево. Ей больше девяноста лет, но она по-прежнему дает самые сладкие фиги во всем городе.

У второго мужчины, примерно тех же лет, были ухоженные усы и гладко выбритый подбородок с глубокой ямочкой; волосы длинными завитками падали ему на плечи. Махнув Костасу рукой, мужчина сказал:

– Значит, это и есть твоя п-п-подруга, о которой ты нам рассказывал.

– Да, это Дефне.

– Ой, она т-т-турчанка? – Выражение лица мужчины тотчас же изменилось. – Этого т-т-ты нам не говорил.

– А в чем дело? – вскинулась Дефне и, не получив немедленного ответа, смерила мужчину тяжелым взглядом. – У вас с этим какие-то проблемы?

В разговор поспешил вмешаться первый мужчина:

– Эй! Не нужно так расстраиваться. Юсуф сам турок. И ничего такого не имел в виду. Он просто медленно говорит. А если его подгонять, он начнет заикаться.

Сжав губы, чтобы спрятать улыбку, Юсуф согласно кивнул. Затем наклонился к другу и что-то шепнул ему на ухо, заставив того хихикнуть:

– Юсуф спрашивает: она всегда чуть что злится?

– О да, она такая, – ухмыльнулся Костас.

– Тогда да поможет нам Бог! – Первый мужчина нежно сжал руку Дефне. – Кстати, меня зовут Йоргос. У дерева нет имени. Попугая зовут Чико. Хочу предупредить. Не удивляйся, если он сядет тебе на плечо и попытается стащить твою еду. Ужасно испорченная птица! Мы подозреваем, что, до того как к нам прибиться, он жил во дворце или где-то в этом роде. В любом случае добро пожаловать в наше скромное заведение!

– Спасибо. – Дефне стало неловко за свою вспышку.

– Ну а теперь вы, двое, следуйте за мной.

Йоргос провел их в заднюю комнату, где хозяева держали ящики с картофелем, корзины с яблоками и луком, урожай местных садов и бочонки пива. В углу стоял маленький столик с двумя стульями, заранее приготовленный к приходу влюбленной пары. Вход закрывала зеленая бархатная занавеска, которую можно было задернуть для большей интимности.

– Боюсь, не слишком роскошно, – сказал Йоргос. – Но по крайней мере, вас, молодежь, тут никто не потревожит. Можете разговаривать сколько душе угодно.

– Это здорово, спасибо большое, – произнес Костас.

– А что вам принести поесть?

– Ой, нам ничего не нужно. – Костас нащупал в кармане пару жалких монет. – Только воды.

– Да, – твердо заявила Дефне. – Вода нас вполне устроит.

Но не успела она закрыть рот, как в комнату вошел официант с подносом, на котором стояли тарелки с фаршированными виноградными листьями, креветками «саганаки», сувлаки из цыпленка в соусе цацики, с мусакой, лавашем и кувшин с вином.

– Юсуф прислал вам все это за счет заведения, – сообщил официант. – И велел попросить вас поесть.

Минуту спустя, наконец оказавшись в комнате наедине, впервые за долгие месяцы избавленные от необходимости волноваться, что кто-то может их увидеть и сообщить родственникам, Коста и Дефне переглянулись и расхохотались истерическим смехом – вечным спутником той пьянящей легкости, которая всегда возникает, когда страх и душевные страдания отступают.

Они ели очень медленно, смакуя каждый кусочек. И непрерывно болтали, используя все свои языковые возможности, словно сомневались, что слова будут так же доступны им завтра. Тем временем запахи и звуки внутри таверны постепенно усиливались. Тени от пламени свечи на столе играли на выбеленной стене. Всякий раз, когда дверь таверны открывалась и очередной порыв ветра раздувал занавеску, те же самые тени танцевали свой маленький танец только для них двоих.

Дефне с Костасом слышали, как приходят новые посетители. Звяканье столовых приборов, ленивые разговоры. Звон разбитой тарелки, женский смех. Кто-то запел по-английски:

Улыбнись мне, поцелуй меня

И обещай, что будешь ждать меня…

Остальные стали подтягивать. Спонтанный, громкий, буйный хор. Это были британские солдаты, многие прямо со школьной скамьи, их голоса звучали то громче, то тише; парни держались друг за друга для обретения чувства товарищества, чувства дома, принадлежности определенной общности. Молодые люди, оказавшиеся запертыми в зоне конфликта, застрявшие на острове, не знавшие местных языков и не разбиравшиеся в нюансах тамошнего политического ландшафта; военнослужащие, выполнявшие приказы и понимавшие, что любой из них может не дожить до завтрашнего дня.

* * *

Два часа спустя Юсуф открыл кухонную дверь и бесшумно выпустил влюбленных на улицу.

– П-п-приходите еще. У нас здесь не часто бывают юные любовники. Вы п-п-принесете нам удачу.

Оказавшись в объятиях вечернего ветра, они улыбнулись гостеприимному хозяину, внезапно застеснявшись. Юные любовники! Они никогда не думали о себе подобным образом, но теперь, когда кто-то произнес это вслух, поняли, что все именно так и есть.

Фиговое дерево

Вот так в мою жизнь вошла она – Дефне.

Был тихий, спокойный день. Я дремала внутри таверны, наслаждаясь минутами тишины перед вечерней суматохой, когда дверь открылась и вошли они: с солнцепека – в тенистую прохладу.

– Фиговое дерево! Оно настоящее?

Насколько я помню, именно это сказала Дефне, остановив на мне свой взгляд. На ее лице я увидела неподдельное удивление.

Я оживилась. Мне не терпелось узнать, кто сделал это замечание. Тщеславие, возможно. Но меня всегда интересовало, что в нас видят – или не могут видеть – люди.

Помню, Йоргос тогда сказал, что ночью я кажусь наэлектризованной. Он еще употребил слово «волшебный». Мне было приятно это услышать. Чистая правда. По вечерам, когда персонал включал лампы и зажигал во всех углах свечи, золотистый свет отражался от моей коры, сияя в листве. Мои ветви уверенно простираются вперед, словно все вокруг было моим продолжением, и не только раздвижные столы и деревянные стулья, но и картины на стенах, связки чеснока, свисающие с потолка, официанты, снующие туда-сюда, посетители, приехавшие со всех концов света, даже летающий по залу Чико, во всем блеске своего оперения, и я отвечала за то, что здесь происходило.

Впрочем, тогда мне не о чем было беспокоиться. Мои фиги были сочными, мягкими на ощупь и росли в изобилии, а мои листья – сильными и зелеными, без единого пятнышка, причем новые больше старых – признак здорового роста. Я выглядела так очаровательно, что у посетителей поднималось настроение. Морщины у них на лбу разглаживались, а голоса становились мягче. Возможно, то, что они говорили о счастье, действительно чистая правда: счастье, оно заразное. В таверне под названием «Счастливая смоковница», с цветущим деревом в центре зала, было трудно не почувствовать надежду.

Я знаю, мне не следует так говорить, и это не слишком красиво с моей стороны – недостойно и неблагодарно, – и все же после той судьбоносной встречи много лет назад я не раз пожалела о том, что встретила Дефне. Лучше бы она никогда не переступала нашего порога! Быть может, нашу прекрасную таверну не сожрали бы языки пламени и она не оказалась бы полностью разрушена. Быть может, я и по сей день оставалась бы тем самым счастливым деревом.

Одиночество

Лондон, конец 2010-х годов

В Лондоне буря разыгрался уже всерьез в предрассветные часы. Небо, черное, словно грудь галки, нависло над городом стальной массой. Над головой сверкали молнии, простирающие неоновые ветви и побеги, словно штормовой ветер, вырвав с корнем некий призрачный лес, унес его с собой.

Ада, одна в своей комнате, лежала неподвижно в кровати, натянув до подбородка пуховое одеяло и выключив свет, если не считать лампу для чтения на прикроватном столике, прислушивалась к раскатам грома и все думала, переживала. Как ни ужасно было кричать на глазах у всего класса, кое-что ей казалось еще ужаснее: осознание того, что это может повториться.

Днем, отвлекшись на присутствие тети, Ада худо-бедно выкинула из головы инцидент в школе, но сейчас воспоминания нахлынули вновь. Она вспомнила выражение лица миссис Уолкотт, насмешки одноклассников, замешательство Зафара. Грызущую боль в животе. Должно быть, с ней, Адой, что-то не так. Что-то неладно с головой. Быть может, у нее тоже появилось то, что было у мамы, – та штука, о которой они не говорили.

Аде казалось, что ей не удастся уснуть, и все же она уснула. Поверхностным, прерывистым сном. Однако неожиданно проснулась, не сразу поняв, что именно ее разбудило. На улице шел проливной дождь, яростные потоки воды с небес, казалось, поглотили мир. С каждым новым порывом ветра ветви боярышника под окном спальни стегали по стеклу, будто желая что-то сказать.

Мимо дома проехала машина. Наверное, автомобиль аварийной службы, учитывая погоду. Свет фар мазнул по шторам, и буквально на миг, возникнув из темноты, все предметы в комнате ожили. Силуэты подпрыгнули, словно персонажи пьесы театра теней. И точно так же быстро исчезли. Ада внезапно вспомнила, как делала бессчетное число раз в прошедшие месяцы, мамины руки, мамино лицо, мамин голос. Скорбь обмотала все существо девочки, сдавила шею, затянув на ней веревочную петлю.

Ада медленно села. Вот бы получить какой-нибудь знак! Ведь, по правде говоря, как бы она ни боялась либо, наоборот, как бы скептически ни относилась к существованию призраков, духов и всех этих невидимых созданий, в которых, похоже, верила тетя, в глубине души Ада надеялась, что если она найдет дверь в другое измерение или другое измерение само ей откроется, то сможет еще раз увидеть маму.

Девочка ждала. Ее тело застыло, хотя сердце неистово колотилось в груди. Ничего не произошло. Никаких сверхъестественных знаков, никаких мистических головоломок. Ада судорожно вздохнула, растерявшись. Дверь, которую она искала, если таковая имелась, оставалась закрытой.

Потом Ада вспомнила об одиноко покоящемся в саду фиговом дереве, с бессильно свесившимися в сторону корнями. Она обратила взгляд на простиравшуюся за окном пустоту. И неожиданно почувствовала, что смоковница тоже не спит, а чутко реагирует на любое ее, Ады, движение, прислушивается к малейшим шорохам в доме и ждет, так же как и Ада, – ждет сама не зная чего.

* * *

Ада вылезла из кровати, включила свет. Села перед зеркалом на туалетном столике и внимательно рассмотрела свой нос, который считала слишком большим, подбородок, который казался ей слишком выступающим вперед, волнистые волосы, которые приходилось постоянно распрямлять. Она вспомнила день – что было не так уж и давно, – когда она сидела в маминой студии и наблюдала за тем, как мама работает над картиной.

– Адасим, когда я это закончу, напишу твой новый портрет.

Мама писала портреты дочери практически с самого ее рождения. В доме было полно таких портретов – красочных и монохромных.

Однако в тот день Ада впервые в жизни отказалась позировать:

– Не хочу, чтобы меня рисовали.

Отложив кисть, мама перевела взгляд на Аду:

– А почему нет, дорогая?

– Мне не нравятся мои портреты.

На миг мама замерла, на ее лице появилось обиженное выражение, а потом она спросила:

– Как его зовут?

– Кого – его?

– Мальчика… или девочку… Как зовут того идиота, который заставил тебя почувствовать себя некрасивой?

У Ады покраснели щеки. Буквально на долю секунды у нее возникло желание рассказать маме о Зафаре, но в последний момент она удержалась.

– Послушай меня, Ада Казандзакис! Женщины Кипра – не важно, с юга они или с севера – прекрасны. А как иначе? Мы все родственницы Афродиты. Пусть она и сучка, никто не станет отрицать, что она была красоткой.

– Мама, ты можешь быть серьезной? – протяжно вздохнула Ада.

– Эй, я вполне серьезно. Я хочу, чтобы ты поняла основное правило любви. Видишь ли, есть два вида любви: поверхностная и глубоководная. Афродита появилась из морской пены, помнишь? Пенная любовь – это очень приятное чувство, но крайне поверхностное. Если любовь ушла, значит ушла, ничего не осталось. Однако всегда есть цель для любви, идущей из глубины.

– Я ни в кого не влюблена!

– Отлично! Но когда влюбишься, не забудь, что пенную, поверхностную, любовь интересует лишь поверхностная красота. Глубоководная любовь ищет глубоководную красоту. И ты, моя дорогая, заслуживаешь именно такую любовь: сильную, глубокую, чарующую. – Снова взяв кисть, мама добавила: – Что касается того мальчика – или девочки, – чье имя мне не известно, если этот человек не видит, насколько ты особенная, то не заслуживает и твоего внимания.

И вот теперь, сидя перед зеркалом и разглядывая свое лицо, словно ища огрехи в только что оштукатуренной поверхности, Ада вдруг поняла, что так и не спросила, была ли любовь между ее родителями первого или второго типа. Впрочем, она и так это знала. Нутром чувствовала, что она плод любви, поднимающейся со дна океана, из синевы настолько темной, что кажется практически черной.

* * *

Потеряв интерес к зеркалу и своему отражению, Ада достала телефон. Несмотря на папин запрет пользоваться в ночное время гаджетами, поскольку они, по его мнению, замедляют ритмы сердца, Ада, если ей не спалось, любила шариться в Сети. Как только она включила мобильник, послышался звуковой сигнал: пришло сообщение. С незнакомого номера.

Проверь это. Сюрприз!!!

Ада размышляла, стоит нажимать на указанную в сообщении ссылку. Сердце царапнуло нехорошее предчувствие. И все-таки она нажала на воспроизведение.

Это было ужасное, ужасное видео! Кто-то снял, как Ада кричит на уроке истории. Должно быть, кто-то из одноклассников, нелегально пронесший в класс телефон. У Ады внутри все оборвалось, но она заставила себя досмотреть видео до конца. Вот она, Ада, ее профиль размыт слабым сиянием идущего из окна дневного света, тем не менее вполне узнаваемый, а ее голос достигает оглушающей, тревожащей высоты.

Стыд пронзил ее острым ножом, безжалостно искромсав самоуважение. Аду напугало свое поведение – шокирующее и неожиданное, – но то, что инцидент в классе без ее ведома сняли на видео, оказалось еще страшнее, так как было до смерти унизительно. Аду охватила паника, в голове все смешалось, во рту появился кислый привкус. Было невыносимо видеть, как ее безумие оказалось выставлено на всеобщее обозрение.

Дрожащей рукой она переключилась на сеть обмена видеоматериалами. Кто бы ни снял то самое видео, он выложил его в Интернет, чего она и боялась больше всего. Внизу зрители уже разместили комментарии.

Вау, ну и чудила!

Она явно придуривается.

Некоторые готовы пойти на все ради хайпа.

Что у нее за проблема? – спрашивал кто-то, а кто-то другой ответил:

Может, она увидела себя в зеркале!

И так далее и тому подобное: слова презрения, осмеяния; потоки пошлых шуток и грязных замечаний. Там были также картинки и эмодзи. Картина Мунка «Крик», где кричащий человечек на переднем плане был заменен на какую-то придурковатую девчонку.

Ада стиснула в руке телефон, ее трясло. Она мерила шагами комнату, точно зверь в клетке, и с каждым шагом ее нервы натягивались все туже. Теперь это унизительное видео навечно останется в Интернете, до конца ее жизни. Кого попросить о помощи? Директора школы? Учительницу? Написать письмо в техническую компанию? Как будто их это волнует! Тут ни она, ни кто-либо другой не мог ничего поделать, даже ее папа. Она была одна как перст.

Ада бухнулась на кровать, поджав ноги к груди. И, тихонько раскачиваясь, принялась плакать.

Фиговое дерево

Около полуночи я уловила странный звук и насторожилась. Оказалось, это мой старый друг боярышник, местный вид, кроткий гермафродит, посылал сигналы через корни и грибы, спрашивая, как я поживаю. Меня тронула его/ее доброта, абсолютное простодушие. Ведь доброта, она такая – непосредственная, наивная, легкая.

Мы, деревья, постоянно общаемся над землей и под землей. Мы делимся не только водой и питательными веществами, но и жизненно важной информацией. И хотя иногда нам приходится соревноваться за ресурсы, мы всячески защищаем и поддерживаем друг друга. Жизнь дерева, какой бы безмятежной она ни казалась, полна опасностей: это и белки, которые обдирают нашу кору, и гусеницы, пожирающие наши листья, и костры поблизости, и лесорубы с электропилами… Лишенные листвы порывистым ветром, обожженные солнцем, атакованные насекомыми, напуганные лесными пожарами, мы должны сплотиться. И даже когда со стороны мы кажемся одиночками, растущими обособленно на опушке леса, мы в любом случае связываемся друг с другом через просеки, посылая химические сигналы по воздуху и через микоризные сети. Люди и животные могут преодолевать много миль в поисках пропитания, укрытия или пары, приспосабливаясь к климатическим изменениям, а нам приходится делать все это и даже больше, будучи привязанными корнями к месту.

Стоящая перед нами дилемма – необходимость выбора между оптимизмом и пессимизмом – для нас нечто большее, чем просто теоретическая дискуссия. Это составная часть нашей эволюции. Приглядитесь получше к растущему в тени растению. Несмотря на нехватку света в окружающей его среде, оно, сохраняя оптимизм, образует более толстые листья для увеличения количества хлоропластов. Если же растение не питает надежд относительно своего будущего и не рассчитывает, что обстоятельства вскоре изменятся к лучшему, его листья остаются тонкими и вялыми.

Дерево знает, что жизнь – это самообучение. В условиях стресса мы производим новые комбинации ДНК, новые генетические вариации. Причем это делают не только деревья в состоянии стресса, но и их молодая поросль, даже если она и не испытала аналогичной физической или экологической травмы. Вы можете смело назвать это трансгенерационной памятью. В конце концов, мы помним все по той же самой причине, по которой пытаемся все забыть, а именно: как выжить в мире, который не только не понимает, но и не ценит нас.

Для того чтобы определить наличие травмы, необходимо поискать знаки, поскольку всегда есть какие-то знаки. Трещины в наших стволах; сколы, не желающие заживать; листья, окрашенные весной в осенние цвета; кора, облезающая точно кожа при линьке. Но независимо от того, через какие испытания пришлось пройти дереву, оно всегда знает, что связано с бессчетным числом форм жизни – от настоящих опят до мельчайших бактерий и архей – и что его существование – это не случайность, а результат принадлежности к более обширному сообществу. Даже деревья разных видов демонстрируют солидарность, несмотря на существующие между ними различия, чего нельзя сказать о многих людях.

* * *

Именно боярышник сообщил мне, что с юной Адой творится неладное. И меня сразу переполнила безмерная печаль. Ведь я чувствовала, что между нами существует связь, даже если Аде на меня наплевать. Мы вместе росли в этом доме – младенец и отросток.

Летят слухи

Кипр, 1974 год

В четверг днем Костас вошел в таверну «Счастливая смоковница», насвистывая услышанную по радио песенку «Bennie and the Jets». В последние дни передачи постоянно прерывались срочными новостями о террористической атаке в каком-либо районе острова или сообщениями об эскалации политической напряженности, и Костас мурлыкал себе под нос мелодию, словно желая продлить ее звучание, чтобы остаться в царстве легкости и красоты.

В такой ранний час посетителей в таверне еще не было. На кухне, задумчиво потирая подбородок, в одиночестве сидел шеф-повар, перед ним стояла корзинка с фигами и миска взбитых сливок. Погруженный в свои мысли, он даже не поднял головы посмотреть на вошедшего.

Йоргос, с перекинутым через плечо белым полотенцем, вытирал за прилавком бокалы.

– Ясу! Привет! – произнес Костас. – А чем это там шеф занимается?

– Ой, не трогай его. Он учится готовить десерт, о котором рассказывала Дефне. Рецепт ее отца, помнишь? Мы собираемся включить десерт в наше меню.

– Здорово! – Костас огляделся по сторонам. – А где Юсуф?

Йоргос мотнул головой в сторону патио:

– Он там. Поливает растения. А ты знал, что он поет им песенки?

– Неужели?

– Вот именно. И каждый день разговаривает с фиговым деревом. Клянусь Богом! Я неоднократно заставал его… И самое смешное, что когда он разговаривает с людьми, то заикается и у него каша во рту, но, разговаривая с растениями, становится прямо-таки златоустом. В жизни не встречал более красноречивого человека.

– Как странно!

– Ну да. Может, стоит превратиться в кактус, чтобы заставить его сказать мне больше двух слов. – Хихикнув, Йоргос взял с подставки очередной бокал, осторожно вытер, после чего бросил на Костаса острый взгляд. – Твоя мать приходила сегодня. Чуть раньше.

– Правда? – Костас изменился в лице.

– Да. Она спрашивала о тебе.

– С чего это вдруг? Она знает, что я иногда прихожу к тебе. Она сама посылает меня сюда с продуктами на продажу.

– Да, но она спрашивала, приходил ли ты в неурочное время. А если да, то зачем. – (Их глаза на секунду встретились.) – Думаю, кто-то видел, как ты выходил отсюда с Дефне. А на острове слухи летят быстрее сокола. Сам знаешь.

– Что ты ей сказал?

– Сказал, что ты хороший парень и мы с Юсуфом тобой гордимся. Сказал, что ты иногда заходишь по вечерам, чтобы нам подсобить. Вот и все. Сказал, что ей не о чем беспокоиться.

– Спасибо, – кивнул Костас.

– Послушай… – Йоргос отшвырнул полотенце и положил ладони на прилавок. – Я все понимаю. Юсуф понимает. Но на Кипре много таких, кто никогда не поймет. Вы, двое, должны быть осторожнее. Тебе не нужно объяснять, что дело плохо. С этого дня вы должны уходить по отдельности. Ни один посетитель не должен видеть вас вместе. Слишком большой риск.

– А как насчет персонала? – спросил Костас.

– Они надежные люди. Я им доверяю. С этим проблем не будет.

Костас упрямо покачал головой:

– А ты уверен, что наши приходы сюда вам не повредят? Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы.

– Никаких проблем, паликари[7]. Об этом не волнуйся. – На лице Йоргоса появилось задумчивое выражение. Быть может, тень воспоминания. – Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу: когда мы молоды, нам кажется, что любовь будет длиться вечно.

Костас почувствовал, как по спине пробежал холодок, изнутри поднялась зловещая волна страха.

– Сочувствую, если у тебя в жизни был неудачный опыт, но у нас все будет иначе. Наша любовь никогда не умрет.

Йоргос ничего не ответил. Только юнец способен сделать подобное заявление, и только зрелый человек способен понять его несостоятельность.

И в ту же секунду дверь отворилась и в таверну вошла Дефне, одетая в темно-зеленое платье, окантованное серебряной нитью, ее глаза ярко блестели. Попугай Чико, взволнованный ее появлением, принялся топорщить крылья и верещать:

– Дапни! Дапни! Чмоки-чмоки!

– Вот наглец! – Дефне повернулась к Йоргосу с Костасом. Ее энергичная реакция сразу же развеяла царившую в зале мрачную атмосферу. – Ясу!

Костас пошел ей навстречу, широко улыбаясь, несмотря на грызущее его изнутри беспокойство.

Святые

Кипр, 1974 год

Его мать была крайне набожной. Сколько Костас себя помнил, она всегда была такой, но с годами религия стала все больше и больше влиять на их жизнь. На деревянных полках на белых стенах, в закапанных свечным воском углах стояли на страже иконы, взиравшие из незнакомого мира и молча наблюдавшие за происходящим.

– Не забывай, что святые всегда с тобой, – говорила Панагиота. – Наши глаза замечают лишь то, что у нас под носом, но со святыми все по-другому. Они видят все, левенти му[8]. И моментально обо всем узнают. Ты можешь обмануть меня, но не сможешь обмануть святых.

Подростком Костас мог часами размышлять над оптической структурой глаз святых. Он вообразил, что их глаза, совсем как у стрекоз, должно быть, способны получать 360-градусную картинку окружающего, хотя и подозревал, что мать не одобрила бы подобный ход мыслей. Лично он, Костас, был бы счастлив обладать свойствами стрекозы – например, иметь возможность парить в воздухе, точно вертолет, ведь именно этот уникальный полет вдохновил ученых и инженеров во всем мире.

Его самые яркие детские воспоминания были о том, как он сидит перед горящим очагом на кухне и смотрит, как мама стряпает, ее лоб при этом медленно покрывается тоненькой пленкой пота. Мама вечно работала, о чем свидетельствовали натруженные руки: мозолистые руки, с ободранными костяшками от жестких моющих средств.

Когда Костасу было всего три года, он потерял отца, который умер от болезни легких из-за продолжительного воздействия асбеста. Черная смерть от белой пыли. Минерал, добываемый на восточных склонах Троодос, в больших количествах экспортировался с Кипра. По всему острову горнорудные компании добывали железо, медь, кобальт, серебро, пирит, хром и золотоносные породы. Международные компании получали гигантские прибыли, в то время как в шахтах, на заводах и фабриках местные рабочие мало-помалу отравлялись.

Костасу понадобились годы, чтобы узнать, что жены и дети рабочих, имевших дело с асбестом, были также подвержены вторичному воздействию этого токсичного вещества. Особенно жены. Ползучее, медленное умирание без ясного диагноза, не говоря уже о материальной компенсации. Но тогда об этом еще ничего не знали. Никто и не подозревал, что рак, начавший разъедать организм Панагиоты, возник из-за того, что она каждый день стирала рабочую одежду мужа и обнимала его по ночам в постели, вдыхая белую асбестовую пыль, осевшую у него в волосах. Панагиота была больна, хотя люди, недостаточно хорошо ее знавшие, в жизни об этом не догадались бы, глядя, как она работает в поте лица.

Костас практически не помнил отца. Он знал, что у старшего брата осталось много воспоминаний о папе, а у младшего, который тогда только родился, не осталось вообще никаких. Но Костас, средний брат, оказался в тумане, с обескураживающей иллюзией, что, если развести туманную дымку руками, можно снова увидеть лицо отца и все недостающие кусочки мозаики встанут на место, сделав картину полной.

Панагиота так и не вышла замуж, в одиночку поднимая троих сыновей. Лишенная после смерти мужа каких-либо источников дохода, она начала продавать самодельную продукцию владельцам местных магазинов, и спустя годы ей удалось создать собственный бизнес. Реальную прибыль вдове принес ликер из плодов рожкового дерева, ядреный напиток, дерущий горло и создающий в крови ощущение приятного тепла, словно от гостеприимного костра, ну а кроме того, ее брат, живущий в Лондоне, регулярно присылал ей деньги.

Сильная и неунывающая, Панагиота была одновременно любящей и строгой. Она свято верила, что злые духи повсеместно охотились на невинные души. Смола, приставшая к подошве, грязь, налипшая на колеса, пыль, попавшая в легкие, запах гиацинта, щекотавший ноздри, а также вкус мастики[9], сохранившийся на языке, – все это могло быть отравлено нечестивым дыханием злых духов. И чтобы держать их в страхе, нельзя было терять бдительности. Ведь нечистая сила по-прежнему проникала в жилища через щели в дверях, трещины в окнах, вместе с сомнениями в душах людей.

Чтобы отогнать злых духов, Панагиота регулярно жгла листья оливы. Запах был резким, одуряющим и таким устойчивым, что со временем впитывался в кожу. А еще она поджигала древесный уголь, поскольку дьявол, как известно, ненавидел этот запах. Периодически осеняя себя крестным знамением, Панагиота тихо ходила по дому, губы шевелились в беззвучной молитве, пальцы сжимали посеребренное капнистири[10]. Всякий раз, уходя из дому и возвращаясь туда, Костас должен был креститься правой, правильной, рукой.

Когда Костас чувствовал недомогание или не мог уснуть, Панагиота начинала подозревать, что сына сглазили, и, чтобы устранить причиненный вред, использовала заклинание, известное как хематизма. Держа в одной руке стакан воды, а в другой – ложку оливкового масла, она сажала сына перед собой на табурет. Мальчик смотрел, как золотистые капли масла падают в воду, и ждал, образуют ли они четкое пятно или растекутся. Именно так Панагиота оценивала силу проклятия. После этого она приказывала сыну выпить заряженную заклинаниями воду, что он и делал: выпивал все без остатка, надеясь освободиться от любого недуга, заставшего его врасплох.

Подростком Костас частенько днем выбирался из дому, садился под деревом и уходил с головой в очередную книгу, отщипывая при этом кусочки намазанного густым йогуртом и посыпанного сахаром хлеба. Костас, который мог самозабвенно изучать поросшее мхом бревно, вдыхать запахи чесночника и лаконоса, прислушиваться к тому, как жук вгрызается в лист, искренне удивлялся маминым страхам перед миром, полным чудес.

* * *

Правила структурировали жизнь, и им следовало подчиняться. Соль, яйца и хлеб не должны были покидать стены дома после заката, ибо в противном случае они больше не вернутся. Разлить оливковое масло – к несчастью. И если такое случится, нужно опрокинуть стакан красного вина, чтобы восстановить баланс. Копая землю, ты не должен класть лопату, так как тогда кто-нибудь может умереть. Ни в коем случае нельзя пересчитывать бородавки на теле – их станет больше, – или монеты в кармане – они исчезнут. Из всех дней недели вторник считался самым неблагоприятным. По вторникам нельзя было вступать в брак, или отправляться в путешествие, или рожать, если имелась возможность этого избежать.

Панагиота объяснила, что много веков назад именно в майский вторник турки захватили Константинополь – Царьград. Это случилось после того, как статуя Девы Марии, которую несли в укрытие, подальше от опасностей предстоящей осады, упала на землю и разбилась на столь мелкие кусочки, что их не смогли собрать. Дурной знак, который люди вовремя не разглядели. Панагиота сказала, что человек должен всегда следить за знаками. Сова, ухающая в темноте; метла, падающая без причины; мотылек, врезавшийся тебе в лицо, – все это предвещало беду. Панагиота верила, что одни деревья – это христиане, другие – мусульмане, ну и наконец, есть еще язычники, а значит, следовало удостовериться, что ты посадил у себя в саду правильное дерево.

Панагиота особенно остерегалась трех вещей: садиться под грецким орехом во избежание ночных кошмаров; сажать в саду иудино дерево, так как Иуда повесился на ветке этого дерева, после того как предал Сына Божьего; срубать мастиковое дерево, поскольку оно, как известно, за свою долгую историю плакало дважды: в первый раз, когда римляне истязали христианского мученика, а во второй – когда Османская империя завоевала Кипр и там поселились турки.

Всякий раз, как мать говорила нечто подобное, у Костаса сжималось сердце. Он любил все деревья без исключения, а что касается дней недели, то для него они делились лишь на два типа: дни, которые он проводил с Дефне, и те, когда по ней тосковал.

Пару раз он собирался признаться матери, но тут же передумывал. Он знал, что никогда не сможет сказать ей, что влюблен в турецкую девушку-мусульманку.

За́мок

Лондон, конец 2010-х годов

Все утро Ада просидела у себя в комнате, глядя, как буря набирает силу. Девочка пропустила завтрак и ланч, удовольствовавшись пакетом попкорна, который обнаружила в школьной сумке. Отец дважды заходил к ней, однако Ада просила его уйти под предлогом, что ей нужно делать курсовую для получения аттестата о среднем образовании.

Уже после полудня в дверь ее комнаты постучали. Резко, настойчиво. Открыв дверь, Ада увидела тетю.

– Когда ты собираешься выйти? – поинтересовалась Мерьем, бусы с «глазом Фатимы» блестели в свете люстры.

– Простите, но у меня кое-какие дела… Домашнее задание. – Ада сделала ударение на последних двух словах, так как знала, что они оказывают успокаивающее действие на взрослых. Как только ты это произносишь, они тут же оставляют тебя в покое.

Вот только с тетей номер не прошел. Впрочем, вид у нее был расстроенный.

– И зачем они в ваших английских школах так делают? Ты только посмотри на себя! Заперта в четырех стенах, словно заключенный, в таком юном возрасте! Пошли. Да забудь ты про это домашнее задание! Пойдем займемся готовкой.

– Я не могу забыть про домашнюю работу. И по идее, вы должны поощрять мое желание учиться, – заявила Ада. – Да и вообще, я не умею готовить.

– Ничего страшного. Я тебя научу.

– Но мне это вовсе не нравится.

Карие глаза Мерьем оставались непроницаемыми.

– Такого не может быть. Пошли, попытка не пытка. Знаешь, как говорят: если вы нашли счастливую деревню, поищите там повара.

– Простите, – решительно повторила Ада. – Мне правда нужно заниматься.

Она медленно закрыла дверь, оставив тетю, с ее украшениями и поговорками, стоять в коридоре, постепенно бледнея, как еще одно выцветшее семейное фото на стене.

* * *

В первый год учебы в начальной школе Ада обычно возвращалась на школьном автобусе. Он останавливался в конце ее улицы примерно в одно и то же время, и Ада всегда заставала мать перед садовой калиткой. Мама стояла, рассеянно глядя в одну точку, постукивая об ограду носком тапка, словно в такт мелодии, звучавшей лишь для нее одной. Но как-то раз в середине июня мамы у калитки не оказалось.

Ада вышла из автобуса, осторожно держа обеими руками поделку, которую смастерила в школе. Она сделала за́мок из пластиковых баночек из-под йогурта, палочек от леденцов и коробок для упаковки яиц. Башнями служили картонные трубки, раскрашенные ярко-оранжевым. Окружавший замок ров из оберток от шоколадок переливался в лучах заходящего солнца, точно ртуть. У Ады ушел весь остаток дня на то, чтобы закончить работу, и ей не терпелось показать свое творение родителям.

Она вошла в дом, но прямо на пороге застыла, услышав музыку, игравшую где-то в глубине чуть громче, чем следовало.

– Мама?

Ада нашла маму в родительской спальне. Дефне, задумчиво подперев рукой подбородок, сидела на скамеечке возле окна. Ее лицо было бледным, практически прозрачным, словно обескровленным.

– Мама, ты в порядке?

– А-а-а? – Дефне резко повернулась, часто-часто моргая. Вид у нее был смущенный. – Милая, ты здесь. А который час? – Ее голос звучал неразборчиво, как-то смазано. – Значит, ты уже…

– Меня высадил водитель автобуса.

– О дорогая! Прости. Я присела буквально на секунду. Должно быть, потеряла счет времени.

Ада не могла отвести взгляда от материнских глаз – опухших, с красными кругами. Она осторожно поставила замок на пол:

– Ты что, плакала?

– Нет… Ну разве только чуть-чуть. Сегодня особенный день. Печальная годовщина. – (Ада подошла поближе.) – У меня было два дорогих друга. Юсуф и Йоргос. Они держали чудесное заведение. Ресторан. Ой, еда потрясающая! Ты чувствовал себя сытым от одних только стоявших там вкусных запахов. – Дефне повернулась к окну, солнечный свет окутал ей плечи шалью из золотых нитей.

– И что с ними случилось?

– Фьють! – Дефне щелкнула пальцами, как фокусник, показавший замысловатый фокус. – Они исчезли. – На секунду обе притихли, а затем Дефне кивнула, решившись. – Тогда на Кипре пропало очень много людей. А близкие ждали их, надеясь, что они живы и просто находятся в плену. То были ужасные годы. – Дефне мотнула головой и так крепко сжала губы, что они посинели. – Жители обеих частей острова страдали, и жителям обеих частей острова категорически не нравилось, когда кто-то громко об этом заявлял.

– Почему?

– Потому что прошлое – это темное кривое зеркало. Когда ты в него смотришься, то видишь лишь собственную боль, а для чужой просто нет места. – Заметив замешательство дочери, Дефне попыталась улыбнуться – тонкогубой улыбкой, больше похожей на шрам.

– А в их ресторане было мороженое? – Ада спросила первое, что пришло ей в голову.

– Ой, можешь не сомневаться. У них были сказочные десерты, но моим любимым были запеченные в меду фиги с анисовым мороженым. Потрясающий букет вкусов: сладкий, острый, немного терпкий. – Дефне сделала паузу. – Я когда-нибудь рассказывала тебе о твоем дедушке? Он был шеф-поваром. Ты знала? – (Ада покачала головой.) – Он был шеф-поваром в известном отеле «Ледра палас». Каждый вечер там устраивали званые обеды. Папа обычно готовил для гостей именно этот десерт. Рецепт он получил от итальянского шеф-повара. Впрочем, я тоже знала, как готовить такой десерт, и рассказала о нем Юсуфу с Йоргосом. Он им так понравился, что они добавили десерт в свое меню. Я ужасно гордилась, хотя и боялась, что об этом узнает папа. Надо же, я переживала из-за какого-то дурацкого пудинга! В юности мы все страшно наивные. Нас волнует такая ерунда. – Дефне подмигнула, словно собираясь поделиться секретом. – Знаешь, я никогда не готовила. Когда-то я это делала. А потом перестала.

Тем временем где-то рядом зазвучала уже другая песня. Ада попыталась разобрать слова на турецком и не смогла.

– Пожалуй, пойду умою лицо. – Дефне поднялась, и ее неожиданно качнуло вперед, однако в последний момент она смогла удержаться.

И Ада услышала хруст раздавленных ногой баночек из-под йогурта.

– Боже правый! Что я натворила! – Наклонившись, Дефне подобрала расплющенные картонные трубки. – Это ведь было твоим?

Ада ничего не ответила, опасаясь разрыдаться, как только откроет рот.

– Это твоя школьная поделка? Прости, дорогая. Что это было?

– За́мок, – с трудом выдавила Ада.

– Ой, моя милая!

Когда Дефне притянула дочь к себе, та невольно напряглась. Она съежилась, словно придавленная чем-то невидимым, не имевшим названия. И в этот самый момент уловила в дыхании матери алкогольный душок. Он был совсем не похож на запах вина, которое заказывал папа, когда они всей семьей ходили в хороший ресторан, или на запах шампанского, которое родители пили, встречаясь с друзьями. Нет, запах был совсем другим – едким, металлическим.

Это был запах печали.

* * *

Ближе к вечеру Ада почувствовала, что проголодалась, и, покинув свою комнату, неуверенно прошла на кухню. Тетя была там, мыла посуду в раковине, погрузив руки глубоко в воду, и смотрела на экране телефона нечто вроде турецкой мыльной оперы.

– Привет.

– А? – Мерьем подпрыгнула. – Ты меня напугала!

Открыв рот, Мерьем прижала большой палец к нёбу.

Ада бросила на нее насмешливый взгляд:

– Вы всегда так делаете, когда пугаетесь?

– Конечно. А что делаете вы, англичане? – (В ответ Ада лишь пожала плечами.) – Твой отец снова проверяет свое фиговое дерево, – выключив телефон, сообщила Мерьем. – В такую-то непогоду! Я сказала, что на улице слишком холодно, дикий ветер, но он даже слушать ничего не хотел.

Открыв холодильник, Ада достала бутылку молока, затем насыпала в миску свои любимые хлопья.

Мерьем, нахмурившись, наблюдала за племянницей.

– Только не вздумай сказать, что собираешься съесть этот обед холостяка.

– Я люблю хлопья.

– Да неужели? По мне, так они все пахнут жевательной резинкой. Крупы не должны быть такими. С ними явно что-то не так.

Ада придвинула стул и начала есть, хотя теперь ей действительно показалось, что от хлопьев исходит забавный сладкий запах.

– Значит, вы научились готовить у своего отца? Он ведь был шеф-поваром, да?

Мерьем застыла на месте:

– Ты что, слышала о бабе́?

– Мама мне рассказала… однажды. Она тогда была не совсем трезвой, если хотите знать. А вообще-то, она никогда не говорила о Кипре. Никто в нашем доме не говорил.

Мерьем, вернувшаяся к грязной посуде, на секунду притихла. Затем, сполоснув кружку и опрокинув ее на сушилку, осторожно спросила:

– И что именно ты хочешь знать?

– Все, – ответила Ада. – Мне до смерти надоело, что со мной обращаются точно с ребенком.

– Все, – эхом повторила Мерьем. – Никому не дано знать всего. Ни мне, ни твоему отцу… Мы лишь ловим обрывки информации, каждый из нас, и иногда твоя обрывочная информация не совпадает с моей. А тогда какой толк рассказывать о прошлом, если оно только сыплет соль на раны? Знаешь, как у нас говорят? Держи рот на замке. Слово – серебро, а молчание – золото.

– Я не согласна. Человек всегда должен высказаться. Чего бы это ни касалось. – Ада воинственно сложила руки на груди. – Не понимаю, чего вы боитесь. А кроме того, я обо всем этом постоянно читаю. Я знаю, что турки враждовали с греками, причем очень жестоко. Британцы тоже были втянуты. Нельзя забывать о колониализме. Ясно как день. Не понимаю, почему папа будто воды в рот набрал, словно это типа какой-то секрет. Похоже, он не понимает, что теперь все можно найти в Интернете. Мое поколение не боится задавать вопросы. Мир изменился.

Вытащив пробку из раковины, Мерьем смотрела, как вода суетливыми кругами с бульканьем уходит вниз. Потом вытерла руки о передник и улыбнулась, однако глаза ее оставались серьезными.

– Неужели мир действительно так сильно изменился? Надеюсь, ты права.

* * *

В тот день Дефне, держа раздавленный замок, словно раненую птицу, заговорила о Кипре, рассказав Аде то, о чем никогда прежде не упоминала.

– Милая, я родилась около Кирении. И мне тоже знаком замок, похожий на тот, что ты сделала, только мой стоял высоко на скале. Говорят, именно он в свое время вдохновил Диснея. Помнишь «Белоснежку»? Замок злой королевы, окруженный диким кустарником и острыми камнями? – (Ада кивнула.) – Замок назвали в честь Илариона, святого из Палестины. Он был отшельником.

– А это кто?

– Отшельник прячется от мира. Хотя тут нужно внести ясность. Отшельник не мизантроп. Он вовсе не ненавидит людей. Нет, он их любит, но не хочет с ними общаться.

Ада снова кивнула, хотя, в чем тут суть, яснее не стало.

– Святой Иларион был путешественником. Он посетил Египет, Сирию, Сицилию, Далмацию… а затем приехал на Кипр. Помогал бедным, кормил голодных, лечил больных. У него была одна великая миссия: избегать искушения.

– А что такое искушение?

– Ну… это вроде как если бы я дала тебе шоколадку и попросила не есть ее до завтрашнего дня, а ты положила шоколадку в ящик, но, открыв ящик проверить, на месте ли шоколадка, подумала: «Почему бы не откусить кусочек?» И в результате съела всю целиком. Вот это и есть искушение.

– А святому такое не нравилось, да?

– Да. Он не был любителем шоколада. Святой Иларион намеревался избавить Кипр от всех демонов. Он бродил по долинам, убивая гоблинов, уничтожая адских тварей, пока в один прекрасный день не явился в Кирению и не залез на скалы, чтобы взглянуть на остров. Иларион решил, что потрудился на славу и можно отплывать в другой порт. Весьма довольный собой, он обозрел окрестности и мирно спящие благодаря его неустанным трудам деревни. А потом услышал голос: «Святой Иларион родом из Газы, заплутавший странник… ты уверен, что извел всех мерзких демонов?»

«Конечно извел, – не без некоторого самодовольства ответил святой. – Если какие-то и остались, покажи мне их, Господь, и я моментально их уничтожу».

«А как насчет тех, что внутри? Ты их тоже убил?» Вот тогда-то святой и понял, что уничтожил тех демонов, которых видели его глаза, но не тех, что внутри. И знаешь, что он тогда сделал?

– Что?

– Чтобы не слышать безнравственных, безбожных голосов в голове, святой Иларион залил себе уши расплавленных воском. Правда ужас? Никогда так не делай! Лишив себя слуха, Иларион отказался спускаться с горы. Прошел год, затем другой, и святой начал думать, что, хотя абсолютная тишина его полностью устраивала, кое-чего ему явно не хватало: шелеста листьев, журчания ручья, барабанной дроби дождя, чириканья птиц. Животные, заметив его печаль, стали приносить ему всякие блестящие предметы, чтобы взбодрить. Кольца, бусы, серьги, бриллианты… Однако святого не интересовали богатства. Он вырыл яму и закопал их там. Вот почему люди тайно ищут в замке сокровища.

– А вы с папочкой туда ходили?

– Да, каним[11]. Мы там даже ночевали. Мы поклялись пожениться, что бы ни говорили наши родители и родственники. А когда у нас родится ребенок, назвать его в честь нашего острова. Если это будет мальчик, мы поклялись дать ему греческое имя Нисос, а если девочка – турецкое имя Ада. Тогда мы еще не знали, что нам не суждено вернуться на Кипр.

– А вам удалось найти сокровище? – спросила Ада в надежде сменить тему на более веселую.

– Нет, но мы нашли нечто получше, нечто бесценное. Тебя!

И лишь намного позже Ада поймет, что имела в виду мама. Папа и мама провели ночь возле замка. Именно тогда они и зачали ее, Аду, в том самом месте, где много веков назад одинокий святой вступил в неравный бой с собственными демонами.

Фиговое дерево

В 1974 году Костас Казандзакис часто наведывался в «Счастливую смоковницу», не только чтобы тайно встретиться с Дефне, но и принести деликатесы, которые готовила дома его мать.

Я помню, как в один теплый день хозяева таверны, стоя по обе стороны от меня, болтали с Костасом.

– Передай маме, что ее ликер из плодов рожкового дерева просто сказочный. Принеси нам еще, – сказал Йоргос.

– Он п-п-просит не д-д-для п-п-посетителей, – вмешался в разговор Юсуф, в его карих глазах появился озорной блеск. – А лично д-д-для себя.

– Ну и что в этом такого? – возразил Йоргос. – Ликер – это божественный нектар.

– М-м-мед, а отнюдь не ликер. – Юсуф был трезвенником, единственным во всей таверне.

– Мед, молоко, вино… Если такая диета подходила всемогущему Зевсу, значит и мне тоже сгодится. – Йоргос подмигнул Костасу. – И пастелли, пожалуйста. Нам срочно нужно еще.

Костас недавно начал продавать изготовленные матерью кунжутные батончики. Панагиота готовила их по старинному рецепту, правда слегка модернизировав. Ее секрет состоял в специальном сорте меда и капле лаванды, которую она добавляла для аромата и усиления вкуса.

– Непременно передам маме. Она будет в восторге. У нас пять рожковых деревьев, однако нам не удается удовлетворить имеющийся спрос, – с улыбкой сказал Костас, направляясь к двери.

Услышав это, я, признаюсь, почувствовала укол ревности. К чему так уж нахваливать вязкие плоды рожкового дерева, с их кожистой оболочкой и желтоватой мякотью? В них нет ничего особенного.

Хотя, по правде говоря, рожковые деревья – весьма умудренные растения. Они встречались еще четыре тысячи лет назад. Их называют кератин по-гречески (что означает рог) и кечибойнузу по-турецки (что означает козлиный рог). По крайней мере, хотя бы в этом греки и турки смогли достичь согласия. Рожковое дерево, с его крепкими ветвями, толстой шершавой корой и чрезвычайно твердыми семенами, защищенными непроницаемой оболочкой, способны выжить в самых засушливых климатических условиях. Если хотите узнать, насколько эти деревья выносливы, приходите посмотреть на них во время сбора урожая. У людей имеется престраннейшая манера собирать плоды: они сбивают стручки палками, расстелив под деревом сети из тонкого волокна. Жестокое зрелище.

Ну да, рожковые деревья очень сильные. Отдаю им должное. Хотя, в отличие от нас, смоковниц, они начисто лишены эмоций. Они холодные, прагматичные и бездушные. Мне действует на нервы их перфекционизм. Их семена практически одинакового размера и массы, они настолько единообразны, что в давние времена купцы использовали их для взвешивания золота – отсюда-то и произошло слово «карат». Рожковые деревья были самым главным растением острова, основным сельскохозяйственным продуктом, шедшим на экспорт. Теперь понимаете, к чему я веду: существует некая конкуренция между рожковыми и фиговыми деревьями.

Фиги чувствительные, мягкие, загадочные, эмоциональные, сентиментальные, духовные, сдержанные, интровертные. Рожковые деревья предпочитают вещи, лишенные сантиментов, материальные, практичные, измеримые. Спросите их о сердечных делах, и вы не получите ответа. Ни один лист не дрогнет. Если бы эту историю рассказывало рожковое дерево, то, смею вас заверить, она сильно отличалась бы от моей.

* * *

В Никосии есть рожковое дерево с двумя пулями, застрявшими в его стволе. Они научились жить вместе, слившись в единое целое: металл и растение. Без ведома Костаса его мать время от времени навещала дерево и даже привязывала к его ветвям подношения для исполнения желаний, втирала бальзам в его раны и целовала поврежденную кору.

Дело было в 1956 году. Костас тогда еще не родился, а вот я уже не первый год жила на этом свете. То были ужасные времена. Каждый вечер, когда начинало темнеть, в Никосии наступал комендантский час. По радио передавали новости о жестоких нападениях на солдат и мирных жителей. Многие английские эмигранты, среди них писатели, поэты и художники, покинули остров, ставший для них домом, поскольку больше не чувствовали себя в безопасности. Некоторые, вроде Лоренса Даррелла, обзавелись для самообороны пистолетами. Только в ноябре – его называли Черным ноябрем – произошло 416 терактов: бомбы, стрельба, засады, ликвидации. Жертвами были англичане, турки и греки, несогласные с целями или методами националистической организации ЭОКА.

Мы, деревья, тоже страдали, хотя и незаметно для постороннего глаза. В тот год все леса полыхали после охоты на скрывавшихся в горах инсургентов. Сосны, кедры, хвойники… все сгорели до пеньков. Примерно в то же самое время в Никосии было возведено первое заграждение между греческим и турецким сообществами – заграждение из колючей проволоки на железных столбах, с воротами, которые можно оперативно закрыть в случае волнений. Большая опунция, оказавшись в ловушке неожиданно возникшего барьера, тем не менее продолжала расти, протянув свои зеленые ветви через ячейки стальной сетки, извиваясь и изгибаясь, по мере того как сталь врезалась в плоть.

В тот день солнце уже начинало клониться к закату, вот-вот должен был начаться комендантский час. Оказавшиеся на улице местные жители стремглав неслись домой из опасения столкнуться с военным патрулем. Не бежал лишь один человек – мужчина с впалыми щеками и зелеными глазами цвета горной реки. Он неторопливо шел по дороге, мирно покуривая и не глядя по сторонам. Его лицо, скрытое облачком табачного дыма, было осунувшимся и бледным. Это был дедушка Костаса. И звали его тоже Костас.

А несколько минут спустя за угол свернул английский патруль. Обычно они патрулировали группами из четырех человек, но на сей раз их было пятеро.

Один из солдат, обнаружив впереди идущего человека, посмотрел на часы, после чего крикнул по-гречески:

– Стамата!

Однако человек не остановился, не замедлил шаг. Более того, он, похоже, пошел чуть быстрее.

– Стоять! – приказал по-английски другой солдат. – Эй, ты! Остановись! Я тебя предупреждаю.

Но мужчина как ни в чем не бывало продолжил идти вперед.

– Дур! – По-турецки закричали солдаты. – Дур дедим![12]

К этому времени мужчина уже дошел до конца улицы, где над разрушенной оградой нависло старое рожковое дерево. Мужчина затянулся сигаретой, вобрав в себя дым растянутыми губами. На секунду могло показаться, будто он улыбается, смеется над преследовавшими его солдатами.

– Стамата! – Последнее предупреждение.

Солдаты открыли огонь.

Отец Панагиоты рухнул возле рожкового дерева, стукнувшись о него головой. Изо рта у него вырвался сдавленный звук, потекла тонкая струйка крови. Все произошло слишком быстро. Он успел сделать последнюю в своей жизни затяжку и тотчас же упал на землю, изрешеченный пулями. Две пули пролетели мимо, застряв в стволе рожкового дерева.

Когда солдаты подошли к лежавшему на земле мужчине, чтобы обшарить карманы, то не обнаружили ни огнестрельного, ни какого другого оружия. Солдаты пощупали пульс, пульса не было. Семью известили на следующее утро, детям сообщили, что их отец, несмотря на неоднократные предупреждения, открыто не повиновался приказу.

И только тогда открылась правда: Костас Элиопулос, пятидесяти одного года от роду, с младенчества был глухим. Он не слышал ни единого слова приказов – ни по-гречески, ни по-турецки, ни по-английски. Панагиота, которая тогда только вышла замуж, не забыла и не простила. Родив своего первенца, она собралась при крещении дать ему имя своего убитого отца, но муж категорически настоял, чтобы сына нарекли в честь другого деда. Поэтому, когда на свет появился второй сын, Панагиота уже не стала слушать никаких возражений. Костаса Казандзакиса назвали в честь дедушки со стороны матери, невинного глухого человека, убитого под рожковым деревом.

Поэтому, хотя я и недолюбливаю рожковые деревья, с их вечным соперничеством, мне пришлось включить их в свое повествование. И подобно тому как деревья постоянно общаются, конкурируют и сотрудничают – и над, и под землей, – так и истории прорастают, наливаются и расцветают, сплетаясь невидимыми корнями.

Музыкальная шкатулка

Лондон, конец 2010-х годов

На второе утро после начала бури весь город погрузился во тьму, как будто ночь выиграла наконец вечную битву с днем. Острая ледяная крупа выщербила воздух, а когда создалось полное впечатление, что это теперь навсегда, ледяная крупа вдруг рассеялась.

Запертые в четырех стенах, все трое сидели в гостиной и смотрели новости. Из-за проливных дождей реки вышли из берегов, в результате чего по всей стране оказались затоплены тысячи домов и причинен ущерб самым разным видам бизнеса. В Лейк-Дистрикте произошли оползни. Штормовой ветер сорвал крышу многоквартирного дома на оживленной улице Лондона, пострадало несколько автомобилей, несколько человек получили ранения. Поваленные деревья заблокировали дороги и железнодорожные пути. Синоптики предупреждали, что худшее еще впереди, и просили людей не выходить из дому без крайней необходимости.

Когда они выключили телевизор, Мерьем, шумно вздохнув, покачала головой:

– Похоже, наступает апокалипсис. Лично мне так кажется. Боюсь, человечеству скоро придет конец.

– Это все изменение климата, – не отрывая глаз от телефона, сказала Ада. – А отнюдь не жаждущий мщения Господь Бог. Исключительно наших собственных рук дело. Если мы срочно не начнем действовать, человечеству следует ожидать новых ураганов и наводнений. Нас никто не спасет. Еще немного – и будет поздно бороться за сохранение коралловых рифов и данаид-монархов.

Костас, внимательно слушавший дочь, кивнул. Он собрался было что-то сказать, однако прикусил язык, чтобы дать Аде шанс установить контакт с тетей.

Мерьем хлопнула себя по лбу:

– О да, бабочки! Я вспомнила. И где была моя голова?! Я забыла дать тебе кое-что очень важное. Пойдем со мной. Это в моей комнате… где-то там!

Однако Ада уже утратила интерес к разговору, обнаружив очередной жестокий комментарий к видео со школьного урока. Поэтому она не сразу поняла, чего от нее хочет тетя.

– Ступай, дорогая. – Костас ободряюще мотнул головой.

Ада неохотно встала. К этому времени видео поделились столько человек, что оно стало вирусным. Совершенно незнакомые люди комментировали поведение Ады так, словно всю жизнь ее знали. Мемы, карикатуры. Впрочем, некоторые не такие уж и плохие. Были сообщения и со словами поддержки. На самом деле много таких. Какая-то женщина из Исландии, записавшая себя на фоне великолепного ландшафта, истошно кричала, а на заднем плане гейзер выбрасывал фонтаны воды. Внизу стоял хештег, который, как заметила Ада, поместили и многие другие: #теперьвыменяслышите.

Толком не понимая, что и думать, но страстно желая сделать перерыв, чтобы выйти из психологического тупика, Ада сунула мобильник в карман и последовала за тетей.

* * *

Войдя в гостевую комнату, Ада с трудом ее узнала. Возле сиреневых стен и бледно-зеленой мебели, которую в свое время так тщательно выбирала мама, лежали открытые тетины чемоданы, словно выпотрошенные, кровоточащие животные: повсюду были разбросаны одежда, обувь, аксессуары.

– Извини за этот бардак, каним, – сказала Мерьем.

– Ничего страшного.

– Во всем виновата менопауза. Всю свою жизнь я убирала за сестрой, мужем, родителями. Даже в ресторане я приводила в порядок стол, чтобы официант не подумал о нас плохо. Потому что это айип. Тебе знакомо такое слово? Оно означает «стыд». Слово всей моей жизни. Не носи короткие юбки. Сдвигай колени, когда сидишь. Не смейся слишком громко. Не делай этого. Девушки так не делают. Это айип. Я всегда была очень аккуратной и организованной, но недавно со мной что-то произошло. Я больше не хочу наводить порядок. Не хочу заморачиваться.

Ада, ошарашенная тетиным монологом, передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Хорошо. Присядь.

Отшвырнув в сторону груду бус, Мерьем расчистила немного места на кровати. Ада осторожно примостилась туда, с удивлением разглядывая кучи самых разных вещей по бокам.

– Ой, смотри, что я нашла! – Мерьем выудила из-под кипы одежды коробку рахат-лукума и открыла ее. – А я-то гадала, куда она подевалась! Я привезла пять таких. На, возьми.

– Нет, спасибо. Я не слишком люблю сладкое. – Ада была слегка разочарована, что важная вещь, о которой говорила тетя, оказалась коробкой кондитерских изделий.

– Неужели? А мне казалось, что все любят сладкое. – Закинув в рот кусочек рахат-лукума, Мерьем принялась сосредоточенно его посасывать. – Ты ужасно тощая. Тебе не нужно сидеть на диете.

– Я вовсе не на диете!

– Ладно. Это я так.

Тяжело вздохнув, Ада наклонилась и взяла кусочек лукума. Она уже очень давно такого не пробовала. Запах розовой воды и липкая, вязкая структура навеяли воспоминания о вещах из прошлого, о вещах, которые, как казалось Аде, она давно забыла.

Когда Аде было семь лет, на прикроватном столике возле маминой постели она нашла бархатную коробочку вроде этой. Ада, рассчитывавшая найти там угощение, недолго думая, открыла коробочку. Внутри оказались таблетки – всех цветов и размеров. Было нечто неправильное в том, что такая красивая упаковка скрывала лишь таблетки и капсулы. У Ады внезапно скрутило живот и засосало под ложечкой. И с этого дня она время от времени проверяла коробочку, содержимое которой стремительно убывало, чтобы затем пополниться вновь. Однако Ада так и не набралась смелости спросить маму, почему она держит эту коробочку на прикроватном столике и почему каждый день принимает так много лекарств.

Проглотив лукум, Ада принялась разглядывать лежавшую на ковре гору одежды. Расшитый бисером коралловый жакет, платье цвета электрик с пышными рукавами из органзы, блуза с рюшами и леопардовым принтом, юбка фисташкового цвета из такой блестящей ткани, что в нее можно было смотреться, как в зеркало…

– Ух ты! А вы реально умеете выбирать цвет!

– Стараюсь. – Мерьем оглядела платье, которое было на ней надето: темно-серое, простого, свободного покроя. – Всю свою жизнь я носила исключительно черное, коричневое и серое. Твоя мама вечно издевалась над моим вкусом. Говорила, что я единственная девочка-подросток, одетая как вдова. Сомневаюсь, что я была такая одна, хотя она была права.

– Тогда как насчет всей этой одежды? Она что, не ваша?

– Моя! Я стала покупать яркие платья сразу, как подписала бумаги о разводе. Но ни разу их не надела. Просто повесила в шкаф, даже не сняв этикеток. Но, собравшись поехать в Лондон, я сказала себе: «Мерьем, не упусти свой последний шанс. В Англии тебя никто не знает и никто не скажет, что это айип. Если ты не решишься сейчас, то не решишься уже никогда». Вот я и взяла новую одежду с собой.

– Тогда почему вы ничего не носите?

Щеки Мерьем вспыхнули.

– Не могу. Все это мне явно не по возрасту. Как думаешь? Люди будут смеяться. Есть такое выражение: ешь то, что любишь сам, носи то, что любят другие.

– На улице бушует буря, мы застряли в доме! Кто над вами будет смеяться? Да и вообще, кому какое дело?

Не успела Ада это произнести, как тут же смутилась, почувствовав в кармане тяжесть мобильного телефона, его холодную полированную поверхность и все нехорошие слова, которые он хранил. А ведь она собиралась сказать тете, что той следует меньше заботиться о мнении других, что люди бывают злыми и нет нужды волноваться, станут над вами смеяться или нет. Ничего этого Ада так и не сказала, поскольку сама в это не верила.

Прикусив щеку, Ада подняла глаза. Дверцы платяного шкафа были открыты, внутри аккуратно висел лишь один предмет гардероба: пушистое меховое пальто.

– Надеюсь, эта вещь искусственная?

– Какая вещь? – Мерьем повернулась к шкафу. – Ой, эта? Натуральный кролик!

– Это ужасно! Убивать животных ради их меха – отвратительно!

– На Кипре мы едим тушеного кролика, – невозмутимо ответила Мерьем. – Он очень хорош с рубленым чесноком и виноградным луком. Я еще добавляю палочку корицы.

– Я не ем кролика. И вы не должны.

– Если тебе будет легче, то я не покупала это пальто, – сказала Мерьем. – Подарок моего бывшего мужа. Он купил его в Лондоне в восемьдесят третьем году, в канун Нового года. Итак, звонит мне оттуда Осман и говорит: «У меня для тебя сюрприз!» А потом появляется с меховым пальто. На Кипре! Где стоит дикая жара. Я всегда подозревала, что он купил пальто для кого-то другого, а потом передумал. Быть может, для любовницы, жившей где-то, где холодно. Он много путешествовал… по делам бизнеса. У него всегда находилась отговорка. Ведь если кошка хочет съесть своих котят, она скажет, что они похожи на мышек. Он был точно таким же. Так или иначе, Осман купил это в «Хэрродсе». Уверена, покупка обошлась ему в кругленькую сумму. В то время было нормально носить мех. То есть я знаю, что это нехорошо, но даже Маргарет Тэтчер носила шубки. Это было в тот самый день, когда боевики ИРА заложили бомбу замедленного действия в автомобиль возле «Хэрродса». Мой муж мог вполне погибнуть – глупый турист, искавший подарок для любовницы, а в результате отдавший его жене.

Ада притихла.

Мерьем подошла к шкафу и рассеянно погладила мех, проведя тыльной стороной ладони по краю воротника.

– А теперь я ума не приложу, что с этим делать. Слишком много воспоминаний. Ну ты понимаешь? Это пальто я так ни разу и не надела. И к чему оно мне в Никосии? Но опять же, когда я решила приехать вас повидать и услышала о снежной буре, то подумала: вот оно. Мой звездный час. Я наконец-то надену это пальто!

– А что случилось с вашим мужем? – осторожно спросила Ада.

– С бывшим мужем. Пора привыкать называть его именно так. Короче, он меня бросил. Нашел себе помоложе. Она ему в дочки годится. И уже на сносях. Со дня на день родит. Будет мальчик. Мой бывший на седьмом небе от счастья.

– А у вас что, нет детей?

– Мы пытались. Много лет пытались. Ничего не получилось. – Мерьем встрепенулась, словно очнувшись от сна, ее лицо помрачнело. – Ну вот, я опять забыла. Я ведь кое-что тебе привезла. – Мерьем порылась в чемодане и, отшвырнув в сторону несколько шарфов и пару чулок, выудила подарочную коробку. – Ага, вот и она! Бери, бери. Это тебе. – (Взяв протянутый ей подарок, Ада медленно разорвала оберточную бумагу. Внутри была музыкальная шкатулка из лакированного вишневого дерева с бабочками на крышке.) – Твоя мама любила бабочек.

Повернув ключик с нарядной красной шелковой кисточкой, Ада открыла шкатулку. Оттуда полилась музыка, последние ноты незнакомой мелодии. В потайном отделении Ада нашла окаменелость. Аммонит с замысловатыми лопастными линиями.

– Дефне хранила это под кроватью, – объяснила Мерьем. – Не знаю, откуда у нее музыкальная шкатулка. Сестра мне не говорила. А когда она убежала с твоим отцом, наша мама так рассердилась на Дефне, что выкинула все ее вещи. Мне удалось спрятать шкатулку. И теперь я решила, что она должна быть у тебя.

Ада сжала пальцами аммонит, твердый и в то же время удивительно мягкий на ощупь. В другой руке она держала музыкальную шкатулку.

– Спасибо. – Девочка встала, собираясь уходить, но внезапно остановилась. – По-моему, вам следует носить яркую одежду. Я хочу сказать, все, кроме меха. Остальное будет на вас отлично смотреться.

Мерьем улыбнулась. На ее лице отразилась целая гамма прежде скрытых эмоций. И впервые со времени приезда тети Ада почувствовала, что расстояние между ними чуть-чуть уменьшилось.

Фиговое дерево

Если семьи, как говорят, напоминают деревья с их древовидной структурой, сплетенными между собой корнями, отдельными ветвями, торчащими под нелепыми углами, то семейные травмы подобны густой полупрозрачной смоле, капающей из надреза в коре. Травмы продолжают сочиться из поколения в поколение.

Они стекают медленно – слабым, практически незаметным потоком, – перемещаясь во времени и пространстве до тех пор, пока не найдут трещину, где можно осесть и затвердеть. Путь наследственной травмы весьма произвольный. Никогда не знаешь, кто может ее получить, но кто-то непременно получит. Если взять, к примеру, детей, выросших под одной крышей, то одни страдают от подобных травм больше, чем другие. Разве вам никогда не встречались братья или сестры, совершенно непохожие друг на друга по темпераменту, хотя имевшие одинаковые возможности? Один из них всегда более замкнут и меланхоличен, чем другой. Такое случается. Иногда семейные травмы перескакивают через поколение и удваивают свою хватку на следующем. Зачастую внуки молча несут в себе обиды и переживания своих дедушек и бабушек.

Разделенные острова покрыты древесной смолой. Затвердевшая по краям, она остается жидкой глубоко внутри и, словно кровь, продолжает сочиться. Я всегда задавала себе вопрос: не потому ли все островитяне, совсем как моряки в старину, ужасно суеверны? Мы, островитяне, как и они, еще не оправились от последнего шторма, когда на нас обрушились небеса и мир лишился красок; мы не забыли о плавающих вокруг обугленных, искореженных обломках, и мы носим в себе первобытный страх, что следующий шторм может не обойти нас стороной.

Вот почему с помощью амулетов и трав, заговоров и солей мы пытаемся умилостивить наших богов или странствующих духов, какими бы невероятно капризными они ни были. Киприоты, мужчины и женщины, молодые и старые, с юга и с севера, одинаково боятся сглаза, и не важно, как они его называют: мати или назар. Они делают ожерелья и браслеты из синих стеклянных бусинок, вешают их перед входом в дом, приклеивают к приборной панели автомобилей, привязывают к колыбелькам новорожденных, даже тайком пришпиливают к нижнему белью, и тем не менее, не удовлетворившись этими мерами безопасности, чуть что сплевывают, пытаясь обеспечить себе любую возможную защиту. Киприоты сплевывают, когда видят здорового младенца или счастливую пару; когда получают работу получше или шальные деньги; когда приходят в восторг, находятся в смятении или в тупике. На нашем острове представители обоих сообществ, убежденные в том, что судьба изменчива, а радость не длится вечно, продолжают плевать на ветер, не задумываясь о том, что в этот самый момент люди с противоположной стороны, из враждебного клана, возможно, делают то же самое по аналогичной причине.

Ничто так не сближает островитянок, как беременность. Когда речь идет о беременности, границы сразу исчезают. Я всегда верила, что беременные всего мира – это особая нация. Они следуют одним и тем же неписаным правилам; по вечерам, когда они ложатся спать, у них в голове крутятся одни и те же тревожные мысли. В течение этих девяти месяцев как гречанки-киприотки, так и турчанки-киприотки ни за что не протянут нож другому человеку; не оставят на столе открытые ножницы; не посмотрят на волосатое животное или на нечто такое, что считается безобразным; не станут зевать, не прикрыв рот, чтобы туда не проскользнул злой дух, а родив ребенка, месяцами не будут стричь ему ногти или волосы. И, демонстрируя через сорок дней своих младенцев друзьям и родственникам, счастливые мамаши непременно ущипнут ребеночка, чтобы заставить его плакать, – верное средство от сглаза.

Видите ли, мы боимся быть счастливыми. С детских лет нам вдалбливали, что под влиянием пассатных ветров в воздухе происходит обмен сверхъестественными силами, в результате чего каждая крупица счастья сменяется крупицей страданий, каждая смешинка сменяется наворачивающейся на глаза слезой, поскольку так устроен наш странный мир, и именно поэтому мы стараемся не казаться слишком счастливыми даже в те дни, когда сердце готово петь от радости.

И турецких, и греческих детей учат относиться с уважением к лежащему на земле хлебу. Хлеб священен, каждая крошка. Дети мусульман, подняв хлеб, прикладывают его ко лбу с той же почтительностью, с какой целуют руки старшим в священные дни Ураза-байрама. Дети христиан осеняют хлеб крестным знамением, прижимают руки к сердцу, словно хлеб этот – просфора из чистейшей пшеничной муки, две половинки которой символизируют двойную природу Иисуса Христа: Божественную и человеческую. Даже жесты у греков-киприотов и турок-киприотов были одинаковыми, словно отражение в лужице темной воды.

В то время как религии борются за право оставить за собой последнее слово, а национализм учит превосходству и исключительности, суеверия по обе стороны границы сосуществуют в удивительной гармонии.

Братья

Кипр, 1968–1974 годы

Как-то вечером, когда Костасу было одиннадцать, он сидел, по своему обыкновению, за кухонным столом у открытого окна, с головой погрузившись в чтение. В отличие от братьев, предпочитавших торчать в их общей спальне, Костас любил проводить время здесь: читать или заниматься, наблюдая за тем, как мама работает. Кухня была его самым любимым местом в доме, с ароматным паром над стоявшими на плите кастрюлями, кухонными полотенцами, трепетавшими на ветру, связками сухих трав и плетеных корзин, свисавших с потолочных балок.

В тот вечер Панагиота консервировала певчих птиц. Она открывала грудки большими пальцами и натирала внутренности солью со специями, тихонько напевая себе под нос. Время от времени Костас бросал взгляд на мать: в свете масляной лампы ее лицо казалось лепным. В воздухе стоял запах уксуса, настолько острый, что щипало в носу.

На Костаса нахлынула волна тошноты, в горле появился вкус соленой воды. Он отодвинул в сторону книгу. При всем желании ему не удавалось отвести взгляд от крошечных бурых сердец на деревянной столешнице или от выпотрошенных птичек с полуоткрытыми клювами в стеклянных банках. Костас тихо заплакал.

– Что случилось, пайди му?[13] – Панагиота, вытерев руки о передник, подбежала к сыну. – Тебе что, нездоровится? Живот болит? – (Костас покачал головой, пытаясь обрести дар речи.) – Тебя кто-нибудь обидел? Скажи мне, любовь моя.

Проглотив ком в горле, Костас кивнул в сторону столешницы:

– Мама, не делай этого. Я не буду это есть.

Панагиота удивленно уставилась на сына:

– Но мы ведь едим животных… коров, свиней, цыплят, рыбу. А иначе мы умрем с голоду.

Костас не сумел придумать адекватный ответ и не стал притворяться, будто ему есть что сказать, а потому просто пробормотал:

– Это ведь певчие птицы!

Панагиота подняла брови, ее лицо омрачилось, но буквально на секунду. Она собралась было сказать что-то еще, но передумала и, вздохнув, взъерошила сыну волосы:

– Ну ладно, если это тебя так расстраивает…

Однако в тот момент, когда все вернулось на круги своя, Костас заметил, как вспыхнули глаза матери, смотревшие на него с жалостью и пониманием. Он догадался, о чем она думает. Она явно считала Костаса чересчур сентиментальным и более сложным для понимания, чем его братья.

* * *

Все три брата росли очень разными, причем с годами разница лишь усилилась. При всей любви к книгам, Костас, в отличие от старшего брата, вовсе не собирался быть поэтом, мыслителем. Михалис жил внутри языка и всегда мучительно долго подбирал нужное слово, как будто охотился за точным значением. Он называл себя марксистом, синдикалистом и антикапиталистом – ярлыки, внедрившиеся в мозгу его матери, точно ползущая по стене бугенвиллея. И говорил, что в один прекрасный день трудящиеся всего мира объединятся, чтобы скинуть своих угнетателей, богачей, а следовательно, греческий крестьянин и турецкий крестьянин – не враги, а товарищи.

В связи с этим Михалис не одобрял ЭОКА, да и вообще любое проявление национализма. Он не скрывал своих взглядов, открыто критикуя надписи синей краской, которые начали появляться практически на каждой стене в округе: «Да здравствует энозис!», «Смерть предателям!».

Если Костас совсем не походил на старшего брата, то и с младшим у него тоже не было ничего общего. Андреас, высокий, стройный парень с большими карими глазами и застенчивой улыбкой, изменился практически за несколько месяцев. Он говорил о Гривасе, лидере ЭОКА-Б, не так давно умершем в Лимасоле, как о святом, называя его Дигенисом – по имени легендарного героя византийского эпоса. Андреас мог поклясться на Библии в своей решимости освободить Кипр от врагов – как англичан, так и турок – и ради этого был готов убивать или умереть. Но поскольку Андреас отличался склонностью давать волю фантазии, а в семье он был младшеньким, самым любимым и балованным, родные не слишком верили в серьезность его намерений.

Все три брата, некогда очень дружные, существовали в практически не пересекавшихся между собой мирах, хотя и жили под одной крышей. Они редко ссорились и, соглашаясь на установленные матерью порядки, осторожно обходили стороной правду каждого из них.

Так они и жили, пока в одно мартовское утро Михалиса не убили у всех на глазах. Его застрелили на улице, с книгой под мышкой, с заложенной страницей со стихотворением, которое он читал. Личность стрелка так и не удалось установить. Одни говорили, что парня убили турецкие националисты за то, что он был греком и христианином, другие утверждали, что ему отомстили за критику греческие националисты. Несмотря на отсутствие каких-либо официальных доказательств, Андреас через собственные источники установил истинных виновников. Костас видел, как огонь мести в душе младшего брата разгорался с каждым днем все сильнее. И вот однажды вечером Андреас не пришел ночевать, его постель осталась нетронутой.

Панагиота и Костас избегали этой темы, хотя оба знали, что Андреас вступил в ряды ЭОКА-Б. С тех пор от него не было ни слуху ни духу, и никто не знал, жив он или нет. Теперь Костас с матерью остались одни в доме, который, казалось, съежился и потемнел по краям, свернувшись, подобно спасенному из огня письму.

По вечерам, когда над лимонными деревьями ярко светила луна и в воздухе ощущалась едва заметная дрожь, вызванная то ли невидимыми глазу насекомыми, то ли сосланными на землю феями, Костас ловил на себе страдальческий взгляд матери. И невольно задавался вопросом: при всей своей щедрой материнской любви, не спрашивает ли мать себя или своих уважаемых святых, почему убили самого страстного, красноречивого сына и почему младшенький, авантюрный и романтичный, покинул отчий дом, а у нее остался лишь робкий, скрытный средний сын, которого она никогда толком не понимала?

Фиговое дерево

Однажды я слышала, как английский журналист, обедавший в «Счастливой смоковнице», сказал, что европейские и американские политики пытаются найти пути разрешения ситуации на нашем острове. Как отголоски Суэцкого кризиса, в Лондоне прошли демонстрации протеста в месте под названием Трафальгарская площадь. Люди несли плакаты, на которых было написано: «Закон, а не война». Оглядываясь назад, я понимаю, что в то время молодежь еще не начала скандировать: «Занимайтесь любовью, а не войной». Это будет чуть позже.

Тот же журналист объяснил своим соседям по столу, что там, в Англии, в палате общин, где принимаются все самые важные решения, члены парламента обсуждали так называемую кипрскую проблему. Журналист сказал, что, насколько ему известно, если страну или сообщество называют проблемой, это не сулит им ничего хорошего, и теперь в глазах мирового сообщества наш остров был очагом «мирового кризиса».

Но даже если и так, в те времена эксперты считали, что напряжение и насилие на острове обусловлены исключительно «бумажной агитацией»; они говорили, это буря в стакане воды и все скоро закончится. Не стоит опасаться беспорядков и кровопролития, поскольку на таком красивом, живописном острове, с цветущими долинами и зелеными холмами, гражданская война просто-напросто невозможна. «Культурный» – именно это слово, как мантру, повторяли эксперты. Политики и ученые мужи, похоже, полагали, что цивилизованные люди не способны истреблять друг друга, особенно на фоне буколического пейзажа с изумрудными горами и золотистыми пляжами: «Не нужно ничего с этим делать. Киприоты… цивилизованные люди. Они не способны на насилие или радикализм».

И буквально через несколько недель после того, как в британском парламенте были сделаны подобные заявления, на Кипре произошло четыреста отдельных терактов. Пролилась английская, турецкая, греческая кровь, и земля впитала ее. Как всегда.

В 1960 году Кипр получил независимость от Соединенного Королевства. Больше не колония Короны. То был год, полный надежд. Казалось, что впереди новое начинание с более-менее спокойным разделением бразд правления между греками и турками. Долговременный мир внезапно показался вполне реальным, в пределах досягаемости, словно висящий на низкой ветке яркий бархатистый персик, – только протяни руку, и он твой. Было образовано новое правительство с представителями обеих сторон. Наконец-то они работали вместе, мусульмане и христиане. В те дни люди, верившие, что различные сообщества способны жить мирно и в полной гармонии как равноправные граждане, нередко называли самым удачным символом единства азиатского кеклика – разновидность куропатки, – который вьет гнезда по всему острову, не обращая внимание на границы.

Но счастье длилось недолго. Политиков и духовных лидеров, протянувших руку дружбы оппонентам, запугали и заставили замолчать; некоторые из них стали жертвами экстремистов с их собственной стороны.

Кеклик – миниатюрное очаровательное создание, с черными полосками на боках. Он любит сидеть на камнях, а во время пения издает неуверенные, скрежещущие звуки, словно только-только учится чирикать. Если внимательно прислушаться, то можно услышать: «ке-ке-лик». Единственная птица, которая выводит трелями собственное имя.

В наши дни их численность значительно уменьшилась, поскольку на них безжалостно охотятся как в северной, так и в южной части острова.

Пахлава

Лондон, конец 2010-х годов

Вечером Мерьем с головой ушла в приготовление своего любимого десерта – пахлавы. Она смолола целую банку фисташек. Шум от кухонного процессора заглушил завывание вьюги за окном. Приготовив на скорую руку тесто, Мерьем тщательно выместила его, раскатала ладонями, после чего накрыла тесто полотенцем, чтобы дать ему немного «вздремнуть».

Ада, сидевшая за кухонным столом, исподволь наблюдала за тетей. Перед девочкой лежала открытая тетрадь по истории. Впрочем, Ада вовсе не собиралась заниматься: ей просто хотелось дорисовать бабочку, которую она начала и не успела закончить в последний день школьных занятий перед тем, как начала кричать.

– Посмотри на себя! Ты такая прилежная ученица! – чирикала Мерьем, перекладывая молотые орехи из процессора на тарелку. – Я так счастлива, что ты занимаешься рядом со мной.

– Ну у меня не было особого выбора. Ведь так? – устало ответила Ада. – Вы непрерывно стучали в мою дверь, уговаривая выйти.

– Конечно стучала, – хихикнула Мерьем. – А иначе ты все каникулы проведешь в своей комнате. Это вредно для здоровья.

– А ваша пахлава полезна? – не удержавшись, спросила Ада.

– Конечно полезна. Еда – это сердце культуры, – ответила Мерьем. – Если кухня твоих предков для тебя темный лес, ты не знаешь, кто ты такой.

– Пахлаву делают все кому не лень. Ее можно купить в супермаркете.

– Все делают пахлаву, что правда, то правда. Но не у всех получается. Мы, турки, готовим ее хрустящей, с жареными фисташками. И это правильный рецепт. Греки делают ее с сырыми грецкими орехами. Бог его знает, кто их надоумил. Грецкие орехи портят весь вкус.

Заинтересовавшись, Ада подперла подбородок кончиком указательного пальца. Лицо продолжавшей улыбаться Мерьем на секунду омрачилось. Ей не хватило духу сказать племяннице, что жест этот, до боли знакомый, она уже видела у Дефне.

– Вас послушать, то получается, что мы судим о культуре не по литературе, философии или демократии, а исключительно по пахлаве, – заявила Ада.

– Хм… Наверное, да. – (Ада округлила глаза.) – Ну вот, ты снова так сделала! – воскликнула Мерьем.

– Как – так?

– Эти ваши подростковые штучки. То, что ты выделываешь со своими глазами.

– Формально я и есть подросток.

– Знаю, – сказала Мерьем. – В вашей стране это привилегия. Почти королевская. Может, даже и лучше. Привилегия есть, а папарацци – нет. – (Ада расправила плечи.) – Это не критика, а чисто констатация факта. Просто у вас в Англии вы и в семнадцать лет считаетесь подростками. Там, откуда я родом, в семнадцать лет начинают готовить приданое. В восемнадцать – ты уже на кухне варишь кофе, потому что твой будущий муж сидит в гостиной с твоими родителями и просит твоей руки. В девятнадцать – ты готовишь свекрови ужин и, если у тебя что-то подгорает, получаешь нагоняй. Не пойми меня неправильно. Я вовсе не говорю, что это хорошо. Черт, конечно нет! Я просто хочу сказать, на свете еще есть ребятишки – девочки и мальчики, – способные наслаждаться тем, что они подростки.

Ада посмотрела на тетю:

– Расскажите о вашем бывшем муже.

– Что ты хочешь знать?

– Вы его любили? Хотя бы поначалу?

Мерьем махнула рукой, зазвенев браслетами:

– Люди вечно бредят любовью… всякие там песни, фильмы. Я понимаю, это очень красиво, но на одной красоте жизнь не построишь. Нет, любовь не стояла у меня на первом месте. На первом месте стояли мои родители, моя община. У меня было чувство ответственности.

– Значит, вы вышли замуж не по любви?

– Нет, не по любви. Все было не так, как у твоих родителей.

В голосе Мерьем послышалась новая интонация, и Ада это сразу почувствовала.

– Вы на них сердитесь? Они что, вели себя безответственно?

– Твои родители… ах… они вели себя безрассудно. Но они были молодыми, чуть старше, чем ты сейчас.

Аду внезапно бросило в жар.

– Секундочку… Значит, мама с папой влюбились друг друга еще в старших классах?

– Они ходили в разные школы. В те времена греческие и турецкие дети учились раздельно, хотя тогда были смешанные деревни и поселения вроде нашего. Наши семьи были знакомы. Мне нравилась Панагиота – мама твоего отца. Очень милая женщина. Хотя, когда вещи приняли совсем плохой оборот, мы перестали разговаривать друг с другом.

– Мне казалось, родители встретились, когда им уже было хорошо за тридцать или типа того, – отвернувшись, сказала Ада. – Я хочу сказать, мама родила меня в сорок с хвостиком. Она всегда говорила, что у нее была поздняя беременность.

– Ой, все это случилось гораздо позже! Видишь ли, они расстались, а потом много лет спустя снова сошлись. Они начали встречаться, в сущности, еще совсем детьми. Я всегда покрывала Дефне. Если бы наш папа застукал ее с парнем, это стало бы катастрофой! Я боялась до умопомрачения. Но твоя мама… она была неудержимой. Засовывала под одеяло подушки и посреди ночи потихоньку выскальзывала из дому. Она была смелой и… глупой. – Мерьем протяжно вздохнула. – Очень свободолюбивой. Даже в раннем детстве она отличалась диким, необузданным нравом. Если ей говорили, что нельзя играть с огнем, она из упрямства разводила костер. Это чудо, что она не сожгла дом! Я была на пять лет старше, однако даже в ее возрасте всегда старалась не расстраивать родителей и вести себя как полагается. Ты не поверишь: баба́ всегда любил Дефне больше меня. Нет, я ничуть не обижена, просто говорю все как есть.

– А вы тоже возражали против того, чтобы мои родители поженились? – спросила Ада.

Вытерев руки о передник, Мерьем посмотрела на свои руки, словно в поисках ответа:

– Я не хотела, чтобы твоя мама выходила замуж за грека. Господь свидетель, я старалась ее остановить. Она не желала ничего слушать. И сделала все правильно. Костас был любовью всей ее жизни. Твоя мама обожала твоего папу. Хотя им обоим пришлось заплатить дорогую цену. Ты выросла, так и не увидев своих родственников. Мне очень жаль.

В наступившей тишине Ада слышала, как папа печатает на компьютере, – ей казалось, будто стучат тысячи крошечных молоточков. Она наклонила голову, упрямо выставив подбородок:

– А вы знали, что мама была алкоголичкой?

Мерьем вздрогнула:

– Не нужно так говорить. Ужасное слово!

– Но это чистая правда.

– Пропустить время от времени стаканчик-другой – вполне нормально. Я хочу сказать, что сама не пью, хотя не имею ничего против того, чтобы другие позволяли себе немного алкоголя… изредка.

– Это происходило отнюдь не изредка. Мама очень сильно пила.

Лицо Мерьем потемнело, рот полуоткрылся – пустой сосуд. Она провела рукой по краю скатерти и смахнула невидимый комок пыли, полностью сконцентрировавшись на движении своих пальцев.

Ада смотрела на тетю Мерьем с чувством неловкости, растеряв нужные слова. Впервые за время знакомства Ада осознала всю хрупкость вселенной, выстроенной этой женщиной, с ее рецептами, поговорками, молитвами и суевериями. И у девочки вдруг возникла странная мысль, что, возможно, не только она, Ада, так мало знает о прошлом.

Фиговое дерево

Они называли ее Зеленой линией – демаркационную линию, прорезавшую Кипр, чтобы отделить греков от турок, христиан от мусульман. Демаркационную линию назвали так отнюдь не потому, что она пролегала через многие мили девственных лесов, а исключительно потому, что у британского генерал-майора, проводившего границу на разложенной перед ним карте, под рукой оказался зеленый химический карандаш.

Впрочем, выбор цвета оказался не случайным. Синий стал бы чересчур греческим, а красный – чересчур турецким. Желтый цвет символизировал идеализм и надежду, хотя его также можно было считать цветом трусости и обмана. Розовый цвет ассоциировался с юностью, игривостью и женственностью, что казалось неприемлемым. Впрочем, так же как и фиолетовый, символизировавший амбиции, роскошь и власть. Белый и черный, естественно, не подходили – слишком однозначные. Тогда как зеленый, используемый в картографии для обозначения дорог, выглядел менее спорным и благодаря своей нейтральности мог считаться удачной альтернативой.

Зеленый – цвет деревьев.

Иногда я спрашиваю себя: что было бы, если бы в тот самый день в результате переизбытка кофеина, или побочного эффекта каких-либо ранее принятых лекарств, или из-за разыгравшихся нервов рука генерал-майора Питера Янга дрогнула… Сдвинулась бы граница хотя бы на долю дюйма вверх или вниз, оказавшись здесь, а не там, и повлияло бы это непроизвольное изменение на мою судьбу и судьбу моих родственников? Появилось бы в греческой части острова лишнее фиговое дерево или же, наоборот, в турецкой стало бы на одну смоковницу больше?

Я пытаюсь представить себе этот переломный момент, столь же мимолетный, как аромат бриза. Короткую паузу, легкое сомнение, скрип химического карандаша, проведенного по блестящей поверхности карты, несмываемый зеленый след с неотвратимыми последствиями для прошлых, настоящих и даже будущих поколений.

История, вторгающаяся в будущее.

Наше будущее…

Часть третья

Ствол

Волна тепла

Кипр, май 1974 года

В тот день Никосию накрыло волной тепла. Солнце пылало злобным огненным шаром, опаляя старинные венецианские переулки, генуэзские дворики, греческие гимназии и турецкие хаммамы. Магазины были закрыты, улицы пустынны, если не считать свернувшейся в скудной тени бездомной кошки или сонной ящерицы, настолько безжизненной, что ее можно было принять за украшение на стене.

Жара началась в предрассветные часы, стремительно усиливаясь. Около десяти утра, в то время, когда турки и греки по обе стороны Зеленой линии допили свой утренний кофе, волна тепла достигла апогея. И вот сейчас, после полудня, воздух раскалился, стал удушающим. Дорожное покрытие растрескалось, асфальт стекал ручейками цвета обуглившегося дерева. Где-то надрывно ревел мотор автомобиля, резиновые покрышки которого увязли в липком асфальте. И снова тишина.

К трем часам дня жара превратилась в дикое существо, в змею, нацелившуюся на свою жертву. Она с шипением скользила по тротуарам, засовывая пылающий язык в замочные скважины. Люди приникли к вентиляторам, усиленно сосали кубики льда и открывали окна, чтобы тотчас же их закрыть. Они охотно остались бы в помещении, если бы не ощущавшийся в воздухе специфический запах – едкий и чужеродный.

Поначалу турки заподозрили, что запах идет из греческого квартала, а греки – что из турецкого. Однако никто так и не смог установить источник запаха. Казалось, он исходит прямо из земли.

Стоя у окна с книгой стихов – старое издание «Ромиосини», принадлежавшее Михалису, – Костас напряженно всматривался в сад, откуда в дремотной полуденной тишине донесся какой-то звук. Костас перевел взгляд на верхние ветви ближайшего к окну рожкового дерева и, не заметив ничего необычного, собрался было отвернуться, но внезапно увидел уголком глаза какое-то движение. Что-то упало на землю, причем настолько стремительно, что Костас не понял, в чем дело. Он выскочил из дому, ослепленный проникавшими сквозь листву рассеянными солнечными лучами, и поспешил к видневшимся вдали темным теням, разглядеть которые мешал резавший глаза свет. И только подойдя совсем близко, Костас понял, что это было.

Крыланы! Дюжины крыланов. Одни валялись на земле, точно гнилые фрукты, другие свисали вниз головой с веток, завернувшись в крылья, словно для того, чтобы согреться. Длина большинства из них составляла дюймов десять, но были и совсем мелкие – около двух дюймов. Детеныши, впервые оказавшиеся под воздействием аномальной жары. Некоторые новорожденные, буквально присосавшиеся к груди матерей, погибли сразу, поскольку не умели регулировать температуру тела. Обезвоженная кожа облезала струпьями, мозг закипал в черепе; эти умные животные слабели и становились точно пьяные.

Костас, чувствуя стеснение в груди, бросился бежать. Зацепился за деревянный ящик и упал, распоров лоб об обитый железом край. Поднялся и снова бросился бежать, несмотря на пульсирующую боль над левой бровью. Добрался до первого крылана, рухнул на колени и поднял крошечное тельце, легкое, будто дыхание. Затем встал с неподвижным животным в руках, ощущая под пальцами шелковистую шкурку, чувствуя, как тают последние признаки жизни.

Костас не плакал, когда домой принесли убитого Михалиса, выглядевшего таким умиротворенным, что трудно было поверить в его смерть. Поразившая его пуля идеально замаскировалась, словно стыдилась того, что натворила. Не плакал Костас и тогда, когда нес гроб с телом в церковь, чувствуя лишь тяжесть полированного дерева на плече, вкус серебра после целования креста, запах масла и пыли, застрявший в ноздрях. Не плакал он и на кладбище, когда гроб под истошные рыдания опускали в могилу. Единственное, что Костас мог предложить старшему брату, была горсть земли.

Костас не плакал, когда Андреас, в свои шестнадцать, покинул дом ради идеалов, мечты и террора, оставив мать с братом в состоянии перманентного страха. Нет, Костас не пролил ни слезинки, понимая, что должен быть опорой для матери. Однако сейчас, когда он держал в руках мертвого крылана, скорбь стала осязаемой, как будто что-то, сшитое на живую нитку, стало расползаться. Костас начал всхлипывать.

– Костас, ты где?! – позвала из дома Панагиота дрожащим от волнения голосом.

– Я здесь, ма́на[14].

– Почему ты выскочил из дому как ошпаренный? Чем ты там занимаешься?

Когда Костас подошел поближе, озабоченность на лице матери сменилась замешательством.

– Ты плачешь? Ты что, ушибся?

Костас показал матери крылана:

– Они все мертвые.

Панагиота перекрестилась, ее губы зашевелились в беззвучной молитве.

– Не трогай их. Иди вымой руки. – (Костас не двинулся с места.) – Ты меня слышишь? Они заразные, грязные животные. – Панагиота всплеснула руками, к ней вернулась ее обычная уверенность. – Ступай. Я сейчас возьму лопату и брошу их в мусорную кучу.

– Нет, нет, только не в мусор! – взмолился Костас. – Оставь их мне. Ну пожалуйста! Я их похороню. И потом вымою руки.

У Костаса был такой страдальческий взгляд, что Панагиота не стала настаивать. Она повернулась к сыну спиной и, не сдержавшись, пробормотала себе под нос:

– Нашу молодежь убивают на улице, моро му[15], матери больше не знают, где их сыновья – в горах или в могиле, – а ты рыдаешь над кучкой дохлых летучих мышей! Разве так я тебя воспиты-вала?!

Костаса неожиданно пронзило чувство жуткого одиночества, столь острого, что оно казалось материальным. С того дня он больше никогда не заговаривал о крыланах и о том, насколько они важны для деревьев Кипра, а следовательно, и для жителей острова. На земле, охваченной конфликтами, залитой кровью, люди воспринимают как личное оскорбление любой перенос акцентов с темы их страданий, обвиняя вас в равнодушии. В тот год думать о растениях и животных, о природе во всех ее формах и проявлениях было неприлично, именно поэтому Костас Казандзакис ушел в себя, создав собственный остров внутри большого острова, и замкнулся в угрюмом молчании.

Фиговое дерево

День, когда на Никосию обрушилась волна тепла, навечно останется в моей памяти, въевшись в ствол. Когда жители острова поняли, откуда тянет тухлятиной, то начали избавляться от мертвых животных. Подмели улицы, очистили фруктовые сады, продезинфицировали погреба, проверили районы разработок известняка и старые шахты. И везде жители находили сотни мертвых крыланов. Столь внезапная массовая гибель летучих мышей напугала людей, быть может напомнив им, что они тоже смертны. Но даже если и так, исходя из собственного опыта, одно я могу сказать наверняка: люди отреагируют на трагическое исчезновение еще одного вида местной фауны точно так же, как и на все остальное, – сделав себя пупом земли.

Человека куда больше заботит судьба животных, привлекательных на их взгляд: панд, коал, морских выдр и, естественно, дельфинов, которые в больших количествах плавают и резвятся у кипрских берегов. Существует романтичное представление о том, как умирают дельфины. Когда мертвых дельфинов прибивает к берегу, их похожие на клюв морды растянуты в невинной улыбке, словно эти животные специально вернулись, чтобы сказать людям последнее прости. На самом деле подобное встречается не так уж и часто. Мертвые дельфины сразу идут на дно – тяжелые, как детские страхи; именно так они навечно уходят, подальше от любопытных глаз, прямо в небытие.

Летучих мышей не считают привлекательными. В 1974 году, когда они погибали тысячами, я что-то не замечала, чтобы кто-либо их особо оплакивал. Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить.

Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всем мире, хотя голуби – всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон – шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают теплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Бабочками любуются, моль ненавидят. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчелы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всем этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.

Мы, фиговые деревья, относимся к рукокрылым с огромным почтением. Нам известно, какое огромное значение они имеют для экосистемы в целом, и очень ценим этих животных, с их огромными глазами цвета жженой корицы. Они помогают деревьям опыляться и добросовестно разносят семена. Я считаю рукокрылых своими друзьями. И мне было невыносимо видеть, как они замертво падают на землю, точно опавшие листья.

* * *

В тот самый день, когда островитяне занимались утилизацией мертвых крыланов, Костас отправился в «Счастливую смоковницу». Я удивилась, увидев его там. Таверна была закрыта, и мы никого не ждали, по крайней мере до тех пор, пока не спадет жара.

Костас медленно брел по извилистой дорожке, ведущей на вершину пологого холма. Благодаря ветвям, простирающимся из отверстия на крыше, я видела каждый его шаг.

Подойдя к таверне, Костас обнаружил запертую дверь и несколько раз отрывисто постучал по ней металлическим дверным кольцом. И мне стало не по себе от дурного предчувствия.

– Йоргос! Юсуф! Вы тут?

Костас повторил попытку. Дверь была заперта изнутри.

Он обошел здание, с беспокойством поглядывая на устилавших землю мертвых крыланов. Неуверенно потыкал парочку из них палкой, пытаясь определить, живы они или нет. После чего, швырнув палку в сторону, уже собрался было уйти, но остановился, услышав в неподвижном воздухе чей-то приглушенный голос. Голос был мужским – тихим, мечтательным.

Резко повернувшись, Костас прислушался. Затем прошел к патио позади таверны, откуда, как он понял, и доносился шепот. Перепрыгивая через пустые бутылки и жестяные банки из-под оливкового масла, он приблизился к одному из окон с коваными решетками, встал на цыпочки и заглянул внутрь.

Я запаниковала, заранее зная, что именно он увидит внутри.

Юсуф и Йоргос были на патио. Сидели рядышком на каменной скамье. Костас собрался их окликнуть, но остановился. Его глаза увидели нечто такое, чего разум не сумел с ходу постичь.

Мужчины, улыбаясь друг другу, держались за руки, их пальцы были сплетены. Наклонившись, Йоргос что-то прошептал Юсуфу на ухо, тот захихикал. И хотя Костас не мог слышать слов, он знал, что они были сказаны по-турецки. Йоргос с Юсуфом часто так делали, оставаясь наедине: мешали в разговоре турецкие и греческие слова.

Юсуф обнял Йоргоса за шею, дотронувшись до ямки под адамовым яблоком, и притянул друга к себе. Они поцеловались. А затем остались сидеть, прислонившись друг к другу лбами; солнце – огромное, раскаленное – нависало у них над головой. Движения обоих мужчин были проникнуты естественной нежностью; смешение теней и очертаний, превращение твердых форм в жидкообразные, журчащий ручеек, который, как было известно Костасу, мог существовать лишь между давними любовниками.

Костас резко попятился и, внезапно почувствовав головокружение, тяжело сглотнул. Во рту стоял вкус пыли и пропеченного солнцем камня. Стараясь не шуметь, Костас быстро пошел прочь, кровь стучала в висках. Постепенно его мысли оформились, на смену одним пришли другие, потом – еще, совсем новые, в результате чего он уже толком не мог разобраться в своих чувствах. Ведь он столько времени провел с этими мужчинами, и тем не менее ему никогда не приходило в голову, что они могут быть не просто деловыми партнерами, а чем-то гораздо большим.

В день, когда волна тепла накрыла Никосию, погубив тысячи крыланов, в день, когда Костас Казандзакис раскрыл секрет нашей таверны, я видела, как его лицо помрачнело, а лоб тревожно нахмурился. Костас понял, что Юсуфу и Йоргосу угрожает куда более серьезная опасность, чем им с Дефне. Господь свидетель, на острове найдется немало людей, осуждающих романтические отношения между греком и турком, но если станет известным, что вышеупомянутая пара – геи, то число недоброжелателей сразу учетверится.

Услышь меня

Лондон, конец 2010-х годов

На третий день эпицентр циклона сместился на запад, нацелившись на Лондон. В тот вечер оконные стекла дребезжали от усилившегося ветра, дождь хлестал по рамам. В округе произошел блэкаут, впервые за долгие годы. Электроснабжение удалось восстановить только через несколько часов. Домочадцы собрались в гостиной при свете свечи. Костас работал над статьей, Ада каждые несколько секунд проверяла телефон, Мерьем вязала нечто такое, что должно было стать шарфом.

Через какое-то время Ада встала и взяла свечу:

– Пожалуй, пойду лягу. Немного устала.

– Все в порядке? – встревожился Костас.

– Да, – уверенно кивнула она. – Немного почитаю. Спокойной ночи.

Оказавшись в своей комнате, Ада снова посмотрела на телефон. В различных соцсетях запостили новые видео. Так, на одном из них коренастая девочка, с выстриженной до бровей челкой, стояла на фоне Бранденбургских ворот в Берлине с красным воздушным шариком в руках, который она выпустила как раз в тот момент, когда начала истошно кричать. Шарик уже исчез из виду, а девочка, еще не выдохшись, продолжала вопить. На видео, снятом в Барселоне, какой-то подросток, скользивший на скейте по окаймленной деревьями пешеходной улице, орал во всю глотку под удивленные взгляды гуляющих. В еще одном клипе, запощенном в Польше, подростки, одетые с головы до ног во все черное, смотрели прямо в камеру, широко разинув рот, но при этом не произносили ни звука. Подпись под клипом гласила: «Внутренний крик». Некоторые люди кричали в одиночестве, другие – группами. Все посты были помещены под хештегом: #теперьвыменяслышите. И с каждым новым видео Ада чувствовала, как у нее в душе нарастают паника и смущение. Она не могла поверить, что запустила это глобальное безумие, и теперь не понимала, кто сможет положить этому конец.

Поджав ноги, она обняла коленки руками, как в раннем детстве, когда просила родителей рассказать ей сказку. В те времена папа, при всей своей занятости, всегда находил время почитать дочери книжку. Они всегда сидели рядышком на кровати, лицом к окну. Папа, как правило, выбирал самые необычные детские книги: о крыланах, жако, бабочках-адмиралах… Книги, где были насекомые, животные и, конечно, деревья.

А вот мама предпочитала придумывать собственные истории. Она рассказывала сказки, взятые из воображения, причудливо сплетая нити повествования, постоянно возвращаясь назад и прихотливо изменяя сюжет. Впрочем, темы мама выбирала довольно мрачные, с заклятиями, наваждениями и знамениями. Но однажды мама поделилась с Адой другой историей – тревожащей и одновременно обнадеживающей.

Мама рассказала, как во время Второй мировой войны пехотный батальон расположился на скалах, выходящих на Ла-Манш. И вот однажды солдаты, усталые и измученные, патрулировали побережье. Они знали, что в любую минуту могут попасть под ураганный огонь немецкой артиллерии с моря или с воздуха. У солдат осталось совсем мало провианта, мало боеприпасов, и чем дальше они шли, тем более вязкой под их промокшими, грязными сапогами становилась почва, похожая на зыбучие пески.

Некоторое время спустя один солдат заметил нечто необычное на горизонте: по Ла-Маншу катились облака дыма, такого яркого, что он казался неземным. Стараясь не шуметь, чтобы не насторожить врага, солдат подал сигнал своим товарищам. И очень скоро весь батальон уже смотрел в ту же сторону, на их лицах сперва отразилось удивление, затем – ужас. Загадочные облака вполне могли быть отравляющим газом, химическим оружием. И теперь, подгоняемый ветром, газ этот шел прямо на них. Некоторые солдаты упали на колени, молясь Богу, в которого давно перестали верить. Другие закурили – последняя затяжка перед смертью. Они ничего не могли сделать, бежать было некуда. Батальон оказался прямо на пути смертельного желтого газа.

Но один рядовой не стал молиться или курить, а забрался на скалу и, расстегнув китель, начал считать. Своей конкретностью цифры помогали успокоить нервы в ожидании смерти. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре… Он продолжал считать, глядя, как золотистая угроза становилась все ближе и больше. Когда солдат дошел до ста, ему надоело считать, и он взял бинокль. И вот тогда-то он и понял, что это было за облако.

– Бабочки! – закричал он.

То, что английские солдаты приняли за ядовитый газ, на самом деле оказалось бабочками, совершавшими миграцию с Европейского континента в Англию. Стаи бабочек-адмиралов медленно пересекали Ла-Манш, направляясь в сторону суши. Они летели по летнему небу, порхая и танцуя в лучах света, не обращая внимания на холодную серую линию фронта.

Спустя несколько минут над батальоном пролетела тьма-тьмущая бабочек. Солдаты, некоторые из них были практически безусыми мальчишками, хлопали в ладоши и радостно кричали. Они радовались и смеялись буквально до слез. И даже их командиры не посмели приказать им успокоиться и вести себя тише. Солдаты тянули руки к небу, на их лицах был написан неподдельный восторг, они весело подпрыгивали, наиболее везучие чувствовали прикосновение невесомых крыльев к коже, словно прощальный поцелуй от оставшихся дома любимых.

Вспомнив мамин рассказ, Ада закрыла глаза и так и осталась сидеть, пока ее не вывел из транса стук в дверь. Решив, что тетя предлагает попробовать очередное приготовленное ею блюдо, Ада крикнула:

– Я не хочу есть!

За дверью послышался голос отца:

– Дорогая, можно войти?

Поспешно спрятав телефон под подушку, Ада схватила с прикроватного столика книгу «Я – Малала».

– Конечно входи.

В комнату со свечой в руке вошел Костас:

– Ты читаешь замечательную книгу.

– Ага. Совершенно с тобой согласна.

– Найдется секундочка поговорить?

Ада кивнула.

Отец поставил свечу на прикроватный столик и присел рядом с дочерью:

– Кардула му[16], я знаю, что в последний год немного от тебя отдалился. Я очень много думал об этом. Прости, что не мог всегда быть рядом с тобой.

– Все нормально, папа. Я понимаю.

Костас посмотрел на дочь, в его глазах сквозила нежность.

– Мы можем обсудить то, что случилось в школе?

У Ады екнуло сердце.

– Мне нечего тебе сказать. Честное слово. Я просто стала кричать. Понятно? Ничего страшного. Я больше не буду.

– Но директор школы сказал…

– Папа, я тебя умоляю… Наш директор слегка с приветом.

– Мы можем поговорить о других вещах, – предпринял еще одну попытку Костас. – Я забыл спросить, как продвигается твой научный проект. Ты по-прежнему работаешь с тем мальчиком… как там его зовут? Зафар?

– Все верно, – резче, чем следовало, ответила Ада. – Мы закончили наш проект. И оба получили «отлично».

– Фантастика! Я тобой горжусь, дорогая.

– Послушай. Что касается моего крика, ты должен перестать волноваться. Я стрессанула. Только и всего. – Ада верила каждому своему слову, которое в данный момент произносила. – Если продолжишь муссировать эту тему, лучше точно не будет. Я сама разберусь. Я над этим работаю.

Костас снял очки, подышал на них и медленно, очень тщательно вытер краем рубашки, как он обычно делал, когда не знал, что сказать, и ему нужно было подумать.

Глядя на отца, Ада вдруг почувствовала внезапный прилив любви к нему. Господи, как же легко обманывать родителей или отгородиться от них стеной уловок! Если напрячь мозги и постараться получше спрятать концы в воду, какое-то время можно продержаться. Родители, особенно такие потерянные, как Костас, отчаянно хотят, чтобы все шло как по маслу. Они склонны верить, будто выстроенная ими система отлично работает, а потому, игнорируя все имеющиеся улики, считают нормальным то, что таковым отнюдь не является.

Не успела Ада об этом подумать, как на нее со всей неотвратимостью обрушилось чувство вины. Она не собиралась рассказывать отцу о видео, что было неловко, да и в любом случае он тут не помощник, но, возможно, ему не мешало бы знать, что у его дочери на душе.

– Папа, я как раз собиралась с тобой об этом поговорить… Я хочу перейти в другую школу.

– Что?! Ни в коем случае! Это категорически недопустимо посреди последнего учебного года перед получением аттестата о среднем образовании. Да и вообще, эта школа одна из лучших. Мы с твоей мамой были счастливы, когда ты туда поступила. – (Раздосадованная тем, как легко папа отмел в сторону все ее тревоги, Ада обиженно прикусила губу.) – Послушай, если ты переживаешь из-за оценок, почему бы нам с тобой не позаниматься вместе на каникулах? Буду счастлив тебе помочь.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи.

Ада отвернулась; столь резкий тон был первым признаком того, что злость вот-вот выплеснется наружу.

– Послушай, Адица. – В свете свечи кожа Костаса казалась землистой, будто восковой. – Я знаю, что прошлый год был ужасно тяжелым для тебя. Знаю, что ты скучаешь по маме…

– Прекрати, пожалуйста!

Папино убитое лицо вызвало у Ады пульсирующую боль в груди. Девочка заметила его потерянный взгляд, но не сделала ничего, чтобы помочь. Она притихла, пытаясь понять, как такое вообще возможно: столь резкий переход от нежной любви к неприкрытому раздражению и враждебности.

– Папа?

– Да, родная?

– Почему бабочки летят к нам через Ла-Манш? Разве они не предпочитают более теплый климат?

Если Костаса и застал врасплох вопрос дочери, он не подал и виду.

– Да. Ученых очень долго это ставило в тупик. Кто-то считал это ошибкой природы, но бабочки так устроены, что просто не могут вести себя по-другому. Ученые даже называют такое явление генетической предрасположенностью к самоубийству.

Последнее слово повисло в застывшем воздухе. Отец и дочь предпочли сделать вид, что ничего не заметили.

– Твоя мама любила бабочек. – Голос Костаса поднялся и упал, точно успокоившаяся бурная вода. – Послушай, я, конечно, не специалист, однако вполне допускаю, что бабочки планируют миграцию в пределах продолжительности жизни не одного, а нескольких поколений.

– Меня твоя теория вполне устраивает. И, кроме того, она вроде как объясняет, что случилось с нами. Вы с мамой переехали в другую страну, но мы все еще мигрируем.

На лицо отца набежала тень.

– Зачем ты так говоришь? Ты никуда не уезжаешь. Ты родилась и выросла здесь. Тут твоя родина. Ты англичанка, хотя в тебе намешано много кровей, что является огромным благом.

Ада поцокала языком:

– Ну да, конечно, я буквально купаюсь в благах.

– Откуда такой сарказм? – спросил Костас с явной обидой в голосе. – Мы всегда считали тебя свободной личностью, а не просто нашим собственным продолжением. Ты сама построишь свое будущее, а я с радостью поддержу каждый твой шаг. С чего вдруг такая одержимость прошлым?

– Одержимость? Прошлое уже давит на меня тяжелым грузом.

– Вовсе нет! – отрезал Костас. – На тебя совершенно ничего не давит. Ты абсолютно свободна.

– Чушь собачья! – (Костас поперхнулся, ошеломленный подобной грубостью.) – Ты охотно допускаешь, что бабочки унаследовали пути миграции от предков, но, когда речь заходит о твоей семье, опровергаешь свою же теорию.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастливой. – Костас проглотил ком в горле.

И они снова замолчали, мысленно вернувшись к той болезненной ситуации, которая касалась их обоих и которую каждый из них разрешал сам для себя.

Фиговое дерево

Как-то раз я слышала, как Йоргос рассказал Юсуфу одну историю. Стояла поздняя ночь, посетители уже ушли, а персонал, убрав со столов, помыв посуду и наведя порядок на кухне, разошелся по домам. Там, где еще минуты назад звучали смех, музыка и стояла радостная суета, повисла тишина. Юсуф сидел на полу, спиной к окну, его тень распласталась по темному стеклу. Йоргос, с веточкой розмарина в зубах, лежал рядом с Юсуфом, положив голову ему на колени, и задумчиво глядел в потолок. Сегодня был день рождения Йоргоса.

Чуть раньше они разрезали вишнево-шоколадный торт, приготовленный шеф-поваром, ну а в остальном вечер ничем не отличался от прочих. Никто из хозяев таверны не стал устраивать себе выходной. Оба работали не щадя себя и все заработанные деньги, за вычетом накладных расходов и арендной платы, делили пополам.

– У меня кое-что для тебя есть. – Юсуф вынул из кармана маленькую коробочку.

Мне нравилось наблюдать за тем, как он менялся, оказавшись наедине с Йоргосом. Когда Юсуф разговаривал с нами, растениями, то практически переставал заикаться, так же как и тогда, когда в таверне не было никого, кроме них двоих. Наедине со своим возлюбленным Юсуф почти полностью избавлялся от мучившего его всю жизнь дефекта речи.

Йоргос с улыбкой, смягчившей точеные черты его лица, приподнялся на локте:

– Эй, мы, кажется, договаривались в этом году ничего друг другу не покупать! – Он все-таки взял коробочку, сияя от предвкушения, точно ребенок в ожидании конфетки, развернул папиросную бумагу и вынул карманные часы на цепочке. Золотые, сверкающие. – Боже мой! Они прекрасны, хрисо му[17], спасибо тебе. Но зачем было так тратиться? Они наверняка стоили целое состояние.

– Открой их. Там с-с-стихи, – улыбнулся Юсуф.

На внутренней стороне крышки были выгравированы строки стихотворения – буквы мерцали, будто светлячки в ночи. Йоргос прочел вслух:

– Прибытие написано тебе на роду. / Но путешествуй неспешно… О, Кавафис!

Кавафис был любимым поэтом Йоргоса. Перевернув часы, он обнаружил две выгравированные там буквы: Й и Ю.

– Тебе нравится? – спросил Юсуф.

– Нравится?! Я их обожаю! – Голос Йоргоса дрожал от переполнявших его эмоций.

Улыбка на лице Юсуфа почему-то увяла. Глаза стали печальными. Он задумчиво взъерошил другу волосы. Затем притянул к себе и нежно поцеловал. Я знала, что тревожило Юсуфа. Накануне он нашел записку, прилепленную к двери жвачкой. Короткое трусливое послание без подписи на ломаном английском, из вырезанных из газет букв, в грязных пятнах и в чем-то красном, похожем на кровь, что, возможно, и впрямь было кровью. Юсуф несколько раз перечитал записку и эти отвратительные слова: «содомиты», «гомики», «грешники», вонзавшиеся прямо в тело, перерезая вену рядом с сердцем и расковыривая рану; не свежую рану, а старую, так до конца и не зажившую. Его с детства постоянно дразнили и высмеивали за недостаток мужественности, за то, что он не настоящий мужчина, сперва родственники, затем ученики и учителя в школе, даже совершенно незнакомые люди. Издевки и колкости внезапно перерастали у обидчиков в немотивированные припадки ярости и презрение. Юсуф никогда толком не понимал, чем это обусловлено. В общем, ничего нового, но вот угрозы он получил впервые. Однако Юсуф решил не делиться своими опасениями с Йоргосом, не желая травмировать любимого человека.

В ту ночь они долго болтали, не давая мне уснуть. Я шелестела листьями, желая напомнить им, что фиговые деревья тоже нуждаются в отдыхе и сне. Но любовники, поглощенные друг другом, меня не замечали. Йоргос выпил немного вина, заполировав его фирменным ликером Панагиоты из плодов рожкового дерева. Юсуф, совершенно трезвый, тем не менее вел себя так, словно был слегка навеселе, и смеялся каждой глупой шутке друга. А потом оба дружно запели. Боже мой, у них были просто чудовищные голоса! Даже Чико пел лучше, чем они.

Перед рассветом, взвинченная и измученная, уже почти засыпая, я услышала, как Йоргос прошептал, словно разговаривая сам с собой:

– Это стихотворение Кавафиса… Как думаешь, нам когда-нибудь удастся покинуть Никосию? Не пойми меня неправильно, я обожаю этот остров, но иногда мне хочется, чтобы мы с тобой жили там, где есть снег!

Они собирались попутешествовать и даже составили список городов, где хотели бы побывать.

– К-к-кого ты обманываешь? Мы оба знаем, что никуда не уедем. – Всплеск эмоций Юсуфа граничил с отчаянием. – Птицы могут покинуть остров, а вот мы – нет! – Юсуф махнул рукой в сторону Чико, мирно спавшего в своей клетке, накрытой черной тканью.

Йоргос, немного помолчав, спросил:

– А ты знал, что в стародавние времена люди не могли понять, почему зимой практически нет птиц?

После чего рассказал Юсуфу, что древние греки недоумевали, куда деваются птицы, когда погода портилась и начинал дуть холодный ветер с гор. Греки всматривались в неподвижные небеса, теряясь в догадках, где прячутся все птицы: черные коршуны, серые гуси, скворцы, ласточки и стрижи. Не подозревая о существовании путей миграции, античные философы нашли собственное объяснение. Они пришли к выводу, что каждую зиму птицы превращаются в рыб.

И пернатые, ставшие рыбами, сказал Йоргос, неплохо освоились в новой среде обитания. В воде было достаточно еды, да и условия жизни не столь суровые. Однако птицы так и не смогли забыть родные небеса и то, как парили высоко над землей, легкие и свободные. Ничто не смогло заменить им ощущения полета. Поэтому в конце зимы, когда тоска стала невыносимой, рыбы превратились обратно в птиц, снова заполнивших небосклон, – в черных коршунов, серых гусей, скворцов, ласточек и стрижей.

До поры до времени все шло отлично, птицы были счастливы оказаться дома, в лазурном небе, но лишь до тех пор, пока мороз не начинал сковывать ветви деревьев. И тогда они возвращались в морские воды, где чувствовали себя в безопасности, но не совсем полноценными. Такой вот непрерывный цикл: птицы превращались в рыб, рыбы – в птиц. Одним словом, бесконечный процесс. Часть года на родине, часть года в изгнании.

Вечный вопрос: уезжать или оставаться? В ту роковую ночь Юсуф и Йоргос решили остаться.

Луна

Кипр, май 1974 года

В следующий раз, когда они встретились в «Счастливой смоковнице», Костас опоздал. Он помогал матери рубить дрова и складывать поленья возле очага, а потому не смог уйти пораньше. Когда он наконец освободился, то ему пришлось всю дорого бежать сломя голову.

Дефне, слава богу, еще не ушла. Сидела в каморке за баром и ждала.

– Прости, любовь моя, – запыхавшись, произнес Костас.

Но что-то в выражении лица Дефне его сразу насторожило. Тяжелый, загнанный взгляд. Сев рядом с Дефне, Костас перевел дух. Их колени под столом встретились. Дефне тотчас же отодвинулась, почти незаметно.

– Привет! – отводя глаза, поздоровалась она.

Костас знал, что ему следует спросить свою возлюбленную, в чем дело и почему у нее такой расстроенный вид, но какая-то странная логика остановила его. Ему казалось, что, помешав Дефне озвучить причину своего горя, он сумеет хотя бы на время его отогнать.

– Мой отец в больнице! – нарушила молчание Дефне.

– Почему? Что случилось? – Костас взял девушку за руку – рука казалась вялой и безжизненной.

Дефне покачала головой, глаза ее наполнились слезами.

– И мой дядя… мамин брат. Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Тот самый, что встретил меня на улице ночью и спросил, куда я иду?

– Ну конечно. Что случилось?

– Он умер. – (Костас оцепенел.) – Вчера вооруженные люди из ЭОКА-Б остановили автобус, на котором ехали папа с дядей, и попросили всех пассажиров назвать свои имена… После чего отвели в сторону мужчин с турецкими и мусульманскими именами. У дяди был при себе пистолет. Люди из ЭОКА потребовали его отдать, дядя отказался. Началась перепалка. Все произошло очень быстро. Папа попытался вмешаться. Он бросился вперед, и его подстрелили. Сейчас он в больнице. Врачи говорят, он может навсегда остаться парализованным ниже пояса. А мой дядя… – Дефне всхлипнула. – Ему было всего двадцать шесть. Только что обручился. Я еще накануне над ним подшучивала.

Поперхнувшись, Костас отчаянно искал нужные слова.

– Мне очень жаль. – Он собрался было обнять Дефне, но остановился, опасаясь, что она его оттолкнет, и попытался постичь внезапно возникшую между ними трещину. – Дефне, мне очень жаль.

Она отвернулась:

– Если мои родители обнаружат… Если они узнают, что я встречаюсь с греческим парнем, то никогда мне этого не простят. Хуже этого для них ничего не может быть.

Костас побледнел. Именно этого он больше всего и боялся – прелюдии к разрыву. Ему показалось, что грудь вот-вот лопнет от переполнявших ее эмоций; потребовалось нечеловеческое напряжение сил, чтобы сохранять спокойствие. Как ни странно, единственное, о чем он мог сейчас думать, была подушечка для булавок, которую Панагиота использовала во время шитья. Теперь его сердце стало именно такой подушечкой, пронзенной десятками иголок.

– Ты хочешь сказать, что мы должны расстаться? – Его голос сорвался на хриплый шепот. – Я не могу видеть, как ты страдаешь. И сделаю все, чтобы облегчить твою боль. Даже если это будет означать, что я больше никогда тебя не увижу. Скажи, тебе будет легче, если я уйду с дороги?

Дефне выставила вперед подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, впервые за все это время:

– Нет, я не хочу тебя терять.

– Я тоже не хочу тебя терять, – сказал Костас.

Дефне рассеянно поднесла стакан ко рту. Стакан был пуст.

Костас вскочил с места:

– Пойду принесу воды.

Он отдернул занавеску. В таверне яблоку негде было упасть. В воздухе висела плотная пелена табачного дыма. Возле дверей сидела компания американцев, склонившихся над тарелками с мезе[18], которые принес официант.

Костас заметил стоявшего в углу Юсуфа, одетого в синюю льняную рубашку. Чико на полке у него за спиной чистил перышки.

Поймав взгляд Костаса, Юсуф ответил ему улыбкой – спокойной и доверительной.

Костас попытался ответить тем же, но, после того как он узнал секрет хозяев таверны, смущение волей-неволей наложило свой отпечаток на его обычно дружелюбную манеру общения. И прямо сейчас, когда его сердце буквально разрывалось от боли после разговора с Дефне, он сумел ответить Юсуфу лишь кривой улыбкой.

– Ты в порядке? – беззвучно спросил Юсуф сквозь шум.

Костас показал на пустой кувшин, который держал в руке:

– Я просто хотел попросить немного воды.

Юсуф подозвал ближайшего официанта – высокого худого грека, на днях впервые ставшего отцом.

Костас ждал, когда ему принесут воды, рассеянно глядя по сторонам. После разговора с Дефне он был точно в тумане. Звуки таверны сомкнулись вокруг него, словно пальцы на рукоятке кинжала. Костас заметил, как сидевшая за одним из передних столиков пышная блондинка достала из сумочки зеркальце, чтобы освежить губную помаду. Этот цвет надолго врежется в память – ярко-красный, словно пятно крови.

И даже многие годы спустя, в Лондоне, Костас будет снова и снова вспоминать этот миг. И хотя все произошло слишком быстро, в его памяти события той ночи разворачивались мучительно медленно. Яркий свет, такой ослепительный, какого ему до сих пор не доводилось видеть и какого, как казалось, не существует в природе. От жуткого свистящего звука заложило уши, после чего раздался дикий треск, как будто разом столкнулись сотни обкатанных камней. А затем… сломанные стулья, разбитые тарелки, искалеченные тела и дождь из мелких осколков стекла, которые в воспоминаниях Костаса останутся идеально круглыми, точно капли воды.

Пол накренился и ушел из-под ног. Костас упал навзничь, увлекаемый непреодолимой силой, но, как ни странно, не почувствовал удара. И тишина. Абсолютная тишина, оглушающая даже больше, чем сотрясший таверну взрыв. Костас наверняка разбил бы голову о каменную ступеньку, если бы не оказавшееся прямо под ним тело: труп официанта, принесшего ему кувшин воды.

Это была бомба. Самодельная бомба, брошенная в сад с проезжавшего мимо мотоцикла. Она разрушила всю переднюю стену. В тот вечер взрыв в «Счастливой смоковнице» унес жизнь пяти человек. Троих американцев, впервые приехавших посмотреть остров, канадского солдата, который вот-вот должен был демобилизоваться из миротворческих сил ООН и вернуться домой, а также молодого греческого официанта, буквально на днях ставшего отцом.

* * *

Когда Костас поднялся, левая рука у него конвульсивно подергивалась. Он оглянулся, посмотрев расширившимися от ужаса глазами на разодранную в клочья занавеску на двери задней комнаты, откуда выскочила Дефне. Лицо ее было пепельным.

– Костас! – бросилась к нему девушка.

Он хотел что-то сказать, но не смог найти ни единого слова утешения. Он хотел поцеловать ее, но это казалось совершенно неприемлемым посреди кровавой бойни, хотя и единственно возможным. Костас молча обнял Дефне, их одежда была пропитана чужой кровью.

Были ли целью террористов американские туристы или британские солдаты? Или сама таверна и двое ее владельцев? Не лишено вероятности, что имел место произвольный акт насилия, которых в те дни становилось все больше. Этого никто никогда не узнает.

В помещении стоял едкий запах гари, обугленного кирпича и дымящихся обломков. Основной удар принял на себя вход в таверну: деревянная дверь слетела с петель, со стен сорвало плитку и фотографии в рамках, стулья превратились в щепки, везде валялись осколки фарфоровой посуды. Из-под опрокинутого углового стола вырывались слабые языки пламени. Дефне с Костасом, под хруст битого стекла под ногами, разошлись в разные стороны помочь раненым.

Позже, когда приехала полиция, и задолго до того, как прибыла «скорая», Йоргос с Юсуфом велели влюбленной паре уходить, что та и сделала, покинув «Счастливую смоковницу» через патио за таверной. На небе светила полная луна – единственное умиротворяющее зрелище за весь сегодняшний день. Луна, словно холодная жемчужина на темном бархате, сияла безмятежной красотой, равнодушная к человеческим страданиям где-то там внизу.

* * *

В ту ночь им обоим не хотелось возвращаться домой, и они пробыли вдвоем дольше обычного. Долго бродили по холму за таверной, а затем посидели возле старого колодца, спрятанного в густых зарослях ежевики и кустах вереска. Перегнувшись через поросший шелковистым мхом край колодца, они заглянули в каменную шахту, но ничего не увидели – уж больно темной казалась вода внизу. У Костаса с Дефне не было ни монетки, чтобы бросить в колодец, ни желания, которое хотелось бы загадать.

– Позволь мне проводить тебя домой, – попросил Костас. – Хотя бы до половины дороги.

– Мне не хочется никуда идти. – Дефне потерла ранку от осколка стекла на затылке, которую только сейчас заметила. – Мерьем с мамой останутся с папой в больнице на ночь.

Достав носовой платок, Костас стер со щек Дефне грязные потеки от слез вперемешку с сажей. Она задержала его руку, уткнувшись лицом ему в ладонь. Он чувствовал тепло ее губ, трепет опущенных ресниц. Все замерло, мир вокруг внезапно исчез.

Дефне попросила заняться с ней любовью, а когда Костас сразу не ответил, она откинулась на спину и испытующе посмотрела на него немигающим взглядом, без тени смущения.

– Ты уверена? – Лицо Костаса вспыхнуло в лунном свете. Ведь это было бы их первой интимной близостью.

Она ласково кивнула.

– Но должен предупредить тебя, что здесь полно жгучей крапивы, – поцеловав Дефне, сказал Костас.

– Я заметила.

Он снял рубашку, обмотал ею правую руку. Затем, пошарив в траве, вырвал сколько мог крапивы и отбросил ее в сторону большими пучками – примерно так, как делала его мать, когда собирала крапиву для супа. Подняв голову, он встретился глазами с Дефне, глядевшей на него с печальной улыбкой.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Потому что люблю тебя. Костас, у тебя такая нежная душа.

Нельзя влюбляться в разгар гражданской войны, когда ты в эпицентре кровавой бойни и тебя со всех сторон окружает ненависть. Нет, ты бежишь со всех ног, способных унести твои страхи, чтобы банально выжить, и не более того. Ты взмываешь в небо на взятых взаймы крыльях и улетаешь в голубую даль. А если ты не можешь уехать, то ищешь убежище, чтобы отсидеться, поскольку теперь, когда все остальное потерпело фиаско – дипломатические переговоры и политические консультации, – теперь будет лишь око за око, зуб за зуб, и тебе не гарантирована безопасность за пределами твоей собственной общины.

Любовь – это смелая аффирмация надежды. Ты не видишь надежды, когда смерть и разрушение правят бал. Не надеваешь лучшее платье, не втыкаешь в волосы цветок посреди руин и обломков. Не отдаешь свое сердце любимому в темные времена, когда сердца должны быть наглухо закрыты, особенно для тех, кто исповедует другую религию, говорит на другом языке и не одной крови с тобой.

Ты не влюбляешься на Кипре летом 1974 года. Не здесь и не сейчас. И все же они влюбились, эти двое.

Фиговое дерево

Когда взорвалась бомба, одна из моих ветвей загорелась от разлетевшихся искр. И буквально за считаные секунды я уже пылала. Но никто не заметил. По крайней мере, пока. Все были в шоке. Лихорадочно пытались помочь раненым, разгребали завалы, не смея взглянуть на мертвые тела. Повсюду поднимались столбы пыли и дыма, пепел кружился в воздухе, точно мотыльки вокруг пламени свечи. Я услышала женский плач. Не громкий, едва слышный, почти сдавленный, словно женщина боялась шуметь. Я слушала и продолжала гореть.

В районах, подверженных лесным пожарам, деревья разрабатывают великое множество способов защиты от полного уничтожения. Они окружают ствол слоем толстой чешуйчатой коры или прячут под землей «спящие» почки. Вам могут встретиться сосны с твердыми, крепкими шишками, готовыми выбросить семена при первых прикосновениях обжигающего дыхания пламени. Некоторые деревья сбрасывают нижние ветви, чтобы огонь не смог вскарабкаться вверх. Все это и даже больше того мы делаем для выживания. Но я была фиговым деревом, росшим в веселой таверне. А потому не видела необходимости в подобных мерах предосторожности. Моя кора была тонкой, ветви – густыми и нежными, и я никак не могла защититься.

Первым меня увидел Юсуф. Он подбежал ко мне, этот прекраснодушный, косноязычный человек. И, громко всхлипывая, всплеснул руками.

– Ах, каним, не олду сана? Ах, мое сердечко, что с тобой случилось? – снова и снова твердил он по-турецки, его глаза потемнели от печали.

Я хотела сказать ему, что он больше не заикается. Впрочем, он никогда не заикался, когда говорил со мной.

Юсуф схватил со стола скатерть, потом еще несколько. И принялся бить скатертями по моим ветвям, подпрыгивая и подскакивая, точно умалишенный. Затем принес из кухни ведра с водой. К нему присоединился Йоргос. Совместными усилиями им удалось сбить пламя.

У меня обгорела часть ствола, несколько ветвей полностью обуглились, но я осталась жива. Со мной все будет в порядке. Я сумею полностью оправиться от этого ужаса – в отличие от людей, которые были там в ту ночь.

Письмо

Кипр, июнь 1974 года

Через несколько недель после взрыва бомбы в «Счастливой смоковнице» Панагиота написала письмо своему брату, жившему в Лондоне.

Мой дорогой Христос!

Спасибо за чудесные подарки, которые ты прислал нам в прошлом месяце. Все дошло в целости и сохранности. То, что ты живешь хорошо и процветаешь у себя в Англии, – лучший подарок для моей души. Быть может, Божья благодать всегда вела твою семью по жизни и охраняла тебя, словно стальной щит.

Я долго думала, собираясь написать это письмо. И поняла, что больше не в силах сдерживать страх, который камнем давит на сердце. Я волнуюсь – смертельно боюсь – за Костаса. Брат, ты ведь помнишь, я была совсем молоденькой, когда Господь сделал меня вдовой с тремя мальчиками на руках. Мальчиками, отчаянно нуждавшимися в отцовском совете. Поэтому я пыталась быть для них не только матерью, но и отцом. Ты знаешь, как тяжело мне пришлось, но я никогда не жаловалась. А теперь, брат, только посмотри на меня! Боюсь, когда мы встретимся, ты меня не узнаешь. Я стала старухой. Мои волосы больше не черные и не блестящие, а когда я причесываюсь, они выпадают клочьями. Мои руки сухие и шершавые, как наждачная бумага, и я частенько разговариваю сама с собой, словно безумная старая Элефтерия, которая постоянно болтала с духами. Помнишь ее?

Христос, за один год я потеряла двоих сыновей. Находиться в неведении, где сейчас Андреас, в плену или на свободе, живой или мертвый, для меня так же мучительно, как было пережить тот день, когда домой принесли мертвое тело моего ненаглядного Михалиса. Теперь они оба ушли, их постели холодные и пустые. Я не перенесу потерю третьего сына. Это сведет меня с ума.

Каждую ночь я мысленно спрашиваю себя, правильно ли я делаю, что держу Костаса возле себя здесь, на Кипре. И если до поры до времени это было правильным, сколько еще я смогу за ним присматривать? Костас уже почти взрослый мужчина. Иногда он уходит из дому и где-то часами пропадает. Как я могу быть уверена, что ему ничего не угрожает?

Наш остров теперь не самое подходящее место для молодых мужчин. На улицах льется кровь. Каждый день. Нет времени отмыть вчерашнюю. А мой мальчик слишком сентиментальный. Он находит птенца, погибшего в кошачьих когтях, и потом целыми днями не разговаривает. Если бы мог, он наверняка перестал бы есть мясо. Ты можешь себе такое представить? Когда ему было одиннадцать, он плакал из-за консервированных певчих птиц. Если ты думаешь, что он со временем стал сильнее, то ничего подобного. В день, когда нас накрыло волной тепла, Костас увидел в саду кучу дохлых летучих мышей, и это его совершенно убило. Христос, я серьезно. Это сломило его дух.

Боюсь, он совершенно не готов к тяготам жизни, а тем более к тяготам жизни на нашем острове. Я еще никогда в жизни не видела человека, который бы так остро чувствовал боль животных. Его куда больше интересуют деревья и кусты, нежели соотечественники. Уверена, ты согласишься, что это вряд ли можно считать Божьим благословением. Скорее – проклятием.

Но есть кое-что и похуже. Гораздо хуже. Я знала, что он встречается с девушкой. Уходил тайком из дому в неурочное время, а когда возвращался, взгляд у него был отрешенный, на щеках – лихорадочный румянец. Если честно, поначалу я ничего не имела против. Делала вид, будто ничего не замечаю. Надеялась, что это для его же блага. Думала, если он влюбится, то будет держаться подальше от улиц и всякой там политики. Хватит, я достаточно насмотрелась на этих палликария – смелых, но безрассудных юнцов. Поэтому решила не вмешиваться. Прикинувшись неосведомленной, я позволила ему встречаться с той девушкой. Но только до тех пор, пока на этой неделе не узнала через соседа, кто эта девушка. И теперь я в ужасе.

Наш Костас влюбился в турчанку! Они встречались тайно. Я не знаю, как далеко зашли их отношения, а спросить не могу. Христианин не может жениться на мусульманке, это противно нашему Господу. Родственники девушки могут в любой момент все пронюхать. И что тогда они сделают с моим сыном? Или, наоборот, если узнает кто-то из наших, что будет с бедным мальчиком? Неужели мы мало страдали?! Я не могу позволить себе быть наивной. Мы с тобой отлично знаем, что люди из обоих общин готовы наказать их за то, что они делают. В сложившихся обстоятельствах самым безобидным наказанием будут сплетни и клевета. Мы уже никогда не сможем отмыться. Но я опасаюсь даже не этого. Что, если они понесут более ужасное наказание? Об этом страшно подумать. Как он мог так со мной поступить?! Как он мог осквернить память старшего брата, да упокой, Господь, его душу!

Я потеряла сон. Костас, кажется, тоже. Я слышу, как каждую ночь он мерит шагами комнату. Это невыносимо. Мысль о том, что с ним произойдет что-то страшное, сокрушает мой дух. Я задыхаюсь.

Итак, по здравом размышлении я решила отослать Костаса отсюда – к тебе, в Лондон. Брат, думаю, нет нужды объяснять тебе, что такое решение разрывает мне сердце. Да, нет нужды это объяснять.

Поэтому я прошу, умоляю тебя взять Костаса под свое крыло. Пожалуйста, уважь мою просьбу. Христос, он ведь у меня безотцовщина. И нуждается в отеческой руке. Нуждается в помощи и совете своего дяди. Я хочу, чтобы он был подальше от Кипра, подальше от той девушки, пока не образумится и не поймет всю глупость, всю безрассудность своего поведения.

Если ты согласишься его принять, я постараюсь найти хороший предлог и скажу, что он уезжает всего на неделю или вроде того. Но я хочу, чтобы ты задержал его у себя на больший срок – самое меньшее до конца лета. Он еще очень молод. И скоро ее забудет. Быть может, он сумеет помочь тебе в твоем магазине и обучиться торговому делу. Все лучше, чем наблюдать за птицами и весь день предаваться мечтаниям под рожковыми деревьями. Пожалуйста, впусти юного Костаса в свой дом и прими его в свою семью. Брат, ты сделаешь это для меня? Присмотришь за единственным оставшимся у меня сыном? Каким бы ни был твой ответ, да пребудет с тобой благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святого Духа. Аминь.

Твоя любящая сестра

Панагиота

Сладкий перец

Лондон, конец 2010-х годов

На следующее утро Ада застала Мерьем сидящей за кухонным столом перед миской с вареным рисом и томатами, заправленными специями, и горкой вымытого сладкого перца с вырезанной сердцевиной и аккуратно отрезанными стеблями. Увидев Аду, Мерьем расплылась в улыбке, но, заметив выражение лица племянницы, сразу перестала улыбаться.

– У тебя все хорошо?

– Все отлично, – набычившись, ответила Ада.

– Знаешь, там, на Кипре, у нас в свое время был козленок. Очаровательное существо. Мы с твоей мамой его постоянно гладили. Мы назвали его Карпуз. Уж больно он любил арбузы. Как-то утром баба́ повез Карпуза к ветеринару. Посадил в кузов грузовичка. Грязный и пыльный. У бабы́ было полно дел, поэтому Карпуз целый день оставался привязанным в кузове. Козленок вернулся домой в жутком стрессе. У него был какой-то странный, остекленевший взгляд. – Мерьем нагнулась вперед и прищурилась. – Так вот, прямо сейчас ты совсем как наш Карпуз после поездки в грузовике.

Ада презрительно фыркнула:

– Я в порядке.

– Карпуз тоже так говорил.

Тяжело вздохнув, Ада округлила глаза. По идее, ее должно было разозлить, что тетя сует свой нос в чужие дела, но, как ни странно, – нет. И даже наоборот, у девочки внезапно возникло желание открыться Мерьем. Может, и впрямь стоит довериться этой недавно еще совсем чужой женщине? Ведь она, Ада, собственно, ничем не рисковала, поделившись с ней своими переживаниями. А кроме того, ей просто необходимо было хоть с кем-нибудь поговорить, чтобы заглушить живым человеческим голосом те голоса, что непрестанно стучали в мозгу.

– Мне не нравится моя школа. Я больше не хочу туда ходить.

– О, моя дорогая! А папа знает?

– Я пыталась ему сказать. Но он отнесся к этому не слишком хорошо. – Увидев, что Мерьем подняла брови, Ада добавила: – Я вовсе не собираюсь бросить учебу, чтобы присоединиться к каким-нибудь там неформалам. Мне просто не нравится моя школа. И все дела.

– Послушай меня, каним. Конечно, то, что я сейчас скажу, может тебя разозлить. Но запомни одно: хороший совет всегда раздражает, а вот плохой – никогда. Поэтому, если ты сейчас разозлишься, считай, это хороший совет. – (Ада насупилась.) – Ладно. Вижу, ты уже недовольна. Я всего лишь пытаюсь сказать, что ты еще очень молода, а молодые слишком нетерпеливы. Они ждут не дождутся, когда окончат школу и у них начнется настоящая жизнь. Но позволь мне открыть тебе один маленький секрет: она уже началась! Ведь жизнь именно так и устроена. Скука, разочарование, попытка избавиться от рутины, тоска по чему-то светлому. Переход в другую школу ничего не исправит. Поэтому тебе лучше остаться. Так в чем же дело? Тебя обижают другие ребята?

Ада побарабанила пальцами по столу, чтобы хоть как-то занять руки:

– Ну я сделала нечто ужасное на глазах у всего класса. И теперь мне стыдно возвращаться в школу.

– А что именно ты сделала? – нахмурилась Мерьем.

– Я кричала… Кричала, пока у меня не сел голос.

– Ой, солнышко! Нельзя поднимать голос на учителя.

– Нет-нет! Я кричала не на учителя. Такое чувство, будто я кричала на каждого… на все и на вся.

– Ты разозлилась?

У Ады поникли плечи.

– В том-то и дело. Не думаю, что я разозлилась. Наверное, я просто не дружу с головой. У мамы ведь были проблемы с душевным здоровьем. И у меня вполне может быть такое же заболевание, что и у мамы. Скорее всего, это наследственное. – Мерьем на секунду задохнулась от волнения, хотя Ада этого, похоже, не заметила и продолжила: – Папа считает, деревья умеют помнить. А еще он говорит, что иногда молодые деревца обладают так называемой накопленной памятью. Они вроде как знают все о травмах, пережитых их предками. Что очень хорошо, говорит папа, так как побеги лучше приспособятся.

– Я мало чего знаю о деревьях. – Мерьем прокручивала эту мысль в голове. – Но девочки в твоем возрасте не должны беспокоиться о подобных вещах. Дерево подтачивает червяк, а человека – проблемы.

– Вы имеете в виду термитов?

– Скажем так: история – уродливая штука. Но тебе-то какое дело? – продолжила Мерьем, проигнорировав вопрос племянницы. – Это не твой вопрос. Мое поколение в свое время натворило дел. Твоему поколению повезло больше. Вам не пришлось видеть, проснувшись однажды утром, колючую проволоку у себя под окнами или переживать, что твоего отца могут застрелить прямо на улице из-за его этнической принадлежности и вероисповедания. Как бы я хотела, чтобы мне было столько лет, сколько тебе сейчас! – (Ада продолжала сидеть, угрюмо уставившись на свои руки.) – Послушай, мы все в юности делали глупости, которые нам казались непоправимыми. Быть может, сейчас ты чувствуешь себя страшно одинокой. Тебе кажется, что твои одноклассники смеялись над тобой, и, возможно, это правда, но такова человеческая природа. Если у человека загорится борода, остальные будут прикуривать от нее свои трубки. Лично я считаю, что эта история лишь сделает тебя сильнее. И когда-нибудь ты оглянешься и спросишь себя: как меня вообще могли волновать подобные глупости?

Ада задумалась, хотя не поверила ни единому слову. Возможно, в прошлом все именно так и было, но сейчас, при современном уровне развития технологий, даже дурацкие ошибки, попав в Интернет, остаются там навеки.

– Вы не понимаете. Я орала как сумасшедшая, как одержимая, – уточнила Ада. – Напугала учительницу. Я видела по ее глазам.

– Ты сказала… одержимая? – медленно повторила Мерьем.

– Да. Все было так плохо, что меня вызвали к директору. А он упорно спрашивал меня о ситуации в семье. Не вызвано ли мое странное поведение тем, что я не могу смириться с маминой смертью? Или все дело в моем отце? Может, я скрываю что-то такое, что он, как директор школы, должен знать? Нет ли у меня проблем дома? Боже мой, он задавал столько личных вопросов, что мне жутко хотелось наброситься на него и велеть ему заткнуться!

Мерьем, теребя браслет, задумчиво нахмурилась. Когда она наконец подняла голову, ее глаза ярко вспыхнули, а щеки слегка порозовели.

– Теперь понимаю, – с чувством произнесла она. – Думаю, теперь я знаю, в чем проблема.

Фиговое дерево

Мерьем – женщина странная, противоречивая. Сама того не подозревая, она постоянно ищет помощи у деревьев. Если она чего-то боится, или чувствует себя одинокой, или хочет изгнать злых духов, то стучит по дереву – древний ритуал, относящийся к тем временам, когда деревья считались священными. Если ей чего-то хочется, она не говорит об этом вслух, а украшает ветки лоскутками и ленточками. А если она что-то ищет – спрятанное сокровище или просто потерянную вещь, – то бродит по саду с раздвоенной веткой, которую называет лозой. Впрочем, лично я отнюдь не против подобных суеверий. Некоторые из них могут быть даже полезны нам, растениям. Ржавые гвозди, которые она засовывает в цветочные горшки, чтобы отогнать джиннов, раскисляют почву. Зола от костров, которые она разводит от сглаза, содержит калий. А что касается яичной скорлупы, которую она разбрасывает в надежде привлечь удачу, то она тоже является отличным удобрением. Меня удивляет только одно: Мерьем соблюдает все эти древние ритуалы, даже не подозревая о том, что они основаны на глубочайшем почитании растений. В долине Маратаса, в горах Троодос, есть дуб, возраст которого составляет семьсот лет. Греки могут рассказать о том, как в XVI веке несколько бежавших от османов крестьян спаслись, спрятавшись именно под этим дубом.

А еще на Кипре около монастыря Святого Георгия Аламану есть Ficus carica, выросший, как считают турки, из тела убитого человека, когда фига в его желудке – последнее, что он ел накануне вечером, – дала ростки и стала деревом. Человека этого вместе с двумя другими затащили в пещеру и взорвали динамитом.

Я всегда очень внимательно слушаю и поражаюсь, как деревья, одним своим присутствием, становятся спасителями угнетенных и символом страданий по обе стороны баррикад.

С незапамятных времен мы очень многим давали прибежище. Став святилищем не только для смертных, но и для бессмертных богов. Ведь Гея, богиня Земли, не просто так обратила своего сына в фиговое дерево, чтобы спасти его от громовержца Зевса. Во многих частях света женщины, которых считают про́клятыми, сперва выходят замуж за Ficus carica и лишь потом клянутся в верности тому, кого действительно любят. И хотя, на мой взгляд, такие обычаи чересчур эксцентричны, я понимаю, откуда все пошло. Суеверия – это тени наших неведомых страхов.

Поэтому, когда Мерьем вышла в сад, несказанно удивив меня своим присутствием, и принялась расхаживать взад-вперед, не обращая внимания на холод и штормовой ветер, у меня мелькнула догадка, что она разрабатывает план, как помочь Аде. И я знала, что Мерьем непременно поможет племяннице, в очередной раз прибегнув к своему неисчерпаемому источнику мифов и суеверий.

Определение любви

Кипр, июль 1974 года

Двор был едва освещен тусклым светом убывающей луны. Теплый ветер, весь день свистевший в верхушках деревьев, наконец выдохся и улегся. Ночь стала ласковой и прохладной. Жасмин, обвившийся вокруг кованых перил, словно золотая нить, вплетенная в домотканое полотно, наполнял воздух сладостным ароматом, к которому примешивались запахи обожженного металла и пороха.

Дефне сидела совершенно одна в дальнем углу двора, продолжая бодрствовать, несмотря на поздний час. Притулившись к стене, чтобы родители не смогли увидеть ее из окна, Дефне подтянула коленки к груди и подперла голову ладонью. В свободной руке она сжимала письмо, которое прочла уже несколько раз, хотя слова расплывались перед глазами.

Взгляд девушки упал на ветку томатов, которые Мерьем выращивала в большом глиняном горшке. За прошедший год это растение стало союзником Дефне. Всякий раз, тайком выбираясь из дому на свидание с Костасом, она спускалась по шелковице напротив своего балкона и возвращалась тем же путем, используя глиняный горшок вместо ступеньки.

Дефне не видела Костаса со времени взрыва в «Счастливой смоковнице». С тех пор у нее практически не было возможности выйти из дому. Между тем с каждым днем новости становились все мрачнее, все страшнее. Слухи о том, что военная хунта в Греции планирует убрать президента Кипра архиепископа Макариоса, стали свершившимся фактом. Накануне Национальная гвардия Кипра и ЭОКА-Б совершили государственный переворот с целью сместить демократически избранного президента. Президентский дворец в Никосии был подвергнут танковому обстрелу и подожжен вооруженными силами, лояльными афинской хунте. На улицах происходили столкновения между сторонниками архиепископа и сторонниками режима «черных полковников» в Афинах. По государственному радио объявили, что архиепископ Макариос мертв. Но когда жители Кипра уже начали оплакивать своего президента, архиепископ лично обратился к народу, используя частную радиостанцию: «Греки Кипра! Этот голос вам знаком. Я Макариос, ваш избранный лидер. Я не умер. Я жив». Макариосу чудом удалось бежать, и никто не знал его местонахождения.

Посреди всего этого хаоса начались междоусобные столкновения и произошел разгул насилия. Родители запретили Дефне выходить из дому даже за продуктами. На улицах было небезопасно. Туркам следовало держаться турок, грекам – греков. Запертая в четырех стенах, Дефне часами предавалась раздумьям, переживаниям, пытаясь найти способ поговорить с Костасом.

И вот сегодня, когда мать отправилась на собрание местных жителей, а отец, как всегда, заснул в своей комнате после очередного приема лекарств, Дефне, несмотря на протесты сестры, выскользнула из дому и сломя голову помчалась в «Счастливую смоковницу», чтобы повидаться с Юсуфом и Йоргосом. Оба, слава богу, оказались на месте.

После ночи, когда произошел взрыв, Юсуф и Йоргос работали не покладая рук и сумели ликвидировать основной ущерб. Передняя стена и дверь были уже восстановлены, однако прямо сейчас, когда таверна оказалась готова принять посетителей, владельцы были вынуждены закрыть заведение из-за взрывоопасной обстановки. Дефне застала их за тем, как они стаскивали столы и стулья в переднюю часть обеденного зала, упаковывали и складывали кухонное оборудование в коробки и ящики. Когда мужчины увидели девушку, у них сразу потеплели глаза, но во взгляде сквозила тревога.

– Дефне! Что ты здесь д-д-делаешь? – спросил Юсуф.

– Ой, я так счастлива, что нашла вас! Я боялась, что вы уехали.

– Мы закрываемся, – сказал Йоргос. – Весь персонал уволился. Они больше не хотят здесь работать. Да и ты не должна выходить на улицу. Это опасно. Неужели ты не слышала? Британские семьи уезжают домой. Сегодня утром жены военных и дети улетели чартерными рейсами. Завтра будет очередной самолет.

Дефне слышала рассказы о том, как английские дамы садились на борт самолета в пастельных шляпках и платьях в тон, с туго набитыми чемоданами. На их лицах читалось явное облегчение. Впрочем, некоторые уезжали в слезах, успев искренне полюбить этот остров.

– Если западники вот так драпают, значит те, кого они бросают, в полном дерьме, – произнес Йоргос.

– В нашей общине все ужасно волнуются, – вздохнула Дефне. – Люди думают, нас ждет кровавая баня.

– Н-н-не будем терять надежду, – заметил Юсуф. – Все проходит, и это пройдет.

– И все же мы страшно рады тебя видеть, – сказал Йоргос. – У нас кое-что для тебя есть. Письмо от Костаса.

– Ой, как хорошо! Итак, вы его видели. Как он поживает? У него все в порядке, да? Слава Богу! – Взяв письмо, Дефне прижала его к груди и поспешно открыла сумочку. – У меня для него тоже кое-что есть. Вот, возьмите!

Но ни Юсуф, ни Йоргос даже не сделали попытки взять письмо.

У Дефне вдруг скрутило живот, однако она постаралась отогнать плохое предчувствие.

– Мне нельзя здесь задерживаться. Вы передадите это Костасу?

– Не получится, – ответил Йоргос.

– Все нормально. Вы ведь можете к нему сходить. Пожалуйста, это очень важно. Мне нужно срочно кое-что ему сообщить.

Юсуф неловко переминался с ноги на ногу:

– З-з-значит, ты не в курсе?

– Не в курсе насчет чего?

– Он уехал. Костас уехал в Англию. Похоже, его мать заставила. У него не было выбора. Он пытался с тобой связаться. Несколько раз приходил сюда, спрашивал о тебе. В последний раз оставил это письмо. Мы думали, он в конце концов тебя нашел. Думали, он тебе сам все сказал.

Дефне увидела у себя под ногами цепочку муравьев, тащивших дохлого жука. Несколько секунд она наблюдала за ними, пытаясь разобраться в своих чувствах. Нет, это была не боль, боль придет позже. И не шок, хотя шок ее тоже оглушит. Она оказалась во власти непреодолимой силы тяжести, которая навечно придавила ее в этой конкретной точке, в этом конкретном моменте времени.

Дефне подняла голову и отрывисто кивнула, не в силах сфокусировать взгляд. И, ни слова не говоря, пошла прочь. Юсуф окликнул ее. Она не ответила.

Где-то вдали над крышами домов поднимались столбы дыма; в городе бушевали пожары. Куда ни глянь, везде были мужчины: мужчины с ружьями, мужчины, складывающие мешки с песком, мужчины с мрачными лицами, в запыленных ботинках. Гражданские, военные, ополченцы. Интересно, куда подевались все местные женщины?

Дефне шла закоулками, через сады и огороды, подальше от уличных беспорядков. Шла совершенно бесцельно, куда глаза глядят; ее тень неотступно следовала за ней. День незаметно перешел в вечер, мир лишился красок. Когда спустя много часов она наконец добралась домой, ее руки и щиколотки были сплошь в царапинах от ежевики, напоминающих надписи на языке, которые девушка так и не смогла выучить.

Дефне не произнесла ни слова, замкнувшись в себе, ее губы были сосредоточенно сжаты. Она старалась вести себя как ни в чем не бывало, чтобы избежать расспросов сестры. Оказывается, это вовсе не трудно откладывать боль на потом. Примерно так же, как отложить на потом чтение письма от Костаса.

Моя дорогая Дефне!

Поверить не могу, что не сумел с тобой повидаться до своего отъезда в Англию. Знаешь, я начинал писать это письмо, останавливался, снова начинал, и так много раз. Хотел лично сообщить тебе новости, но не смог с тобой связаться.

Это все мама. У нее полно страхов, не поддающихся доводам разума. Она боится, что со мной случится нечто ужасное. Заливаясь слезами, она умоляла меня уехать в Лондон. Я не смог отказать матери. Но я больше не позволю ей выкинуть подобный номер. Она больна, ты знаешь. Ее здоровье ухудшается. После смерти моего отца она усердно работала, чтобы поставить нас на ноги. Смерть Михалиса окончательно ее подкосила, и теперь, когда Андреас ушел из дому, я ее единственная опора. Я не мог выдержать маминых страданий. Не мог ее подвести.

Обещаю, все это ненадолго. В Лондоне я поселюсь у своего дяди. Но я знаю, не будет и дня, чтобы я не тосковал о своей любимой, каждое биение сердца будет напоминать мне о тебе. Я вернусь самое большее через две недели. Привезу подарки из Англии!

У меня не было возможности сказать, что значила для меня та ночь. Когда мы покинули таверну… луна, запах твоих волос, твоя рука в моей руке… когда мы поняли после всего того ужаса, что в этом хаосе нас спасет только наша любовь…

Знаешь, о чем я непрерывно думаю с тех пор? Я думаю, что ты и есть моя страна. Или это звучит слишком странно? Без тебя у меня в этом мире нет дома – я дерево с подрубленными корнями; ты можешь повалить меня прикосновением пальца.

Я скоро вернусь, я не позволю подобному повториться. И может быть, в следующий раз, в один прекрасный день, мы поедем в Англию вместе. Кто знает? Пожалуйста, думай обо мне каждый день. Я вернусь так скоро, что не успеешь и оглянуться.

Я люблю тебя.

Костас

Дефне так крепко сжимала письмо, что оно измялось по краям. Ее затуманенные слезами глаза остановились на растущем в горшке томате. Костас в свое время говорил ей, что давным-давно в Перу, где, как считается, и зародились томаты, их называли «сливовой штукой с пупком». Дефне нравилось подобное определение. В отличие от абстрактных названий и произвольного сочетания букв, оно давало всестороннее представление о предмете. Так, птицу нужно называть «поющей пернатой штукой», автомобиль – «железной штукой с колесами и гудком», остров – «уединенной штукой, со всех сторон окруженной водой». Ну а любовь? До сегодняшнего дня Дефне могла отвечать по-разному на этот вопрос, но сейчас она была уверена, что любовь следует назвать «обманчивой штукой, заканчивающейся разбитым сердцем».

Костас уехал, и у нее, Дефне, так и не нашлось возможности сказать ему. Она еще никогда так не страшилась завтрашнего дня. Теперь она была сама по себе.

Иностранец

Лондон, июль-август 1974 года

Когда Костас Казандзакис прилетел в Лондон, в аэропорту его встречал дядя со своей английской женой. Супружеская чета жила в отделанном кирпичом каркасном доме с крошечным садиком перед парадным входом. У супругов была собака – коричневый с черно-белыми подпалинами колли по кличке Зевс, любивший вареную морковь и сухие спагетти прямо из коробки. Костасу не сразу удалось привыкнуть к здешней кухне. Но вот что действительно застало его врасплох, так это погода. Он не был готов к новому небу над головой – сумрачному бо́льшую часть дня и только изредка оживавшему, словно мигающая лампочка, которой не хватает напряжения.

Его дядя, навсегда осевший в Англии, был жизнерадостным человеком с заразительным смехом. Он радушно принял племянника и, придерживаясь твердого убеждения, что молодой парень не должен бить баклуши, привлек его к работе в магазине. Там Костаса научили расставлять товар на полках, проводить учет, работать с кассовым аппаратом и вести инвентарные книги. Было тяжело, но Костас не возражал. Он не привык сидеть сложа руки, а работа делала разлуку с Дефне более терпимой.

Через неделю после приезда в Англию до Костаса дошли ошеломляющие новости: военные при поддержке греческой хунты сместили архиепископа Макариоса; между сторонниками Макариоса и сторонниками временного президента Никоса Сампсона, назначенного зачинщиками государственного переворота, произошли столкновения. Костас с дядей, узнавшие об этом из газет, с ужасом прочитали о том, что улицы были завалены трупами и покойных не успевали хоронить. По ночам Костас не мог сомкнуть глаз, а когда проваливался в сон, его мучили кошмары.

Последующие события оказались еще более немыслимыми. Через пять дней после смещения архиепископа Макариоса турецкие войска, оснащенные тяжелым вооружением, высадились в Кирении: 300 танков и 40 000 человек личного состава совершили марш-бросок вглубь острова. Греческие крестьяне, оказавшиеся на пути турецких военных формирований, в целях безопасности были вынуждены бежать на юг, бросив все, что наживалось годами. В результате этих событий, военных действий и наступившего хаоса режим «черных полковников» в Афинах рухнул. Поступали сообщения о столкновениях турецких и греческих военных кораблей возле Пафоса. Однако самые тяжелые боевые действия имели место в окрестностях и в центре столицы Кипра Никосии.

Костас, вне себя от ужаса, сидел как приклеенный возле радиоприемника, чтобы получить хотя бы крупицу доступной информации из последних новостей. Слова маскировали и скрывали не меньше, чем раскрывали и объясняли: «военное вторжение», говорили греческие источники; «операция по восстановлению мира», утверждали турецкие источники; «интервенция», заявляли в ООН. В голове Костаса засели странные концепции, сыплющиеся на него из сводок. В них рассказывалось о «военнопленных», «этнических чистках», «перемещении населения». Ему не верилось, что все эти выражения употреблялись применительно к месту, которое было знакомо ему, точно собственное отражение в зеркале. И вот теперь он его больше не узнавал.

Мама прислала отчаянное письмо, умоляя Костаса оставаться в Англии. Опасаясь за свою жизнь, Панагиота в последнюю минуту сумела выбраться из Никосии через многокилометровые пробки. Среди греческого населения царила такая паника, подстегиваемая разговорами и свидетельствами очевидцев о зверствах, чинимых наступающей армией, что одна маленькая девочка, жившая по соседству, умерла от сердечного приступа. Панагиоту, лишенную возможности взять даже личные вещи, приютили жившие на юге родственники. У нее больше не было дома. Больше не было сада с пятью рожковыми деревьями. Все, что она с таким трудом растила и лелеяла, оставшись вдовой с тремя сыновьями на руках, пошло прахом.

Дядя, несмотря на протесты Костаса, сдал его обратный билет. Нельзя было возвращаться на остров, охваченный огнем. Оказавшись в ситуации, которую не мог контролировать, Костас отчаянно пытался найти способ связаться с Дефне: отправить ей телеграмму, позвонить, написать письмо… Ему удалось даже дозвониться до Юсуфа и Йоргоса, но затем они оба точно в воду канули.

Не получив по истечении шести недель весточки от Дефне, Костас сумел договориться с работавшим на почте приятелем, чтобы тот в назначенное время пригласил к телефону Мерьем. Ее голос звучал тихо и обеспокоенно. Мерьем сообщила, что их адрес не изменился, дом в целости и сохранности. Дефне получила все его письма.

– Тогда почему она не отвечает? – спросил Костас.

– Прости. Боюсь, она больше не хочет с тобой общаться.

– Я тебе не верю, – сказал Костас. – И не поверю, пока не услышу это лично от нее.

В разговоре возникла длинная пауза.

– Хорошо, я передам ей.

Через неделю Костас получил открытку от Дефне, где та просила оставить ее в покое и не пытаться разыскивать.

* * *

В маленький продуктовый магазинчик приходили самые различные люди: фабричные работники, таксисты, охранники. А еще немолодой учитель, преподававший в школе неподалеку. Он сразу заметил интерес Костаса к охране окружающей среды и, увидев, как ему одиноко, стал снабжать его специальной литературой. По вечерам Костас, по-прежнему не имевший вестей от Дефне, подолгу лежал в постели с книгой в руках, забывая о ноющей боли в конечностях, и читал до тех пор, пока не начинали слипаться глаза. А днем, когда не было покупателей, он сидел за кассой, листая продававшиеся в магазинчике журналы о природе. Он находил успокоение, лишь думая или читая о деревьях.

В одном из этих журналов Костас нашел статью о крыланах с объяснением их массовой гибели. Автор статьи предсказывал, что через несколько десятилетий Землю ожидает резкое потепление климата. Что повлечет за собой драматическое вымирание редких, но имеющих большое значение видов животных. И здесь положительную роль могут сыграть леса, способные замедлить катастрофические изменения экологии. И когда Костас это прочел, у него внутри что-то щелкнуло. До этого времени он не подозревал, что можно посвятить жизнь изучению растений. И только теперь понял, что способен заниматься подобными исследованиями, а если это будет означать жизнь в одиночестве, на такое он тоже способен.

Он продолжал отправлять Дефне письма. Поначалу он писал лишь о Кипре и задавал вопросы о ее делах, стараясь найти слова ободрения и поддержки, слова любви. Но мало-помалу начал рассказывать и о Лондоне: о пестром этническом составе живущих по соседству людей, о потемневших от копоти общественных зданиях, о граффити на стенах, об аккуратных маленьких домиках с подстриженными изгородями, о прокуренных пабах, о промасленной жареной еде на завтрак, о безоружных полицейских на улицах и барбершопах, которые держали греки-киприоты…

Костас больше не ожидал ответа от Дефне, однако упорно продолжал писать, продолжал посылать на юг самые разные слова, будто выпускал на волю тысячи мигрирующих бабочек, которые, как он знал, никогда не вернутся.

Фиговое дерево

Теперь, когда вы дошли до этой части моей истории, мне хочется еще кое-чем с вами поделиться: я депрессивное дерево.

Я сравниваю себя с другими деревьями в нашем саду – с боярышником, английским дубом, рябиной арией, терном – типично английскими видами. И у меня невольно возникает вопрос: а может, моя склонность к депрессии объясняется тем, что я дерево-иммигрант и за мной, как за всеми иммигрантами, следует тень другой земли? Или все просто-напросто объясняется тем, что я выросла среди людей в шумной таверне?

Как же они любили спорить – посетители «Счастливой смоковницы»! Есть две темы, на которые люди могут говорить до бесконечности, особенно пропустив пару рюмок: любовь и политика. Я наслушалась самых разных историй и сплетен на обе темы. Вечер за вечером, столик за столиком… Посетители самых разных национальностей вступали в горячие дискуссии, с каждой новой рюмкой голоса становились пронзительнее, а атмосфера – напряженнее. Я с интересом прислушивалась к разговорам, хотя уже успела сформировать собственную точку зрения.

Итак, то, что я вам говорю, несомненно, пропущено через призму моего собственного восприятия. Ни один рассказчик, в сущности, не может быть до конца объективен. Впрочем, я всегда пытаюсь рассмотреть каждую историю под различными углами, сдвигая перспективу и противопоставляя различные повествования. Правда – это ризома, подземный стебель или ствол растений с боковыми побегами. Вы должны копнуть поглубже, чтобы добраться до нее, а раскопав – относиться к ней с уважением.

* * *

В начале 1970-х годов фиговые деревья на Кипре были поражены вирусом, медленно их убивавшим. Поначалу симптомы проявлялись не столь явно. Стволы не трескались, никаких червоточин или пятнистости листьев. Но при всем при том что-то было явно неладно. Плоды раньше времени опадали, были кислыми на вкус и, словно гноящаяся рана, сочились липкой дрянью.

Именно тогда я обратила внимание на одну вещь, которую запомнила навсегда: стоящие вдалеке и одинокие на вид деревья пострадали не так сильно, как те, что росли тесными группами. И сейчас я смотрю на фанатизм – любого типа – как на вирусное заболевание. Коварно подкрадываясь и тикая, словно маятниковые часы, которые никогда не останавливаются, этот недуг быстрее поражает тех, кто является частью закрытого, однородного сообщества. Поэтому я всегда напоминаю себе, что лучше держаться подальше от различного рода коллективных верований и убеждений.

К концу того бесконечного лета 4400 человек погибли, тысячи пропали без вести. Около 160 000 греков, живших на севере, переехали на юг, а около 50 000 турок переместились на север. Люди стали беженцами в собственной стране. Семьи потеряли любимых, покинули родные дома, деревни и города; добрые соседи и старые друзья пошли разными путями, зачастую предавая друг друга. Все это должно быть описано в исторической литературе, хотя каждая сторона наверняка представит лишь свою версию событий. Повествования, противоречащие друг другу и, в принципе, не соприкасающиеся, словно параллельные прямые, которые никогда не пересекаются.

На острове, измученном годами межэтнических столкновений и кровавых разборок, страдали не только люди. Страдали как мы, деревья, так и животные, потерявшие привычную среду обитания. Однако то, что случилось с нами, для людей вообще не имело значения.

И тем не менее для меня буквально все имеет значение, и, рассказывая вам эту историю, я непременно включу в нее обитателей своей экосистемы – птиц, летучих мышей, бабочек, пчел, муравьев, комаров и мышей, – поскольку очень хорошо уяснила для себя одну вещь: там, где идет война и происходит болезненное разделение, победителей – среди людей или растений и животных – не бывает.

Часть четвертая

Ветви

Поговорки

Лондон, конец 2010-х годов

– Итак, над чем конкретно ты сейчас работаешь? – спросила Костаса Мерьем, увидев, как тот расхаживает по дому, держа в руках свои записи.

– Ой, он готовит доклад, – влезла в разговор Ада. – Папу пригласили в Бразилию. На Саммит Земли. Он хочет, чтобы я поехала с ним.

– Я впервые представляю результаты своих исследований, – объяснил Костас, – и даже не знаю, что нервирует меня больше: суждение научного сообщества или мнение собственной дочери!

– В прошлом году он ездил в Австралию. Изучал эвкалипты. Смотрел, как различные деревья реагируют на волны тепла и природные пожары. Хотел понять, почему одни виды выживают лучше других.

Ада не стала рассказывать о том, что папа сократил поездку и с первым же рейсом вернулся в Лондон, когда ему сообщили, что жена находится в коме.

– Ох, как замечательно, что вы поедете вместе! – воскликнула Мерьем. – Костас, занимайся своими делами. Пиши, пиши, заканчивай свою работу. О нас можешь не беспокоиться.

Костас с улыбкой пожелал всем спокойной ночи.

Ада подождала, пока в коридоре не затихнут шаги отца, и, услышав, что он закрыл за собой дверь своей комнаты, повернулась к тете:

– Ладно, я тоже пойду к себе.

– Погоди, мне нужно сказать тебе кое-что важное. Я, кажется, знаю, почему ты тогда кричала.

– Вы серьезно?

– Да, я много думала об этом. Ты сказала, с тобой что-то неладно… И у твоей мамы было то же самое. Проблемы с душевным здоровьем, как ты выразилась. Я очень расстроилась, услышав такое. Ведь я знаю, что это неправда. С тобой все в порядке. Ты очень умненькая девушка.

– Тогда как вы можете объяснить то, что случилось?

Бросив взгляд в сторону коридора, Мерьем понизила голос до доверительного шепота:

– Это джинн.

– Что-что?

– Послушай меня. Там, на Кипре, моя мама в свое время всегда говорила: «Если видишь приближение песчаной бури, беги поскорее в укрытие, потому что это джинн женится!»

– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Наберись терпения. Я сейчас все объясню. Видишь ли, джинны до неприличия неразборчивы в половых связях. Причем джинны как мужского, так и женского пола. Джинн женского пола может иметь до сорока мужей. Понимаешь, что это означает?

– Хм… Бурную половую жизнь?

– Слишком много свадеб! Но когда именно они празднуют – вот в чем вопрос! Разве нет? Им приходится ждать наступления бури. Песчаной или снежной. Целые орды джиннов резвятся прямо сейчас на улицах Лондона.

– Хорошо. Теперь вы меня пугаете.

– Да ладно тебе, тут нечего бояться! Я только хочу сказать, что джинны ждут именно этого момента. Они сейчас там – пьют, танцуют, веселятся. И меньше всего им хочется, чтобы у них под ногами путались всякие там людишки. Хотя чисто формально это они находятся у нас под ногами. В любом случае, если ты случайно наступишь на джинна, он может заставить тебя вытворять невероятные вещи. Люди начинают биться в припадке, молоть чепуху или без причины орать.

– Так вы считаете меня одержимой? Когда я так говорила, то выражалась чисто метафорически. Не следует воспринимать все слишком буквально. Это было несерьезно.

– Ну лично я всегда воспринимала джиннов очень серьезно, – медленно, словно взвешивая каждое слово, произнесла Мерьем. – Они даже упоминаются в Коране. В нашей культуре люди верят в невидимых существ.

– Вот и хорошо. Но хочу вам напомнить, что мой папа – ученый, а мама была научным работником и художницей. В нашем доме не верят в подобные вещи. Мы вовсе не религиозны. На случай, если вы не заметили.

– Ой, да знаю я! – отмахнулась Мерьем с раздражением в голосе. – Но сейчас я говорю о древней мудрости. Это часть нашей культуры. Твоей культуры. Она заложена у тебя в ДНК.

– Классно! – пробормотала Ада.

– Не волнуйся. Бог создал нижние ветви для птичек, которые еще не научились толком летать.

– В смысле?

– А в том смысле, что всегда можно найти лекарство. Я тут немного поспрашивала вокруг. Кое-кому позвонила и нашла замечательного целителя. От одного посещения вреда точно не будет.

– Экзорцист? – удивилась Ада. – Ух ты! В Лондоне, оказывается, есть экзорцисты! Вы, наверное, шутите?

– Вовсе нет. Мы просто пойдем и проверим. Вот видишь, и погода налаживается. Значит, время самое подходящее. Я только жду подтверждения, что нас примут. А если нам не понравится, мы просто возьмем и уйдем. Не станем искать теленка под быком. – (Ада втянула в себя воздух и медленно выдохнула.) – Послушай, такое может с каждым случиться. В молодости мне самой пришлось обращаться к целителю.

– Типа когда?

– Типа, когда я вышла замуж.

– Это все потому, что ваш муж был не очень хорошим человеком. По-моему, он был еще тот говнюк.

– Говнюк, – повторила Мерьем, пробуя слово на вкус. – Я никогда не ругаюсь.

– А вам точно не помешало бы. На душе сразу становится легче.

– Да, он был не очень хорошим человеком. Ты права. Хотя поход к экзорцисту мне точно не повредил. На самом деле даже помог. Послушай, чиэримин кёшеси…[19] – Мерьем обвела взглядом кухню, будто только сейчас вспомнив, что потеряла нечто очень нужное. – Как называется то… когда ты начинаешь чувствовать себя лучше, потому что веришь в действенность лечения?

– Эффект плацебо?

– Вот именно! Если ты поверишь, что целитель тебе поможет, так оно и будет. Просто нужно действовать. Хороший корабль словами вплавь не отправишь.

– Это у вас подлинные поговорки или вы их сами придумываете?

– Конечно подлинные, – скрестив руки на груди, подтвердила Мерьем. – Ну что скажешь? Мы пойдем с тобой к укротителю джиннов?

– К укротителю джиннов! – Ада задумчиво потянула себя за мочку уха. – Я могу согласиться на эти глупости только при одном условии. Вы сказали, мои папа с мамой с детства любили друг друга. Сказали, они расстались, порвали отношения, а потом спустя годы вновь встретились.

– Все верно.

– Расскажите, как это случилось. И как они начали снова встречаться?

– Ох, он вернулся! – вздохнула Мерьем. – Одним прекрасным утром мы проснулись и услышали, что Костас Казандзакис снова в Никосии. Я думала, у Дефне это уже пройденный этап. Разве она мало страдала?! Она даже перестала о нем вспоминать. Она была взрослой женщиной. Но ты знаешь, как у нас говорят? У медведя девять песен, и все про мед.

– В смысле?

– А в том смысле, что она его так и не забыла. Ну да, у меня было нехорошее предчувствие. Я пыталась удержать сестру подальше от него – держи порох подальше от огня, – но ничего не получилось. Предчувствия меня не обманули, потому что, когда они снова увидели друг друга, прошедших лет будто и не бывало. Будто они снова стали детьми. Я сказала Дефне: зачем ты даешь ему второй шанс? Разве ты не знаешь, что садовника, влюбившегося в розы, пронзают тысячи шипов? Но она даже не стала меня слушать.

Тысяча шипов

Кипр, начало 2000-х годов

Костас Казандзакис добрался до Северного Кипра на пароме, поскольку не хотел лететь самолетом. И хотя восьмичасовая поездка оказалась относительно легкой, Костас чувствовал себя дезориентированным, его подташнивало. Должно быть, морская болезнь, решил он. Хотя, возможно, дело было совсем в другом. Возможно, его тело уже реагировало на то, что разуму лишь предстояло постичь. Костас возвращался на родину впервые за более чем двадцать пять лет.

На Костасе были коричневые вельветовые штаны, льняная рубашка и синяя спортивная куртка. Его волнистые черные волосы развевались на ветру, а глаза пристально вглядывались в приближавшуюся гавань. Вместе с потоком пассажиров он пересек палубу, а когда спускался по трапу, так крепко вцепился в перила, что побелели костяшки пальцев. С каждой прошедшей секундой ему все больше становилось не по себе. Щурясь на палящем полуденном солнце, он попробовал разобрать надписи, сделанные уже по-турецки, а не по-гречески. Затем попытался выбраться из толпы, но тщетно. Везде, куда ни ткнись, были многодетные семьи; женщины толкали коляски или несли туго запеленатых, несмотря на жару, младенцев. Этот людской поток нес Костаса за собой, и ему казалось, что под ногами не твердая почва, а воздух.

Очередь на паспортный контроль двигалась даже быстрее, чем можно было ожидать. Молодой турецкий полицейский приветствовал Костаса отрывистым кивком, пристально, но без враждебности вглядевшись в его лицо. Полицейский не стал задавать никаких личных вопросов, что немало удивило Костаса. Мысленно он прокручивал самые различные сценарии своего прибытия на Кипр, втайне опасаясь, что его не пустят в турецкую часть острова даже с британским паспортом.

Его никто не встречал, впрочем, он на это и не рассчитывал. Волоча за собой чемодан, бо́льшую часть которого занимала не одежда, а инструменты, он влился в толпу на запруженной народом улице. Водитель первого такси Костасу не понравился, и он сделал вид, будто заинтересовался товаром на лотке уличного торговца. Комболойа по-гречески или теспих по-турецки. Четки для нервных. Из красного коралла, зеленого изумруда, черного оникса. Не удержавшись, Костас купил агатовые четки, просто чтобы убить время.

Водитель второго такси на вид показался приятнее, и Костас вступил в переговоры, из осторожности решив не признаваться, что немного говорит по-турецки. Знакомые с детства слова напоминали потрепанные, поеденные молью игрушки. Костасу хотелось стряхнуть с них пыль и, прежде чем пустить в обиход, проверить их на пригодность.

После получаса езды в полном молчании они въехали в Никосию; по обеим сторонам дороги стояли заново отстроенные дома. Новостройки повсюду. Костас оглядел залитый солнцем яркий пейзаж. Сосны, кипарисы, оливковые и рожковые деревья перемежались клочками сухой земли, монохромной, пропеченной палящими лучами. На месте вырубленных цитрусовых садов возникли элегантные виллы и апартаменты. Как грустно, что эта часть острова перестала быть тем изумрудным раем, которым когда-то казалась. В древние времена Кипр был известен как «зеленый остров», славящийся густыми, таинственными лесами. Отсутствие деревьев – живой укор за чудовищные ошибки прошлого.

Не спросив разрешения у Костаса, таксист включил радио, из динамиков полилась турецкая поп-музыка. Костас грустно вздохнул. Ритмичная мелодия казалась знакомой до боли, хотя слов разобрать он не мог. Впрочем, в этой части земного шара все песни были или о любви, или о разлуке.

– Вы впервые здесь? – посмотрев в зеркало заднего вида, спросил по-английски таксист.

Костас заколебался, но всего лишь на мгновение.

– И да и нет.

– Так да или нет?

– Я часто… – Костаса внезапно бросило в жар. Никого из его соседей-греков здесь не осталось. Хорошо знакомые дома теперь принадлежали чужим людям. – Я родился и вырос в этой части острова.

– Значит, вы грек?

– Да, грек.

Таксист наклонил голову. Костасу померещился нехороший блеск в его глазах. Чтобы снять возможное напряжение, Костас, наклонившись вперед, попытался сменить тему разговора:

– А что, туристический сезон уже начался?

На лице таксиста появилась улыбка, неуверенная, осторожная, будто медленно разжался сжатый кулак.

– Да, но ты ведь не турист, брат. Ты местный.

И это простое слово «брат», такое неожиданное, но одновременно обнадеживающее, повисло между ними в воздухе. Костас больше не сказал ни слова, таксист – тоже. Они оба услышали все, что хотели знать.

* * *

Отель «Афродита» оказался двухэтажным беленым зданием в жарких объятиях пурпурной бугенвиллеи. За стойкой администратора стояла широкоплечая розовощекая женщина в свободно завязанном на мусульманский манер шарфом на голове. Сидевший в плетеном кресле слева от нее мужчина, должно быть муж, прихлебывал чай. Стену за их спиной украшала мешанина из самых разных вещей: турецкие флаги различных размеров; молитвы, написанные арабской вязью; бусы от сглаза; подвесные кашпо макраме; открытки от благодарных постояльцев из всех уголков земного шара. С первого взгляда на супружескую чету было видно, что, если супруг и был номинальным владельцем, всем тут заправляла жена.

– Добрый день. – Костас знал, что его здесь уже ждут.

– Мистер Казандзакис, да? – прощебетала женщина, ее круглое лицо расцвело в улыбке. – Хорошо добрались?

– Неплохо.

– Лучшее время для посещения Кипра. А что вас сюда привело?

Костас ждал этого вопроса и даже заготовил ответ, но все равно замялся.

– Работа, – лаконично произнес он.

– Ах да! Вы же ученый. – Женщина растянула последнее слово. По-английски она говорила с сильным акцентом. – По телефону вы сказали, что работаете с деревьями. А вам известно, что все наши номера носят названия деревьев?

Женщина вручила Костасу конверт с ключом от номера. Костас не сразу решился взглянуть на конверт, опасаясь увидеть там надпись «Счастливая смоковница». У него по спине побежали мурашки, но он все-таки прочел название номера. Его номер назывался «Золотой дуб».

– Очень хорошо. – Справиться с нахлынувшими воспоминаниями было труднее, чем казалось.

Номер на втором этаже выглядел просторным и светлым. Костас бухнулся на кровать. Он только сейчас понял, что смертельно устал. Мягкое покрывало манило, словно теплая ароматная ванна, однако расслабляться было нельзя. Приняв по-быстрому душ, Костас переоделся в футболку и джинсы. Затем открыл двустворчатую дверь на балкон. В безоблачном небе над головой парил орел – любимая птица Зевса, – направлявшийся на запад в поисках очередной жертвы. Ступив на балкон, Костас почувствовал давно забытое дуновение бриза, наполненное ароматами жасмина, сосны, пропеченных солнцем камней. Запах, который, казалось, давным-давно затерялся в лабиринте памяти. Человеческий разум – очень странное место: одновременно и дом, и место изгнания. Он может удерживать в памяти нечто столь эфемерное, как запах, обладая при этом способностью выбрасывать бетонные глыбы прошлого, блок за блоком.

Костас должен найти ее. Прямо сегодня. Потому что завтра он может пасть духом и отложить встречу на день или два, загрузить себя делами настолько, что вся неделя пройдет как в тумане и пора будет снова паковать вещи. Однако прямо сейчас, когда он только-только сошел с парома и оседлал волну страстного желания, которая, собственно, и привела его сюда прямо из Англии, следовало набраться мужества и увидеться с Дефне.

Все это время Костас по крупицам собирал информацию о ней. Костас знал, что она стала археологом и даже заработала себе имя в этой области науки. А еще он знал, что она никогда не была замужем и у нее нет детей. В журналах, продававшихся в Англии в лавках турок-киприотов, он видел фотографии ее выступлений на научных конференциях и семинарах. Но разве эти фото могли хоть что-то рассказать о ее теперешней жизни? С момента их последней встречи прошло немыслимое число лет. Нельзя заполнить подобную брешь несколькими незначительными фактами, однако ничего лучшего у него не имелось.

Он не знал номера телефона Дефне, а звонить в университет, где она работала, ему не хотелось. Их общих друзей из прошлого разметало по свету, поэтому помощи от них ждать явно не приходилось. Впрочем, перед отъездом из Лондона Костас сумел найти полезный контакт, что для начала уже было неплохо.

У Костаса был коллега, некий Дэвид, с которым они в свое время сотрудничали в рамках проектов, инициированных Программой ООН по окружающей среде. Затем каждый из них пошел своим путем, но они оставались на связи. Дэвид, жизнерадостный человек, полиглот, говоривший на шести языках, любитель хорошенько принять на грудь и обладатель характерной русой бороды, последние десять месяцев жил на Кипре. Поэтому Костас, приняв решение о поездке на остров, позвонил бывшему коллеге в надежде, что тот станет мостиком, способным привести его к Дефне. Ведь кто-кто, а Костас лучше других понимал, что мосты появляются в нашей жизни лишь тогда, когда мы готовы по ним пройти.

Остатки любви

Кипр, начало 2000-х годов

Приехав в книжный магазин, где они договорились о встрече, Костас сверился с часами. И чтобы убить оставшиеся несколько минут, прошелся вдоль полок с книгами, среди которых были и на английском. В одном из отделов магазина он нашел коллекцию старых марок, выпущенных еще во времена его детства и даже раньше. Среди тысячи марок нашлась одна, выпуска 1975 года, с изображением острова, разделенного металлической цепью на две части, выделенные контрастными цветами. Просто невероятно, какой глубокий символизм иногда скрыт в четырех квадратных сантиметрах!

В сувенирной лавке рядом с книжным Костас купил аммонит – древнюю морскую раковину, свернувшуюся спиралью вокруг своих секретов. Чувствуя в ладони тяжесть аммонита, Костас немного побродил по улице. На ветке тополя он заметил птичку – черноголовую овсянку с желтыми пятнами на грудке. Птица из отряда воробьиных. Каждый год это крошечное существо мигрировало с пастбищ Ирана и долин Европы к берегам Индии, а затем – дальше на восток, преодолевая расстояния, поражающие воображение.

Овсянка, прыгавшая взад-вперед по ветке, неожиданно замерла. В звенящей тишине человек и птица буквально мгновение смотрели друг другу в глаза. Интересно, кого именно увидела птица в Костасе? Врага, друга или кого-то еще? А вот Костас увидел потрясающее сочетание уязвимости и стойкости.

Звук приближающихся шагов вывел его из задумчивости. Испуганная птица улетела прочь. Обернувшись, Костас заметил торопливо идущего навстречу высокого, крепко сбитого мужчину.

– Костас Казандзакис, сколько лет, сколько зим! Эту всклокоченную шевелюру я узнал бы даже за милю отсюда! – Британский акцент Дэвида было невозможно ни с чем спутать.

Костас шагнул вперед, прикрыв ладонью глаза от солнца:

– Привет, Дэвид! Спасибо, что согласился встретиться.

Схватив протянутую Костасом руку, Дэвид расплылся в улыбке:

– Должен признаться, я удивился, когда ты позвонил сообщить, что приезжаешь. Насколько я помню, ты не хотел возвращаться на Кипр. И вот нате вам! Итак, что тебя к нам привело: работа или тоска по дому?

– И то и другое, – ответил Костас. – Кое-какие полевые исследования… Ну а еще я хотел повидать свой родной город, встретиться с давними друзьями…

– Да, ты что-то такое говорил. И, как я уже ответил тебе по телефону, мы с Дефне – старые знакомые. Пошли, я тебя к ней отведу. Тут всего пять минут ходу. Она со своей командой уже с раннего утра на ногах. Ладно, я все объясню по дороге.

Услышав имя Дефне, Костас вдруг почувствовал, как ледяные объятия паники сжимают грудь. Они пошли по ухабистой дороге на северо-восток, горячий ветер обжигал лицо.

– Так ты можешь объяснить, чем они конкретно занимаются? Она и ее команда.

– Ой, они работают при Комитете по пропавшим без вести. Сокращенно КПБВ. Очень тяжелая штука. Спустя какое-то время все это буквально влезает тебе в голову. Турки и греки трудятся вместе. Для разнообразия. Идея возникла в начале восьмидесятых, но очень долго ничего нельзя было сделать, потому что обе стороны не могли договориться насчет потерь.

– Потерь?

– Тех, кто пропал без вести во время беспорядков, – слегка запыхавшись, объяснил Дэвид. – В результате они смогли согласовать список, включавший две тысячи две жертвы. На самом деле число жертв, конечно, гораздо больше, но об этом никто даже слышать ничего не желает. Впрочем, хоть какое-то начало. Организация Объединенных Наций – партнер программы. Вот потому-то я и здесь. Хотя всю настоящую работу делают именно киприоты. Я пробуду тут до конца месяца, а потом улетаю в Женеву. А они продолжат копать, твоя Дефне и ее друзья.

– Они что, в основном археологи?

– Только несколько человек. Тут собрались представители самых разных профессий: антропологи, историки, генетики, судмедэксперты… Группы формируются и одобряются ООН. Мы работаем в разных локациях в зависимости от местонахождения анонимных информаторов, которые дают кое-какие наводки, руководствуясь собственными соображениями. А потом мы начинаем копать. Ты наверняка считаешь этот остров маленьким, хотя если ищешь пропавшего без вести человека, то даже самый маленький участок может показаться невероятно большим.

– А как насчет местных? Они поддерживают этот проект?

– Они пока реагируют по-разному. У нас много готовых помочь молодых волонтеров с обеих сторон, что вселяет надежду относительно будущего человечества. Молодые сейчас мудрее. Они хотят мира. Те, что постарше, вроде тоже не возражают. Основные проблемы у нас со средним поколением.

– Ты имеешь в виду наше поколение, – уточнил Костас.

– Вот именно. Есть незначительная, но крикливая часть населения, которая недовольна поисковыми работами или из-за опасения разжечь пламя прежней вражды, или потому, что жажда мести еще не угасла. Некоторые члены комитета даже получали угрозы.

Они наконец оказались на прогалине в лесу. Костас услышал тихие голоса вдалеке, скрип лопат и звук ударов кирки о землю.

– Вся банда в сборе! – Дэвид помахал рукой.

Костас увидел работавшую под палящим солнцем группу из двенадцати человек: мужчин и женщин в соломенных шляпах и банданах. Лица большинства из них полуприкрыты тряпичными масками. Над прогалиной были натянуты куски черной парусины, свисавшие между деревьями, точно гамаки.

Костас с замиранием сердца вгляделся в работавших людей, но Дефне среди них не увидел. Он так часто представлял себе их встречу, прикидывая все возможные варианты негативного развития событий, что сейчас, оказавшись в этой ситуации, буквально оцепенел. Как отреагирует Дефне на его появление? А что, если она просто повернется к нему спиной и уйдет?

– Эй, народ! – крикнул Дэвид. – Идите сюда. Познакомьтесь с моим другом Костасом!

Члены команды, один за другим, прекратили работу и спокойно, неторопливо зашагали к вновь прибывшим. После чего, сняв перчатки и маски, отложив в сторону блокноты и инструменты, приветствовали Костаса.

Костас тепло поздоровался с каждым из них, при этом не переставая искать глазами Дефне. И вот наконец он увидел ее: она сидела, болтая ногами, на ветке дерева и с непроницаемым лицом наблюдала за Костасом. Он заметил паутину на ветвях возле ее головы; на какой-то короткий миг и Дефне, и эти серебряные нити слились в его мозгу воедино. Тонкие, невесомые, хрупкие, они казались обрывками некогда связывающих их уз.

– Ой, она постоянно так делает, – проследив направление взгляда Костаса, заметил Дэвид. – Дефне любит сидеть на ветке, как птичка. Ей так лучше думается. Там-то она и пишет все свои отчеты. – Дэвид крикнул Дефне: – Эй, спускайся давай!

Спрыгнув на землю, Дефне с улыбкой двинулась в их сторону. Волнистые черные волосы струились по плечам. На ней были штаны хаки и свободная белая рубашка на пуговицах, на ногах – походные ботинки. Дефне отнюдь не выглядела удивленной. Похоже, она ждала Костаса.

– Привет, Костас! – Ее рукопожатие было коротким, абсолютно бесстрастным. – Дэвид сказал, что ты собираешься приехать. Сказал, мой друг обо мне справлялся. Я спросила: интересно – кто? Оказалось, ты.

Костас был неприятно удивлен отчужденным тоном Дефне: не то чтобы холодным или официальным, но тщательно выверенным, взвешенным. Годы выгравировали тонкие морщинки на ее лице, щеки слегка запали, но больше всего изменились глаза: взгляд этих больших, круглых карих глаз потускнел, стал тяжелым. И тем не менее она оставалась такой красивой, что у Костаса сжалось сердце.

– Дефне…

Звуки ее имени непривычно перекатывались во рту. Опасаясь, что Дефне услышит стук его сердца, Костас сделал шаг в сторону и перевел глаза на ближайший кусок брезента. И задохнулся, осознав, что именно представляют собой сваленные там, покрытые бурыми пятнами, пыльные, грязные фрагменты. Раздробленная бедренная кость… Человеческие останки.

– Мы получили наводку, – заметив выражение лица Костаса, объяснила Дефне. – Один крестьянин указал на это место. У этого человека шесть детей и семнадцать внуков. У него была последняя стадия болезни Альцгеймера, он даже родную жену перестал узнавать. И вот как-то утром он проснулся и начал бормотать странные вещи: «Есть такой холм, терпентинное дерево, камень у подножия…» Потом нарисовал все на бумаге, описав это место. Его семья с нами связалась, мы начали копать и нашли останки именно там, где он указал.

Костас неоднократно представлял себе встречу с Дефне, хотя ему и в голову не могло прийти, что они будут говорить о подобных вещах.

– А откуда тот крестьянин узнал?

– Ты хочешь сказать, не был ли он сам убийцей? – Дефне решительно помотала головой, серьги у нее в ушах закачались. – Кто знает? Убийца или невинный свидетель? Не наше дело. Комитет не занимается такого рода расследованиями. Если мы затеем разбирательство или передадим информацию полиции, никто на этом острове вообще никогда не станет с нами разговаривать. Мы не можем себе этого позволить. Наша работа – искать пропавших, чтобы семьи могли достойно похоронить своих незабвенных.

Костас кивнул, обдумывая эти слова:

– Как по-твоему, здесь могут быть другие захоронения?

– Не исключено. Иногда мы ищем неделями, и безрезультатно. И это обескураживает. Некоторые информаторы путаются в деталях, другие намеренно пускают нас по ложному следу. Ты ищешь тела жертв, а находишь кости времен Средневековья, Римской империи или Древней Греции. Или вообще доисторические останки. Ты знал, что на Кипре водились карликовые бегемоты? Карликовые слоны? А потом, когда тебе кажется, что зашел в тупик, ты вдруг находишь массовое захоронение.

Костас огляделся по сторонам, чтобы получше рассмотреть пейзаж: позолоченную солнцем траву, конусообразные кроны величественных сосен. Напряженно всматриваясь в даль, он словно пытался вобрать в себя все, от чего был так долго оторван.

– А пропавшие без вести, которых вы обнаружили, были греками или турками? – осторожно спросил Костас.

– Они были островитянами. – В голосе Дефне прозвучали резкие нотки. – Такими же островитянами, как мы с тобой.

Слышавший их разговор Дэвид решил внести свою лепту:

– В том-то и дело, мой друг. Ничего нельзя сказать точно, пока не получен отчет из лаборатории, куда отправляют кости. Как ты по черепу определишь, кому он принадлежит: мусульманину или христианину? И ради чего все это кровопролитие? Глупые, глупые войны.

– Тем не менее у нас не так много времени, – срывающимся голосом произнесла Дефне. – Старшее поколение умирает и уносит секреты с собой в могилу. Если мы не будем вести раскопки сейчас, лет через десять не останется никого, кто рассказал бы нам о том, где искать пропавших без вести. Право слово, это работа наперегонки со временем.

Из дальних кустов послышалась звенящая песня цикад. Некоторые виды цикад способны издавать сверхвысокочастотные звуки, что, вероятно, сейчас они и делали. Ведь природа никогда не молчит, рассказывая самые разные вещи, но возможности человеческого слуха слишком ограниченны, чтобы уловить ее разговор.

– Значит, вы двое – старые друзья, а? – спросил Дэвид. – Вы что, ходили в одну школу или как?

– Типа того, – ответила Дефне, выпятив подбородок. – Мы жили по соседству, однако уже много лет не виделись.

– Что ж, рад, что помог вам снова встретиться, – сказал Дэвид. – Сегодня вечером мы непременно должны пообедать втроем. Такое событие грех не отпраздновать.

Воздух вдруг наполнился восхитительным ароматом. Кто-то варил кофе. Члены команды, устроив себе перерыв под деревьями, перебрасывались едва слышными репликами.

Примостившись на камне, Дэвид достал серебряный портсигар и начал скручивать сигарету. Закончив, он предложил сигаретку Дефне. Она молча, с улыбкой взяла самокрутку и, затянувшись, вернула ее Дэвиду. Так они и курили вдвоем, по очереди затягиваясь и передавая сигарету другому. Костас отвернулся.

– Кофе?

Высокая, гибкая гречанка разносила бумажные стаканчики с кофе. Костас, поблагодарив, взял стаканчик. Затем подошел к одиноко стоявшему терпентинному дереву и уселся в его тени. Панагиота пекла хлеб из плодов этого дерева, а смолу использовала в качестве консерванта для ликера из плодов рожкового дерева. На Костаса вдруг нахлынула глубокая печаль. Он сделал для матери все, что было в его силах, когда они с Андреасом переехали к нему в Англию после разделения острова, но было уже поздно. Рак от вторичного воздействия асбеста дал метастазы. Панагиоту похоронили на кладбище в Лондоне, вдали от всего, что она знала и любила. Костас замер, вдыхая запах табака и кофе, качаясь на волнах воспоминаний.

Солнце над головой светило на полную мощь. Костасу казалось, что ветви деревьев хрустят от жары, точно артритные руки. Он посмотрел на Дефне, которая вернулась к работе. Черты ее лица вновь стали строгими, когда она принялась сосредоточенно заносить в тетрадь сегодняшние находки.

Человеческие останки… Но что конкретно мы имеем под этим в виду? Немного костей и мягких тканей? Одежду и аксессуары? Что-то, что можно положить в гроб? Или, наоборот, нечто нематериальное: слова, которые мы посылаем в эфир; мечты, которые мы держим при себе; биения сердца, которые мы передаем своим любимым; пустоту, которую мы пытаемся заполнить и не способны адекватно описать? Когда все сказано и сделано, что именно остается от прожитой жизни, от человеческого бытия… и возможно ли это действительно эксгумировать?

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда члены Комитета по пропавшим без вести убрали инструменты. Облака на горизонте погрузились в раскаленный янтарь.

Поисковики сложили все, до мельчайших обломков костей, в пластиковые пакеты, пронумеровали их и, тщательно запечатав, поместили в коробки с этикетками. На каждой коробке написали дату и место раскопа, информацию о конкретной поисковой группе. Таким образом, вся информация была зарегистрирована и архивирована.

Разбившись на более мелкие группы, команда поисковиков устало побрела вниз с горы. Костас шел рядом с Дефне, позади всех. Неловкое молчание давило на них все сильнее.

– Ну а семьи… – наконец произнес Костас. – Как они реагируют на сообщения о том, что по прошествии стольких лет удалось найти тела их пропавших родственников?

– В основном с благодарностью. Мы тут познакомились с одной старой гречанкой, которая в юности, очевидно, была прекрасной швеей. Когда мы сообщили ей, что нашли кости ее мужа, она рыдала навзрыд. Но буквально на следующий день явилась в лабораторию в розовом платье с оборками, в серебряных туфлях и с серебряной сумочкой. На губах ярко-красная губная помада. Никогда не забуду. Эта женщина, десятилетиями носившая исключительно черные одежды, пришла за останками своего супруга в розовом платье. Сказала, что наконец-то может с ним поговорить. И что снова чувствует себя восемнадцатилетней девушкой, когда еще только-только начала встречаться с будущим мужем. Нет, ты можешь поверить? Мы отдали ей лишь несколько костей, а она обрадовалась так, будто получила в подарок целый мир.

Дефне достала сигарету, прикурила, закрыв пламя ладонями, выпустила колечко дыма и спросила:

– Сигаретку хочешь? – (Костас покачал головой.) – А однажды было душераздирающее совпадение. Вели раскопки недалеко от дороги на полуострове Карпас. Площадь поисков слишком большая, поэтому нам пришлось нанять бульдозериста. Парень начинает копать и находит тело. Приходит вечером домой и рассказывает бабушке, какая одежда была на трупе. «Это мой Али», – говорит старуха и начинает рыдать. Оказывается, в пятидесятых годах прошлого века ее муж, Али Зомбра, вел караван верблюдов, и на обратном пути из Фамагусты его убили и зарыли возле дороги. А люди все это время проходили мимо и ничего не знали.

В эту минуту шедший впереди Дэвид обернулся и крикнул:

– Эй, Костас! Не забудь, мы сегодня обедаем вместе! В лучшей в городе таверне!

При этих словах Костас вздрогнул, невольно напрягшись.

– Это не та таверна, о которой ты думаешь, – заметив реакцию Костаса, сказала Дефне. – Той уже давным-давно нет. «Счастливая смоковница» лежит в руинах.

– Мне хотелось бы туда сходить. – Сердце Костаса болезненно сжалось. – Хочу увидеть фиговое дерево.

– Боюсь, там уже не на что смотреть. Впрочем, дерево, должно быть, никуда не делось. Я уже тысячу лет там не была.

– Я много раз пытался связаться с владельцами таверны из Англии. Мне удалось выйти на родственников Йоргоса. Они сказали, он умер. Но не стали делиться подробностями. Похоже, им показалось, что я задаю слишком много вопросов. А с Юсуфом или с его семьей я так и не смог связаться. Ходили слухи, будто он покинул Кипр и уехал в Америку, но мне в это слабо верится.

– Ты разве не знаешь? – Дефне крепко зажмурилась. – Юсуф с Йоргосом исчезли летом семьдесят четвертого. Через несколько недель после твоего отъезда. Теперь они среди тех тысяч пропавших без вести, останки которых мы ищем.

Костас замедлил шаг, в горле встал ком.

– Я… я не…

– Все нормально. Ты слишком долго отсутствовал.

Голос Дефне был лишен эмоций – ни гнева, ни горечи, ни обиды. Ее голос был твердым как сталь и таким же холодным.

В сердце Костаса тлело отчаяние. Он пытался что-то сказать, но слова потеряли смысл. Дефне даже не дала ему шанса. Ускорив шаг, она догнала шедшего впереди Дэвида.

Костас плелся сзади, глядя, как эти двое, взявшись за руки, дружно шагают нога в ногу. Возле уличного фонаря на углу Дэвид обернулся и помахал Костасу на прощание:

– Мы будем в таверне «Странствующий Хайям». Поспрашивай у прохожих и легко найдешь. Только не опаздывай! Видит Бог, нам всем не помешает хорошенько выпить после сегодняшнего дня!

Фиговое дерево

Дерево – это хранитель памяти. Сухожилия истории переплетаются под нашими корнями, прячутся в наших стволах: отголоски войн, которые никому не дано выиграть, кости пропавших без вести.

Вода, которую всасывают наши ветви, – это кровь земли, слезы жертв, типографская краска правды, требующей признания. Люди, особенно победители, создающие с пером в руках анналы истории, склонны скорее вычеркивать, нежели документировать. И нам, растениям, приходится собирать все несказанное и нежелательное. Подобно кошке, которая сворачивается клубком на своей любимой подушке, дерево обвивается корнями вокруг остатков правды.

Когда влюбленный в Кипр Лоренс Даррелл решил посадить в саду за домом кипарисы и воткнул в землю лопату, то обнаружил скелеты. Откуда ему было знать, что это в порядке вещей! Если где-нибудь на земле происходили или происходят гражданские войны либо межнациональные конфликты, то за ключами к разгадке следует обращаться к деревьям, ведь мы единственные, кто ведет молчаливый разговор с человеческими останками.

Бабочки и кости

Кипр, начало 2000-х годов

Таверна «Странствующий Хайям» оказалась самым обычным заведением без особых затей, с выложенными кафельной плиткой столешницами, пасторальными картинами маслом на стенах и большим выбором рыбы во льду. Костас пришел около семи тридцати, посмотрел на часы, не зная, рано он или поздно, так как ему не сказали, в какое время встретиться с остальными.

В таверне Костаса приветствовала элегантная, сильно накрашенная женщина лет семидесяти; ее платиновые волосы были уложены затейливым узлом.

– Ты, должно быть, Костас. – Женщина протянула руки, словно желая обнять нового гостя. – Меня зовут Мерджан. Я из Бейрута. Хотя живу здесь уже целую вечность. А потому считаю себя почетной киприоткой. Добро пожаловать, дорогой!

– Спасибо, – немного оторопев от столь горячего приема со стороны совершенно незнакомого человека, кивнул Костас.

– Нет, ты только посмотри на себя! – воскликнула Мерджан. – Ты прямо-таки стал настоящим англичанином, да? Тебе нужно проводить больше времени у нас, на Средиземном море. Возвращайся к своим корням. Дэвид говорил, ты покинул остров еще совсем молодым парнем. – Увидев написанное на лице Костаса удивление, Мерджан хихикнула. – Мне много чего рассказывают. Пошли, отведу тебя к твоим друзьям.

Хозяйка провела его к столику у окна в задней части зала. В таверне яблоку негде было упасть, посетители вели себя шумно и крайне оживленно. У Костаса по спине поползли мурашки. Он невольно вспомнил «Счастливую смоковницу». Сходство было слишком очевидным, чтобы не обращать внимания. Он не был в подобных местах со времени своего отъезда с острова, и у него вдруг возникло стойкое ощущение, будто он совершает предательство.

Оторвав взгляд от посетителей таверны, Костас сумел хорошенько рассмотреть столик, где его уже ждала компания из трех человек. На Дефне было бирюзовое платье, волны черных волос падали на плечи непокорными завитками. Она сменила серьги на жемчужные капли, которые отражали свет, покачиваясь у подбородка. Подойдя к столику, он слишком поздно понял, что уставился на Дефне и никого больше вокруг не видел.

– А вот и он! – воскликнул Дэвид и, поцеловав руку хозяйки таверны, добавил: – Спасибо, что доставила его в целости и сохранности.

– Нет проблем, дорогой. Теперь ваша очередь о нем позаботиться, – ответила Мерджан и, подмигнув, уплыла прочь.

Костас сел на свободный стул рядом с Дэвидом, оказавшись напротив какой-то женщины с очень высоким лбом; ее серые глаза под набрякшими веками прятались за очками в роговой оправе. Женщина представилась Марией Фернандой.

– Мы как раз болтали об эксгумациях. Твоя любимая тема. – Дэвид поднял рюмку ракы[20], явно не первую за вечер.

Остальные пили вино. Костас налил себе бокал. Вино пахло древесной корой, сладкими сливами, темной землей.

– Мария Фернанда приехала из Испании, – объяснила Дефне. – Она сыграла важную роль в документировании зверств эпохи гражданских войн.

– Ох, спасибо большое, но мы здесь отнюдь не первопроходцы, – улыбнулась Мария Фернанда. – В девяностых годах прошлого века был достигнут большой прогресс в проведении полевых работ по эксгумации останков в Гватемале, и все благодаря неустанным усилиям борцов за права человека. Они сумели обнаружить множество массовых захоронений, где среди прочих находились тела известных политических диссидентов и местных крестьян из племени майя. Затем была Аргентина. К сожалению, до конца тысяча девятьсот восьмидесятых годов в дорожную карту по разрешению конфликтов отказывались включать эксгумации. Какой позор!

Дэвид повернулся к Костасу:

– Нюрнбергский процесс стал поворотным моментом. Именно тогда люди узнали о широком распространении насилия. Сосед шел на соседа, друг закладывал друга. Сейчас имеет место совсем другой вид вселенского зла: тот, с которым человечество еще не вступило в схватку. Самая животрепещущая тема в мире – проявления бесчеловечности вне поля боя.

– Это тяжкий труд, – заметила Мария Фернанда. – Но по крайней мере, нам не нужно прочесывать океан.

– Она говорит о Чили, – посмотрев на Костаса, объяснила Дефне. – Во время правления Пиночета тысячи людей пропали без вести. Секретные полеты над Тихим океаном и озерами военных вертолетов «Пума», под завязку набитых заключенными, замученными, накачанными наркотиками. Многие из них были еще живыми. Каратели привязывали к ногам жертв железные рельсы, после чего сбрасывали их с вертолетов прямо в воду. Официальные лица все категорически отрицали, но было одно армейское донесение, где говорилось, что они «спрятали» тела в океане. Спрятали! Сволочи!

– Но как люди узнали правду? – спросил Костас.

– По чистой случайности, – ответила Мария Фернанда. – Или то была рука Господа, если ты веришь в подобные вещи. Тело одной из жертв вынесло волной на берег. Я никогда не забуду ее имени: Марта Угарте. Она была учительницей. Зверски избитая, со следами пыток, изнасилованная. Ее тоже привязали к железному брусу и сбросили с вертолета. Однако проволока почему-то ослабла, и тело выплыло на поверхность. Есть фотография, сделанная сразу после того, как тело женщины выловили из моря. Ее открытые глаза смотрят прямо тебе в душу. Именно так общество осознало тот факт, что под водой похоронено еще больше жертв.

Покрутив бокал и ощутив под ладонями его безупречно круглую форму, Костас попытался заглянуть сквозь темно-красную жидкость в ту часть своего сердца, которая так долго оставалась закрытой. Но нашел там лишь застарелые горести – как свои собственные, так и земли, на которой родился, – абсолютно неразделимые, подобно наслоениям в скальных образованиях.

Опомнившись, он спросил Марию Фернанду:

– Где еще вы работали?

– Ой, во всех уголках мира. В Югославии, Камбодже, Руанде… В прошлом году я принимала участие в судебно-медицинской эксгумации тел в Ираке.

– А как вы познакомились с Дефне?

За нее ответила Дефне:

– Я была наслышана о Марии Фернанде и написала ей письмо. Она очень любезно мне ответила, пригласила в Испанию. Получив прошлым летом грант, я отправилась прямо туда. Она со своей командой проводила эксгумацию в трех местах: в Эстремадуре, Астурии, Бургосе. И каждый раз испанские семьи устраивали своим усопшим очень красивые похороны. Безумно трогательно! А когда я вернулась на Кипр, чтобы принять участие в работе Комитета по пропавшим без вести, мы пригласили Марию Фернанду оценить методы нашей работы. И вот она здесь!

Мария Фернанда, бросив в рот оливку, медленно ее прожевала:

– Дефне – потрясающая женщина! Она ходила вместе со мной по домам. Разговаривала с семьями, плакала вместе с ними. Я была безмерно тронута. Мы ведь говорим на разных языках, думаешь ты, а потом видишь, что наш общий язык – это скорбь. Мы, люди с тяжелым прошлым, понимаем друг друга.

Костас глубоко вдохнул; таверна убаюкивала его, а может, не таверна, а слова Марии Фернанды.

– Скажите, а вам никогда не снятся те ужасы, что вы видите днем? Прошу прощения, если вопрос слишком личный.

– Да нет, все нормально. У меня были тревожные сны. – Сняв очки, Мария Фернанда потерла глаза. – Но теперь уже больше нет. По крайней мере, насколько я помню.

– Injuriarum remedium est oblivion, – произнес Дэвид. – Лекарство от обид – забвение.

– Но чтобы лечение оказалось эффективным, мы не должны забывать, – возразила Дефне и, повернувшись к Марии Фернанде, добавила с нежностью в голосе: – Расскажи им о Бургосе.

– Бургос был глубоким тылом франкизма. Вдали от линии фронта. А значит, все тела, которые мы находили в местах массовых захоронений, принадлежали гражданским. Тамошние семьи, как правило, не любили говорить о своем прошлом. Они лишь хотели отдать последний долг своим родным – устроить им похороны. – Сделав глоток воды, Мария Фернанда продолжила: – Однажды я отправилась на место раскопок на такси. Сильно опаздывала. Таксист показался мне приятным парнем – дружелюбным, забавным. И вот, когда спустя какое-то время мы проезжали мимо очаровательного городка под названием Аранда-де-Дуэро, таксист посмотрел на меня в зеркало и сказал: «Это Красная Аранда. Здесь полно смутьянов. Наши парни ликвидировали здесь кучу людей – старых и молодых. Без этого было не обойтись». И я вдруг поняла: человек, с которым я мило болтала о погоде и всяких пустяках, отец троих детей, гордо выставивший фото своей семьи у ветрового стекла, на поверку оказался тем, кто поддерживал массовые убийства мирных жителей.

– И что ты сделала? – спросил Дэвид.

– А что я могла? Ведь мы были наедине на пустой дороге. Но весь оставшийся путь я сидела, словно воды в рот набрала. Не промолвила ни слова. А когда мы приехали, расплатилась и ушла, не удостоив его даже взглядом. Он, естественно, понял, в чем дело.

Дэвид закурил трубку и, выпустив клуб дыма, махнул рукой в сторону Дефне:

– А что бы ты сделала в подобной ситуации?

Все посмотрели на Дефне. В тусклом свете свечей ее глаза сияли, точно полированная бронза.

– Я вовсе не собираюсь морализировать. Простите, если что не так. Но я бы велела ублюдку остановить чертову машину и выпустить меня! Поймала бы попутку или типа того! Короче, подумала бы об этом позже.

Вглядевшись в лицо Дефне, Костас понял, что она говорит абсолютно серьезно. И в это мимолетное мгновение он, словно усталый путник в ночи, который при вспышке молнии видит смутные очертания дома вдали, увидел прежнюю Дефне, с ее яростной нетерпимостью по отношению к любой несправедливости, ощущением собственной правоты и страстной любовью к жизни.

– Не всем суждено быть бойцами, моя дорогая, – попыхивая трубкой, заметил Дэвид. – Иначе у нас не было бы ни поэтов, ни художников, ни ученых…

– А вот я не согласна, – буркнула Дефне в свой бокал с вином. – В жизни случаются такие моменты, когда каждому из нас приходится быть бойцом. Оружием поэта являются слова, оружием художника – картины… Но ты не можешь сказать: «Извините, но я поэт, поэтому я – пас». Ты просто не имеешь права так говорить, когда кругом столько страданий, неравенства, несправедливости. – Дефне залпом осушила бокал и поставила его вверх дном. – Костас, а как насчет тебя? Как бы ты поступил в таких обстоятельствах?

Костас задержал дыхание, чувствуя на себе тяжелый взгляд Дефне:

– Не знаю. Для этого нужно самому оказаться в подобной ситуации.

По лицу Дефне пробежала сдержанная полуулыбка.

– Ты всегда умел рассуждать аргументированно, логично. Любитель наблюдать за чудесами природы и людскими ошибками.

В ее тоне послышались резкие нотки, которых невозможно было не заметить. Настроение за столом сразу испортилось.

– Эй, не судите, и не судимы будете! – взмахнул рукой Дэвид. – Лично я поехал бы дальше и продолжил бы трепаться с таксистом.

Однако Дефне не слушала. Она смотрела на Костаса и только на него одного. И он понял, что за этой внезапной вспышкой ярости скрываются все несказанные друг другу слова, которые кружились в душе Дефне, точно снежинки в стеклянном снежном шаре.

Костас перевел глаза на ее руки, изменившиеся с годами. Раньше Дефне любила красить ногти перламутровым розовым лаком. Но теперь, когда она этого больше не делала, ее руки выглядели неухоженными: ногти короткие, неровные, кутикулы в заусенцах. Когда он посмотрел на лицо своей бывшей возлюбленной, то поймал на себе ее пристальный взгляд.

У Костаса участилось дыхание, грудь судорожно вздымалась и опускалась. Он наклонился вперед и сказал:

– Есть еще один вопрос, заслуживающий внимания. Вопрос, возможно, еще более непростой. Что бы мы делали, оказавшись в том же Бургосе в самый разгар гражданской войны тридцатых годов? Сейчас легко заявлять, что мы непременно поступили бы правильно. Но, честно говоря, никто из нас не знает, где бы мы оказались в случае военных действий.

Тем временем, нарушив повисшую за столом тишину, официант принес основное блюдо: шашлык из баранины с сыром фета и мятой, а также рыбу, запеченную в белом вине, жаренные креветки в чесночном масле; острого цыпленка с приправой «Семь специй» и тушеные листья джута по-ливански…

– Всякий раз, как приезжаю на Кипр, я набираю десять фунтов, – довольно погладил себя по животу Дэвид. – Еда – единственное, в чем турки и греки сходятся.

Костас улыбнулся, хотя ему показалось, что они явно зачастили. Слишком много пьют. Особенно Дефне.

Словно прочитав его мысли, она подняла бокал:

– Ну ладно. Давайте сменим тему. Уж больно мрачная. Итак, Костас, расскажи, что привело тебя к нам на Кипр? Твои любимые деревья, или мхи, или лишайники?

Костас понял, что, пока он собирал информацию о Дефне, она тоже не сидела без дела, успев выяснить, чем он зарабатывает на жизнь. Она знала о его книгах.

– Отчасти из-за работы, – уклончиво ответил Костас. – Хочу установить механизм, с помощью которого фиговые деревья препятствуют уменьшению биоразнообразия в Средиземноморье.

– Фиговые деревья? – удивленно подняла брови Мария Фернанда.

– Да. Я бы сказал, что они защищают экосистему лучше любого другого растения. Фиговые деревья являются пищей не только для людей, но и для животных и насекомых на многие мили вокруг. Обезлесение – серьезная проблема для Кипра. Более того, когда в начале двадцатого века с целью борьбы с малярией началось массовое осушение болот, было посажено множество эвкалиптов и других австралийских растений. Это чужеродные инвазивные виды, которые наносят колоссальный ущерб естественным природным циклам. Мне хотелось бы, чтобы власти уделяли больше внимания местным фиговым деревьям… Впрочем, не стану утомлять вас подробностями своего исследования. – Костас, как всегда, опасался, что его работу сочтут слишком занудной.

– Ты нас вовсе не утомляешь, – заметил Дэвид. – Валяй, расскажи нам еще что-нибудь. Тема фиговых деревьев, несомненно, куда интереснее массовых эксгумаций.

– Бабочки питаются фигами, разве нет? – вступила в разговор Дефне.

При этих словах она расстегнула кожаный ремешок на запястье, продемонстрировав тату в виде маленькой бабочки на внутренней стороне руки.

– Ой, какая прелесть! – пришла в восторг Мария Фернанда.

– Это бабочка-репейница. – Костас старался не выдать своего удивления, ведь раньше у Дефне вообще не было татуировок. – Каждый год они прилетают из Израиля и делают остановку на Кипре. Затем одни бабочки улетают в Турцию, другие – в Грецию. Есть и такие, которые летят из Северной Африки прямо в Центральную Европу. Но в этом году происходит что-то странное. Бабочки, летевшие из Северной Африки, изменили маршрут. И никто не знает почему. Но все они направляются в сторону нашего острова, чтобы присоединиться к тем, для кого это обычный путь миграции. Если наши предположения верны, в ближайшие несколько дней мы станем свидетелями массовой миграции бабочек. Я рассчитываю увидеть их на всем побережье – и на турецкой, и на греческой стороне. Миллионы бабочек.

– Как интересно, – заметила Мария Фернанда. – Надеюсь, они прилетят еще до моего отъезда.

* * *

Десерты были съедены, им уже подали кофе, однако Дефне заказала еще одну бутылку вина и на этом явно не собиралась останавливаться.

– Когда видел тебя в последний раз, ты не пила и не курила. – Костас почувствовал тупую пульсирующую боль в висках.

Ее губы изогнулись в едва заметной улыбке. Дефне посмотрела на своего бывшего возлюбленного, ее взгляд был не сфокусирован.

– Со времени твоего отъезда много воды утекло.

– Эй, Дефне! Лично я с удовольствием к тебе присоединюсь. – Дэвид, махнув рукой официанту, заказал еще одну порцию ракы.

– А вот вы, похоже, совсем не пьете. – Мария Фернанда повернулась к Костасу. – И не курите. Что-то подсказывает мне, что вы никогда не лжете… Скажите, а вы всегда такой правильный?

Дефне то ли скептически, то ли, наоборот, утвердительно хмыкнула. И, поймав на себе взгляды остальных, залилась краской.

– Ну однажды он все же солгал. – Она передернула плечами. – Бросил меня.

На лице Марии Фернанды появилось испуганное выражение.

– Прости. Не знала, что вы когда-то встречались.

– Я тоже не знал, – развел руками Дэвид.

– Я тебя не бросал! – Костас не сразу понял, что говорит на повышенных нотах. – Ты не отвечала на мои письма. И просила оставить тебя в покое.

Румянец на щеках Дефне стал ярче. Она пренебрежительно махнула рукой:

– Не волнуйся. Я пошутила. Было бы о чем говорить! Дела давно минувших дней.

Несколько секунд все сидели, словно проглотив язык.

– Ну тогда выпьем за молодость! – поднял рюмку Дэвид.

И вся компания к нему присоединилась.

Дефне неожиданно поставила бокал:

– Костас, скажи, а у них есть кости?

– Прости?

– Я о бабочках. Так есть или нет?

Костас тяжело сглотнул. У него пересохло в горле. Он посмотрел на догоревшую свечу.

– Скелет бабочки находится не в самом теле. В отличие от нас, у них нет твердого костяка, защищающего мягкие ткани. На самом деле можно сказать, что их кожа и является невидимым скелетом.

– Интересно, каково это, – задумчиво произнесла Дефне, – носить свои кости снаружи? Представьте себе, что Кипр – это огромная бабочка! Тогда нам не пришлось бы рыть землю в поисках наших пропавших. Мы бы знали, что мы ими покрыты.

И сколько бы лет ни прошло, Костас никогда не забудет этот образ. Остров-бабочка. Прекрасный, яркий. Пленяющий взгляд буйством красок. Пытающийся взмыть в воздух, чтобы свободно порхать над Средиземным морем, но каждый раз притягиваемый к земле крыльями, покрытыми сломанными костями.

* * *

Покинув таверну, чтобы глотнуть наконец свежего воздуха, компания двинулась по извилистым улочкам, вдыхая ароматы жасмина и кедра. До полнолуния оставалось всего несколько дней, луна была окутана легкой облачной дымкой. Они шли мимо каменных домов с решетчатыми окнами и в анемичном свете уличных фонарей казались вырезанными из бумаги силуэтами в театре теней.

Когда Костас вернулся в номер отеля, ночью ему самому приснился тревожный сон. Он оказался в безымянном городе, который мог быть где угодно: в Испании, Чили или на Кипре. Он увидел за дюнами фиговое дерево, а за ним – пустынную улицу, заваленную какими-то отбросами. Он подошел поближе и, к своему ужасу, обнаружил горы умирающей рыбы. Он нашел ведро с водой и принялся бегать взад-вперед, чтобы собрать как можно больше рыбы, но рыбины выскальзывали из рук, били хвостом, судорожно хватали ртом воздух.

Он заметил неподалеку компанию зевак в масках в виде бабочек. Однако Дефне нигде не было. А когда Костас посреди ночи проснулся, пытаясь унять сердцебиение, у него не осталось сомнений, что она тоже присутствовала в его сне: наблюдала за ним, прячась за спинами тех людей в масках.

Беспокойное сердце

Кипр, начало 2000-х годов

Когда рано утром Костас приехал на место, команда Дефне уже трудилась в поте лица. Накануне вечером члены комитета получили очередную наводку, и им предстояло вести раскопки в высохшем русле реки в сорока милях от Никосии. Из разговоров Костас понял, что поисковики предпочитали работать в глубинке и сельской местности. В больших и маленьких городах прохожие обычно останавливались поглазеть, задавали ненужные вопросы, отпускали комментарии, их поведение зачастую было назойливым и даже подстрекательским. Более того, если удавалось что-то найти, страсти мгновенно накалялись. Однажды некая женщина даже упала в обморок, и членам группы пришлось ею заниматься. Поэтому они предпочитали работать на природе, без посторонних глаз, в окружении деревьев – единственных свидетелей их скорбного труда.

Во время перерыва на кофе Костас с Дефне сидели под кустом дикого олеандра, слушая стрекотание кузнечиков в сгущавшемся зное. Дефне достала табак и скрутила себе сигаретку. Увидев у Дефне серебряный портсигар Дэвида, Костас решил, что они, должно быть, провели ночь вместе. Невозможно было не заметить, какие взгляды бросал на нее Дэвид. Костас отчаянно пытался унять беспокойное сердце. Какое право он имеет задавать себе вопросы о ее сексуальной жизни, если они стали чужими не только друг другу, но и тем молодым людям, которыми были когда-то?

Дефне наклонилась к нему так близко, что он видел глубокие кобальтовые крапинки в ее темных глазах.

– Дэвид сегодня бросил курить.

– Неужели?

– А чтобы доказать твердость своих намерений, отдал мне свой портсигар. Уверена, что уже к концу дня Дэвид попросит его обратно. Он бросает курить каждые несколько дней.

Костас не мог сдержать улыбки. И, глотнув кофе, спросил:

– Итак, сколько ты планируешь этим заниматься?

– Столько, сколько потребуется.

– Что ты хочешь этим сказать? Пока вы не найдете последнюю жертву?

– А разве это не было бы самым большим достижением? Нет, я не настолько наивна. Я знаю, что многие жертвы с обеих сторон никогда не будут найдены. – Ее взгляд стал отстраненным. – Хотя это не так уж и невероятно. Если бы в молодости нам кто-нибудь сказал, что наш остров будет разделен по этническому признаку и нам придется искать безымянные могилы, мы ни за что не поверили бы. А сейчас мы не только верим, но и понимаем, что развязать этот узел уже не удастся. Перемены, которые нам сейчас кажутся невозможными, происходят при жизни каждого следующего поколения.

Костас слушал, растирая пальцами ком земли:

– Я заметил, что в твоей команде больше женщин, чем мужчин.

– Нас здесь очень много – греков и турок. Кто-то копает землю, кто-то работает в лаборатории. А еще у нас есть психологи, которые общаются с семьями. Большинство наших волонтеров – женщины.

– Как думаешь – почему?

– Но ведь это же очевидно. То, чем мы здесь занимаемся, не имеет ничего общего ни с политикой, ни с властью, а, скорее, касается скорби… и памяти. В подобных вопросах женщины разбираются намного лучше мужчин.

– Мужчины тоже умеют помнить, – заметил Костас. – И они тоже скорбят.

– Разве? – Заметив явный подтекст в словах Костаса, Дефне вгляделась в его лицо. – Возможно, ты прав. Но по статистике, мужчина, потерявший супругу, женится куда быстрее, чем овдовевшая женщина. Женщины скорбят, мужчины заменяют.

Дефне заправила за ухо непослушный локон. Костаса вдруг объяло острое желание дотронуться до нее; ему даже пришлось скрестить на груди руки, словно из страха не совладать со своими чувствами. Он вспомнил, как они с Дефне тайно встречались под покровом ночи, в сени оливковых деревьев, отливавших серебром в свете восходящей луны. А еще вспомнил, как в ту приснопамятную ночь в «Счастливой смоковнице» Дефне попросила его принести воды, а когда он отлучился всего на секунду, в таверне произошел взрыв. Та ночь навсегда изменила их жизнь.

Костас покосился на сигарету у нее в руке:

– Но зачем ты куришь, аским? Разве ты не знаешь, это всего-навсего пара затяжек, которые растают, как только ты выдохнешь?

– Что? – удивленно прищурилась Дефне.

– Ты не помнишь, да? В свое время, увидев, как я курю, ты сказала мне именно эти слова.

По выражению лица Дефне он понял, что она все прекрасно помнит. Застигнутая врасплох, она попыталась смехом замаскировать растерянность.

– Почему ты не отвечала на мои письма? – спросил Костас.

Длинная пауза.

– Мне было не о чем писать.

Костас сглотнул ком в горле:

– Недавно со мной связался кое-кто из нашего прошлого. Врач… – Костас вгляделся в ее лицо, оно оставалось непроницаемым. – Доктор Норман нашел контактную информацию, обнаружив мое имя в газете. Я выпустил новую книгу, потом давал интервью, вот так он и вышел на меня. Встретились, поговорили. Он кое о чем попутно упомянул, и я понял, что летом тысяча девятьсот семьдесят четвертого года случилось нечто такое, чего я не знал. Я не мог не приехать на Кипр, чтобы увидеть тебя.

– Доктор Норман? – Дефне едва заметно приподняла брови. – Ну и что он тебе сказал?

– На самом деле не слишком много. Но я сложил два и два. Он сказал, ты вручила ему записку и попросила передать ее мне, если что-то пойдет не так. Доктор хранил записку в кармане, но, к сожалению, она куда-то запропастилась. Он не в курсе, о чем там говорилось, потому что записка была личного характера, и он ее не читал. Уж не знаю, верить ему или нет. И теперь я пытаюсь понять, зачем совсем юной женщине срочно понадобилось повидать гинеколога летом тысяча девятьсот семьдесят четвертого года – того страшного года, когда остров пылал и его наводнили солдаты, – если, конечно, это не было вызвано чем-то экстраординарным… срочным… нежелательной беременностью, например. Необходимостью сделать аборт. – Костас окинул Дефне печальным взглядом. – Хочу, чтобы ты знала, что, как только я все это понял, мне стало ужасно плохо. Я почувствовал себя виноватым. Прости меня. Мне не следовало тебя оставлять. Ведь все эти годы я ни о чем не подозревал.

В этот момент кто-то из поисковиков окликнул Дефне. Перерыв заканчивался.

Сделав последнюю затяжку, Дефне бросила окурок на землю и затоптала его каблуком:

– Ладно. Пора возвращаться к работе. Как я говорила вчера, мы были молоды. А в молодости все совершают ошибки. Чудовищные ошибки. – (Костаса бросило в дрожь. Он встал, сделал шаг в сторону Дефне, силясь найти слова.) – Послушай, я не желаю об этом говорить. Ты должен понимать, что, когда в стране – или на острове – происходят трагические события, между уехавшими и оставшимися разверзается пропасть. Нет, я вовсе не утверждаю, что тем, кто уехал, было легко. Не сомневаюсь, им тоже пришлось несладко, но они понятия не имеют, что пришлось пережить тем, кто остался.

– Те, кто остался, получили страшные раны, со временем превратившиеся в шрамы, что наверняка было чрезвычайно болезненно, – начал Костас. – Однако у дезертиров, как ты нас наверняка называешь… не имелось возможности залечить свои раны, и они продолжают кровоточить.

Дефне задумчиво наклонила голову, а затем поспешно сказала:

– Прости, но работа не ждет.

Костас смотрел, как она уходит, чтобы присоединиться к остальным. Он боялся, что все кончено – кончено для них. Дефне явно не желала ворошить прошлое. А скорее всего, хотела, чтобы их отношения оставались чисто формальными, пусть и сердечными. Он подумал, что ему придется вернуться к своим исследованиям, а потом – в Англию, к старой жизни, монотонный ритм которой мало-помалу начинал его душить, медленно, но верно. И все именно так и случилось бы, если бы в конце утомительного рабочего дня, после долгих часов раскопок и расчистки, когда ее темные локоны выбились из-под банданы, а на гладкой оливковой коже на лбу появились потеки грязи, она не подошла к нему и не сказала, совершенно невозмутимо:

– Знаешь, а почему бы нам куда-нибудь не сходить? Только ты и я. Если у тебя, конечно, нет других планов на вечер.

Она, естественно, знала, что у него их не было.

Пикник

Кипр, начало 2000-х годов

Когда они встретились тем же вечером, солнце уже клонилось к закату. Дефне переоделась в длинное белое платье, с вышитыми на груди мелкими голубыми цветочками. Угасающий свет ласкал ее лицо, накладывая, словно кистью визажиста, розовые тени на щеки и загораясь медными искрами в каштановых волосах. В руках у нее была корзинка.

– Мы немножко пройдемся. Ты как, не против? – спросила Дефне.

– Я люблю ходить пешком.

Они прошли мимо сувенирных лавок и домов с плетистыми розами по фасаду. Беленые стены, некогда заклеенными листовками, теперь были безупречно чистыми и блестящими. Все кругом, казалось, дышало миром и спокойствием. Острова умеют вводить в заблуждение людей внешней безмятежностью.

Оставив позади оживленные улицы, Дефне с Костасом вышли на окраину города, к усыпанной сосновой хвоей, продуваемой всеми ветрами дорожке. Однако сейчас их встретил лишь ласковый бриз, а воздух таил в себе обещание. У Костаса путались мысли, он отчаянно искал, но не находил нужные слова, но при этом чувствовал себя почти счастливым. Он видел заросли ложного чеснока, полевой горчицы, золотого корня, колючих каперсов, побеги которых пробивались через пересохшую почву. И как всегда, когда ему было не по себе, он сосредоточился на деревьях: оливах, померанцах, мирте, гранате… ну и конечно, на рожковом дереве. В ушах тут же зазвучал голос матери: «Зачем человеку шоколад, если у него есть рожковое дерево, агори му?»[21]

Костас заметил, что Дефне шла очень быстро, явно получая удовольствие от ходьбы. Женщины, с которыми он встречался до того, как правило, не любили долгих прогулок. Они были городскими жительницами, вечно занятыми и постоянно куда-то спешившими. Даже тем из них, кто декларировал любовь к хайкингу, все эти пешие походы быстро надоедали. Более того, во время подобных вылазок на природу Костас постоянно ловил себя на том, что его раздражает неумение его спутниц правильно одеться: слишком тонкая одежда, неподходящая обувь.

И вот теперь, поднимаясь в гору следом за Дефне, он с удивлением заметил, что она надела босоножки на плоской подошве. Они пробирались по колдобистым полям и грязным дорогам, кусты цветущего вереска и желтого утесника цеплялись за подол платья. Костас шел за ней, настроенный на все самые незначительные, исходящие от нее сигналы – на отзвуки смеха, глубину молчания, – задавая себе вопрос, осталась ли в душе Дефне хотя бы капля любви к нему.

В кустах слышалось гуканье куропаток. Прямо над головой в скоплениях теплого воздуха парил осоед, выискивающий на земле мелких млекопитающих. С листьев смотрели тысячи глаз – глаз, представляющих собой крошечные детекторы света, распознававшие различные длины волн, сталкивавшие различные реальности. Ведь тот мир, который видят люди, был лишь одним из немногих, доступных человеческому глазу.

Поднявшись на вершину холма, они остановились полюбоваться видом на старые каменные дома, терракотовые крыши, бескрайнее, щедрое небо. Если где-то и был центр мира, то наверняка здесь. Для бесчисленного множества путешественников, паломников и экспатов, подумал Костас, именно этот вид и стал, скорее всего, решающим аргументом в пользу того, чтобы навсегда осесть на острове.

Дефне открыла корзинку, которую не доверила нести Костасу. В ней лежали бутылка вина, два бокала, картонное ведерко с фигами и крошечные сэндвичи на любой вкус, которые Дефне приготовила дома.

– Надеюсь, ты не против, если мы устроим небольшой пикник. – Она расстелила на земле одеяло.

Костас с улыбкой сел рядом с Дефне. Его тронуло, что она, изменив своим привычкам, приготовила всю эту снедь. И пока они ели, очень медленно, смакуя каждый кусочек, совсем как тогда, когда впервые пришли в «Счастливую смоковницу», Костас рассказал Дефне о своей жизни в Англии. Проглотив ком в горле, он поведал о смерти Панагиоты, о напряженных отношениях с младшим братом, которые с годами только ухудшились, о своей неспособности вернуться на остров – то ли из страха столкнуться с горькими воспоминаниями, то ли из-за наложенного на него заклятия. Костас не стал говорить, что, хотя он и доволен своей работой, иногда чувствует себя ужасно одиноким; впрочем, внутренний голос подсказывал ему, что Дефне и так это знает.

– Ты был прав. Беременность действительно имела место, – молча выслушав Костаса, сказала Дефне. – Но я давным-давно запретила себе думать на эту тему, и теперь не уверена, что хочу ворошить прошлое. Предпочитаю не вспоминать.

Костас не делал попыток говорить или задавать вопросы. Он просто хотел понять и помочь.

Дефне прикусила нижнюю губу:

– Ты спрашивал меня, как долго я собираюсь работать в Комитете по пропавшим без вести. Хочется верить, что до тех пор, пока не найду Юсуфа и Йоргоса. Ради меня они рисковали жизнью, эти двое. Сомневаюсь, что ты был в курсе.

– Не был. – Уголки губ Костаса печально поникли.

– Я не знаю, что с ними случилось, и это сводит меня с ума. Каждые несколько дней я звоню в лабораторию узнать, нет ли новых данных. Там есть одна хорошая женщина – Элени, но и она уже сыта по горло моими звонками.

Дефне рассмеялась. Резкий, отрывистый звук. Костас почувствовал в нем жесткость и ломкость, невольно вызывавшие ассоциации с разбитой кафельной плиткой.

– Мне не следует этого говорить, поскольку это ужасно неловко, но моя безумная сестра считает, нам нужно сходить к экстрасенсу. Мерьем даже договорилась с какой-то чокнутой ясновидящей. Очевидно, эта женщина помогает безутешным семьям найти своих пропавших близких. Нет, ты можешь поверить? На Кипре это теперь профессия.

– А ты сама-то хочешь пойти?

– Не очень. – Наклонившись вперед, Дефне разрыхлила почву, чтобы выдернуть дикий щавель. Длинный крученый корень повис у нее между пальцами. Глубокая узкая дыра в земле чем-то напоминала пулевое отверстие. Дефне сунула палец в образовавшуюся полость и тяжело сглотнула, задохнувшись. – Пойду, если ты тоже пойдешь.

– Я с тобой схожу. – Костас погладил Дефне по голове, очень нежно.

В свое время он верил, что они смогут подняться над обстоятельствами, освободившись от силы притяжения, протянуть свои корни к небу, подобно деревьям из снов. Как же он хотел, чтобы они с Дефне смогли вернуться в те блаженные времена.

– Я пойду с тобой куда угодно. – Голос Костаса звучал уже по-другому, став более полным, поднимаясь из глубины души.

Природный цинизм не позволил Дефне поверить Костасу, но сомнений она тоже не стала выражать, предпочитая ретироваться в лиминальное пространство между верой и сомнением – почти как тогда, в ту памятную ночь, которая, казалось, была в другой жизни.

Дефне прислонилась к Костасу, уткнувшись лицом ему в плечо. Она не поцеловала его и явно не ждала поцелуя. Она лишь обняла Костаса. Объятия эти были крепкими и искренними, – собственно, большего Костасу и не требовалось. Ему было довольно и того, что она рядом и можно чувствовать биение ее сердца. Она дотронулась до шрама у него на лбу, такого старого, что Костас совсем забыл об отметине, оставшейся на память о том дне, когда во время волны тепла он, пытаясь спасти крыланов, ударился об угол ящика.

– Я скучала по тебе, – сказала Дефне.

И в этот самый момент Костас Казандзакис понял, что остров снова затянул его на свою орбиту, чему невозможно было противостоять, и теперь он очень не скоро вернется в Англию, а если и вернется, то только вместе с Дефне.

Цифровой фимиам

Лондон, конец 2010-х годов

За день до Рождества, повернувшись спиной к украшенным ветвям – прутикам, которые Костас собрал в саду, покрасил краской из баллончика, а затем повесил на них елочные игрушки, сделав некую альтернативу рождественской елки, – Мерьем понуро сидела на диване, необычно притихшая и замкнутая.

– Вы по-прежнему ждете подтверждения встречи с экзорцистом? – спросила Ада, проходя мимо.

Мерьем приподняла голову, чуть-чуть:

– Нет, все в порядке. Они ожидают нас в пятницу.

– Тогда спасибо вам большое, что не предупредили. – Ада выразительно посмотрела на тетю, однако та настолько ушла в себя, что даже не заметила. – У вас все порядке? – поинтересовалась Ада.

– Хм… Я кое-что потеряла и теперь не могу найти. Ненавижу технику!

Ада, с книгой в руках – популярным романом, который она начала читать накануне вечером, – плюхнулась на диван с другого края, спрятавшись за обложкой, глаза Сильвии Плат смотрели прямо на тетю Мерьем.

По прошествии минуты Мерьем вздохнула.

– Вам помочь?

– Нет, – односложно ответила Мерьем.

Ада углубилась в книгу. Какое-то время обе молчали.

– Ох, и зачем я мучусь?! Оно исчезло! – Мерьем потерла виски. – Ну ладно, помоги мне, пожалуйста. Но только не осуждай.

– Почему я должна вас осуждать?

– Это я так, к слову. – Мерьем положила на диван между ними телефон. – Я по ошибке стерла приложение. Думаю, именно так. И вот теперь я пытаюсь его вернуть, но не хочу снова платить за это деньги. Что нужно сделать?

– Сейчас посмотрим. Как называется приложение?

– Без понятия. На нем такая синяя штучка.

– Ну от этого мало толку. А для чего приложение?

Мерьем смущенно разгладила юбку:

– Ой, я использую его от сглаза.

– Вы серьезно? Неужели для этого есть специальное приложение? – Ада удивленно подняла брови.

– Так и знала, что ты будешь меня осуждать.

– Я просто пытаюсь разобраться, что к чему.

– Что ж, это современный мир. Все очень заняты. А когда у тебя дел по горло, нет времени зажечь курильницу. Или под рукой нет соли, чтобы разбросать кругом. Или ты в приличном обществе, где неудобно плевать через левое плечо. А приложение делает все это за вас.

– Вы хотите сказать, что оно курит цифровой фимиам, разбрасывает цифровую соль и плюется цифровой слюной?

– Да. Вроде того.

– А сколько вы заплатили за это надувательство?

– Это подписка. Я обновляю ее каждый месяц. Не стану говорить за сколько. Какую бы сумму я ни назвала, ты по-любому скажешь, что слишком дорого.

– Конечно скажу. Неужели вы не понимаете, что вас разводят. Вас и еще сотни, а может, тысячи легковерных людей!

Быстрый поиск позволил обнаружить не меньше нескольких дюжин похожих приложений: для защиты, для привлечения удачи, по гаданию на кофейной гуще, по чаинкам и даже по винному осадку. Ада нашла стертое приложение и снова его загрузила – совершенно бесплатно.

– Ой, спасибо большое! – Лицо Мерьем тотчас же прояснилось. – Когда Бог хочет порадовать бедняка, Он позволяет ему потерять осла, а потом позволяет его найти.

Ада задумчиво провела пальцем по корешку книги:

– Расскажите о моей бабушке. Она была похожа на вас? Она тоже вечно боялась, что случится что-нибудь плохое?

– Не совсем. – Воспоминания зажгли огонь в глазах Мерьем, которые затем снова затуманились. – Мама любила говорить, что, даже если весь мир сойдет с ума, киприоты останутся в здравом рассудке и твердой памяти. Потому что мы друг другу помогали купать младенцев. Помогали собирать урожай. Воюют незнакомцы, не знающие имен друг друга. Здесь ничего плохого не может случиться. Так что нет, в отличие от меня, у нее не было страхов. Не было предчувствий, что случится непоправимое.

Посмотрев на тетю, Ада заметила, что у той слегка поникли плечи.

– А знаете что? Нам задали домашнюю работу по истории. Вероятно, вы сможете мне помочь.

– Неужели? – Мерьем положила руку на грудь, словно польщенная неожиданным комплиментом. – А я могу знать правильный ответ?

– Это не викторина. Скорее, интервью. Я просто задам вам несколько вопросов о том, где вы родились, как прошла ваша юность. Типа того.

– Я с удовольствием. Но тебе не кажется, что сначала следует спросить об этом у папы? – осторожно сказала Мерьем.

– Папа почти не рассказывает мне о Кипре. А вот вы можете. – С этими словами Ада снова взяла в руки книгу. И, спрятавшись за страницами романа «Под стеклянным колпаком», хрипло, едва слышно сказала: – А иначе я не пойду с вами к экзорцисту.

Экстрасенс

Кипр, начало 2000-х годов

Два дня спустя, когда с ближайшего минарета прозвучал призыв на вечернюю молитву, Костас встретился с Дефне и Мерьем перед Бюйюк-Хан. Костас с удивлением обнаружил, что эта историческая гостиница, построенная еще османами в качестве караван-сарая и впоследствии превращенная англичанами в городскую тюрьму, теперь стала торговым центром, с сувенирными лавками и художественными магазинами. В кафе внутри этого старинного постоялого двора все трое выпили по стаканчику липового чая.

Мерьем вздохнула, бросив на Костаса косой взгляд. При встрече она показалась непривычно притихшей, но сейчас, похоже, не могла больше сдерживаться.

– Ты только представь мое удивление, когда Дефне сказала, что ты вернулся! Я не поверила своим ушам! Велела ей держаться от тебя подальше. И говорю тебе то же самое прямо в лицо. Держись от нее подальше. Господь свидетель, ты заставляешь меня нервничать, Костас Казандзакис. Ты бросил ее, когда она была беременной.

– Абла[22], прекрати сейчас же! Я ведь просила тебя не поднимать эту тему! – Глаза Дефне сердито блеснули.

– Хорошо-хорошо. – Мерьем подняла руки, показывая, что сдается. – Итак, Костас, извини, что спрашиваю. Я знаю, что это грубо, но все же когда ты возвращаешься в Англию? Надеюсь, скоро.

– Абла, ты обещала мне быть с ним милой. Это ведь я пригласила его присоединиться к нам!

– Ну я действительно очень милая, и в этом моя проблема. – Мерьем зажала зубами кусочек сахара, рассосала его и только потом продолжила: – Ведь я всегда покрывала вас обоих.

– И я всю жизнь буду тебе за это благодарен, – кивнул Костас. – Прости, что заставляю тебя нервничать. Ты действительно нам всегда помогала.

– Угу, и посмотри, куда это нас завело.

– Абла, в последний раз!

Мерьем безнадежно махнула рукой, то ли выражая свое несогласие, то ли, наоборот, соглашаясь в сестрой:

– Итак, о сегодняшней встрече. Давайте сперва условимся насчет правил. Экстрасенс, к которому мы сегодня идем, – мадам Маргоша, – важная особа. Она очень хорошо себя зарекомендовала в сообществе ясновидящих. Самое главное, вы не должны ее оскорблять. Она могущественная женщина. У нее везде связи, в том числе и в потустороннем мире.

Дефне, облокотившись на стол, наклонилась вперед:

– Откуда тебе знать? Ты этого не знаешь.

Мерьем как ни в чем не бывало продолжила:

– Она русская, родилась в Москве. А знаешь, почему она приехала на Кипр? Ей однажды приснился сон. Она увидела остров, где полно безымянных могил. Она проснулась в слезах. После чего сказала себе: «Я должна помочь этим людям найти своих родных». Вот потому-то она и здесь. Семьи обращаются к ней за помощью.

– Как благородно с ее стороны! – пробормотала Дефне. – И сколько она берет за каждое проявление душевной щедрости?

– Да, я знаю, ты не веришь в подобные вещи. И Костас тоже. Но не забывай, что ты делаешь это для своих друзей. Ты ведь хочешь узнать, что случилось с Йоргосом и Юсуфом, да? А я делаю это для тебя. Поэтому вы оба должны обещать мне вести себя уважительно.

– Обещаю, – снисходительно произнес Костас.

Дефне с улыбкой развела руками:

– Я очень постараюсь, сестренка, но обещать ничего не могу.

* * *

Экстрасенс жила в двухэтажном доме с коваными решетками на окнах неподалеку от Зеленой линии на проспекте, который во время британского правления носил название Шекспир-авеню. После разделения Кипра турецкие власти переименовали проспект в Мехмет-Акиф-авеню в честь национального поэта. Впрочем, сейчас большинство людей называют его Деребою-Каддези, что означает «проспект на берегу реки».

Первое, что удивило Костаса и сестер, когда они вошли в дом, был запах – не то чтобы неприятный, но очень острый и всепроникающий. Смесь благовоний из сандалового дерева и мирры, а также оставшихся после обеда запахов жареной рыбы и печеного картофеля и, наконец, парфюма с запахом розы и жасмина, разбрызганного щедрой рукой явным любителем густых восточных ароматов.

Отрывисто поздоровавшись с пришедшими, ассистент экстрасенса – долговязый парень подросткового возраста – провел их наверх в скудно обставленную комнату; солнечные лучи, проникающие сквозь узорчатые оконные стекла, пятнами лежали на деревянном полу.

– Через секунду вернусь, присаживайтесь, – произнес ассистент по-английски с очень сильным акцентом.

Через несколько мгновений парень появился снова и объявил, что мадам Маргоша готова их принять.

– Может, мне стоит пойти одной? – с беспокойством в голосе спросила Мерьем.

Дефне выразительно подняла брови:

– Абла, ты уж как-нибудь определись. Ты чуть ли не силком затащила меня сюда, а теперь хочешь идти без нас?

– Ну и ладно, пусть идет одна. А мы подождем здесь, – примирительно сказал Костас.

Мерьем исчезла в коридоре, но тотчас же вернулась обратно с пылающим лицом:

– Она хочет вас видеть. Обоих! Угадайте почему? Она сразу поняла, что мы сестры, и даже назвала разницу в возрасте. А еще она знала, что Костас – грек.

– И тебя это так впечатлило? – хмыкнула Дефне. – Должно быть, ассистент ей сказал. Он слышал, как я обращалась к тебе абла и называла Костаса по имени, а имя-то греческое!

– Ну и пусть! – отмахнулась Мерьем. – Вы можете поторопиться? Не хочу заставлять ее ждать.

Комната в конце коридора была просторной и хорошо освещенной, хотя и заставленной предметами так, будто их всю жизнь собирал человек, переезжавший с места на место: настольные лампы под шелковыми абажурами с кистями, разнокалиберные стулья, темные портреты на стенах, гобелены и тяжелые портьеры, шкафы с книгами в кожаных переплетах и свитками, фигурки ангелов и святых, фарфоровые куклы со стеклянными глазами, хрустальные вазы, серебряные подсвечники, курильницы, оловянные кружки, фарфоровые статуэтки…

Посреди этого интерьерного буйства стояла стройная блондинка с высокими скулами. Подтянутая и угловатая. Моргнув глазами цвета замерзшего озера, она кивнула вошедшим. На шее у женщины был кулон из розового жемчуга размером с перепелиное яйцо, переливавшийся при каждом ее движении.

– Добро пожаловать! Присаживайтесь. Приятно видеть вас всех троих вместе.

Мерьем примостилась на стуле; Костас с Дефне выбрали табуреты возле двери. Мадам Маргоша села в строгое кресло за письменным столом из ореха.

– Итак, что привело вас сюда: любовь или утрата? Обычно бывает либо одно, либо другое.

Мерьем откашлялась:

– Много лет назад у моей сестры и Костаса были два добрых друга. Их звали Йоргос и Юсуф. Оба они пропали летом семьдесят четвертого года. Их тела так и не нашли. Мы хотим знать, что с ними случилось. И если они мертвы, нам хотелось бы найти их могилы, чтобы семьи могли устроить им достойные похороны. Поэтому нам и нужна ваша помощь.

Мадам Маргоша сложила пальцы домиком и медленно перевела взгляд с Мерьем на Дефне, а затем на Костаса:

– Итак, вы пришли из-за утраты. Но что-то подсказывает мне, что здесь замешана и любовь тоже.

Дефне, поджав губы, скрестила ноги, но сразу же приняла прежнее положение.

– Все в порядке? – поинтересовалась экстрасенс.

– Да… нет. Но разве это вроде как не очевидно? – спросила Дефне. – Я хочу сказать, каждый из нас кого-то потерял и каждый хочет найти свою любовь.

Мерьем беспокойно заерзала, оказавшись на краешке стула:

– Простите, мадам Маргоша. Пожалуйста, не обращайте внимания на мою сестру.

– Все нормально. – Экстрасенс переключилась на Дефне. – Мне нравится, когда женщина говорит то, что думает. Более того, я вам вот что скажу. Я не возьму с вас денег, если вы останетесь недовольны сегодняшним сеансом. Но если вы останетесь довольны, заплатите вдвойне.

– Но мы не можем… – попыталась вмешаться Мерьем.

– Договорились! – кивнула Дефне.

– Значит, договорились. – Мадам протянула Дефне руку с идеальным маникюром.

Женщины, оценивающе глядя друг другу в глаза, обменялись рукопожатием.

– Я вижу огонь в твоей душе, – сказала мадам Маргоша.

– Кто бы сомневался! – ответила Дефне. – А теперь, может, перейдем к Юсуфу с Йоргосом?

Кивнув своим мыслям, мадам Маргоша повернула серебряное кольцо на большом пальце:

– Существуют пять элементов, которые помогают нам найти ответ на самые сокровенные наши вопросы. Четыре плюс один: Огонь, Земля, Воздух, Вода и Дух. Какой из них мне вызвать? – (Мерьем, Дефне и Костас недоумевающе переглянулись.) – Тогда, если вы не возражаете, я выбираю Воду.

Мадам Маргоша закрыла глаза и села на место. У нее были почти прозрачные веки в синей капиллярной сеточке.

Все напряженно замолчали и замерли. Через минуту экстрасенс нарушила неловкое молчание:

– На Кипре тела большинства пропавших без вести прячут или в русле рек, или в выходящей на море горе, или иногда в колодцах… Если мы уговорим воду нам помочь, то сможем найти все необходимые ключи к разгадке. – (Мерьем, затаив дыхание, еще ближе сползла к краю сиденья.) – Я вижу дерево. Что это за дерево… Олива? – (Костас наклонился к Дефне. Ему не было нужды смотреть на нее, чтобы понять, о чем она думает: упоминать оливу там, где они растут в изобилии, – явно беспроигрышный вариант.) – Нет, не олива. Быть может, это фига… Фиговое дерево, но оно внутри, не снаружи… Как странно, фиговое дерево внутри помещения! И там очень шумно: музыка, смех, все стараются перекричать друг друга… Что это за место? Может, ресторан? Еда, очень много еды. Ой, а вот и ваши друзья! Теперь я их вижу. Они очень близко. Они что, танцуют? Думаю, они целуются. – (У Костаса невольно мурашки поползли по спине.) – Да, они целуются… Я сейчас назову ваши имена и посмотрю, отзовутся ли они. Юсуф… Йоргос… – Дыхание мадам Маргоши замедлилось, из ее горла вырвался хриплый звук. – Куда они ушли? Они исчезли. Попробую еще раз. Юсуф! Йоргос! Эй, я вижу младенца. Какой прелестный мальчик! Как его зовут? Сейчас посмотрим… Его зовут Юсуф Йоргос. Он сидит на диване, обложенный подушками. Он грызет кольцо для прорезывания зубов. Какой славный… Ой, нет! Нет, бедняжка… – Мадам Маргоша открыла глаза и уставилась прямо на Дефне, лишь на нее одну. – Ты точно хочешь, чтобы я продолжала?

* * *

Пятнадцать минут спустя все трое были снова на Мехмет-Акиф-авеню. Дефне стремительно шла впереди всех, губы сжаты в тонкую ниточку. Костас следовал за ней размеренным шагом. Мерьем с несчастным видом плелась в хвосте. Они остановились перед ювелирным магазином, уже закрытым. Неоновый свет витрины, растворенный в блеске золотых цепочек, браслетов и ожерелий, заострил черты лица Костаса и обеих женщин.

– Как ты могла так поступить?! – Мерьем вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Ты не должна была ее расстраивать. Она собиралась нам все сказать.

– Вовсе нет. – Дефне убрала с лица непослушную прядь. – Эта женщина – шарлатанка. Скармливала нам информацию, которую мы сами ей и давали. Она говорит: «Я вижу большую светлую кухню. Вероятно, дом или ресторан…» И тут ты встреваешь: «Это, должно быть, таверна!» После чего она говорит: «Да-да, это таверна». Неужели тебя это и в самом деле впечатляет?

Мерьем отвернулась:

– Знаешь, что обижает меня больше всего? То, что ты обращаешься со мной как с безмозглой идиоткой. Все верно, ты у нас умная, а я – нет. Я консервативная, самая обычная. Домашняя Мерьем! Ты не ценишь меня и свою семью. Свои собственные корни! Баба́ тебя обожает, но он всегда был для тебя недостаточно хорош.

– Неправда! – Дефне положила руку на плечо старшей сестры. – Послушай…

Мерьем попятилась, ее грудь тяжело вздымалась.

– Я больше не желаю ничего слушать! По крайней мере, не сейчас. Оставь, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

Мерьем торопливо пошла прочь, уличные огни отражались от ее длинных темно-рыжих волос.

Оставшись наедине с Костасом, Дефне испытующе уставилась на него, на его лице, наполовину скрывавшемуся в тени, появилось выражение глубокой задумчивости.

– Я чувствую себя ужасно. Ну почему я всегда такая?! Я все испортила, да? Мерьем абсолютно права. После твоего отъезда дома все пошло наперекосяк. Я чувствовала себя несчастной и отыгрывалась на родителях. Мы постоянно ругались. Я называла их старомодными и ограниченными. – (Костас неловко переминался с ноги на ногу, явно не собираясь ничего говорить.) – Эй, я хочу тебя угостить! Давай напьемся. У меня ведь остались деньги, сэкономленные на экстрасенсе.

Костас, оставаясь абсолютно сосредоточенным, вгляделся в лицо Дефне:

– Тебе не кажется, что ты должна мне все рассказать?

– Что именно?

– Та женщина говорила о маленьком мальчике. Юсуфе Йоргосе. Невозможно представить, чтобы на нашем острове хоть кто-то нарек младенца турецким и греческим именем. Этого просто не может быть. Только ты могла назвать так своего ребенка. – (Дефне отвела глаза, но буквально на секунду.) – Узнав о беременности, я решил, что ты сделала аборт. Но сейчас до меня дошло, что, возможно, я ошибался. Так ты родила ребенка или нет? Скажи, Дефне.

– Почему ты спрашиваешь о подобных вещах? – Дефне достала из сумочки сигарету, но прикуривать не стала. – Только не вздумай говорить, будто веришь в эту экстрасенсорную хрень! Ты ведь ученый! Неужели ты можешь относиться к этому серьезно?!

– Да мне плевать на экстрасенса! Меня волнует лишь то, что случилось с нашим ребенком. – (При этих словах Дефне вздрогнула, словно дотронувшись до раскаленного железа.) – Ты не имела права скрывать от меня беременность.

– Не имела права?! Правда? – Взгляд Дефне стал тяжелым. – Мне было восемнадцать лет. Я осталась совершенно одна. Напуганная до потери пульса. Я не знала, куда идти. Мне было даже страшно представить, что со мной будет, если узнают родители. Я сгорала со стыда. А знаешь, каково это – обнаружить, что ты беременна, и не знать, к кому бежать за помощью? И везде были солдаты. В разделенном городе, в худшее из времен, под звуки радио, день и ночь орущего: «Оставайтесь дома!» – и объявляющего каждый час новые экстренные меры, и ты не знаешь, что принесет тебе завтрашний день, и везде паника, люди нападают друг на друга и мрут пачками… Ты можешь себе представить, каково это – пытаться скрыть беременность, когда рушится мир и тебе вообще не с кем поговорить?! А где был ты? Если тогда тебя там не было, то сейчас ты не имеешь права меня судить.

– Я не собираюсь тебя судить.

Однако Дефне уже повернулась и зашагала прочь.

Костас застыл в безжалостном неоновом свете витрины, охваченный чувством беспомощности, настолько пронзительным, что ему вдруг стало трудно дышать. Бросив рассеянный взгляд на витрину, возле которой они стояли, Костас принялся машинально рассматривать золотые и серебряные изделия, аккуратно разложенные на стеклянных полках: кольца, браслеты, ожерелья, которые обычно покупают, чтобы отметить помолвки, дни рождения, юбилеи – короче, все то, что они пропустили за годы разлуки.

Дефне категорически не желала говорить, но он должен был узнать правду. Завтра утром он первым делом позвонит доктору Норману и спросит, что случилось летом 1974 года, когда он, Костас, был за много миль отсюда.

Не твой джинн

Лондон, конец 2010-х годов

Снежная буря наконец закончилась, небо сделалось бледно-серым, хотя и черным по краям, словно брошенная в огонь ненужная фотография. Ада с тетей ушли из дому под предлогом шопинга, но на самом деле для визита к экзорцисту.

– Поверить не могу, что повелась на это, – прошептала Ада, когда они направлялись в сторону метро.

– Нам чрезвычайно повезло, что он согласился нас принять, – ответила Мерьем, громко стуча подошвами обуви на танкетке.

– Что-то непохоже, чтобы к этому парню выстраивались в очередь.

– На самом деле к нему не попасть. Ближайшее свободное окно было через два с половиной месяца! Мне пришлось пустить в ход все свои чары во время нашего телефонного разговора.

Они вышли на станции «Олдгейт-Ист», где заглянули в кофейню и заказали чай латте для Ады и мокко с белым шоколадом и двойными сливками для Мерьем.

– Только ни слова, ни полслова твоему отцу. Он мне этого никогда не простит. Обещаешь?

– Не волнуйтесь. Я ни за что ему не скажу! Папа наверняка сильно во мне разочаруется, узнав, что я трачу время на всякие там фокусы-покусы. Мы с вами покрыты общим позором и связаны одной тайной!

Когда они нашли нужный адрес, было уже почти три. На свинцово-сером небе – ни намека на солнце.

Шумную улицу окаймляли голые деревья. Ада увидела новые многоквартирные дома, индийские ресторанчики, пиццерии, халяльные закусочные, лавки, где продавали палантины и сари, магазины, собственниками которых являлись потомки представителей самых успешных волн эмиграции: начиная с французских гугенотов, восточноевропейских евреев и кончая пакистанскими и бенгальскими общинами. В витринах кебабных медленно вращались мясные туши, вводившие сами себя в транс, словно последние гости на затянувшейся вечеринке. Мерьем зачарованно озиралась по сторонам, восхищенная тем Лондоном, о существовании которого даже не подозревала.

Направившись против движения транспорта, тетя с племянницей оказались у двухквартирного дома из красного кирпича. Звонка на двери не было, только латунное дверное кольцо в форме скорпиона с поднятым хвостом. Они громко постучали в дверь.

– Кто-то явно любит выпендриваться, – с легким отвращением посмотрев на кольцо, сказала Ада.

– Тсс! Следи за языком, – прошептала Мерьем. – Нехорошо смеяться над святыми людьми.

Не успела Ада ответить, как дверь отворилась. На пороге стояла молоденькая девушка в желто-зеленом платье до щиколоток и с таким же шарфом на голове.

– Ас-саляму алейкум[23], – сказала Мерьем.

– Уа-алейкуму ас-салям[24], – ответила девушка. – Проходите. Мы ждали вас раньше.

– Поезда в метро шли с жуткими задержками. – Мерьем предпочла умолчать о магазинах, в которые они, по ее настоянию, заходили по пути.

У входа аккуратно выстроились туфли различных размеров, носами к входной двери. С верхнего этажа доносились голоса ссорящихся детей и ритмичное постукивание мяча. Дальше по коридору орал младенец. В воздухе чувствовался едва уловимый застарелый запах стряпни.

Мерьем внезапно замедлила шаг. У нее сразу вытянулось лицо.

Ада с удивлением посмотрела на тетю:

– Что случилось?

– Ничего. Я просто вспомнила, как много лет назад водила твою маму к известному экстрасенсу на Кипре. Твой папа тоже с нами ходил.

– Не может быть! Нет, неужели папа реально согласился на такое?

Впрочем, времени на разговоры уже не осталось. Посетительниц провели в комнату в задней части дома. Ряды пластиковых стульев, развернутых спинками к двери, на стенах вставленные в рамки молитвы на арабском языке. В углу сгрудилась семья из четырех человек, тихо переговаривавшихся между собой. У двери сидела пожилая женщина, которая вязала что-то похожее на свитер, но такой крошечный, что он годился лишь для куклы.

– В первый раз, да? – спросила женщина с понимающей улыбкой. – Пришли сюда из-за девочки?

Мерьем едва заметно кивнула:

– А вы?

– Ой, мы сюда ходим уже много лет. До этого испробовали буквально все средства: докторов, таблетки, терапию. Бесполезно. А потом кто-то порекомендовал нам это место. Да вознаградит их Аллах!

– Так вы хотите сказать, это помогает? – оживилась Мерьем.

– Помогает, но нужно проявлять терпение. Вы в хороших руках. Здесь излечивают всех маджнунов[25]. – Когда тишину прорезал пронзительный крик из соседней комнаты, женщина, разматывая пряжу, спокойно сказала: – Не волнуйтесь. Это мой сын. Он точно так же кричит во сне по ночам.

– Тогда, может, это и не работает, – заметила Ада.

Мерьем слегка нахмурилась.

Однако женщина ничуть не обиделась:

– Проблема в том, что его одолевает не один джинн, а несколько. Шейх изгнал десять джиннов – да будет благословенно его сердце! – но остался еще один. И тогда мой сын будет свободен.

– Вау! – воскликнула Ада. – Десять джиннов, и еще один ждет изгнания. Целая футбольная команда!

Мерьем нахмурилась еще сильнее.

Но женщина опять отреагировала вполне индифферентно. И тут до Ады дошло, что в глазах этой женщины она, Ада, тоже маджнун, а значит, может безнаказанно молоть любую чепуху и выкидывать какие угодно фортели. Какая свобода действий! Быть может, в мире, связанном законами и правилами, это и не имело особого значения, и все же там, где среди большинства всегда имелось привилегированное меньшинство, сумасшествие являлось единственной настоящей свободой.

* * *

Вскоре Аду с Мерьем пригласили на прием к экзорцисту. Комната была довольно скудно обставлена. Вдоль одной стены тянулась длинная красная кушетка, на полу лежал ковер в желтовато-зеленых и синих тонах. То там, то сям были разбросаны вышитые подушки. Посреди ковра стоял низкий кофейный столик, а возле него – корзина, забитая стеклянными бутылками и баночками.

У другой стены находился камин, похоже сложенный уже позднее, с треснувшей кафельной плиткой со сколами и каминной доской потрескавшегося мрамора. Над камином висел нарядный ковер ручной работы – килим, – с вытканной картинкой восточного базара: там были и прилавки со специями, и распустивший хвост павлин, и мужчины в восточной одежде, которые, сидя на деревянных табуретках, пили кофе и курили кальян. Эта картинка скорее походила на некое идеализированное представление о жизни на Ближнем Востоке, чем на сценку из реальной жизни.

На ковре сидел, скрестив ноги, какой-то мужчина с короткой округлой бородой, обрамляющей угловатое лицо с запавшими глазами. Должно быть, тот самый экзорцист. Мужчина не встал, чтобы приветствовать вошедших. Не обменялся с ними рукопожатием. А лишь кивком пригласил присаживаться на ковер напротив него.

– Итак, кто пациент?

– У моей племянницы Ады есть кое-какие проблемы, – откашлялась Мерьем. – На днях она орала благим матом на глазах у всего класса. И не могла остановиться.

– Это был урок истории, – передернула плечами Ада. – В классе миссис Уолкотт кто угодно волком завоет.

Если экзорцист и понял шутку, то даже не улыбнулся.

– Похоже на работу джинна, – торжественно заявил он. – Джинны очень коварные. Сперва они захватывают тело. Наиболее слабое звено. Люди творят самые неожиданные вещи: кто-то несет ерунду на важных встречах, кто-то пляшет посреди плотного дорожного движения, а кто-то вроде тебя кричит… Если оставлять это без внимания, ситуация резко ухудшается. Джинн завоевывает разум. И вот тогда наступает депрессия. Тревожность, панические атаки, мысли о самоубийстве. Ну а потом джинн приходит за душой человека. И это последний рубеж. – (Осторожно покосившись на тетю, Ада увидела, что та внимательно слушает.) – Но Бог милостив. И если есть болезнь, есть и лекарство.

И тут, как по сигналу, дверь отворилась и в комнату вошла уже знакомая девушка с подносом, на котором лежали самые разные предметы: серебряная миска с водой, баночка черных чернил, лист пожелтевшей по краям бумаги, щепотка соли, веточка розмарина, гусиное перо. Девушка поставила поднос перед мужчиной и, не поднимая глаз, тотчас же ретировалась в угол. У Ады, естественно, возник вопрос, состояла ли девушка в подмастерьях у экстрасенса, являясь чем-то вроде ассистентки иллюзиониста, только без внешнего блеска.

– Ты должна сосредоточиться, – вглядевшись в лицо Ады, произнес экзорцист. – Должна заглянуть в этот сосуд с водой. Когда услышишь мою молитву, оставайся сидеть неподвижно: не шевелись и не мигай. Если повезет, ты увидишь лицо джинна, который тебя мучает. Постарайся узнать его имя. Это очень важно. Узнав, кто преступник, мы сможем добраться до сути проблемы.

Ада прищурилась. В глубине души ей отчаянно хотелось вскочить и убежать отсюда. Но с другой стороны, было интересно посмотреть, что будет дальше.

Между тем экзорцист обмакнул перо в чернила и семь раз написал молитву. Сложив бумагу, окунул ее в воду, после чего бросил туда соль и розмарин. Вынул из кармана янтарные четки и начал читать молитву, перебирая большими пальцами бусины; его голос то взмывал вверх, то опускался до шепота.

Ада, изо всех сил стараясь не моргать, уставилась на мутную от расплывшихся чернил воду в ожидании знака, чуда. Ничего. Лишь голоса игравших наверху детей, постукивание четок да свистящие звуки арабской молитвы… Ада вдруг остро почувствовала всю бессмысленность пребывания здесь в надежде на чудо. Более того, все это действо показалось ей абсурдным. Она закрыла рот, но слишком поздно. Из горла помимо ее воли вырвалось громкое нервное хихиканье.

Экзорцист остановился:

– Бесполезно. Она не может сосредоточиться. Джинн не позволяет.

Мерьем придвинулась к Аде:

– Ты что-нибудь видела?

– Я видела сундук с драгоценностями, – прошептала Ада. – И теперь знаю, где зарыто золото. Пошли!

– Как я говорил, джинны очень хитрые, – заметил экзорцист. – И шутят шутки с ее разумом. Ведь они знают, что могут управлять людьми только в том случае, если те их боятся. Вот потому-то они и прячутся.

Аде сразу же вспомнились слова отца, говорившего, что знания – это лучшее лекарство против страха. Быть может, ученый и экзорцист сумели бы достичь согласия по крайней мере в этом вопросе.

– Придется попробовать другой подход. – Экзорцист кивнул стоявшей в углу девушке. – Джамиля, подойди сюда.

Он усадил девушек напротив друг друга и накрыл им головы спадающей до плеч шалью. А с обеих сторон от них поставил тлеющую деревянную щепу, пропитанную душистыми маслами, источающими острый аромат алойного дерева и мускуса.

Ада, накрытая шалью, внимательно рассматривала девушку напротив, словно свое отражение в кривом зеркале, обнаружив в Джамиле кое-какие собственные черты, например определенную зажатость. А еще наличие сходства между Джамилей и экзорцистом. Она наверняка была его дочерью. Как можно было не заметить этого прямо с порога? В другой вселенной девочки вполне могли бы поменяться местами. Ада могла родиться в семье экзорциста, а Джамиля – в семье ученого. Интересно, осталась бы она, Ада, такой, как была, или стала бы совершенно другим человеком?

Неужели Джамиля тоже страдает от приступов тоски и ощущения собственной никчемности? Неужели следующие поколения неизбежно начинают там, где не справились предыдущие, впитывая в себя их разочарования и нереализованные желания. И был ли настоящий момент всего-навсего продолжением прошлого, а каждое слово – послесловием к тому, что уже было сказано или осталось невысказанным? Как ни странно, мысль эта одновременно и успокаивала, и будоражила, поскольку снимала груз ответственности. Быть может, именно поэтому люди отчаянно хотят верить в неотвратимость судьбы.

– Ну хорошо, – произнес экзорцист уже более властным тоном. – Я обращаюсь к тебе, существо из чистого, бездымного огня! Оставь Аду в покое! Если тебе нужна жертва, возьми взамен Джамилю.

– Что?! – Ада сорвала с головы шаль и спросила, растерянно моргая: – Что происходит?

– Успокойся, дитя, – произнес экзорцист. – Накрой голову шалью. Делай то, что тебе говорят.

– Но почему вы сказали: «Возьми взамен Джамилю»?

– Потому что мы хотим, чтобы этот джинн вошел в Джамилю. Она умеет с ними обращаться.

– Ни за что! Это несправедливо. Почему она должна разбираться с моей проблемой?

– Не волнуйся. Джамиля уже делала такое раньше. Она хорошо обучена.

– Нет уж, спасибо. – Ада неуклюже поднялась. – Я, пожалуй, оставлю моего джинна при себе.

– Это не твой джинн, – объяснил экзорцист.

– Ну и пусть. Я не разрешаю переселять свое злое существо в вашу дочь только потому, что мы платим вам деньги. Все, с меня довольно!

И когда Ада резким движением руки развеяла дым благовоний, ей показалось, что на лице девушки промелькнула едва заметная улыбка.

– Не обращай внимания. – Экзорцист повернулся к Мерьем. – Это джинн за нее говорит.

– Сомневаюсь, – вздохнула Мерьем. – По-моему, это очень похоже на Аду.

* * *

И все же им пришлось заплатить сполна. Был джинн изгнан или нет, такса осталась прежней.

На улице моросил мелкий дождик, совсем слабый, вроде бы неспособный промочить вас насквозь, хотя ему это отлично удалось. На тротуарах блестели лужи воды. Свет фар проезжавших мимо машин отражался от асфальта, на секунду делая краски ярче, а мир – светлее. В воздухе стоял гнилостный запах опавших листьев.

– Ты не замерзла? – спросила Мерьем.

– Нет, все нормально, – ответила Ада. – Простите, что поставила вас в неловкое положение.

– Я должна была это предвидеть. В свое время, когда я отвела твоих родителей к экстрасенсу, результат оказался столь же печальным. – Мерьем подняла воротник пальто. Выражение ее лица стало мягче. – А знаешь… в той комнате мне на секунду показалось, что я вижу твою мать. Ты была совсем как она.

В голосе тети чувствовалось столько нежности, что у Ады сжалось сердце. Ей еще ни разу такого не говорили. И она впервые поняла, что папа, должно быть, видит в ней то же самое, каждый день узнавая в жестах, манере говорить, приступах ярости и страстности дочери ее покойную мать. Что наверняка согревало отцу сердце и одновременно разбивало его.

– Тетя Мерьем, я сомневаюсь, что во мне сидит джинн.

– Быть может, ты и права, каним. Быть может, все это оказалось… для тебя непосильной ношей. Быть может, мы просто называем скорбь по-другому, потому что не решаемся назвать ее настоящее имя.

У Ады на глаза навернулись слезы. Она вдруг ощутила невероятную близость с этой женщиной, чего меньше всего могла ожидать. Но когда девочка открыла рот, оттуда вылетели совсем другие слова:

– Никогда не прощу вам, что вы не приехали на мамины похороны! Я хочу, чтобы вы это знали.

– Я понимаю, – ответила Мерьем. – Да, я должна была, но не могла.

Тетя и племянница шли бок о бок, толпа обтекала их справа и слева. Они то и дело наступали на выбоины в мощении, забрызгивая одежду жидкой грязью, хотя ни одна, ни другая этого не замечала.

Древняя душа

Кипр, начало 2000-х годов

Вернувшись в отель «Афродита», Костас лег спать, но так и не сомкнул глаз, поскольку все мысли неотступно крутились вокруг того, что сказала… и не сказала Дефне. Ближе к рассвету он оделся и спустился вниз, рассчитывая получить чашку чая. За стойкой регистрации никого не было – только кошка спала в своей корзине, во сне гоняясь за дикими кроликами. Открыв дверь, Костас выскользнул на улицу. И с облегчением вдохнул густой запах земли, показавшийся особенно вкусным после затхлости отеля.

Вдали, возле вздымающихся холмов, виднелись заросли акации. Быстрорастущее растение со сладким ароматом. Инвазивный вид, завезенный из Австралии. Акацией засадили весь остров из наилучших побуждений, естественно, однако без глубокого понимания особенностей местной экосистемы с ее сложной системой подземных вод, медленно, но верно деградирующей. Костас знал, что виной тому не только ничего не смыслящие в экологии бюрократы. Акацию облюбовали нелегальные птицеловы, самостоятельно сажавшие эти деревья исключительно для своих целей.

С земли медленно поднимался легкий туман, исчезающий, точно несбывшиеся мечты. Почувствовав приближение приступа головной боли, Костас зашагал быстрее в надежде на целительные свойства свежего воздуха. Но, приблизившись к деревьям, он с ужасом увидел прямо перед собой натянутые между деревьями тонкие сети, с которых свисали, точно какие-то адские флажки, пойманные певчие птицы.

– О нет! Боже мой!

Костас бросился бежать.

В сети попались славки-черноголовки, пеночки, зяблики, трясогузки, каменки и жаворонки – чудесные певчие птички, запевалы в каждом рассветном хоре. И все они запутались в силках покрова ночи. Поднявшись на цыпочки, Костас с силой потянул сеть вниз. Закрепленная со всех четырех сторон, она не поддавалась. Удалось оторвать лишь один угол. Костас лихорадочно обвел взглядом близлежащие деревья. Все ветки вверху и внизу были измазаны птичьим клеем. Костас оказался в окружении мертвых певчих птиц с расправленными, но неподвижными крыльями и остекленевшими глазами.

В десяти футах дальше по тропинке он обнаружил малиновку: приклеившись лапками к ветке, она висела вниз головой; грудка словно мягкое имбирное печенье, клюв полуоткрыт. Птичка уже не трепыхалась, хотя еще дышала. Костас попытался освободить малиновку, но тщетно: клей оказался слишком сильным. От ощущения собственной беспомощности у Костаса скрутило внутренности, и тем не менее он не мог отпустить птичку. Когда через несколько секунд ее сердце остановилось, он почувствовал постыдное облегчение.

В Лондоне Костаса всегда поражало то, сколько усилий прикладывали жаворонки, чтобы быть услышанными на фоне городского шума. Они перекрывают своими трелями гул транспорта, тук-тук-тук поездов и грохот строительной техники. Беспрестанные усилия, и совсем мало отдыха. Введенные в заблуждение яркими огнями, эти птицы продолжают петь и в ночные часы. Если одна начинает, то остальные ей вторят, защищая свою территорию. Что требует колоссальной энергии, поскольку бедняги не знают, когда кончается день и начинается ночь. Костас хорошо понимал, как нелегко жилось этим птицам в городе, и то, что они встретили свою смерть на идиллическом острове, казалось жестоким вдвойне.

Впрочем, Костас знал, что здесь повсеместно отлавливают певчих птиц. Амбелопулия, так называемая кипрская черная икра, – жареные на гриле и сковороде, маринованные, вареные певчие птицы. Популярное блюдо, считающееся деликатесом. На юге. На севере. На подконтрольной ООН территории. На британских военных базах. Среди старшего поколения жителей острова лакомиться певчими птицами считалось безобидной традицией, а молодежь видела в этом способ продемонстрировать свою удаль. Костас вспомнил лицо матери, ее руки, когда она аккуратно укладывала предназначенных для консервирования птиц на столешницу. Мама, не делай этого. Я больше не хочу это есть.

Но то, свидетелем чего он стал сейчас, было не просто местным обычаем. За годы его отсутствия черный рынок значительно расширился: торговля мертвыми птицами стала прибыльным бизнесом для контрабандистов и их пособников. Пойманных на Кипре птиц переправляли контрабандным путем и продавали за большие деньги в разные страны мира. В Италию, Румынию, на Мальту, в Испанию, Францию, Россию и даже в Азию… Некоторые рестораны включали блюда из певчих птиц в меню, другие продавали их из-под прилавка по завышенным ценам. А посетители высоко ценили эту привилегию, гордясь тем, сколько могли съесть за один присест. Поэтому браконьеры продолжали беспорядочно убивать беззащитных птиц. Каждый год на Кипре истреблялось более двух миллионов певчих птиц.

Охотились не только за перелетными птицами. В браконьерские сети попадались и другие пернатые: совы, соловьи, даже ястребы. После восхода солнца браконьеры не торопясь проверяли свою добычу: обходили птиц одну за другой и убивали их, протыкая горло зубочисткой. Птиц, на которых можно было заработать, укладывали в контейнеры. А тех, что ничего не стоили, просто выкидывали.

Контрабандистам не было нужды отстреливать птиц: пернатых приманивали их же собственными песнями. Прятали за кустами на открытых пространствах акустические системы и проигрывали заранее записанные птичьи голоса. И птицы, прилетевшие в поисках пары, попадали в ловушку, где оказывались в цепких объятиях ночи. В промежутке между самым темным часом ночи и первыми лучами солнца пойманные птицы бились в сетях в отчаянной попытке освободиться, ломая при этом крылья.

* * *

Вернувшись в отель, Костас сделал звонок, который запланировал еще накануне. Трубку никто не снял, и Костас оставил сообщение на автоответчике: «Доброе утро, доктор Норман, это Костас… Я на Кипре. Решил поехать туда после нашего разговора. Спасибо за то, что в тот день согласились встретиться со мной. Это очень много значило для меня. Жаль только, что тогда я не знал того, что знаю сейчас. Но остались кое-какие вещи, которые не укладываются у меня в голове. Я встретил Дефне и… Доктор Норман, пожалуйста, мы могли бы поговорить? Это очень важно. Отзвонитесь мне, пожалуйста».

Костас оставил номер своего телефона и повесил трубку. Принял душ. Холодная вода стала бальзамом для кожи. После чего, перехватив на ходу поздний завтрак, направился в ближайшее отделение полиции.

– Я хочу сообщить о происшествии.

Поначалу в полиции решили, что он имеет в виду тяжкое преступление или кражу, а потому отнеслись к заявлению со всей серьезностью. Но, услышав его фамилию и поняв, что он грек, сразу проявили подозрительность, усомнившись в чистоте его намерений. А когда полицейские узнали, что он хочет пожаловаться на истребление певчих птиц, то не могли скрыть своего удивления. И обещали непременно изучить вопрос и доложить о результатах, но Костас сразу понял, что в ближайшее время ответа он явно не получит.

В тот же день Костас посетил британскую военную базу. Тамошний клерк, страдавший нервным тиком глаз, оказался более понимающим, хотя и в равной степени бесполезным.

– Боюсь, тут творится полный беспредел. Прямо у нас под носом. Вроде бы считается незаконным, но это не останавливает браконьеров. Тут целая индустрия. В прошлом месяце в аэропорту задержали контрабандиста. В его чемоданах обнаружили три тысячи пятьсот двадцать девять птиц. Того парня поймали, но большинство так и будет продолжать свое грязное дело.

– Значит, вы не собираетесь ничего предпринимать по данному вопросу? – спросил Костас.

– Это очень чувствительная тема. Вы должны понимать, что наша миссия здесь очень деликатная. Мы не можем расстраивать местных жителей. Не стану лукавить. Людям не нравится, когда им начинают задавать вопросы о певчих птицах. – (Костас встал с места: он услышал более чем достаточно.) – Поймите, если вы уничтожите одну сеть, они натянут новую уже в другом месте. Должен вас предупредить, некоторые банды очень опасные. Ведь речь идет о больших деньгах.

* * *

Вернувшись в отель, Костас, рассчитывавший получить весточку от Дефне, поинтересовался у женщины за стойкой регистрации, нет ли для него записки. Ничего. Он провел в номере остаток вечера, в основном на балконе, безуспешно пытаясь читать, но не в состоянии сконцентрироваться, а потому просто смотрел на остров, зная, что Дефне где-то здесь, ускользнув от него, возможно, на несколько дней, а возможно – и навсегда. А когда на город опустилась ночь, Костас стал думать о сетях, натягиваемых прямо сейчас, невидимых глазу, тонких и легких, словно кукурузные рыльца, смертельно опасных.

После полуночи Костас, прихватив с собой нож и пачку бумаги, снова покинул отель. Прячась в тени, он изрезал ножом все найденные сети. Прикрыл бумагой птичий клей на ветках, а когда бумага закончилась, стал использовать листья. Костас действовал очень проворно, пот ручьем стекал у него по спине. Не обнаружив новых сетей и совершенно обессилев, Костас понял, что не может продолжать путь. Тогда он вернулся в отель, рухнул на кровать и забылся тяжелым сном без сновидений.

На следующую ночь он снова пошел на дело, но на сей раз удача от него отвернулась. В кустах устроили засаду браконьеры. Они поджидали человека, уничтожавшего их ловушки.

Их было семеро, один совсем юный, практически школьного возраста. Они даже не прятали лица. Костас сперва увидел их горевшие злобой глаза, а потом его начали бить.

* * *

На другой день он лежал на кровати, глядя на трещину в потолке, и снял трубку телефона исключительно потому, что ждал звонка от доктора Нормана. Звонила администратор.

– Здравствуйте, мистер Казандзакис. К вам посетитель. Кое-кто хочет вас видеть. Она говорит, ее зовут Дефне.

Костас попытался сесть на кровати, острая боль пронзила грудную клетку. С губ невольно сорвался стон.

– С вами все в порядке?

– Да, – прохрипел Костас. – Не могли бы вы попросить ее подняться ко мне в номер?

– Простите, но мы не разрешаем неженатым парам встречаться в номерах. Вам придется спуститься в холл.

– Но… – Костас колебался. – Хорошо. Передайте ей, что я спущусь через несколько минут.

Тяжело дыша и едва переставляя ноги, Костас спустился в холл; малейшее движение вызывало нестерпимые боли в боку.

Когда он наконец подошел к стойке регистрации, администратор ахнула от ужаса. Накануне ночью он вернулся поздно, сумев незаметно дотащиться до номера. Никто не видел его плачевного состояния.

– Мистер Казандзакис! Что с вами случилось? Боже мой! Кто вас так отделал? – Она судорожно замахала руками. – Может, вызвать доктора? Вы приложили лед? Нужно было приложить лед!

– Я в порядке. Все не так страшно, как кажется. – Костас попытался поверх головы женщины встретиться глазами с Дефне.

Поняв, что мешает обзору, администратор посторонилась.

Костас направился к Дефне. Она окинула его скорбным, но отнюдь не удивленным взглядом. У Костаса невольно возник вопрос: неужели Дефне предвидела, что он, Костас, попадет в беду? Шагнув навстречу, Дефне коснулась его треснувшей, вздутой губы, после чего нежно провела рукой по синяку цвета переспелой сливы под левым глазом.

– Этот цвет идет твоим глазам. – Уголки ее рта дрогнули в едва заметной улыбке.

Костас рассмеялся. И тотчас же почувствовал обжигающую боль в треснувшей губе.

– О мой дорогой! – воскликнула Дефне и поцеловала его.

И в тот же миг у Костаса в голове закружился целый рой мыслей, а затем возникло ощущение покоя и легкости, настолько обволакивающей, что он позволил себе просто плыть по течению под умелым управлением Дефне. Запах ее волос, тепло ее кожи казались такими знакомыми, словно они никогда не расставались, а прошедшие двадцать пять с небольшим лет были всего-навсего дыханием ветра.

* * *

Уже позже, с наступлением ночи, Дефне сумела проскользнуть к нему в номер. Женщина за стойкой регистрации самым таинственным образом исчезла: возможно, это было просто совпадением, а возможно, она сделала так по доброте душевной или из жалости.

Они впервые занялись любовью после мучительных лет разлуки; их первое прикосновение за долгое время – словно спала пелена тумана, обнажив неприкрытое вожделение. Бесконечные страхи, сожаления и горести, терзавшие разум, улеглись до шелестящего шепота. Но тела помнили то, что казалось давно забытым, пульсируя со страстной силой, свойственной лишь юности, их юности. Ведь плоть обладает собственной памятью, воспоминания вытатуированы на коже, слой за слоем.

Тело бывшего любовника – это карта, затягивающая вас в свои глубины и возвращающая на поверхность ту часть вашего естества, которая где-то когда-то затерялась в пути. Это еще и потускневшее, треснувшее зеркало, которое демонстрирует вам, насколько вы изменились; и, подобно любому зеркалу, оно мечтает вновь стать целым.

Уже после, когда в постели Дефне уткнулась лицом ему в грудь, он рассказал о малиновке со сломанными крыльями. Он объяснил, что пять миллиардов птиц летят на зимовку в Африку и на север Средиземноморья, и каждый год один миллиард перелетных птиц безжалостно истребляется. А значит, любую пташку в небе можно смело назвать выжившей. Так же, как и ее, Дефне.

Костас рассказал, что обнаружили в чемоданах контрабандиста, которого остановили и досмотрели в аэропорту: в общей сложности три тысячи пятьсот двадцать девять птиц. Подумать только, три тысячи пятьсот двадцать девять певчих птиц! Быть может, евразийский жаворонок, падающий в объятия ночи вслед за своими собратьями, в последнюю секунду замедлился и пролетел по касательной к сети, оказавшись вне пределов ее досягаемости. Что спасло именно его, а не остальных? Жестокость жизни зиждется не только на несправедливости, ущемлении прав и злодеяниях, но в том числе и на их рандомном характере.

– Только люди могут творить подобные вещи, – сказал Костас. – Животные на такое не способны. И растения тоже. Да, деревья иногда слишком затеняют другие деревья, соревнуясь за пространство, воду и питательные вещества. Борьба за выживание… А насекомые поедают друг друга. Но массовое убийство для личного обогащения характерно только для человеческого рода.

Внимательно вслушиваясь в каждое слово, Дефне приподнялась на локте и вгляделась в его лицо; распущенные волосы упали на ее обнаженные плечи.

– Костас Казандзакис… Ты очень странный. Я всегда так считала. Думаю, давным-давно, в бронзовом веке, хетты привезли тебя на этот остров да и забыли забрать. Когда я тебя нашла, твой возраст уже составлял несколько тысячелетий. И твоя натура полна противоречий, мой любимый, совсем как у тех, кто прожил слишком долгую жизнь. Ты кажешься таким мягким, терпеливым и спокойным, что мне хочется плакать. А через минуту ты уже готов рисковать жизнью в стычках с контрабандистами. Когда ты занимаешься со мной любовью, то поешь о певчих птицах. Ты древняя душа.

Костас ничего не ответил. Просто не смог. Голова Дефне давила на грудную клетку, что было мучительно больно, но ему не хотелось, чтобы любимая женщина отодвинулась даже на дюйм, а потому он лежал неподвижно, пытаясь обуздать нахлынувшую боль.

– Я так и не могу решить, кто ты такой: невоспетый герой или блистательный дурак, – сказала Дефне.

– Невоспетый дурак. Как пить дать.

Дефне улыбнулась и поцеловала Костаса. Затем круговыми движениями провела пальцем по его груди. И Костас ухватился за эти маленькие спасательные круги, купаясь в нежности момента. На сей раз они занимались любовью, глядя друг другу в глаза, все движения были продуманными, неторопливыми, с размеренными приливами и отливами.

Костас вновь и вновь повторял ее имя. При каждом вздохе все его тело болело и пульсировало, точно открытая рана, однако он уже давно не ощущал себя таким живым.

Часть пятая

Экосистема

Фиговое дерево

На следующий день прилетели бабочки. Они появились на Кипре в доселе невиданных количествах, вливаясь в нашу жизнь безудержным потоком, образуя мощные водовороты, словно огромная, подернутая золотом воздушная река. Бабочки испещрили горизонт желто-черными пятнами и песочно-оранжевыми тенями. А затем опустились на поросшие мхом скалы и орхидеи, известные среди местных жителей как «Слезы Богородицы». Порхали возле решетчатых окон и флюгеров, пересекая Зеленую линию с проржавевшим знаком «Проход воспрещен». Бабочки высадились на наш разделенный остров, перелетая с места на место среди заклятых врагов, словно те были цветами, с которых собирают нектар.

Из всех опускавшихся на мои ветви репейниц каждая обладала яркой индивидуальностью, но одна навсегда врезалась мне в память. Подобно многим другим, бабочка с особой окраской прилетела на Кипр из Северной Африки. Пока она докладывала мне о своих странствиях, я слушала ее с должным почтением, так как знала, что эти неунывающие мигранты встречаются по всему земному шару. Они способны преодолевать колоссальные расстояния, до 2500 миль. Лично я никогда не понимала, почему люди считают бабочек слабыми. Возможно, они оптимисты, но уж точно не слабаки!

С точки зрения бабочки, наш остров, с его цветущими деревьями и сочными лугами, был идеальным местом для отдыха и дозаправки. Оставив Кипр, она полетит в Европу, откуда уже не возвратится, хотя, быть может, в один прекрасный день я увижу ее потомков. Ее дети пустятся в путешествие в обратном направлении, а их дети затем вернутся тем же путем, и этой миграции поколений суждено продолжаться до бесконечности, поскольку для бабочек важен не сам пункт назначения, а возможность движения, поиска, перемен, становления.

Бабочка порхала над рощами цветущего миндаля с яркими лепестками – белые цветки дают сладкий миндаль, розовые – горький – и летела мимо полей люцерны на зов обольстительной буддлеи. И наконец нашла место, которое показалось хорошо освещенным и вполне гостеприимным.

То было военное кладбище, ухоженное, с гравийными дорожками вокруг надгробий, настолько безмятежное и совершенное в своей уединенности, что возникало полное ощущение отсутствия какой-либо жизни за его пределами. Смиренное кладбище стало местом последнего упокоения всех погибших во время кипрского конфликта британских военнослужащих, за исключением индусов, тела которых кремировались.

Южный участок кладбища охраняла Национальная гвардия Республики Кипр, северный – турецкая армия. За обеими частями кладбища следили солдаты наблюдательного поста сил ООН. Таким образом, все постоянно наблюдали друг за другом, а за ними, возможно, наблюдали мертвые. Могильные камни ветшали и приходили в упадок, остро нуждаясь в ремонте. В свое время для приведения в порядок надгробий на кладбище доставили строительную бригаду греков-киприотов, однако им помешали турецкие солдаты. А когда туда вызвали бригаду турок-киприотов, этому воспротивилась греческая сторона. В результате надгробиям позволили тихо разрушаться.

Солнце ласкало крылья бабочки, которая, перелетая с одной надгробной плиты на другую, разглядывала вырезанные на них имена. Она обратила внимание на возраст покойных. Как молоды были солдаты, приехавшие издалека, чтобы умереть здесь, на Кипре! Первый батальон Гордонских горцев, первый батальон Королевского Норфолкского полка.

И тут бабочка наткнулась на надгробную плиту побольше: капитан Джозеф Лейн, застреленный двумя боевиками из ЭОКА в 1956 году. Надпись на надгробье гласила, что капитан Лейн поцеловал перед уходом на дежурство жену и своего трехмесячного ребенка и буквально через несколько секунд получил пулю в спину.

На кладбище росли разные деревья: сосны, кедры, кипарисы. Эвкалипт раскинул ветви с сине-зелеными листьями в отдаленном уголке. «Вдоводел» – именно так иногда называют это дерево. При всем своем очаровании эвкалипт имеет привычку сбрасывать ветви целиком, калеча и даже убивая тех, кто имел глупость расположиться под его сенью. Бабочка, знавшая об этом неприятном факте, полетела в противоположном направлении. И неожиданно обнаружила нечто такое, чего она меньше всего могла ожидать: детские могилы, ряд за рядом. Загадочный недуг, объяснение которому до сих пор до конца не найдено, безжалостно вырвал триста британских младенцев из объятий любящих родителей.

Когда бабочка поделилась со мной этой информацией, я удивилась. Ведь меньше всего ожидаешь найти на военном кладбище детские захоронения. Интересно, сколько семей возвращалось в Средиземноморье, чтобы посетить могилы своих близких? Когда жители Кипра встречают туристов, то совершенно искренне считают, что они приехали сюда ради солнца и моря, и не подозревают о том, что иногда люди едут за много миль от дома, чтобы оплакать своих усопших.

Именно на этом участке кладбища репейница встретила бригаду садовников. Бабочка осторожно опустилась на куст герани, откуда начала бдительно следить за их действиями. Садовники сажали на могилы цветы – крокусы, бледно-желтые нарциссы, хризантемы увенчанные, – бережно расходуя скудные запасы воды.

Через какое-то время садовники сделали перерыв. Расстелили коврик под сосной, благоразумно держась подальше от эвкалиптов, уселись по-турецки на землю и шепотом, из уважения к умершим, завели неспешную беседу. Один из садовников вынул из сумки арбуз, ножом нарезав его толстыми ломтями. Привлеченная сладким ароматом, бабочка подлетела поближе, примостившись на ближайшем надгробии. Выжидая удобного момента полакомиться сахарным соком, она огляделась по сторонам и заметила надпись на могильном камне.

Нашему незабвенному малютке

В память об Юсуфе Йоргосе Робинсоне

Никосия, январь 1975 года – июль 1976 года

Когда бабочка поведала об этом, я заставила ее дважды повторить свой рассказ. А вдруг она, занятая мыслями об арбузе, что-то напутала? Но я знала: бабочки очень наблюдательны и подмечают мельчайшие детали. Чтобы загладить свою грубость, я предложила ей свою лучшую фигу. Спелую и мясистую, поскольку бабочки питаются исключительно жидкостями.

В тот день тысячи чешуекрылых заполнили небо над Кипром, и одной из них приглянулась моя ветка. Именно тогда я узнала тот самый факт, который навсегда омрачил мою жизнь. Я начала собирать воедино недостающие детали этой истории, четко представляя себе, что это был за младенец и почему его назвали в честь Юсуфа и Йоргоса. Потому что, в отличие от исторической литературы, в реальной жизни истории доходят до нас не целиком, а в виде кусков и обрывков, вычлененных сегментов и частичных отзвуков: полное предложение здесь, фрагмент там, ключ спрятан где-то посередине. И, в отличие всякого рода литературы, в реальной жизни мы сплетаем наши истории из нитей не толще тонюсеньких жилок крыльев бабочки.

Загадки

Кипр, начало 2000-х годов

На следующее утро Костас проснулся от звонка телефона. Дефне беспокойно заворочалась, ее ноздри раздулись, словно во сне она унюхала какой-то запах. Осторожно перегнувшись через лежащее рядом расслабленное тело, Костас снял трубку:

– Алло?

– Здравствуйте! Это доктор Норман. – (Костас, еще окончательно не проснувшись, мгновенно выпрямился. Встал с кровати и направился в сторону балкона, волоча за собой, насколько позволяла длина, шнур телефона. Сел на пол, щекой прижав телефонную трубку к плечу.) – К сожалению, я пропустил ваш вчерашний звонок. Мы были в нашем загородном доме… Только сегодня я прослушал оставленное вами сообщение.

– Благодарю вас, доктор. Когда мы говорили с вами в Лондоне, я был не в курсе определенных вещей, а потому не мог задать нужные вопросы. Но сейчас… – Костас замолчал, заметив, что Дефне перекатилась на бок; солнечные лучи, просочившись сквозь шторы, ласкали ее обнаженную спину. Судорожно вздохнув, он продолжил: – Когда мы встретились, вы говорили, что пытались помочь Дефне, но не стали развивать тему. Насколько я понял, вы имели в виду аборт. Я прав?

После затянувшейся паузы доктор Норман произнес:

– Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос. Видите ли, существует врачебная тайна. Я точно не знаю, что именно рассказала вам Дефне, но не вправе разглашать конфиденциальную информацию о своих пациентах. Независимо от срока давности.

– Но, доктор…

– Мне действительно очень жаль, но ничем не могу помочь. Позвольте старому человеку высказать свое мнение. Мой вам совет – больше не затрагивать столь щекотливую тему. Все это было так давно, что уже быльем поросло.

Повесив трубку после минуты-другой натянутого разговора, Костас замер и уставился сквозь балконные перила на серебряную линию горизонта.

– Кто звонил?

Застигнутый врасплох, Костас резко повернулся. Дефне соскочила с кровати, босая, полуприкрытая простыней. Увидев лицо возлюбленной, Костас понял, что она слышала весь разговор.

– Доктор Норман. Он ничего мне не сказал.

Дефне села на единственный стул на балконе, нимало не беспокоясь, что супружеская пара за стойкой регистрации может увидеть ее с патио:

– Сигаретки не найдется? – (Костас помотал головой.) – Я знаю, ты не куришь. Но я надеялась, что у тебя на дне чемодана случайно завалялась пачка. Иногда люди делают то, что противоречит их натуре.

– Дефне, пожалуйста… – Взяв ее за руку, Костас обвел большим пальцем линии на ладони, словно в поисках тепла, которое он нашел там накануне ночью. – Все. Больше никаких загадок. Я должен знать, что случилось после моего отъезда с Кипра. Что случилось с нашим ребенком?

Костас увидел весь спектр эмоций в ее глазах.

– Он умер. – Голос Дефне казался ровным, точно стена. – Мне очень жаль. Я думала, в этой семье он будет в безопасности.

– В какой семье?

– Английская пара. Надежные, порядочные люди. Они отчаянно хотели ребенка. И мне казалось, это самое правильное решение. Они обещали обеспечить ему первоклассный уход и, я знаю, сдержали свое обещание. Он был счастливым ребенком. Они разрешали мне навещать его. Всем говорили, будто я его няня. Впрочем, я и не возражала, раз уж не могла быть с ним.

По щекам Дефне ручьем потекли слезы, хотя лицо оставалось неподвижным, как будто она не осознавала, что плачет.

Он уткнулся лицом ей в колени, вдохнув ее запах. Дефне принялась рассеянно перебирать его волосы. Пространство между ними сжималось все сильнее; нежность, словно цветок, распустилась там, где сидела боль.

– Так ты расскажешь мне обо всем? – спросил он.

И на сей раз она так и сделала.

* * *

Лето 1974 года. Пыльные, разбитые, непроезжие дороги; нещадно палящее солнце – его жар, казалось, проникал в поры, чтобы там и остаться.

Она испробовала все способы. Подняла буквально все тяжелые предметы мебели, какие были в доме; прыгала с высоких стен; принимала обжигающие ванны; чашка за чашкой пила дравшую горло горькую настойку из коры ржавого вяза. Если один метод не срабатывал, она принималась за следующий. В конце недели она от отчаяния ввела в себя острый конец вязальной спицы – болевой синдром оказался настолько сильным, что Дефне согнулась пополам, так как подкосились ноги. Потом она лежала на полу ванной комнаты, всхлипывая и трясясь всем телом, а ее голос, рваный, точно зазубренная пила, вонзался в самое естество. Она знала, что в их общине есть повитухи, умеющие вызывать выкидыш, но разве она могла обратиться к ним за помощью так, чтобы об этом не узнали родители? И что будет, если они узнают? Беременность уже сама по себе была страшным позором, но забеременеть от грека – это переходило все мыслимые границы.

Когда она, шатаясь, вышла из ванной, то увидела свою сестру Мерьем, которая, словно приклеенная, сидела возле транзисторного радиоприемника. Мерьем покосилась на младшую сестру:

– Ты в порядке? Ты жутко выглядишь.

– Живот болит. – Лицо Дефне пылало. – Наверное, съела что-то несвежее.

Однако Мерьем сейчас было явно не до нее.

– Ты слышала новости? Турецкая армия уже здесь! Они высадились в Кирении и идут сюда.

– Что?!

– Греки отправили два эсминца, чтобы помешать высадке, но их разбомбили военно-воздушные силы Турции. Мы в состоянии войны!

Дефне не смогла с ходу переварить услышанное. Новость просто не укладывалось у нее в голове. Впрочем, бесполезно было отрицать очевидное, когда улицы оказались запруженными солдатами, ополченцами и бронетехникой. Дефне поняла, что если и делать аборт, то прямо сейчас. Через несколько дней дороги перекроют, возможно, на неопределенное время установят комендантский час. Итак, времени на размышления, на сомнения не оставалось. Забрав все деньги из кармана папиного пиджака и опустошив стоявшую на кухне копилку, Дефне покинула дом без понятия о том, куда идти. В их районе были турецкие врачи, но она боялась, что кто-нибудь из них сообщит обо всем ее семье. А учитывая все новые и новые оцепления вокруг, на греческого доктора можно было и не рассчитывать. Оставалось надеяться лишь на британского медика, однако все иностранные специалисты уже начали покидать остров.

* * *

– Я не могу взяться за ваш случай, – сказал доктор Норман.

Он осмотрел Дефне, задав минимум вопросов. Он был добрым, внимательным и, казалось, понял всю сложность ее ситуации. Но отказывался помогать.

– У меня есть деньги. – Дефне открыла сумочку. – Пожалуйста, больше у меня нет. Если этого недостаточно, я отработаю и заплачу вам. Обещаю.

Доктор судорожно вздохнул:

– Уберите. Дело не в деньгах. Наши медицинские практики закрылись. Нам не разрешено здесь работать. Обе мои медсестры уже вернулись в Англию, а я уезжаю завтра утром.

– Пожалуйста. – Глаза Дефне наполнились слезами. – Мне больше некуда идти. Моя семья никогда мне этого не простит.

– Мне очень жаль, но я не могу взяться за ваш случай, – охрипшим голосом повторил доктор.

– Доктор… – Дефне начала было что-то объяснять, но остановилась – у нее внезапно перехватило дыхание.

Отрывисто кивнув, она схватила сумочку, развернулась и направилась к выходу, комната вдруг стала слишком тесной.

Врач пару секунд смотрел ей вслед. Кровь болезненно пульсировала в глазницах.

– Погодите! – Доктор Норман мысленно вздохнул. – Через два дня будет другой самолет. Полагаю, я могу улететь позже.

Дефне остановилась, сразу переменившись в лице, вроде как от облегчения, хотя и не совсем так. Она схватила доктора за руки и дала волю слезам, выпуская наружу все накопившееся напряжение.

– Успокойся, дитя мое.

Доктор Норман усадил Дефне, дал ей стакан воды. Часы в холле уверенно отсчитывали время, их мерное тиканье – словно биение сердца.

– У меня есть сестра, которой в твоем возрасте пришлось пройти через такое же испытание. – Нахлынувшие воспоминания заставили доктора нахмуриться. – Она безумно влюбилась и собиралась выйти замуж. Но оказалось, что у ее мужчины уже была семья. Жена и пятеро детей. Ты можешь поверить? Узнав, что моя сестра беременна, он сразу порвал с ней. Это произошло зимой тысяча девятьсот пятидесятого года, за неделю до выборов. Сестра ничего мне не сказала. Я узнал обо всем только потом. Она сама нашла какой-то подпольный абортарий. Операцию провели топорно. У сестры возникли осложнения, имевшие трагические последствия. Она больше не могла иметь детей. Я хочу помочь тебе, так как боюсь, что, если я этого не сделаю, ты окажешься в руках какого-нибудь абортмахера. – (От этих слов Дефне стало дурно.) – Впрочем, тут есть одно «но». – Голос доктора звучал ласково и еще более настойчиво. – Нам велели закрыть все наши кабинеты. Сегодня вечером я сдаю ключи. И поэтому не смогу провести здесь операцию.

– Думаю, я знаю подходящее место, – задумчиво кивнула Дефне.

* * *

На следующий день, ранним вечером, задняя комната «Счастливой смоковницы» превратилась в импровизированную клинику. Йоргос с Юсуфом убрали оттуда все стулья и, поставив рядом три стола, застелили их свежевыстиранными скатертями, чтобы сделать комнату максимально чистой и удобной. Двери таверны уже целую неделю были закрыты для посетителей. Несмотря на слухи о военных столкновениях и жертвах среди гражданских лиц, об исходе населения из обеих частей острова и о создании постоянной разделительной линии, двое давних партнеров оставались на месте, не имея возможности покинуть Никосию. Учитывая, что они собирались и дальше идти по жизни рука об руку, куда им было податься: на север или на юг? Чем стремительнее разрастался хаос вокруг, тем глубже они погружались в апатию. И когда Дефне рассказала о своем затруднительном положении, они с готовностью предложили свою помощь.

Доктор Норман, стоявший посреди комнаты, приготовил хлороформ, собираясь использовать его в качестве анестетика. Норман не хотел давать Дефне обычную дозу, так как девушка была очень бледной, на грани нервного срыва, и это вызывало опасения, что ее слабый, измученный организм не выдержит сильного наркоза. Когда врач начал стерилизовать инструменты, Дефне заплакала.

– Мужайся, дитя мое, – сказал он. – Все будет хорошо. Я сделаю тебе анестезию. Ты абсолютно ничего не почувствуешь. Но ради бога, подумай еще раз: ты действительно этого хочешь? Неужели никак нельзя поговорить с родными? Быть может, они все поймут.

Она покачала головой. Слезы градом покатились по щекам.

– О моя дорогая Дефне! Не п-п-плачь. – Стоявший рядом Юсуф погладил ее по голове. – Ты вовсе не обязана этого д-д-делать. Послушай, мы можем взять младенца на в-в-воспитание. А ты н-н-навсегда останешься его матерью. Люди ничего не узнают. Это останется нашей т-т-тайной. Мы с Йоргосом п-п-позаботимся о ребенке. Все будет хорошо. Ну что с-с-скажешь?

Однако после этих ласковых слов Дефне зарыдала еще сильнее.

Йоргос метнулся на кухню и вернулся со стаканом сока из плодов рожкового дерева. Дефне отказалась: один лишь вид этого напитка напоминал ей о Костасе.

Они закрыли окна, затем открыли их снова. Несмотря на потолочные вентиляторы, жара действовала удушающе. Воздух за окном был пропитан ароматом мелиссы, посаженной для избавления от комаров. Чико, запертый в клетке, чтобы никому не мешать, принялся выкрикивать слова, которых набрался в прежние счастливые времена:

– Привет! Чмоки-чмоки! О-ля-ля!

И тут они услышали звук мотора. К таверне приближался автомобиль, покрышки с хрустом скребли по гравию. Затем еще один. Посетители никогда не подъезжали так близко. Поскольку таверна примостилась среди оливковых рощ, гости предпочитали припарковаться на прогалине в ста футах отсюда и подниматься на холм пешком.

– Пожалуй, схожу проверю, – произнес Йоргос. – Возможно, кто-то из наших постоянных посетителей надеется получить втихаря выпивку. Скажу, чтобы приходили в другой раз.

– Я с тобой. – Юсуф присоединился к другу.

Но это были отнюдь не завсегдатаи, страстно желавшие выпить в своей любимой наливайке. К таверне подъехала компания незнакомцев – молодых, грязных, угрюмых мужчин, жаждущих выпустить пар, ищущих ссоры; их дыхание было пропитано алкоголем. Парни вышли из автомобилей – все, кроме одного. Они неловко крутили в руках палки и бейсбольные биты, словно позабыв, зачем прихватили их с собой.

– Мы закрыты. – В голосе Йоргоса слышались осторожные нотки – он пытался понять намерения непрошеных гостей. – Вы что-то потеряли?

Ни один из парней не проронил ни слова в ответ. С каменными лицами они обшаривали тяжелым взглядом таверну; ярость, отвергающая неуместную веселость. И вот тогда-то Юсуф заметил нечто такое, что в первый момент упустил. Один из мужчин нес банку с краской; из банки торчала малярная кисть.

Юсуф не мог оторвать глаз от краски. Она была ярко-розовой, цвета жевательной резинки, с помощью которой была приклеена к двери давешняя записка с угрозами. Цвета ягод, что росли на вечнозеленых кустах, прилепившихся к скалам, опасно хватающихся за пустоту.

Фиговое дерево

Я искренне восхищаюсь одними представителями животного мира своей экосистемы и не слишком люблю других, но, насколько помню, ни разу не пожалела о встрече с кем-либо из них, поскольку всегда пыталась понимать и уважать любую форму жизни. Кроме одного раза. Вот так-то. Кроме нее. Как бы я хотела никогда ее не знать или найти способ стереть ее из памяти! И хотя ее уже давно нет в живых, я до сих пор иногда слышу этот пронзительный звук, чувствую зловещие вибрации в воздухе, словно она, непрерывно жужжа в темноте, стремительно приближается ко мне.

Комары – это заклятые враги рода человеческого. Они погубили половину людей, когда-либо ступавших по этой земле. Меня всегда поражало, что люди, которые до смерти боятся тигров, крокодилов и акул, не говоря уже о мифических вампирах и зомби, забывают о том, что их злейший враг – не кто иной, как крошечный комар.

Кипр, с его болотами, торфяниками и ручьями, – райское место для комаров. Ларнака, Лимасол, Фамагуста… Некогда комары были везде. На обнаруженной здесь древней глиняной табличке было написано: «Вавилонский дьявольский комар теперь здесь, на моей земле; он истребил всех мужчин в моей стране». Хотя было бы точнее сказать: «Она истребила…» Ведь именно самки этих насекомых повинны в смертоубийстве. Впрочем, женщин не в первый раз вычеркивают из анналов истории.

Они обитали здесь целую вечность, хотя и не так долго, как мы, деревья. По всему земному шару можно найти комаров, сохранившихся с доисторических времен в нашей смоле или окаменевшем соке, мирно спящих в янтарном лоне. Невероятно, но факт: в них до сих пор содержится кровь доисторических рептилий, мамонтов, саблезубых тигров, шерстистых носорогов…

Малярия. Заболевание, массово истреблявшее и солдат, и мирных жителей. И так до тех пор, пока Рональд Росс, шотландский врач с впалыми щеками и остроконечными усами, не открыл то, что врачи упускали из виду еще со времен Гиппократа. В своей скромной индийской лаборатории Росс, разрезав желудок комара рода анофелес, нашел искомое доказательство. Оказывается, малярию вызывал не болотный газ, а малярийный плазмодий. Вооруженный новыми знаниями, Росс вознамерился искоренить это заболевание во всей Британской империи. В 1913 году доктор Росс посетил Кипр, и тот день стал знаменательным.

Однако борьба с комарами была отложена до окончания Второй мировой войны, когда кипрский врач Мехмет Азиз взялся за дело уже всерьез. Переболев в детстве гемоглобинурийной лихорадкой, он из собственного опыта знал, насколько она пагубна. При поддержке Фонда колониального развития он принялся за искоренение малярии. Этот замечательный человек, не обращая внимания на раздиравшие Кипр этические или религиозные различия, сосредоточился исключительно на спасении человеческих жизней. Азиз заставил опрыскать инсектицидом все места размножения комаров, начиная с полуострова Карпас, а затем повторил обработку для уничтожения оставшихся личинок. На все про все ушло четыре тяжелых года, однако в конце концов Мехмет Азиз стал триумфатором.

Вот так на Кипре удалось побороть малярию. Однако это отнюдь не означало, что на острове полностью исчезли комары. Они продолжали размножаться в сточных канавах и выгребных ямах. А поскольку комары, которых привлекали спелые и гниющие фрукты, имели обыкновение роиться вокруг фиговых деревьев, за много лет мне удалось свести знакомство кое с кем из них.

В нашей таверне комары каждую ночь кружили под потолком, досаждая посетителям. Они стремительно проносились мимо, в мгновение ока взмывая и снижаясь для атаки. Чтобы держать их на почтительном расстоянии, Юсуф с Йоргосом ставили на каждый стол горшки с базиликом, розмарином или мелиссой, а если и это не помогало, жгли кофейные зерна. Но когда веселье достигало апогея и гости начинали потеть от выпивки и жары, активно выделяя молочную кислоту, назойливые насекомые налетали снова. Попытки их прихлопнуть тоже не давали результата. Человеческие руки слишком неуклюжи и явно проигрывают в соревновании с проворными крыльями насекомых. Но даже если и так, комары в любом случае не станут рисковать. Они запомнят запах человека, пытавшегося их убить, и на какое-то время оставят его в покое, дав ему забыть об их существовании. Комары будут терпеливо выжидать подходящего момента, чтобы попробовать вкус крови.

На животных они тоже нападают. Крупный рогатый скот, овцы, козы, лошади… и попугаи. Бедняжка Чико, искусанный от клюва до когтей, постоянно жаловался. Но, откровенно говоря, в то время подобные вещи меня не слишком волновали. Я принимала комаров как данность и особо о них не думала, пока в августе 1976 года не встретила ее. К тому времени «Счастливая смоковница» не работала вот уж два года, а Чико давным-давно исчез. В таверне оставалась только я, и я по-прежнему ждала возвращения Йоргоса и Юсуфа. Ждала терпеливо и преданно. В то лето я, как ни странно, дала свой лучший урожай. С деревьями вот ведь какая интересная штука: мы можем расти посреди камней, простирая свои корни под обломками прошлого. Мои фиги, лопавшиеся от спелости, висели не собранные на ветвях и лежали на земле, привлекая всякого рода живность и насекомых.

Появившаяся как-то раз в полночь из ниоткуда самка комара сразу нашла меня – одинокую, в расстроенных чувствах, в тоске по прошлому. Она опустилась на одну из моих ветвей и принялась нервно озираться вокруг, унюхав аромат мелиссы. И тут же перелетела на сук с противоположной стороны, где не чувствовалось запаха.

Она рассказала мне о своих детях. Что бы там ни думали о самках комара, они очень хорошие матери. Они могут поглощать кровь, масса которой в три раза больше массы их тела, чтобы использовать ее для внутриутробного питания. Однако эта самка пожаловалась на недостаток питания для формирования яиц из-за того, что она была инфицирована печально известным паразитом: малярийным плазмодием. В результате самка, отчаянно пытавшаяся обеспечить питанием свое потомство, кормила сидевшего внутри нее врага.

Именно так я узнала, что в последнее время в Средиземноморье имел место рост заболеваемости малярией, вызванный в том числе изменением климата и развитием международного туризма. Комары выработали резистентность к ДДТ, а паразиты – к хлорохину. Впрочем, меня это сообщение не слишком удивило. Люди быстро теряют бдительность. Занятые политикой и конфликтами, они отвлекаются от проблем здравоохранения, в результате чего начинают свирепствовать болезни и пандемии. Впрочем, больше всего меня потрясло то, что самка комара рассказала уже под конец. Она поведала мне о младенце, которого укусила несколько раз. О Юсуфе Йоргосе Робинсоне. И я почувствовала, как холодок пробежал от кончиков моих ветвей прямо до боковых корней.

В 1960-х годах на Кипре умерли сотни британских младенцев. Причина их смерти до сих пор не установлена. И когда усыновленный английской парой сын Дефне погиб от острого респираторного заболевания, вызванного попаданием в кровь малярийного плазмодия вследствие укуса насекомого-переносчика, мальчика, естественно, должны были похоронить на том участке военного кладбища, где покоятся английские дети, умершие на острове десятилетие назад.

Когда я это узнала, на меня темной волной нахлынула печаль. Однако я отчаянно пыталась не возненавидеть самку комара. Я напомнила себе, что она тоже стала жертвой плазмодия, а слово «преступник» – иногда лишь другое определение непризнанной жертвы. И все же я не смогла смотреть на вещи в таком аспекте. Не смогла преодолеть гнев и горечь разочарования. С тех пор всякий раз, как я слышу знакомое жужжание в воздухе, мой ствол каменеет, ветви напрягаются, а листья начинают трепетать.

Солдаты и младенцы

Кипр, начало 2000-х годов

Когда на балконе отеля Дефне замолчала, Костас встал и обнял ее, чувствуя, как в его тело проникает чужая боль. Несколько минут они просто смотрели на простиравшийся перед ними остров. Над головой раздался крик ястреба. Оседлав воздушные потоки, он парил высоко над землей.

– Может, мне стоит спуститься на ресепшен, поискать тебе сигареты?

– Нет, мой любимый. Я хочу закончить. Хочу все рассказать – в первый и последний раз, – чтобы больше никогда не говорить о том дне.

Костас опять сел на пол, снова положив голову ей на колени. Она продолжила перебирать ему волосы; ее пальцы рисовали круги на его шее.

– Я осталась внутри с доктором Норманом. Поначалу мы не обращали внимания на то, что происходит снаружи. Мы решили, что в любом случае недоразумение разрешится буквально через минуту. Но услышали шум потасовки. Сердитые голоса. Крики. Сквернословие. А потом нам стало действительно страшно. Доктор попросил меня спрятаться под столом и последовал моему примеру. Мы ждали, стараясь сидеть тихо, как мышки. Только не думай, что все эти годы я не корила себя за трусость. Мне следовало выйти на улицу, чтобы помочь Йоргосу и Юсуфу.

Костас собрался было что-то сказать, но Дефне резким жестом остановила его. Раздраженно помотав головой, она продолжила говорить, на сей раз более торопливо:

– Когда шум усилился, Чико запаниковал. Несчастный попугай пришел в возбуждение, начал пронзительно кричать, биться о прутья клетки. Мне пришлось выйти из укрытия, чтобы выпустить его. Чико устроил такой тарарам, что люди на улице, должно быть, что-то услышали. Они попытались войти в таверну – проверить, в чем дело. Йоргос с Юсуфом загородили им путь. Завязалась драка. Послышался звук выстрела. Мы терпеливо ждали, доктор и я. Не знаю, как долго. У меня онемели ноги. Когда мы вышли наружу, небо стало темным, кругом повисла зловещая тишина. Сердце подсказывало мне, что случилось нечто ужасное, а я ничего не сделала, чтобы этому помешать.

– Как по-твоему, что там произошло?

– Думаю, эти отморозки уже какое-то время наблюдали за таверной. Они знали, что Юсуф с Йоргосом были геями, и решили преподать им урок. Возможно, бандиты считали, что таверна закрыта. Они собирались похулиганить, разбить окна, сломать кое-какую мебель, написать на стенах мерзкие надписи и на том разойтись. Они считали, что в условиях царящего на острове хаоса никто не будет расследовать столь незначительный инцидент и хулиганская выходка сойдет им с рук. Однако все пошло не по плану. Они не ожидали, что владельцы таверны окажутся на месте. И тем более не ожидали встретить сопротивление. – (Костас почувствовал, как рука Дефне, поглаживающая его шею, внезапно замерла.) – Впрочем, Юсуф с Йоргосом ни за что не ввязались бы в драку. Они были тихими людьми. Думаю, они встали стеной исключительно из-за меня. Опасались, что бандиты, прорвавшись внутрь, обнаружат нас с доктором. Как бы мы объяснили то, что собирались здесь сделать? И что после этого они сделали бы с нами? Именно поэтому Юсуф попытался заблокировать вход, а Йоргос побежал за пистолетом. Короче, ситуация вышла из-под контроля.

– Когда вы рискнули выйти на улицу, их там не было?

– Нет. Там никого не было. Мы все обшарили. Доктор непрестанно твердил, что нам нужно уносить ноги, что опасно находиться на улице в столь поздний час. Но мне было наплевать. Я просто сидела там, будто оцепенев. Помню, как у меня стучали зубы, хотя я ничуть не замерзла, ничего подобного. У меня появилась безумная идея, что фиговое дерево, вероятно, все видело. Я страстно желала найти способ сделать так, чтобы дерево могло со мной поговорить. Это единственное, о чем я могла думать. Мне казалось, я схожу с ума. Я вернулась туда на следующий день и еще через день… В тот месяц я каждый день ходила в таверну. Ждала возвращения Йоргоса и Юсуфа.

Я всегда приносила еду Чико. То печенье, которое он так любил. Помнишь? С птицей явно творилось неладное. Я собиралась забрать попугая к себе домой, но, не поговорив с родителями о своей ситуации, не могла предсказать их реакцию. И однажды я пришла утром в таверну и не нашла там Чико. Мы ведь никогда не задумываемся над тем, какое воздействие наши войны и конфликты оказывают на животных. А они страдают точно так же, как мы.

Костас заметил, что глаза Дефне стали колючими, подбородок окаменел, щеки запали. Судя по тонкой линии сжатых губ, мысленно Дефне была сейчас где-то далеко, в той темной, тесной пещере, которая держала ее в плену, лишая его, Костаса, надежды.

Проглотив ком в горле, Костас спросил:

– А те бандиты… они были греками или турками?

В ответ Дефне слово в слово повторила то, что уже говорила в день их встречи после долгой разлуки:

– Костас, они были островитянами. Такими же островитянами, как мы с тобой.

– Значит, ты больше никогда не видела Юсуфа и Йоргоса?

– Нет. Больше никогда. Я решила оставить ребенка, чего бы это ни стоило. Моя сестра уже была в курсе. Я призналась ей, что беременна. Мерьем заявила, что мы никак не можем сказать родителям всей правды. Твое имя не должно было фигурировать. И в результате мы разработали план. Мерьем как можно более деликатно сообщила родителям новости. Отец был оскорблен до глубины души. Он считал, я запятнала доброе имя нашей семьи. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь так сильно переживал свой позор – он будто стал для отца второй кожей. Этот человек, который был парализован ниже пояса… Он потерял работу, потерял друзей. Пострадал физически, морально, материально. И все же честь для него была дороже всего. И когда он обнаружил, что я оказалась не той хорошей дочерью, какой он меня считал, это его доконало. С тех пор он ни разу не посмотрел мне в лицо, ни разу со мной не заговорил. А моя мать… Даже не знаю, чья реакция оказалась хуже – ее или отца. Она была вне себя от ярости – всю дорогу орала. Впрочем, я думаю, папино молчание задевало меня куда сильнее.

Есть еще кое-что, чего ты никогда не простишь. Мы с Мерьем решили сказать родителям, что ребенок от Юсуфа и он собирался на мне жениться, однако загадочным образом исчез. Моя мать отправилась на его поиски в таверну. Там, естественно, никого не было. Мать даже позвонила родным Юсуфа, спрашивала, где он, обвиняла их в тех вещах, о которых они понятия не имели. Все это время я держала язык за зубами и презирала себя за то, что замарала имя хорошего человека, не зная при этом, жив он или уже нет.

– О, Дефне…

Она вяло махнула рукой, не позволив ему продолжать. Тихо встала и, вернувшись в комнату, начала одеваться.

– Ты что, уходишь? – спросил Костас.

– Пойду прогуляюсь, – не глядя на него, ответила Дефне. – Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Хочу отвести тебя на военное кладбище.

– Зачем? Кто там покоится?

– Солдаты, – тихо сказала Дефне. – И младенцы.

Фиговое дерево

Когда Юсуф с Йоргосом исчезли, а «Счастливая смоковница» закрылась, Чико впал в глубокую депрессию. Он начал выдергивать перья и жевать кожу – красная, сырая карта боли, начертанная на обнаженной плоти. С попугаями такое случается, совсем как с людьми: они подвержены меланхолии, теряют надежду и радость жизни, каждый новый день становится для них все более мучительным.

Птица плохо ела, хотя еды вокруг было предостаточно. Попугай мог спокойно продержаться на фруктах и орехах – этого добра здесь было в избытке, – на насекомых и улитках, а также на хранившихся в кладовке продуктах, мешки с которыми можно было рвать, не говоря уже о печенье, что приносила ему Дефне. Однако у Чико вообще не было аппетита. Я попыталась ему помочь, только сейчас осознав, как плохо я его знаю. Все эти годы мы жили в одной и той же таверне, делили одно и то же пространство – экзотический попугай и фиговое дерево, – однако никогда не были особенно близки. Слишком разные личности. Но в черные часы отчаяния противоположности сближаются и становятся друзьями; и это я тоже узнала.

Желтоголовый амазон, вымирающий вид попугаев родом из Мексики, – непривычное зрелище для Кипра. Вы вряд ли найдете здесь еще одного такого. Не найдете вы его и среди тысяч перелетных птиц, каждый год ненадолго украшавших наши небеса. То, что Чико оказался на острове, было аномалией, и я именно так к этому и относилась, не слишком задумываясь, откуда у Юсуфа столь экзотическая птица.

Когда я спросила Чико о его прошлом, он рассказал, что некогда жил в Голливуде в особняке. Я, конечно, ему не поверила. Мне это показалось полным вздором. Чико, должно быть заметив мое скептическое отношение, явно расстроился. Он упомянул имя американской актрисы, прославившейся своими пышными формами и многочисленными ролями в классических фильмах. Чико сказал, она обожала экзотических птиц и у нее в саду была их целая коллекция. Всякий раз, как он, Чико, выучивал новое слово, актриса давала ему вкусняшку. Хлопала в ладоши и говорила: «Дорогой, какой же ты умный!»

Чико сказал, что после бурного романа с главарем мафии, на личной яхте которого актриса плавала по Средиземному морю, она просто влюбилась в Кипр. Ей особенно приглянулся курорт Вароша, так называемая Французская Ривьера Восточного Средиземноморья, где она и купила роскошную виллу. Эта актриса была не единственной знаменитостью, открывшей сей райский уголок. Там можно было запросто увидеть Элизабет Тейлор, стоящую у фешенебельного отеля, или выходящую из автомобиля Софи Лорен в юбке выше колена, или Брижит Бардо, которая прогуливалась по пляжу, устремив взор в морские глубины, словно в ожидании, что оттуда вот-вот кто-нибудь появится.

Актриса решила проводить больше времени на Кипре. Ее здесь все устраивало – и погода, и гламурная обстановка, – впрочем, была одна проблема: она скучала по своим попугаям. Тогда она распорядилась доставить попугаев на виллу в Вароше. В общей сложности десять птиц. Попугаев посадили в вонючие, душные контейнеры, которые погрузили на самолет в Лос-Анджелесе, а затем перегрузили на другой самолет. И вот так Чико и его сородичи оказались на нашем острове.

Путешествие далось попугаям нелегко. Перелет через океаны и континенты оказался слишком изнурительным для светочувствительных птиц. Они перестали пить воду и нормально есть, тоскуя в своих нарядных латунных клетках по дому. Один попугай погиб. Однако остальные птицы, достигнув пункта назначения, быстро освоились на новом месте в Вароше, южном квартале Фамагусты. Люксовые магазины, крикливые казино, эксклюзивные бренды – здесь были все новинки моды… Блестящие кабриолеты скользили по главным улицам под громкую музыку. Роскошные яхты и прогулочные лодки покачивались на волнах в гавани. По ночам море мерцало в ослепительных лучах света дискотек, темные воды переливались разноцветными огнями, словно карнавальные платформы.

Туристы со всех концов света стекались в Варошу отметить медовый месяц, окончание учебного заведения, годовщину свадьбы… Люди специально откладывали деньги, чтобы провести несколько дней на этом прославленном курорте. Они потягивали коктейли с ромом и обедали в изысканных ресторанах, занимались серфингом, плавали и лежали на песчаных пляжах, стремясь получить идеальный загар, а перед глазами тянулся бескрайний голубой горизонт. Да, тут был настоящий рай на земле, хотя из новостей люди узнавали, что на его окраинах зреет конфликт, в газетах писали об усилении межэтнической напряженности между турками и греками. Однако обитатели шикарного курорта не видели угрозы гражданской войны, жизнь казалась им безоблачной, вечно молодой, вечно юной.

Чико сказал, на вилле их было девять: четыре пары плюс он, Чико. Он оказался единственной птицей без пары, а потому сильно переживал, чувствовал себя обделенным. Попугаи – исключительно моногамные птицы. Верные и любящие, они выбирают себе партнера на всю жизнь. Когда у них рождаются птенцы, родители растят их вдвоем, самцы и самки делят заботы поровну. И они очень домовитые. Ничто из этого не склонило чашу весов в пользу Чико. Когда остальные попугаи выбрали себе пару, он остался один. Ему некого было любить, и некому было любить его. В довершение всего актриса, которая завела себе нового любовника и начала сниматься в потрясающем новом фильме, оказалась загружена больше обычного. Теперь она отсутствовала днями и даже неделями. Попугаи были передоверены экономке. Специально для нее к дверце холодильника прикрепили страницы длинных, подробных инструкций: чем кормить птиц, когда давать им капли, как проверять перья на предмет эктопаразитов. Страницы, которым суждено было так и остаться непрочитанными.

Экономка не любила попугаев. Она считала их слишком шумными, крикливыми, избалованными. Считала их обузой и не скрывала этого. Впрочем, остальные птицы, занятые своими семьями, особо не возражали. А вот Чико, ранимый и одинокий, чувствовал себя потерянным. И однажды утром он вылетел в открытое окно, оставив и своих сородичей, и актрису, и деликатесную еду. Не зная, куда податься, он все летел и летел, пока не оказался в Никосии, где Юсуф, по воле судьбы, нашел его – сидевшего на стене, верещавшего от отчаяния – и взял к себе на постой.

Теперь Чико волновался, что и Юсуф тоже ушел. Люди, они все одним миром мазаны, сказал попугай. Ненадежные и эгоистичные до мозга костей.

Протестуя изо всех сил, я пыталась объяснить ему, что ни Юсуф, ни Йоргос не способны исчезнуть просто так, а значит, произошло нечто такое, что не позволяет им вернуться, но потом и меня пронзила боль разлуки.

Тогда еще никто из нас не знал, что буквально через несколько недель судьба Вароши будет решена. Летом 1974 года, после того как турецкая армия заняла Фамагусту, все население Вароши – более 39 000 человек – вынуждено было бежать, бросив свое имущество. И среди них, должно быть, экономка актрисы. Я представила себе, как она пакует сумку, выскакивает из дому и эвакуируется вместе с остальными. Интересно, она взяла с собой попугаев? Или, по крайней мере, выпустила их на волю? Впрочем, справедливости ради нужно сказать, что, скорее всего, она надеялась вернуться через пару дней. Тогда все на это надеялись.

Но никто из них так и не смог вернуться. Женщины в сапогах для танцев, мини-юбках, платьях беби-долл, расклешенных джинсах; мужчины в «вареных» футболках, башмаках на толстой подошве, брюках клеш, твидовых пиджаках. Кинозвезды, продюсеры, певцы, футболисты или караулящие их папарацци. Диджеи, бармены, крупье, танцовщики. И много-много местных семей, живших здесь из поколения в поколение и не имевших такого места, которое они могли бы назвать домом. Рыбаки, доставлявшие улов в фешенебельные рестораны и продававшие его там по десятикратной цене; булочники, выпекавшие по ночам хлеб с сырной начинкой; уличные торговцы, продававшие детям и туристам на набережной воздушные шарики, сахарную вату и мороженое. Они все ушли.

Пляжи Вароши были огорожены колючей проволокой, цементными блоками и знаками «Проход воспрещен!». Отели мало-помалу разрушались, превратившись в паутину стальных тросов и бетонных опор; пивные отсырели и опустели; дискотеки развалились; дома с цветочными горшками на подоконниках канули в небытие. Всемирно известный курорт, некогда процветающий и фешенебельный, стал городом-призраком.

Меня всегда интересовало, что произошло с теми амазонами, которых голливудская актриса перевезла на Кипр. Надеюсь, им удалось выбраться с виллы через открытые окна. Попугаи живут долго, у них имеется шанс прокормиться фруктами и насекомыми. Быть может, если вам придется пройти мимо заграждений Вароши, вы заметите среди разрухи и мерзости запустения ярко-зеленую вспышку и услышите хлопанье пары крыльев, напоминающее хлопанье порванных в шторм парусов.

* * *

Чико умел произносить очень много слов. На редкость талантливый, он мог имитировать электронные звуки, механические звуки, издаваемые животными и людьми… Он умел распознавать десятки предметов, измельчать ракушки и даже решать головоломки, а если дать ему камушек, он использует его, чтобы колоть орехи.

И пока мы двое ждали в пустой таверне возвращения Юсуфа и Йоргоса, Чико демонстрировал мне свои таланты.

– Сюда, птичка, птичка! – выкрикивал он, взгромоздившись на стул за кассой, на котором каждый вечер сидел Юсуф, приветствуя посетителей.

«С’агапо», – ворковал он по-гречески. Люблю тебя. Чико не раз слышал, как Йоргос шептал это Юсуфу. А когда до попугая дойдет наконец горькая правда и он поймет, что никто из них никогда не вернется, он выдернет из своего измученного тела очередное перо и произнесет по-турецки, на сей раз обращаясь к себе: «Аглама». Не плачь.

Аммонит

Кипр, начало 2000-х годов

После того как они посетили военное кладбище и Костас впервые увидел могилу сына, они молча прошли, держась за руки, через поля хризантемы увенчанной, с ее дрожащими на ветру бледно-оранжевыми цветками; чертополох и кусты ежевики царапали голые щиколотки.

Взяв напрокат автомобиль, после полудня влюбленные отправились в замок Святого Илариона. Долгий подъем по крутому извилистому склону горы явно пошел им на пользу: они нуждались в простой физической нагрузке. Оказавшись на вершине горы, они подошли к вырезанному в старинных стенах готическому окну полюбоваться пейзажем; их дыхание было прерывистым, пульс – учащенным.

Когда вечером замок закрылся и его покинули как туристы, так и местные жители, Дефне с Костасом, еще не вполне готовые вернуться на людные улицы, чтобы смешаться с толпой, решили задержаться и присели отдохнуть на обкатанный веками камень, на котором отдыхал святой Иларион.

Вечерний полумрак уверенно перешел в ночь. Темнота вокруг медленно, но верно сгущалась, что лишало их возможности спуститься прежним путем, и они решили провести ночь в замке, рискнув остаться в милитаризованной зоне в неурочное время. Они занялись любовью рядом с полоской лугового шафрана, тлеющего бело-розовыми искрами в бледных лучах луны. Оказаться обнаженными под открытым бескрайним небом стало пугающим опытом и одновременно высшим проявлением свободы, которой они достигли.

Они утолили голод фундуком и сушеной шелковицей из пакета. Единственная еда, оказавшаяся в рюкзаках. Выпили воды из фляжек, потом – виски. Костас сделал пару глотков и на этом остановился, чего нельзя было сказать о Дефне. Он в очередной раз заметил, что она пьет слишком жадно, слишком много.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной. – Костас не сводил с Дефне глаз, словно опасаясь, что она в мгновение ока может исчезнуть.

Дефне покачала головой, показав рукой на свободное пространство между ними:

– Куда?

– В Англию. – (В этот момент луна внезапно спряталась за облаками, и Костас едва успел разглядеть, как менялось выражение лица Дефне. Мгновенное удивление, затем уход в себя. Костасу была знакома эта ее манера замкнуться и уйти в глухую оборону.) – Мы можем начать все сначала. Обещаю.

Когда луна снова показалась из-за облаков, Костас обнаружил, что Дефне пребывает в состоянии глубокой задумчивости. Она внимательно разглядывала его: разбитую губу, синяки вокруг глаз, постепенно менявшие цвет.

– Это что… Постой-ка. Ты делаешь мне предложение?

Костас тяжело сглотнул, мысленно ругая себя за то, что не успел подготовиться. Он ведь мог взять с собой кольцо. Он вспомнил ювелирный магазин, возле которого они остановились после посещения ясновидящей. Ему, Костасу, следовало пойти туда прямо на следующий день, но он был слишком занят спасением певчих птиц.

– Я не очень-то умею находить нужные слова, – сказал он.

– Да, я заметила.

– Я люблю тебя, Дефне. И всегда любил. Конечно, мы не можем повернуть время вспять… И я отнюдь не пытаюсь ретушировать прошлое, наши страдания, нашу утрату… Но хочу, чтобы мы дали друг другу второй шанс. – Он внезапно вспомнил о завалявшемся в кармане аммоните. – Скажи, будет очень неприлично, если вместо кольца я подарю тебе аммонит? – (Дефне расхохоталась.) – Прикинь, это морское существо жило миллионы лет назад. По мере того как оно становилось старше, в его раковине появлялись новые камеры. Аммониты пережили три периода массового вымирания, а ведь их нельзя было назвать хорошими пловцами. Однако они обладали потрясающей способностью адаптироваться, их сильной стороной было упорство. – Он протянул ей аммонит. – Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Англию. Выйдешь за меня?

Она сжала окаменелость, ладонью ощутив ее тонкую структуру.

– Бедняжка Мерьем! Не зря она так переживала, узнав, что ты вернулся. Если мы сейчас это сделаем, моя семья, скорее всего, никогда меня не простит. Папа, мама, двоюродные братья…

– Позволь мне с ними поговорить.

– Не самая удачная идея. Мерьем уже в курсе, но родители ни о чем не подозревают. Допустим, я им все расскажу. Надоело прятаться. И теперь они узнают, что я столько лет врала им, будто Юсуф – отец моего ребенка… А значит, у них были еще более веские причины проклясть меня… Они вряд ли хоть когда-нибудь простят мне, что я оговорила турка, чтобы защитить своего греческого любовника. Ну и кашу же я заварила! – Она провела рукой по волосам и, поджав губы, продолжила: – Впрочем, твоя семья тоже не сильно обрадуется. Твой младший брат, дядя, кузены…

– Они поймут, – нахмурился Костас.

– Нет, не поймут. После того, через что им пришлось пройти, наши семьи наверняка сочтут это предательством.

– С тех пор мир изменился.

– Межнациональная вражда бессмертна. – Она подняла руку с аммонитом. – И лишь добавляет новые слои к затвердевшим оболочкам.

Вокруг повисла звенящая тишина. Подувший из-за деревьев бриз взъерошил кусты, и Дефне невольно поежилась:

– Без поддержки семьи, без страны нам придется ужасно одиноко.

– Все люди одиноки. Мы просто будем это более отчетливо понимать.

– Ведь это ты заставил меня прочесть Кавафиса. Неужели ты забыл своего любимого поэта? По-твоему, можно покинуть родную землю, потому что так сделали многие, а ты не хуже других? Ведь, в конце концов, в мире полно эмигрантов, беженцев, высланных… Обнадеженный, ты разрываешь узы и уезжаешь как можно дальше. А потом в один прекрасный день оглядываешься назад и понимаешь, что узы эти, словно тень, всю дорогу были с тобой. Куда бы мы с тобой ни поехали, этот город, этот остров последуют за нами.

Костас взял ее за руку, поцеловал кончики пальцев. Дефне носила с собой прошлое буквально под кожей; боль растекалась там, точно кровь.

– Я не очень-то умею верить, – сказала она.

– Да, я заметил.

Он и раньше знал, что Дефне подвержена приступам меланхолии. Меланхолия накатывала на нее чередой последовательных волн, приливами и отливами. Когда появлялась первая волна, едва касавшаяся пальцев ног, она казалась полупрозрачной легкой рябью, а потому не было особого греха в том, чтобы счесть ее незначительной, преходящей, исчезающей без следа. Однако за ней следовала новая волна, высотой по щиколотку, потом – другая, уже по колено. Дефне прямо на глазах погружалась по шею в жидкую боль и начинала тонуть. Именно так депрессия и засасывает человека.

– Ты уверен, что хочешь на мне жениться? – спросила Дефне. – Ты ведь знаешь, у меня нелегкий характер, и я…

Он закрыл ей рот ладонью, впервые не дав договорить:

– Еще никогда в жизни я не был так уверен. Но это нормально, если тебе нужно время, чтобы подумать… или отвергнуть меня.

Она улыбнулась. Затем наклонилась поближе, ее дыхание щекотало ему кожу.

– В этом нет нужды, дорогой. – В ее голосе проскользнула тень смущения. – Я всегда мечтала выйти за тебя замуж.

Или потому, что все слова были сказаны, или потому, что влюбленные в этом сейчас нуждались, они какое-то время молчали, слушая звуки ночи, чутко реагируя на любой хруст и шелест.

– Я бы хотел кое-что сделать перед отъездом, – наконец заговорил Костас. – Хочу сходить в таверну. Посмотреть, как поживает старое фиговое дерево.

Фиговое дерево

Если кого-то из насекомых определенно нельзя обойти вниманием, рассказывая историю нашего острова, так это муравьев. Мы, деревья, им очень многим обязаны. Да и люди тоже, коли на то пошло. Тем не менее люди считают муравьев ничтожными, не имеющими особого значения. Впрочем, как и все, что находится у них под ногами. Но именно муравьи поддерживают, аэрируют и улучшают качество земли, за которую так неистово боролись греки и турки. Кипр принадлежит и им.

Муравьи – это выносливые труженики, способные нести груз, в двадцать раз превышающий массу их тела. У них не только самая высокая продолжительность жизни по сравнению с большинством насекомых, они еще и самые умные, по моему мнению. Вы когда-нибудь видели, как муравьи тащат сороконожку, или объединяются против скорпиона, или съедают целого геккона? Зрелище столь пугающее, сколь и завораживающее: каждое их действие идеально синхронизировано. Что происходит в голове отдельно взятого муравья в такой момент? Откуда у него подобная внутренняя убежденность, решимость вступить в бой с куда лучше оснащенным врагом? Обладая обонятельной памятью, муравьи способны распознавать следы по запаху, унюхать незваного гостя из другой колонии, а оказавшись далеко от дома, муравьи могут найти обратную дорогу. При возникновении на их пути препятствий – трещины в земле или упавшей ветки – муравьи их с успехом преодолевают: они строят мост из собственных тел, цепляясь друг за друга, подобно умелым акробатам. Все свои знания они передают следующим поколениям. Знание не является личной собственностью. Ты его получаешь, ты его возвращаешь. Таким образом, колония помнит то, что отдельные ее члены давно забыли.

Муравьи знают наш остров, как никто другой. Им знакомы скалы вулканического происхождения, перекристаллизованные известняки, древние монеты Саламина; муравьи отлично умеют использовать смолу, капающую с древесной коры. Они также знают, где покоятся пропавшие без вести.

В тот год, когда Костас Казандзакис вернулся на Кипр, колония муравьев устроила муравейник в моих корнях. Я этого ждала, поскольку недавно подверглась заражению тлями – мельчайшими насекомыми, которые высасывают сок из листьев и распространяют вирусы и грибки, тем самым повреждая деревья. Если бы Юсуф с Йоргосом были здесь, то ни за что не допустили бы подобного. Они каждый день проверяли мои ветви на предмет вредителей, осторожно опрыскивали листья яблочным уксусом – короче, заботились обо мне. Но сейчас я была предоставлена сама себе, совершенно беззащитна. Когда появляется тля, муравьи не заставляют себя ждать, так как на самом деле они питаются липким сладким веществом, выделяемым тлей. Однако это не единственная причина, по которой они обосновали здесь свою колонию. Муравьи любят перезревшие фиги, а поскольку стало некому собирать урожай, то все мои фиги перезрели. Видите ли, фига – не совсем фрукт. Это сиконий – полое круглое образование, внутри которого находятся цветки и семена. В сиконии имеется едва заметное отверстие, где осы-бластофаги оставляют пыльцу. А иногда, воспользовавшись случаем, в поисках пищи туда заползают муравьи.

Итак, я привыкла к топотанию тысяч крошечных лапок снующих туда-сюда муравьев. Муравьиная колония – строго классовая структура. И пока каждый член этого сообщества воспринимает неравенство как норму и соглашается с разделением труда, система работает без сбоев. Рабочие муравьи добывают продовольствие, наводят порядок в муравейнике и удовлетворяют бесконечные потребности королевы-матки; солдаты охраняют муравейник от хищников и внешних угроз; трутни обеспечивают продолжение рода и вскоре после спаривания погибают. Ну а еще там есть принцессы – будущие королевы. Социальную стратификацию необходимо сохранять любой ценой.

Однажды ночью, уже готовясь ко сну, я услышала необычный звук. В сопровождении всего лишь нескольких слуг королева прокладывала себе путь вверх по длинной изрезанной дорожке на моем стволе.

Едва отдышавшись после мучительного подъема, королева поведала мне свою историю. Она рассказала, что родилась возле старого колодца неподалеку отсюда. О своем детстве у нее остались самые теплые воспоминания. Будучи принцессой, она понимала, что, когда придет время, ее попросят покинуть родной муравейник и основать собственное королевство. Колония процветала, население росло. Нуждаясь в расширении пространства, они увеличивали площадь поселения, роя подземные проходы и туннели, соединяя камеры с гнездами. Однако вследствие ужасной инженерной ошибки рабочие слишком глубоко вгрызлись в стену. И однажды днем восточная часть колодца просела и обрушилась. В муравейник проникла вода, в мгновение ока утонули сотни его обитателей. Существуют такие виды муравьев, которые умеют плавать. Но не этот. Выжившие разбежались во всех направлениях в поисках укрытия. После катастрофы, по словам королевы, ей пришлось срочно покинуть дом, чтобы начать новую жизнь.

Во время брачного полета королева держала голову высоко и летела быстро, трутни вынуждены были ее догонять. Они пересекли песчаную дорогу, карабкаясь вверх и вниз по следам от шин. И вот на пути муравьев оказались развалины таверны. И как только королева увидела меня, с ветвями, сгибающимися под тяжестью фиг, то поняла, что хочет именно тут основать свое королевство. Здесь она спарилась и отгрызла крылья, словно сбрасывая свадебное платье, чтобы уже никогда больше не летать. Она превратилась в полноценную машину для откладывания яиц.

Королева с печальным видом рассказала, что именно они нашли на дне колодца под рухнувшими стенами двоих мертвых мужчин. Но она поняла, кто это был, лишь после моего рассказа о владевшей этой таверной паре.

Когда ужасная правда, крывшаяся в ее словах, постепенно дошла до меня, мои ветви печально поникли. Заметив мое отчаяние, королева сказала, что они не тронули Юсуфа и Йоргоса. Муравьи оставили их покоиться с миром. Но теперь, с учетом того, что они лежат практически на виду, их непременно найдут.

После того как королева и ее верные придворные удалились, я впала в странную апатию, которая с каждым днем лишь усиливалась. Я плохо себя чувствовала. Подобно любому живому существу, фиговое дерево страдает от многочисленных болезней и инфекций, однако на сей раз у меня практически не было сил сопротивляться. Кончики моих листьев свернулись, кора начала отслаиваться. Мякоть моих фиг сперва окрасилась в тошнотворно-зеленый цвет, а затем стала пугающе мучнистой.

И как только мой иммунитет ухудшился, а силы угасли, я стала жертвой одного из своих самых заклятых врагов – крупного рогатого жука Phryneta spinator. Возникшая подобно ночному кошмару, самка этого жука отложила яйца у основания моего ствола. Беспомощная, охваченная страхом, я ждала, хорошо понимая, что личинки вредителя скоро проникнут в ствол и начнут питаться мной, прорывая ходы в ветвях, мало-помалу разрушая меня изнутри.

Жуки наносят деревьям непоправимый ущерб. Фиговые деревья, зараженные этим вредителем, уничтожают.

Я умирала.

Портативные корни

Кипр, начало 2000-х годов

Когда Дефне с Костасом подошли к «Счастливой смоковнице», они обнаружили, что здание утонуло в подлеске, вокруг валялись битая плитка и строительный мусор, словно обломки кораблекрушения после шторма. Понимая, что Костас в последний раз был здесь более двадцати пяти лет назад, Дефне чуть-чуть отстала, чтобы он мог переварить увиденное.

Костас толкнул рассохшуюся дверь, безжизненно повисшую на петлях. Внутри сквозь трещины в полу проросли сорняки, плитка кое-где покрыта лишайником, стены в пятнах черной, как чугун, плесени. Окно в углу, с давным-давно треснувшим стеклом, печально поскрипывало на ветру. В зловонном воздухе стоял запах плесени и гниения.

Не успел Костас зайти внутрь, как на него нахлынули воспоминания. Вечера, благоухавшие восхитительными ароматами дымящийся еды и теплой выпечки, болтовня и смех посетителей, музыка и аплодисменты, звон разбитых тарелок в разгар веселья… Он вспомнил, как поднимался на холм, нагруженный бутылками ликера из плодов рожкового дерева и медово-кунжутными батончиками, которые так любил Йоргос, и как радовалась мама вырученным за это деньгам… Вспомнил, как хлопал крыльями Чико, как Йоргос шутил с парой молодоженов, а Юсуф следил за всем этим внимательно и, по обыкновению, молча. Как гордились компаньоны своим совместным предприятием. Таверна была для них домом, убежищем, целым миром.

– Ты в порядке? – обняв Костаса, спросила Дефне.

Минуту они стояли молча, его дыхание выровнялось, учащенное сердцебиение нормализовалось.

Дефне склонила голову и огляделась кругом:

– Ты только представь, фиговое дерево все видело!

Осторожно высвободившись из ее объятий, Костас подошел к смоковнице:

– Ой, дерево явно в плохом состоянии. Она болеет.

– Что?

– Заражена вредителями. Посмотри, их следы везде. – Он показал на ветви, сплошь в крошечных отверстиях, слипшиеся комья древесной трухи у основания ствола, ломкие, сухие листья, усыпавшие землю.

– Ты можешь помочь?

– Посмотрим, что можно сделать. Пошли. Нужно кое-что прикупить.

Они вернулись через час с парой пакетов. Чтобы обеспечить дереву больше солнечного света и кислорода, Костас кувалдой снес покрытые плесенью куски южной стены. Срезал садовой пилкой больные ветки. Затем шприцем залил инсектицид в оставленные личинками ходы. И чтобы помешать насекомым-вредителям снова отложить яйца, обмотал нижнюю часть ствола проволочной сеткой, замазав обнаженные участки садовым варом.

– Оно поправится? – спросила Дефне.

– Она… Это дерево женского рода. – Выпрямившись, Костас вытер лоб тыльной стороной ладони. – Не знаю, поправится она или нет. Личинки везде.

– Жаль, что нельзя взять ее с собой в Англию, – вздохнула Дефне. – Как бы мне хотелось, чтобы деревья были портативными!

Костас нахмурился, ему в голову явно пришла новая идея.

– Мы можем это сделать. – (Дефне бросила на него недоверчивый взгляд.) – Можем вырастить дерево из отростка. Если мы посадим ее в Лондоне и будем хорошо за ней ухаживать, есть шанс, что она выживет.

– Ты что, серьезно?

– Это вполне реально. Ей, скорее всего, не понравится английский климат, но она может прижиться. Завтра утром я вернусь и проверю, как у нее дела. Отрежу отросток от здоровой ветки. Тогда она сумеет поехать с нами.

Фиговое дерево

На следующий день, пока я с волнением ждала возвращения Костаса, мне нанесла визит медоносная пчела. Я глубоко уважаю пчел. Никакой другой вид насекомых так полно не олицетворяет жизненный цикл, как Apidae. Если однажды они исчезнут, человечество никогда не оправится от этой утраты. Кипр был для них раем, но рай этот создавался неустанным трудом. Используя солнце вместо компаса, неутомимые добытчики собирают нектар с трехсот цветков за один полет, а в общей сложности – с более чем двух тысяч цветков за день.

Такова была жизнь моей знакомой медоносной пчелы – работа, работа, работа. Иногда она немного танцевала, хотя и это тоже было частью работы. Обнаружив хороший источник нектара, пчела, перед тем как вернуться в улей, исполняла танец, чтобы сообщить остальным, куда им следует направляться. Впрочем, иногда она танцевала просто из благодарности, что жива. Или потому, что находилась под кайфом, употребив слишком много нектара с примесью кофеина.

У людей довольно банальное представление о пчелах. Попросите кого-нибудь – ребенка или взрослого человека – нарисовать пчелу, и они, словно сговорившись, нарисуют округлую каплю, покрытую густым мехом в желто-черную полоску. Однако в реальной жизни пчелы имеют самую разную окраску: они бывают ярко-оранжевыми, красновато-коричневыми или багровыми, встречаются синие или зеленые с металлическим отливом, у некоторых имеются сверкающие на солнце ярко-красные или белые жала. Как так вышло, что человеческий глаз видит пчел одинаковыми, когда они все очаровательно разные? Да, люди превозносят птиц за то, что среди них встречаются впечатляющие десять тысяч видов, и это прекрасно. Но тогда почему они часто не замечают, что разновидностей пчел почти в два раза больше и столько же индивидуальностей?

Медоносная пчела рассказала мне, что недалеко от таверны есть поле с божественными цветами и сочными растениями в цвету. Она туда часто летала, поскольку, кроме маргариток и маков, там произрастают прелестные рудбекии, майоран и – ее самый любимый – очиток, с его компактными крошечными розовыми сочными цветками в форме звездочек. За полем стоит безликое белое здание. Табличка на стене гласит: «Лаборатория КПБВ – Охраняемая зона ООН».

Пчела бессчетное число раз пролетала мимо здания, курсируя между полем и ульем. И вот однажды она, отклонившись по какой-то прихоти от привычного маршрута, влетела в открытое окно. Ей понравилось, покружив по лаборатории и посмотрев на работавших там людей, возвращаться на поле тем же путем. Но сегодня, когда она без особой причины влетела в здание, случилось нечто непредвиденное. Один из сотрудников лаборатории, бог знает почему, решил, что неплохо было бы закрыть все окна. Медоносная пчела оказалась в ловушке!

Стараясь не паниковать, хотя все было тщетно, она принялась бросаться на оконные рамы, ползая вверх-вниз по стеклянной поверхности в безуспешных поисках выхода. Она видела цветы за окном, настолько близко, что, казалось, могла попробовать их нектар, но, как она ни старалась, ей было до них не добраться.

Измученная и разочарованная, пчела опустилась на шкаф, чтобы перевести дух. После чего обратила внимание на комнату, ставшую для нее тюремной камерой. В лаборатории работали четырнадцать судмедэкспертов – греки-киприоты и турки-киприоты. К этому времени пчела успела узнать их всех. Каждый день греки приезжали с юга острова, турки – с севера, встречаясь на этой ничьей земле. Именно сюда свозили все человеческие останки, обнаруженные во время поисковых работ в тех районах острова, где в настоящее время проводились раскопки.

Все, что откапывали поисковики, эксперты лаборатории очищали и сортировали, отделяя твердые кости от твердых костей, а останки одного человека – от останков другого. Они работали в одиночку или небольшими группами, склонившись над длинными узкими столами, на которых кропотливо раскладывали скелеты: позвоночник, лопатки, тазобедренные суставы, позвонки, верхние зубы… Они собирали все это вместе, кусочек за кусочком, присоединяя мелкие фрагменты к частям побольше. Это была очень трудоемкая и медленная работа, не допускавшая ошибок. На реконструкцию одной стопы, состоящей из двадцати шести отдельных костей, уходило несколько часов, а на одну кисть руки, состоящую из двадцати семи костей, приходилась тысяча безвозвратно пропавших прикосновений и ласк. Мало-помалу, словно возникая из мутных вод, проступали отличительные особенности жертвы: пол, рост и примерный возраст.

Некоторые останки были слишком фрагментарными и не подлежали реконструкции или не содержали ДНК, уничтоженную вредоносными бактериями. Неопознанные останки хранили отдельно в надежде, что в недалеком будущем, когда наука и технологии шагнут вперед, их тайна будет раскрыта.

Ученые писали всеобъемлющие отчеты о результатах идентификации, включая подробные описания одежды и личных вещей – предметов хотя и тленных, но удивительно долговечных. Кожаный пояс с гравированной металлической пряжкой, серебряное ожерелье с крестиком или распятием, поношенные туфли со сбитыми каблуками… Как-то раз в лабораторию принесли бумажник. Рядом с монетами и ключом к неизвестному замку в нем лежали фотографии Элизабет Тейлор. Должно быть, жертва была поклонником актрисы. Описание этих предметов предназначалось как для родных пропавших без вести, так и для сотрудников КПБВ. Родных всегда интересуют подобные детали. Но в первую очередь их интересует, страдали их близкие или нет.

В какой-то момент пчела уснула, окончательно измотанная. Она привыкла отключаться в самых неожиданных местах. Ей даже нравилось время от времени вздремнуть внутри цветка. Что было необходимо, поскольку лишенным сна сборщицам трудно концентрироваться или находить дорогу домой. И даже в улье они умудряются подремать где-нибудь на периферии, тогда как рабочие, занятые уборкой и кормлением личинок, занимают ячейки поближе к центру. Таким образом, моя знакомая пчела обладала природной способностью легко засыпать.

Проснулась она уже в полдень. Сотрудники лаборатории ушли на ланч. Все, кроме одной. Молодая гречанка продолжала работать. Пчела, видевшая ее уже несколько раз, знала, что девушке нравилось оставаться наедине с костями, иногда она даже с ними разговаривала. Но в тот день эксперт, оставшись одна в лаборатории, подняла трубку телефона и набрала номер. В ожидании ответа девушка бросала тревожные взгляды на столы слева и справа от себя, с лежавшими на них костями и черепами.

– Алло? – произнесла девушка. – Алло, Дефне. Привет. Это Элени. Да, из лаборатории. Хорошо, спасибо. Как продвигаются работы на раскопе?

Они немного поболтали, скучные людские разговоры. И тут Элени сказала нечто такое, что привлекло внимание пчелы.

– Послушай, пара, о которой ты спрашивала, твои друзья… Возможно, мы их нашли. Получили совпадение ДНК для обоих.

Заинтригованная, пчела подлетела поближе.

– Ой, нет! – Элени взвизгнула, схватила газеты и принялась судорожно отмахиваться.

Кто бы мог подумать, что женщина, проводящая целые дни с трупами и скелетами, панически боится пчел?!

Моя бедная подруга, которую в очередной раз неправильно поняли и приняли за того, чем она не являлась, получила удар по голове. И упала в кофейную кружку, в которой, слава богу, осталась лишь пара капель кофе. Когда пчела, преодолевая головокружение, поднялась на лапки, то услышала, как Элени пробормотала:

– Куда она подевалась?.. Прости, Дефне. Сюда залетела пчела. А я их немного побаиваюсь.

Немного? – подумала моя подруга. Если люди так поступают, когда немного побаиваются, то можно себе представить, на что они будут способны, когда испугаются уже не на шутку! Наконец пчеле удалось вскарабкаться по стенке кружки и высушить крылышки.

– Да, конечно, ты можешь приехать и посмотреть, – теперь говорила Элени. – Ух ты, да неужели?! Ты действительно уезжаешь завтра в Англию? Да, я понимаю. Это меня устроит. Значит, сегодня днем. Ну ладно, поговорим при встрече.

* * *

Полчаса спустя – остальные сотрудники еще не вернулись с ланча – дверь открылась и в комнату влетела какая-то женщина.

– Ой, Элени, спасибо за звонок.

– Привет, Дефне.

– Ты уверена, что это они?

– Очень хочется верить. Для надежности я сверила результаты их ДНК с ДНК членов их семей, и в обоих случаях совпадение превысило пороговое значение.

– А тебе известно, где их нашли?

– В Никосии. – Элени замялась, сомневаясь, стоит ли делиться подробностями. – На дне колодца.

– Колодца?

– Боюсь, что да.

– И все это время они были там?

– Совершенно точно. Скованы одной цепью. Ни один из них не имел возможности выплыть. Нам сообщили, что колодец недавно рухнул и строители, начав работы, обнаружили останки, – произнесла Элени и уже другим тоном добавила: – Сочувствую твоей утрате. Должна сказать, нам еще не приходилось видеть ничего подобного. Обычно грек-киприот зарыт тут, а турок-киприот – там. Убиты по отдельности. Похоронены по отдельности. Но еще ни разу на моей памяти грек и турок не были убиты вместе.

Дефне замерла, ее руки, на секунду застыв над столом, ухватились за край.

– Когда вы сообщите их семьям?

– Думаю, завтра. Одна семья на севере, а одна – на юге.

– Значит, теперь их разлучат, – проронила Дефне слабым голосом. – Их не могут похоронить рядом. Надо же, как грустно! Все это время мы упорно искали этих двоих. Хотя для всех было бы лучше, если бы их так и не нашли… Чтобы они вместе остались среди пропавших.

Элени ласково положила ей руку на плечо:

– Ой, пока не забыла! – Подойдя к своему письменному столу, она достала оттуда пластиковую коробку. – Они еще нашли вот это.

Карманные часы.

Дефне потупилась:

– Они принадлежали Йоргосу. Подарок на день рождения от Юсуфа. Там внутри должно быть стихотворение… Кавафиса. – Она остановилась. – Прости, Элени… Мне нужен глоток свежего воздуха. Можно открыть окно?

Медоносная пчела в ту же секунду сорвалась с места. Это был ее шанс, возможно единственный. И как только женщины открыли окно, моя подруга, из последних сил прочертив в воздухе зигзаг, вылетела в окно. Она летела так быстро, как только могла, и остановилась лишь тогда, когда оказалась в безопасной тиши поля цветов.

Маленькие чудеса

Кипр/Лондон, начало 2000-х годов

Вернувшись, Костас тщательно обследовал Ficus carica. Затем секаторами сделал на единственном здоровом отростке один прямой надрез и второй по диагонали. И хотя всегда лучше использовать несколько побегов на случай, если какой-то не приживется, дерево было в таком плохом состоянии, что удалось отрезать лишь один побег, который Костас, тщательно завернув, положил в чемодан.

Это будет сложно, но не невозможно. Маленькие чудеса действительно случаются. Подобно тому как надежда способна возникнуть из бездны отчаяния, а мир зародиться на обломках войны, дерево способно вырасти из тлена, оставленного болезнью. Если этому черенку из Кипра суждено укорениться в Англии, он будет генетически идентичным, но не таким же.

* * *

В Лондоне они посадили черенок в белый керамический горшок, который поставили на стол возле окна в маленькой квартире Костаса с видом на тихую зеленую площадь. Именно здесь они обнаружили, что Дефне беременна: они сидели по-турецки на полу ванной комнаты, склонившись над набором для домашнего теста на беременность. Из-за перепада напряжения лампочка над головой гудела и мигала. Дефне никогда не забудет радость, написанную на лице Костаса: в его глазах светилось нечто сродни благодарности. Она тоже была счастлива, хотя в то же время испытывала легкую тревогу и страх. Однако радость Костаса казалась настолько искренней, что было бы предательством рассказать ему об иглах сомнения, покалывавших кожу и вонзавшихся в мозг. Ей постоянно снился один и тот же сон, будто она, с младенцем на руках, потерявшись в дремучем лесу, пробирается сквозь чащобу, не в силах найти дорогу домой, а ветви деревьев царапают плечи и хлещут ее по лицу.

И только однажды, месяц спустя, Дефне спросила:

– А что, если все пойдет не так?

– Даже думать не смей о таких вещах!

– Я слишком старая, чтобы рожать, мы оба это знаем. А что, если возникнут осложнения…

– Все будет хорошо.

– Ведь я уже не так молода.

– Не смей так говорить!

– А что, если я буду ужасной матерью? Что, если я не справлюсь?

Судя по тому, как у него заходили желваки на щеках, он отчаянно старался найти правильные слова, чтобы успокоить ее и заставить поверить в будущее, которое они станут строить вдвоем. Она тоже старалась. И в какие-то дни была полна уверенности и надежд, в другие тоже неплохо справлялась, но бывали дни, а особенно ночи, когда она слышала где-то вдали похожий на звук метронома мерный стук шагов подкрадывающейся меланхолии. Чувствуя себя виноватой, она беспрестанно корила, судила и обвиняла себя. Почему она не могла радоваться приятному сюрпризу, который преподнесла ей жизнь, и просто жить сегодняшним днем? Какой смысл так сильно переживать? Волноваться, еще не родив ребенка, какой она будет матерью, – это все равно что тосковать по месту, где никогда не была.

Между тем Костас, обнаружив, что черенок дал новые листья, был на седьмом небе от счастья. Костас все больше и больше верил, что судьба благоволит им и что кусочки пазла, из которых и состоит жизнь, наконец начали складываться. Его работа в качестве ученого-ботаника и натуралиста получила признание уже за пределами узкого круга специалистов, его приглашали читать лекции и проводить беседы, сотрудничать с журналами, и он как-то незаметно для себя приступил к написанию новой книги.

Дефне восприняла жизнестойкость черенка как хорошее предзнаменование. Беременность сделала ее непривычно суеверной, в этом Дефне стала похожа на свою сестру, хотя и отказывалась признавать данный факт. Она перестала пить. Перестала курить. Снова взялась за рисование. Начиная с этого момента для нее судьба будущего ребенка плотно переплелась с судьбой дерева. Ее живот рос, и одновременно росло фиговое дерево, требуя все больше жизненного пространства. Костас пересадил его в горшок побольше, проверяя каждый божий день. Они переехали в дом на севере Лондона. Фиговое дерево уже можно было пересаживать в сад. Что они и сделали.

Несмотря на дымящую трубу и протекающую крышу, трещины в стенах и вечно холодные батареи, они были счастливы в новом доме. Они оба. Ада родилась в начале декабря, на два месяца раньше срока. У малышки были слабые легкие, а потому несколько недель ее держали в инкубаторе. Тем временем молоденькое деревце чувствовало себя ненамного лучше, отчаянно пытаясь приспособиться к новому климату. Дерево нужно было обертывать мешковиной, накрывать картоном, утеплять. Однако с наступлением лета они уже поправились и начали подрастать. Фиговое дерево и ребенок.

Фиговое дерево

Последнее животное, навестившее меня, прежде чем я навсегда покинула остров, была лесная мышь. Существует основополагающая правда, которая, хотя и актуальна для всех и заслуживает признания, никогда не упоминается в учебниках по истории. Где бы человечество ни вело войны, превращая плодородные земли в поле брани и разрушая целые ареалы, животные всегда занимают остающуюся пустоту. Например, грызуны. Когда люди покидают дома, некогда дарившие им радость и являвшиеся предметом гордости, мыши уверенно объявляют их своим королевством.

За долгие годы я встречала много мышей – самок, самцов, ярко-розовых мышат, – и все они без исключения обожали фиги. Однако именно эта мышь была особенной, поскольку родилась и росла в культовом месте – в отеле «Ледра палас».

«Один из самых фешенебельных отелей на Ближнем Востоке!» – именно так рекламировали это заведение, построенное во второй половине 1940-х годов. И все же инвесторы были не вполне довольны этим текстом. Ближний Восток, думали они, не самое привлекательное направление для западных туристов. «Один из самых фешенебельных отелей в Европе!» Впрочем, это тоже звучало не слишком заманчиво; по крайней мере, когда дух Второй мировой войны все еще бродил по Европе. «Один из самых фешенебельных отелей на Близком Востоке!» Это работало уже лучше. «Близкий» означало в пределах досягаемости, а слово «Восток» придавало некий налет экзотики. Сочетание «Близкий Восток» было в меру восточным; в самую меру, но не чересчур.

На постройку отеля «Ледра палас» по проекту сумевшего пережить Холокост немецкого архитектора-еврея ушло 240 000 кипрских фунтов и два года работ. Люстры привезли из Италии, мраморные фризы – из Греции. Расположение отеля было идеальным: вблизи средневековой центральной части Никосии, неподалеку от окружающих венецианских стен, на улице, некогда называвшейся улицей Короля Эдуарда VII. Здание отеля на 240 номеров возвышалось над аккуратными домиками и узкими улочками Старого города. В каждом номере имелась ванная комната с туалетом – единственный отель, который мог предложить гостям подобную роскошь. Там были бары, гостиные, теннисные корты, игровая площадка для детей, первоклассные рестораны, огромный бассейн, в который можно было нырнуть под безжалостным солнцем, и шикарный бальный зал, о котором вскоре будет говорить весь город.

На открытии отеля в октябре 1949 года присутствовали буквально все: британские колониальные офицеры, известные жители города, иностранные видные деятели, подражатели знаменитостям… Теперь, когда Вторая мировая закончилась, люди нуждались в подтверждении твердой почвы под ногами, надежности возводимых ими зданий и того, что руины и ужасы войны остались в прошлом. 1949-й – самый подходящий год для оптимизма!

За свою долгую жизнь мне приходилось наблюдать снова и снова этот психологический маятник, что движет человеческой натурой. Каждые несколько десятилетий этот маятник оказывается в зоне оголтелого оптимизма, где людям все видится в розовом свете, но лишь до тех пор, пока они не сталкиваются с событиями, которые катапультируют их в привычное состояние апатии и безразличия.

Восторги вокруг рождения отеля «Ледра палас» длились столько, сколько могли. Какие потрясающие вечера там устраивались! В большом бальном зале эхом разносились стук дамских каблучков, шум выскакивающих из бутылок пробок, щелканье зажигалок «Ронсон», звуки мелодии «Smooth Sailing», исполняемой оркестром под утро, а также песни «Que Sera Sera», которой музыканты непременно заканчивали вечер. Под расписными потолками отеля случались скандалы, а сплетни, точно шампанское, лились непрерывным потоком. Это было место, где царило счастье. Как только гости переступали порог заведения, они словно попадали в другое измерение, где можно было отбросить все дневные заботы, забыть о насилии и этнических конфликтах, разгоравшихся всего в нескольких футах от стен отеля.

И хотя гости отеля усиленно старались отгородиться от реального мира, они не могли помешать ему врываться внутрь. Так, в холле как-то раз были разбросаны, словно занесенные ветром, листовки на безупречном английском: «Мы вступаем в борьбу, чтобы сбросить английское иго. Победа или смерть!» А в ноябре 1955 года террористы из ЭОКА совершили атаку на отель с целью убить британского губернатора сэра Джона Хардинга, который зашел туда пропустить стаканчик. Боевики бросили внутрь две гранаты: первая взорвалась, причинив значительный ущерб, а вот вторая – нет, потому что нападавший забыл выдернуть чеку. Какой-то офицер поднял неразорвавшуюся гранату, положил ее в карман и вышел на улицу. Оркестр в это время играл «Learnin’ the Blues» Фрэнка Синатры. И даже тогда, когда двери отеля заблокировали мешками с песком и бочками, а по коридорам бродили страхи новой атаки, музыканты продолжали играть.

За все годы существования отеля там бывали самые разные личности: политики, дипломаты, писатели, светские львы, девушки по вызову, жиголо и шпионы. А также религиозные деятели. Именно здесь архиепископ Макариос встречался с британским губернатором. И именно здесь в 1968 году начались межобщинные переговоры, хотя и закончившиеся ужасным провалом. По мере эскалации насилия отель заполонили вооруженные пишущими машинками и блокнотами иностранные репортеры, которые освещали «кипрскую историю». А потом туда пришли солдаты – миротворческие силы ООН.

В течение всех этих пертурбаций отель продолжал работать – вплоть до лета 1974 года. Гости отдыхали в шезлонгах, потягивая коктейли на полуденном солнце, когда им велели срочно эвакуироваться. Что они и сделали, убежав в страшной панике и прихватив лишь самое необходимое. Счета им выслали по почте, приложив к ним записку следующего содержания:

Надеемся, что Вы благополучно вернетесь домой и пребывание в отеле «Ледра палас» было приятным до того несчастливого момента, когда в воскресенье 20 июля 1974 года на Кипр вторглись турецкие войска, что, по нашему глубокому убеждению, станет для Вас незабываемым событием… Прилагаем счет за проживание в отеле на сумму… за своевременную оплату которого будем крайне признательны[26].

Впоследствии в стенах появились пробоины от минометных снарядов и пулевые отверстия, похожие на пустые глазницы. В коридорах повисла неуютная тишина. Но под видимыми поверхностями раздавалось множество самых различных звуков: точильщики прогрызали туннели в балюстрадах, ржавчина проедала латунные люстры, а по ночам доски пола жалобно скрипели от старости – это трескался покрывавший их лак. А еще слышалось топотание тараканов, воркование голубей, устроившихся под потолком, и шелестящий шепот мышей.

Мыши поселились в трещинах в холле, сновали по дорогому дубовому паркету, бегали вверх-вниз по перилам. А если возникало желание, то залезали на люстру в бальном зале, удерживая равновесие с помощью хвостов, качались из стороны в сторону и ныряли в пустоту внизу. Что-что, а прыгать с высоты они умели.

Мыши не голодали, поскольку в этом некогда шикарном отеле было полно еды: отслаивающиеся обои, заплесневевшие ковры, отсыревшая штукатурка. Архитектор, проектировавший отель, устроил в задней части здания просторный читальный зал, с горой книг, журналов и энциклопедий. Именно здесь моя знакомая мышь проводила бо́льшую часть времени, пережевывая страницы и оставляя следы зубов на кожаных переплетах. Мышь погрызла все двадцать четыре тома Британской энциклопедии, наслаждаясь вкусом бордового коленкорового переплета с золотыми буквами на корешке. А еще она пожирала труды классиков: Сократа, Платона, Гомера, Аристотеля… «Историю» Геродота, «Антигону» Софокла, «Лисистрату» Аристофана.

Мышь наверняка оставалась бы среди книг до конца своих дней, если бы не внезапная вспышка активности в задании отеля. Турки-киприоты и греки-киприоты начали проводить совещания под эгидой размещенного в отеле контингента ООН. Впервые за все это время два сообщества сделали шаг навстречу миру и согласию.

Члены Комитета по пропавшим без вести в специально отведенных для них помещениях обменивались мнениями и спорили на тему, кого включать в статистику жертв насилия. Ни одна из сторон не желала завышать цифры – а иначе как бы они выглядели в глазах всего мира? Впрочем, оставался один вопрос: можно ли считать греческих несогласных, ставших жертвой греческих ультранационалистов, пропавшими без вести? И аналогично: нужно ли включать в данные об убитых турецких несогласных, ставших жертвой турецких ультранационалистов? И будут ли готовы сообщества, неспособные искоренить собственный экстремизм, признать то, что они сделали со своими диссидентами?

Я узнала от своей знакомой лесной мыши, что Дефне тоже участвовала в этих переговорах, ставших необходимым фундаментом для достижения взаимного доверия перед началом масштабных поисковых работ.

Поделившись со мной этой информацией и полакомившись моими фигами, лесная мышь пошла дальше по своим делам. Больше я ее не видела. Однако перед уходом она упомянула, что автором последней книги, которую она прогрызла, был некий Овидий. Мыши очень понравился его слог, и из тысячи увиденных ею строк одна особенно врезалась в память:

Однажды эта боль принесет тебе пользу.

Я надеялась, что Овидий был прав и в один прекрасный день в не столь отдаленном будущем вся эта боль принесет пользу родившимся на острове будущим поколениям: внукам тех, кто прошел через эти невзгоды.

Если вы отправитесь на Кипр сегодня, то найдете надгробия греческих вдов и турецких вдов с надписями, сделанными на разных языках, но содержащими одну и ту же просьбу:

Если вы найдете моего мужа, пожалуйста, похороните его возле меня.

Часть шестая

Как откопать дерево

Интервью

Лондон, конец 2010-х годов

В канун Нового года они решили устроить скромный обед, ничего особенного, хотя обед, приготовленный Мерьем, по определению не мог быть простым. Твердо вознамерившись подсластить окончание этого нелегкого года и поднять настроение приятным теплом в желудке, Мерьем использовала все ингредиенты, которые смогла обнаружить в шкафах, чтобы устроить самый настоящий пир. Когда часы пробили полночь и за окном стали запускать фейерверки, Ада, так и быть, позволила взрослым себя обнять, остро чувствуя, как ее обволакивает их любовь – мягкая, но прочная, словно ткань, сотканная из волокон здоровых растений.

На следующий день Мерьем начала паковать вещи, однако после всех сделанных в восточной части Лондона покупок ей с большим трудом удалось застегнуть молнию на чемоданах с Мэрилин Монро. Весь день Мерьем провела с Адой на кухне, желая обучить племянницу хотя бы основам кулинарии и дать парочку «женских советов».

– Послушай, Адасим, тебе нужна женская ролевая модель. Быть может, я в твоих глазах и не тяну на роль модели, но я как-никак уже много лет остаюсь женщиной. Можешь звонить мне в любое время. Я тоже буду тебе позванивать, если не возражаешь.

– Конечно.

– Мы сможем поболтать о чем угодно. Возможно, у меня нет ответов на все вопросы. Как у нас говорят, если бы лысый знал средство от выпадения волос, то непременно намазал бы им голову. Но я всегда готова тебе помочь. И уже не буду так далеко, как раньше. Обещаю.

Окинув тетю долгим задумчивым взглядом, Ада спросила:

– А как насчет интервью? Может, дадите его до отъезда?

– Домашнее задание? Ой, совсем забыла! Давай сделаем это прямо сейчас. – Мерьем расплела косу и снова ее заплела. – Но сперва попьем чайку. Хорошо? Чтобы лучше соображать.

Когда самовар закипел, наполнив кухню паром, Мерьем, достав два стакана, наполнила их до половины чаем, затем долила один стакан горячей водой, а другой, слегка нахмурившись, – молоком.

– Спасибо. – Ада никогда не была большой любительницей чая. – Ну как, готовы?

– Готова, – ответила Мерьем.

Ада нажала кнопку записи на телефоне и открыла лежавшую на коленях тетрадь.

– Хорошо. Расскажите о вашем детстве. У вашей семьи был сад? И в каком доме вы жили?

– Да, у нас был сад. – Лицо Мерьем просветлело. – Там цвели мимоза и магнолии. Я выращивала томаты в горшках… Во дворе у нас росла шелковица. Мой папа всего добился сам. Он был известным шеф-поваром, хотя дома редко готовил. Ведь это чисто женская работа. Баба́ сам-то был не слишком образован, однако всегда хотел, чтобы дочери получили хорошее образование. Мы с Дефне ходили в лучшие школы. Получили английское образование. Считали себя европейцами. Но европейцы, как оказалось, с этим не согласились.

– У вас было счастливое детство?

– Мое детство можно разделить на две половины. Первая половина была счастливой.

– А вторая? – уточнила Ада.

– Все менялось. Перемены буквально носились в воздухе. У нас говорили, что греки и турки – как плоть и ноготь. Нельзя отделить ноготь от плоти. Похоже, они ошибались. Это оказалось совсем легко. Война – ужасная штука. Любая война. Но возможно, нет ничего хуже гражданских войн, когда добрые соседи становятся злейшими врагами.

Ада внимательно слушала рассказ тети о жизни на Кипре: о том, как летом в жаркие ночи они с Дефне, расстелив матрасы на веранде, спали на открытом воздухе под тонкой белой сеткой от комаров и считали звезды над головой; как радовались, когда соседка-гречанка угощала их цукатами из айвы, хотя больше всего любили василопиту, новогодний греческий пирог с монеткой внутри; как их мама, искренне считавшая, что нельзя возвращать пустую тарелку, наполняла ее фисташковым пудингом в розовом сиропе; как вдоль разделительной линии появились мешки с песком, а на улицах, где они когда-то играли, – блокпосты; как дети на улице болтали с ирландскими, канадскими, шведскими, датскими солдатами, считая присутствие миротворческих сил неизбежной частью повседневной жизни…

– Представь, Адасим, приезжает откуда-то издалека белокурый светлокожий солдат, ни разу в жизни не видевший такого солнца, и останавливается здесь исключительно для того, чтобы помешать тебе убить ближайших соседей, а им – убить тебя. Очень печально. Да? Ну почему нельзя жить в мире и согласии без солдат и автоматов? – Мерьем замолчала, отрешенно глядя в пустоту, затем повернулась к племяннице. – Скажи, а вам в школе рассказывают о Кипре?

– В общем-то, нет.

– Я так и думала. Всем этим туристам, приезжающим к нам на остров, нужны лишь солнце, море и жареные кальмары. Только, ради Бога, никакой истории, это так угнетает! – Мерьем глотнула чая. – Раньше я из-за этого жутко расстраивалась. Впрочем, сейчас думаю, может, они и правы. Если оплакивать все горести этого мира, то в конце концов можно остаться без глаз.

С этими словами Мерьем села с легкой улыбкой на губах, которая мигом исчезла после следующего вопроса Ады.

– Я еще могу понять, почему бабушки и дедушки не смогли принять брак моих родителей. Другое поколение как-никак. Им через многое пришлось пройти. Но вот чего я категорически не могу понять, так это того, почему мои собственные родители никогда не говорили о прошлом, даже когда переехали в Англию. С чего вдруг такие недомолвки?

– Сомневаюсь, что смогу ответить на твой вопрос. – В голосе Мерьем послышалась явная настороженность.

– Вы все же попробуйте. – Наклонившись вперед, Ада выключила запись. – Между прочим, это не для школы. А для меня.

Недомолвки

Лондон, начало 2000-х годов

Через девять месяцев после рождения Ады Дефне решила возобновить работу в Комитете по пропавшим без вести. Она искренне верила, что, даже находясь в двух тысячах миль от Кипра, может способствовать поискам пропавших без вести. Она начала посещать сообщества иммигрантов с острова, обосновавшихся в различных районах и пригородах Лондона. Ей особенно хотелось пообщаться с пожилыми людьми, прошедшими через ужасы гражданской войны и, возможно, желавшими в конце жизни поделиться кое-какими секретами.

Осенью Дефне, надев синий тренчкот, практически каждый день обходила улицы с табличками на греческом и турецком языках. Дождь барабанил по мостовой, потоком стекая по водосточным желобам. И почти всегда после дружеской болтовни кто-нибудь непременно указывал Дефне на тот или другой дом, где она могла найти то, что ей было нужно. Семьи, с которыми она таким образом общалась, встречали ее тепло и радушно, угощали чаем и выпечкой. И все же между ними витала тень недоверия, открыто не высказанного и тем не менее явственно ощущавшегося всеми присутствующими.

Иногда Дефне замечала, что дедушка или бабушка проявляли готовность говорить, когда остальных членов семей не было рядом. Потому что старики помнили. Воспоминания, ускользающие и обрывочные, словно клочья шерсти, развеянные ветром. Многие из этих людей, выросших в деревнях со смешанным этническим составом, говорили и по-гречески, и по-турецки, а некоторые, оказавшись в цепких лапах Альцгеймера, сползали по холмам времени в языки, забытые много десятилетий назад. Кто-то лично видел зверства, кто-то слышал о них, хотя были и такие, которые, по мнению Дефне, явно хитрили.

Именно в ходе этих непростых бесед Дефне поняла, что руки – самая честная часть тела человека. Лица прятались за тысячью масок. Глаза лгали. Губы лгали. Но руки – практически никогда. Дефне видела спокойно лежавшие на коленях руки стариков – иссохшие, морщинистые, в печеночных пятнах, скрюченные, венозные. Разумные и совестливые. Каждый раз, как Дефне задавала неудобный вопрос, руки отвечали ей на собственном языке: суетливыми движениями, жестами, обгрызенными ногтями.

Поощряя своих собеседников открыться, Дефне старалась не требовать от них больше, чем те были готовы дать. Однако Дефне беспокоило наличие глубоких трещин между членами одной семьи, но разного возраста. Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение предпочитало забыть о прошлом – как о том, что сохранилось в памяти, так и о том, что оттуда выпало. В отличие от них, третье поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.

За многочисленными дверьми, в которые стучалась Дефне, она видела массу фамильных ценностей, в свое время привезенных с острова. Стеганые изделия, кружевные вязаные салфеточки, фарфоровые статуэтки, каминные часы, которые бережно и с любовью перевезли через границу. В то же время Дефне обнаружила множество культурных артефактов, бывших явно не на своем законном месте: украденные из церквей иконы, доставленные контрабандой сокровища, выломанная мозаика, трофеи мародеров истории. Международное сообщество не слишком волновало, каким образом те или иные предметы искусства и антиквариат попадали на рынок. Покупатели в западных столицах, в том числе известные певцы, художники и другие селебрити, скупали все эти вещи, особо не интересуясь провенансом.

Дефне в основном ходила по домам одна, но иногда брала с собой коллегу из КПБВ. Однажды им нахамил старший сын девяностодвухлетней эмигрантки. Он обвинил женщин в том, что они копаются в чужом прошлом, которое давно пора забыть, что они подручные и прислужники Запада, портящие имидж Кипра в глазах мировой общественности. Дефне со своей греческой коллегой ушли потрясенные до глубины души. Они остановились под уличным фонарем перевести дух, в натриевом свете их лица казались скукоженными и постаревшими.

– Там за углом есть паб, – сказала спутница Дефне. – Как насчет того, чтобы пропустить по стаканчику?

Они нашли столик в глубине зала; запах пропитанных пивом ковров и сырых курток, как ни странно, действовал умиротворяюще. Дефне взяла в баре два бокала белого вина. Первый алкогольный напиток с тех пор, как она узнала о своей беременности, и во время кормления грудью. На лице Дефне промелькнуло нечто вроде облегчения, когда она сжала бокал, грея в ладонях холодное стекло. Она нервно хихикнула, и обе женщины неожиданно для себя начали безудержно хохотать. Посетители бросали на них неодобрительные взгляды, удивляясь, что смешного они здесь увидели, и не понимая, что женщины просто освобождались от засевшей внутри боли.

* * *

В тот вечер Дефне вернулась домой поздно. Костас спал рядом с малышкой на диване. Но, услышав шаги жены, сразу проснулся.

– Прости, дорогой. Я тебя разбудила.

– Ничего страшного. – Костас встал, потягиваясь.

– Как там Ада? Ты дал ей молоко, которое я оставила?

– Ага, дал. Правда, два часа спустя она проснулась и начала плакать. Поэтому я накормил ее детской смесью. Иначе ее было не успокоить.

– Ой, прости, пожалуйста, – повторила Дефне. – Мне не стоило задерживаться.

– Все нормально. Не извиняйся. Тебе нужна была передышка. – Костас вгляделся в лицо жены. – Ты в порядке?

Она не ответила, и Костас засомневался, слышала ли жена вопрос.

Дефне поцеловала дочь в лоб, улыбнувшись при виде ее сморщенного личика и похожего на розовый бутон ротика. После чего сказала:

– Не хочу отягощать Аду тем, что до сих пор причиняет нам боль. Костас, ты должен дать мне обещание. Ты не станешь рассказывать ей о нашем прошлом. Только несколько основных фактов. И точка. Больше ничего.

– Любимая, невозможно помешать детям задавать вопросы. Когда она подрастет, ей станет интересно.

Под окном в столь неурочный час проехал грузовик, своим громыханием заполнив пустоту, где еще секунду назад звучали их голоса.

Дефне нахмурилась, задумавшись над словами мужа.

– Любопытство – вещь временная. Оно приходит и уходит. Если Ада начнет глубоко копать, всегда можно ответить, сказав обо всем и ни о чем.

– Да ладно тебе! – Костас дотронулся до руки жены.

– Нет! – Дефне отдернула руку.

– Уже поздно. Завтра поговорим. – Резкость жены была для Костаса точно нож в сердце.

– Ради всего святого, оставь этот покровительственный тон! – Взгляд ее темных глаз был непроницаемым. – Я уже давно об этом думаю. Да, я видела, как все работает. Я постоянно говорю с людьми. Костас, горечь воспоминаний никуда не девается. Раз уж воспоминания сидят у тебя в голове, и не важно, твои это воспоминания, или твоих родителей, или бабушки с дедушкой, эта гребаная боль становится частью тебя. Она остается с тобой, накладывая свой отпечаток. Влияет на твою психику, на твое отношение к себе и другим.

Малышка беспокойно заворочалась во сне, и они дружно повернулись к ней, опасаясь, что слишком громко говорят. Но что бы ей там ни снилось, Ада не желала покидать сладких объятий сна; выражение ее личика стало спокойнее, словно она к чему-то прислушивалась.

Дефне села на диван, безвольно свесив руки, – безжизненная кукла.

– Просто дай мне обещание. Больше я ни о чем не прошу. Если мы хотим, чтобы у нашего ребенка было светлое будущее, то должны оградить ее от прошлого.

Костас почувствовал запах алкоголя в ее дыхании. Едва уловимый медный душок, напомнивший ему о том вечере за тридевять земель отсюда, когда он, похолодев, беспомощно смотрел на певчих птиц, законсервированных в стеклянных банках. Неужели Дефне снова начала пить? Он уговаривал себя, что после всех этих месяцев беременности, родов и кормления грудью Дефне нуждается в передышке, в свободном вечере на людях. Он уговаривал себя не волноваться. Ведь теперь у них была семья.

Кухня

Лондон, конец 2010-х годов

За день до отъезда Мерьем, решительно настроенная раздавать советы, резко увеличила интенсивность обучения, обстреляв Аду залповым огнем кулинарных и хозяйственных хитростей.

– Главное – не забывай использовать уксус для уничтожения известкового налета на головке душа. Ванну можно отмыть с помощью половинки грейпфрута. Но сперва посыпь каменной солью. Не останется ни единого пятнышка.

– Хорошо.

Мерьем, развернувшись, придирчиво оглядела кухню:

– Давай-ка посмотрим. Я очистила чайник от накипи, отполировала столовые приборы. Ты знаешь, как убирать ржавчину? Потри луком. Что там у нас еще… Ах да, я оттерла кофейные пятна с кухонного стола. Это совсем просто. Нужно только взять немного зубной пасты. Вроде как чистишь зубы. Всегда держи в доме пищевую соду. Она творит чудеса.

– Поняла.

– Хорошо. И последнее. Хочешь, я испеку тебе чего-нибудь такое особенное перед отъездом?

– Не знаю. – Ада пожала плечами. И тут неожиданно в памяти всплыл давно забытый вкус. – Может, катаифи.

Мерьем казалась одновременно и довольной, и раздосадованной.

– Нет проблем. Давай сделаем это вместе. Вот только блюдо это называется кадайф. – Мерьем решительно заменила греческое название турецким.

– Катаифи, кадайф, – сказала Ада. – Какая разница?

Однако Мерьем явно видела разницу, поскольку продолжала поправлять племянницу с рвением преподавателя грамматики, столкнувшегося с неправильным употреблением инфинитива: не халлуми, а хеллим; не цацики, а сасик; не долмадес, а долма; не курабьедес, а курабье… и так далее и тому подобное. По мнению Мерьем, «греческая пахлава» была «турецкой пахлавой»: если сирийцы, или ливанцы, или египтяне, или иорданцы, или кто-либо другой предъявляли права на любимый десерт Мерьем, что ж, тогда им крупно не повезло, поскольку пахлава могла быть только турецкой. Но если малейшее изменение в названии блюд просто сердило Мерьем, то при виде названия «Греческий кофе» у нее буквально вскипала кровь, так как кофе мог быть – единственно и исключительно – только турецким.

К этому времени Ада успела обнаружить, что ее тетя – натура крайне противоречивая. Мерьем, питавшая трогательное уважение к другим культурам и осознававшая опасность культурной вражды, на кухне становилась ярой националисткой, кулинарной патриоткой. Ада считала странным, что взрослая женщина столь болезненно относится к выбору слов, однако старалась держать свои мысли при себе, хотя и сказала полушутя:

– Боже мой, вы такая чувствительная в том, что касается еды!

– Тема еды очень чувствительная, – ответила Мерьем. – Может вызывать проблемы. Знаешь, как у нас говорят: «Ешь свой хлеб свежим, пей воду чистой, а когда у тебя на тарелке лежит мясо, уверяй весь мир, что это рыба».

Если еда была деликатным предметом, секс стал еще одной щекотливой темой в длинном списке Мерьем. Она напрямую не поднимала этого вопроса, предпочитая ходить вокруг да около.

– Адасим, у тебя есть друзья в школе?

– Есть парочка. Эд – хороший друг.

– Ты хочешь сказать: Эдвина?

– Нет, Эдвард.

Мерьем сдвинула брови:

– Хлопок играет с огнем. Ты уже вышла из того возраста, когда девочки «дружат» с мальчиками. Быть может, когда те станут совсем старыми, дряхлыми и беззубыми… Но прямо сейчас подумай только об одной вещи.

В глазах Ады зажглись озорные искорки.

– Интересно – о какой?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – отмахнулась Мерьем.

– Я лишь хочу, чтобы вы произнесли это по буквам, – сказала Ада. – По-вашему, мальчики хотят заниматься сексом, а девочки – нет. Да?

– Женщины отличаются от мужчин.

– Потому что не имеют сексуальных желаний?

– Потому что слишком заняты! У женщин есть более важные дела. Заботиться о своих семьях, родителях, детях, соседях. Делать так, чтобы все шло ровно и гладко. На женщинах держится мир, у нас нет времени валять дурака! – Увидев, что племянница поджала губы, едва сдерживая улыбку, Мерьем спросила: – Интересно, что это тебя так рассмешило?

– Вы! То, что вы говорите. Похоже, вы никогда не видели документальных фильмов о природе. Почему бы вам не поболтать с моим папой. Он расскажет вам об антилопах, медоносных пчелах, комодских варанах… Вас наверняка удивит, что самки иногда больше заинтересованы в сексе, чем самцы.

– Для деторождения, каним. И это единственная причина. Женской половине животного мира точно так же наплевать на секс.

– А как насчет бонобо?

– Никогда не слышала о таких.

Достав телефон, Ада показала тете картинку.

Картинка явно не впечатлила Мерьем.

– Это обезьяны. А мы люди.

– Мы унаследовали почти девяносто девять процентов ДНК от бонобо. – Ада спрятала телефон в карман. – В любом случае, по-моему, вы слишком многого ждете от женщин. Вы хотите, чтобы они жертвовали собой ради благополучия остальных, пытались всех ублажить, соответствуя при этом стандартам красоты, далеким от реальности. Что явно несправедливо.

– Мир вообще несправедлив, – заметила Мерьем. – Если камень падает на яйцо, яйцу не позавидуешь, а если яйцо падает на камень, яйцу все равно не позавидуешь.

Ада пристально посмотрела на тетю:

– По-моему, мы, женщины, не должны так безжалостно к себе относиться.

– Никогда не говори «аминь», если просишь у Всевышнего невозможного.

– Здесь нет ничего невозможного! Почему нельзя уподобиться канадским казаркам? Самцы и самки казарок практически не отличаются друг от друга. И, кроме того, у большинства самок даже нет броских перьев. Обычно самец выглядит более ярко.

– Извини, нам это не подходит, – покачала головой Мерьем. – У нас, у людей, действуют другие правила. Женщинам необходимо красивое оперение.

– Зачем?

– Потому что в противном случае на ее мужчину спикирует другая женщина и уведет его. И, уж можешь мне поверить, когда птица достигает моего возраста, ей вовсе не хочется куковать в одиночестве.

И Ада прекратила задавать вопросы, но не потому, что согласилась с тетей, а потому, что в очередной раз почувствовала, какое ранимое и робкое существо скрывается под маской энергичной и самоуверенной женщины.

– Я учту, – сказала Ада. – У вас, случайно, не осталось еще каких-нибудь хозяйственных советов?

Взгляды на вещи

Лондон, конец 2010-х годов

Костас сидел за компьютером в своем кабинете – бывшем сарае для рассады и инструментов, – черты лица заострились в голубом свете экрана. Это убежище Костас устроил собственными руками; стол был завален документами, книгами, научными статьями. Время от времени он смотрел в окно, задумчиво поглядывая на сад. Теперь, когда циклон «Гера» миновал, в воздухе чувствовалось нечто новое: ощущение хрупкого мира, наступившего после яростной битвы. Через пару недель наступит весна, и можно будет откапывать фиговое дерево.

В тот день, когда умерла Дефне, Костас уже неделю находился в Австралии, куда отправился во главе экспедиции международной группы ученых. После мощных лесных пожаров в этой стране, уничтоживших обширные участки леса, Костас с коллегами должны были установить, отличается реакция на пожар деревьев, перенесших в прошлом засуху или экстремальное тепло, или деревьев, предки которых некогда перенесли подобные травмы, от реакции остальных древесных видов.

Ученые провели многочисленные исследования многолетней растительности на обогащенной золой почве, сосредоточившись в основном на обычных видах Eucalyptus grandis. Саженцы выживших растений были подвергнуты в лабораторных условиях воздействию сильного огня, в результате чего удалось обнаружить, что деревья, чьи предки оказались в экстремальных условиях, реагировали на негативные воздействия более оперативно, продуцируя больше белка для защиты и регенерации клеток. Эти открытия находились в согласии с более ранними исследованиями, согласно которым идентичные виды тополей, выросших в одинаковых условиях, но в разных местах, по-разному реагировали на негативные воздействия, такие как засуха, в зависимости от того, откуда они были родом. Могло ли это означать, что деревья не только обладали своеобразной памятью, но и передавали ее по наследству?

Костасу не терпелось поделиться своим открытием с женой, однако он не смог связаться с ней по телефону. В тот же день он повторил попытку, попробовав дозвониться на городской номер и на мобильник Ады, с тем же успехом.

В ту ночь он так и не сомкнул глаз; что-то мучительно сжимало грудь, будто вокруг тела обвилась гигантская змея. В три часа утра телефон у его постели внезапно ожил. Голос Ады, практически неузнаваемый; слова перемежались судорожными вздохами, не менее отчаянными, чем всхлипывания. Неоновые огни вывески рядом с отелем пробивались сквозь плотные шторы, мигая оранжевым и белым, а потом снова – кромешная тьма. Когда Костас мыл в ванной лицо перед зеркалом, оттуда на него смотрели глаза испуганного незнакомца. Оставив свою команду, не завершив эксперимента, Костас вызвал такси до аэропорта и первым же рейсом вернулся в Лондон.

* * *

Костас с детства любил деревья. Они дарили ему утешение. Его собственное святилище. Он постигал жизнь через краски и плотность их ветвей и листвы. Однако столь глубокое восхищение растениями заронило в его сердце странное чувство вины, как будто, уделяя так много внимания природе, он упускал нечто такое, быть может, не столь критичное, но не менее важное и непреодолимое: человеческие страдания. При всей своей любви к миру деревьев, с его сложной экосистемой, не пытался ли он тем самым окольным путем избежать повседневных реалий политики и конфликта на острове? Где-то в глубине души Костас понимал, что люди, особенно из близкого окружения, видят вещи именно в таком свете, однако все его существо яростно противилось подобной мысли. Костас всегда искренне верил в недопустимость установления каких-либо приоритетов в том, что касается человеческих страданий и страданий животных, превалирования прав человека над правами животных или, по крайней мере, прав человека над правами растений. При этом Костас знал, что, озвучив свои идеи, он не на шутку оскорбит многих своих соотечественников.

Когда, вернувшись в Никосию, Костас наблюдал за работой КПБВ, у него вдруг возникла крамольная мысль, хотя и вполне безобидная, коли на то пошло. Найденные и извлеченные из земли тела пропавших без вести передадут их близким, чтобы те могли устроить достойные похороны. Но и останки погибших, которым не суждено быть найденными, не окажутся брошенными на произвол судьбы. О них позаботится природа. Дикий тимьян и сладкий майоран прорастут из той же самой почвы, земля разверзнется, подобно трещине в окне, открывая путь для новых возможностей. Мириады птиц, летучих мышей и муравьев унесут семена далеко-далеко, где те дадут новые побеги. И невинные жертвы удивительным образом продолжат жить, потому что природа именно так поступает со смертью: превращает внезапный конец в новое начало.

* * *

Дефне понимала, что чувствует Костас. За много лет у них, естественно, возникали разногласия, но супруги научились признавать существующие между ними различия. Они выглядели неподходящей парой, и отнюдь не только потому, что Дефне – турчанка, а Костас – грек, а скорее потому, что они были полностью противоположными натурами. Для Дефне человеческие страдания играли первостепенную роль, а достижение справедливости являлось конечной целью, тогда как для Костаса жизнь человека, при всей своей бесспорной ценности, не имела особого приоритета в экологической цепи.

У Костаса ком встал в горле, когда он посмотрел на фотографию на письменном столе, сделанную во время поездки в Южную Африку, – только они втроем. Кончиком указательного пальца он дотронулся до лица жены, затем обвел улыбающиеся губы дочери. Дефне ушла навеки, но ведь Ада была здесь, и он опасался, что теряет ее. В прошлом году он замкнулся и ушел в себя, облако летаргии тяжело нависало над всем, что он говорил и не мог сказать.

А ведь когда-то они были очень близки, отец и дочь. Словно бард, каждая песенная история которого была пронизана тревожным ожиданием, Костас рассказывал дочери о распускавшихся в ночи космеях с запахом шоколада, о медленно растущих литопсах – цветущих камнях, – которые удивительно напоминали разноцветную гальку, а также о Mimosa pudica – растении, настолько застенчивом, что оно съеживалось при малейшем прикосновении. При виде зарождающегося у Ады интереса к природе Костас чувствовал, как на сердце становится теплее; он всегда терпеливо отвечал на ее бесконечные вопросы. В то время связь между отцом и дочерью казалась настолько сильной, что Дефне наполовину в шутку, наполовину всерьез говорила:

– Я ревную. Ты только посмотри, как Ада тебя слушает! Она восхищается тобой, дорогой.

Однако этот период в жизни Ады – именно период, независимо от его продолжительности – уже закончился. Сейчас, когда дочь смотрела на Костаса, то видела его слабости, комплексы и уязвимость. Быть может, когда-нибудь в будущем в их отношениях снова случится светлый период. Хотя и не сейчас. Костас закрыл глаза, вспоминая Дефне: ее умные глаза, печальную улыбку, внезапные вспышки злости, обостренное чувство справедливости… Что бы сейчас сделала Дефне на его месте?

Давай отпор, аским… Продолжай бороться.

Повинуясь порыву, Костас встал, вышел из-за стола, прошел по коридору, соединяющему кабинет с домом; от смены освещения резало глаза. Костас обнаружил, что дверь в комнату дочери открыта. Ада, с небрежно заколотыми карандашом волосами, сидела, сосредоточенно глядя в телефон; выражение нервозной задумчивости на ее лице напомнило Костасу о покойной жене.

– Привет, дорогая.

– Привет, папа. – Ада поспешно спрятала телефон.

Костас предпочел сделать вид, будто ничего не заметил. Не имело смысла начинать распинаться по поводу чрезмерного увлечения гаджетами.

– Как продвигается домашнее задание?

– Отлично. А как продвигается твоя книга?

– Скоро заканчиваю.

– Ух ты! Здорово. Мои поздравления.

– Не уверен, насколько она хороша… – Костас замялся, откашлялся. – Может, ты захочешь ее прочитать и сказать свое мнение? Это очень важно для меня.

– Я? Но я ничего не знаю о деревьях.

– Ничего страшного. Ты много знаешь обо всем остальном.

– Ладно. Круто, – улыбнулась Ада.

– Круто. – Костас постучал костяшками пальцев по двери, выстукивая ритм, который слышал утром. Затем упомянул имя исполнителя, которого, как он знал, Ада слушала с утра до вечера. – Он очень даже неплох. На самом деле даже хорош. Клевый певец с отпадными мелодиями…

На сей раз Ада сдержала улыбку; девочку забавляли неуклюжие попытки отца установить с ней контакт через эмо-рэп, о котором он, собственно, понятия не имел. Может, ей, наоборот, стоит поговорить с ним на его языке.

– Папа, помнишь, ты как-то рассказывал мне, что когда люди смотрят на дерево, то видят не одно и то же, а разное. Я на днях думала о нашем разговоре, но точно не помню, в чем там было дело. Так в чем?

– Все верно. Наверное, я тогда говорил, что характер человека можно определить на основании того, что он в первую очередь замечает, глядя на дерево.

– Продолжай.

– Это не основано на научной методологии или эмпирическом исследовании…

– Я в курсе! Продолжай.

– Видишь ли, я имел в виду, что когда некоторые люди оказываются перед деревом, то в первую очередь они видят ствол. А значит, для них важнее всего порядок, безопасность, законы, преемственность. Кто-то сперва замечает ветви. Таким людям нужны перемены, чувство свободы. И наконец, есть кто-то, кого привлекают корни, хотя и скрытые под землей. Подобные люди обладают глубокой эмоциональной привязанностью к своему наследию, идентичности, традициям…

– Ну а ты к какой группе относишься?

– Не спрашивай меня. Я зарабатываю на жизнь изучением деревьев. – Костас пригладил волосы. – Впрочем, очень долго я относил себя к первой группе. Так как жаждал порядка, безопасности.

– А мама?

– Ко второй группе. Совершенно определенно. Она всегда в первую очередь видела ветви. Твоя мама любила свободу.

– Тетя Мерьем?

– Твою тетю можно смело отнести к третьей группе. Традиции.

– Ну а как насчет меня?

Костас с улыбкой посмотрел Аде в глаза:

– Ты, моя дорогая, представитель другого поколения. Когда ты видишь дерево, тебе хочется соединить ствол, ветви и корни. Хочется держать все дерево целиком в поле зрения. Твоя любознательность – это особый дар. Не теряй его.

* * *

Ночью в своей спальне, слушая исполнителя, которого папа усиленно пытался полюбить, Ада раздвинула занавески и вгляделась в темноту, накрывшую плотным пологом сад. Она знала, что фиговое дерево в саду, пусть невидимое, ждет своего часа, растет, меняется, вспоминает. Дерево как единое целое: ствол, ветви и корни.

Фиговое дерево

Древние верили в существование некой оси, проходившей через вселенную и соединявшей землю с преисподней и небесами. А в центре этой оси возвышалось огромное космическое дерево, мощное и величественное. Его ветви держат солнце, луну, звезды и созвездия, а корни тянутся вниз прямо в бездну. Но когда люди пытаются определить точный вид этого дерева, между ними возникают острые разногласия. Одни утверждают, что это может быть только тополь бальзамический. Другие считают, что это тамаринд, или индийский финик. Еще кто-то настаивает, что это кедр, или гикори, или баобаб, или сандаловое дерево. Вот так человечество и разделилось на враждующие нации, воюющие племена.

На мой взгляд, это было не слишком мудро с их стороны, поскольку все деревья очень важны, заслуживают внимания и благодарности. Можно даже сказать, что есть дерево для любого настроения и любого момента жизни. Если вы собираетесь подарить миру нечто ценное вроде песни или стихотворения, советую сперва поделиться этим с ольхолистным дубом. Если вы испытываете разочарование и чувствуете свою беззащитность, поищите вечнозеленый кипарис или цветущий конский каштан. Оба эти дерева на редкость живучие, они расскажут обо всех пожарах, которые им удалось пережить. Если хотите закалиться и выйти победителем из испытаний, берите пример с осины – дерева настолько стойкого, что оно способно уклониться от языков пламени, вознамерившегося его уничтожить.

Если у вас тяжело на душе и рядом нет никого, кому можно было бы поплакаться в жилетку, вам стоит постоять возле сахарного клена. А если, наоборот, вы страдаете завышенной самооценкой, нанесите визит вишне и полюбуйтесь ее цветками, которые, несмотря на свою несомненную красоту, не менее эфемерны, чем тщеславие. И к моменту ухода вы заметите, что, возможно, успели спуститься с небес на грешную землю.

Вспоминать прошлое лучше сидя под падубом, а мечтать о будущем – под магнолией. Если вы ищете друга или друзей, нет лучше компаньонов, чем ель или гинкго. Оказавшись на перепутье и не зная, какой дорогой пойти, пожалуйтесь сикомору, – вероятно, это поможет.

Если вы художник в поисках вдохновения, синяя жакаранда или душистая мимоза могут дать толчок воображению. Если вы в поисках обновления, найдите вяз шершавый, а если вас терзают сожаления, плакучая ива принесет утешение. Когда вы в беде или на спаде и не на кого положиться, ничего лучше боярышника вам не найти. Ведь в боярышнике живут феи, и он славится тем, что охраняет горшки с сокровищами.

Бук даст вам больше мудрости, сосна – интеллекта, рябина – храбрости, орех – щедрости, можжевельник – веселья; а если нужно научиться отпускать ситуацию, которую невозможно контролировать, вам поможет береза, с ее бело-серебристой корой, облезающей, точно старая кожа. И опять же, если вы ищете или потеряли любовь, смело идите к фиговому дереву – к нему и только к нему.

Сокрытое

Лондон, конец 2010-х годов

Вечером после отъезда тети Ада, мучась менструальными спазмами, легла спать пораньше. Она прижала к животу бутылку с горячей водой и попыталась немного почитать, но мысли путались, мешая сосредоточиться. За окном соседская рождественская ель по-прежнему мигала разноцветными огнями, хотя теперь, после окончания праздника, уже не такими яркими, не такими нарядными. В воздухе витало ощущение завершения, грустного выдоха.

Аду беспокоили не только спазмы. Слова тети о необходимости иметь в доме женскую ролевую модель разбередили душу, вернув туда привычное чувство беспокойства, что в один прекрасный день папа, вероятно, снова женится. После смерти матери это подозрение, поселившись в сердце, стало сродни сердцебиению. Однако сегодня вечером Ада категорически не хотела снова попадать в липкую паутину беспокойства, поскольку чувствовала в себе силы увильнуть.

Она вышла в коридор. Из-под двери папиной комнаты пробивалась серебряная полоска света. Папа, должно быть, не спал – опять. В прошлом родители регулярно засиживались вдвоем по ночам у стола, каждый уткнувшись в свою книгу, а на заднем фоне звучал призрачный Дюк Эллингтон.

Ада, постучав, толкнула дверь. Отец сидел за компьютером с закрытыми глазами, на лбу синие блики экрана, голова свешивалась набок, на столе остывала чашка чая.

– Папа?

На секунду Ада испугалась, что папа умер. Ползучее чувство ужаса, что она его тоже теряет. И только увидев, что папина грудь мерно вздымается и опускается, Ада немного расслабилась.

Она осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу. Заскрипели доски пола.

– Ада? – Костас встрепенулся и протер глаза. – Не слышал, как ты вошла. – Надев очки, он улыбнулся дочери. – Милая, почему ты не спишь? У тебя все нормально?

– Ага, просто… раньше ты готовил мне тосты. Почему перестал?

Костас удивленно поднял брови:

– Холодильник забит остатками стряпни твоей тети. А ты вдруг вспомнила о моих тостах?

– Это совсем другое, – объяснила Ада. – То, что мы с тобой всегда делали.

Одна из их тайных слабостей. Несмотря на возражения Дефне, папа с дочкой любили поздно ночью пристроиться с тостами перед телевизором, отлично зная, что это не самая здоровая еда, и тем не менее получая удовольствие.

– Если честно, я и сам не отказался бы от тоста, – сказал Костас.

* * *

В омытой лунным светом кухне слегка пахло уксусом и пищевой содой. Пока Костас намазывал маслом хлеб и клал его на сковороду, Ада натирала сыр.

Слова вырвались у нее непроизвольно, прежде чем она успела закрыть рот.

– Я отлично понимаю, что однажды ты захочешь начать с кем-нибудь встречаться… Наверное, я не буду против. – (Костас, повернувшись к дочери, бросил на нее испытующий взгляд.) – Это непременно случится. Просто хочу, чтобы ты знал: я не стану возражать, если ты снова начнешь встречаться с женщинами. Мама хотела бы, чтобы ты был счастлив. А иначе, когда я уеду в университет, тебе станет совсем одиноко.

– Как насчет сделки? – спросил Костас. – Я буду каждый вечер готовить тебе тосты, а за это ты перестанешь за меня волноваться.

Когда тосты были готовы, они устроились напротив друг друга за кухонным столом; ночной воздух, сконденсировавшись, каплями воды осел на оконное стекло.

– Я любил твою мать. Она была любовью всей моей жизни. – Голос Костаса больше не казался тусклым, в нем появились яркие нотки, словно кто-то размотал золотую нить.

Ада уставилась на свои руки:

– Я так и не смогла понять, почему она это сделала. Если бы она думала обо мне… думала о тебе, то ни за что так не поступила бы.

Они никогда откровенно не разговаривали о смерти Дефне. Для них эта тема была раскаленным углем, который страшно брать в руки.

– Твоя мама очень тебя любила.

– Тогда почему… Она много пила. Впрочем, ты знаешь. А когда ты уезжал, принимала ужасно много таблеток, хотя должна была понимать, насколько это опасно. Ты сказал, это не было самоубийством. Коронер сказал, это не было самоубийством. Тогда что это было?

– Адица, она не могла себя контролировать.

– Прости, но мне что-то не верится. Она выбрала для себя этот вариант. Разве нет? Хотя знала, каково нам придется. Ужасно эгоистично с ее стороны. Никогда ее не прощу. Ты уехал, и я была с ней дома одна. Она весь день не выходила из своей комнаты. Я думала, она спит или типа того. Я старалась не шуметь. Ты ведь помнишь, какой она иногда бывала… замкнутой. Так прошел день… а она все не показывалась. Я постучала в дверь – ни звука. Я вошла, мамы в кровати не было. Может, она ушла, пронеслась в голове дурацкая мысль. Может, вылезла в окно и оставила меня… А потом я увидела ее на ковре. Прижав колени груди и обняв их руками, она лежала, точно сломанная кукла. – Ада отчаянно заморгала. – Должно быть, свалилась с кровати.

Опустив голову, Костас принялся задумчиво обводить большим пальцем линии на ладони. Когда он наконец поднял глаза, в них, кроме боли, сквозило нечто, похожее на умиротворение.

– В мою бытность начинающим ботаником мне как-то позвонил один профессор из Оксфордшира. Очень эрудированный человек, специалист в области классических языков и литературы, но совершенно не разбиравшийся в деревьях. У него в саду рос каштан, который мало-помалу чахнул. Так вот, профессор не мог понять, в чем дело, и попросил меня помочь. Я обследовал ветви, листья. Взял образцы коры, проверил качество почвы. Анализы ничего не выявили. Но чем дольше я наблюдал за деревом, тем больше убеждался, что профессор прав. Дерево умирало. Я не понимал почему. И в конце концов взял лопату и начал копать. Вот тогда-то я и получил урок на всю жизнь. Видишь ли, корни дерева обвились вокруг основания ствола, затрудняя поступление воды и питательных веществ. Но никто этого не понимал, потому что проблема скрывалась под поверхностным слоем почвы…

– Не понимаю, о чем ты, – сказала Ада.

– Это называется кольцевым повреждением. Может возникать в силу самых разных причин. В данном случае молодое деревце, прежде чем высадить в землю, выращивали в круглом контейнере. По моему мнению, дерево душили собственные корни. Но поскольку все происходило под землей, никто ничего не замечал. Если вовремя не обнаружить окольцовывающие ствол корни, нагрузка на дерево становится слишком сильной, чтобы оно могло ее вынести. – (Ада молчала.) – Твоя мама тебя очень любила. Больше всего на свете. Ее смерть не имела ничего общего с нелюбовью. Мама расцветала от твоей любви и, хочется верить, от моей тоже, но где-то очень глубоко что-то душило ее: прошлое, воспоминания, корни.

Ада прикусила нижнюю губу, ничего не сказав. Она вспомнила, как, когда ей было шесть лет, она сломала большой палец и тот распух, увеличившись вдвое, плоть раздуло и распирало. Примерно так же чувствовали себя сейчас все слова у нее во рту.

Увидев, что дочь не желает больше разговаривать, Костас взял свою тарелку:

– Ладно. Давай поищем какой-нибудь фильм, чтобы посмотреть.

В тот вечер Ада с Костасом ели тосты перед телевизором. Они никак не могли сойтись в выборе фильма, но им нравилось вот так сидеть и искать что-нибудь интересное; оба ощущали странную легкость, по крайней мере, пока длилось то мгновение.

Циничный канюк

Лондон, конец 2010-х годов

В первый день нового семестра Ада проснулась рано: она слишком нервничала, чтобы спать. Поспешно оделась, несмотря на то что времени было навалом, проверила содержимое рюкзака, хотя все тщательно проверила накануне вечером. На завтрак выпила лишь стакан молока – не было аппетита. Замазала пару появившихся накануне прыщей консилером и тут же забеспокоилась, что прыщи стали еще заметнее. Попробовала подвести глаза карандашом и накрасить ресницы, однако на полпути передумала, потратив следующие десять минут на то, чтобы отмыть лицо. Увидев, что дочь в панике, Костас предложил подбросить ее до школы.

Когда Костас остановился перед зданием школы, Ада задержала дыхание и застыла, словно мраморная статуя, отказываясь выходить из автомобиля. Отец с дочерью смотрели на топтавшихся у ворот учеников, которые собирались вместе, а затем распадались на более мелкие группы, словно кусочки калейдоскопа. Через поднятые окна до Ады доносились веселая болтовня и взрывы хохота.

– Если хочешь, я могу пойти с тобой, – предложил Костас.

Ада решительно покачала головой.

Костас взял дочь за руку:

– Ада, милая, все обойдется. У тебя все будет хорошо.

Она скривила губы, но промолчала, уставившись на сухие листья, застрявшие под дворниками на ветровом стекле.

Сняв очки, Костас протер глаза:

– Я тебе когда-нибудь рассказывал о голубых сойках?

– Нет, папа. Вроде бы нет.

– Удивительные птицы. Очень умные. Своим поведением они ставят в тупик орнитологов.

– Почему?

– Потому что эти маленькие птички длиной не более десяти дюймов умеют имитировать ястребов. Особенно красноплечих канюков.

Ада отвернулась, обращаясь к своему отражению в окне:

– А зачем они это делают?

– Видишь ли, по мнению ученых, подобная имитация необходима им, чтобы предупредить остальных соек о том, что где-то поблизости охотится канюк. Однако некоторые специалисты считают, что такой феномен имеет другое объяснение и это просто-напросто стратегия выживания: когда птица напугана, это придает ей сил становиться похожей на канюка. Голубые сойки таким образом отгоняют врагов и чувствуют себя смелее.

Ада покосилась на отца:

– Так ты советуешь мне притвориться кем-то другим?

– Это не притворство. Когда голубая сойка, взмыв в воздух, издает клич, как у красноплечего канюка, в этот самый момент она действительно становится канюком. В противном случае сойка не могла бы издавать подобные звуки. Понимаешь, о чем я?

– Хорошо, папа. Намек поняла. Сейчас пойду в класс и буду хлопать крыльями, словно канюк.

– Циничный канюк, – с улыбкой поправил дочь Костас. – Люблю тебя. И горжусь тобой. И если они, эти детишки, будут над тобой издеваться, мы с ними обязательно разберемся. Что-нибудь придумаем. Пожалуйста, не волнуйся.

Ада похлопала отца по руке. Было нечто ребяческое в потребности взрослых рассказывать нравоучительные истории. Взрослые хранили наивную веру, что, рассказав детям вдохновляющую байку – нужный сюжет в нужное время, – можно поднять им настроение, мотивировать на грандиозные свершения, да и вообще изменить реальность. Впрочем, не было никакой нужды объяснять родителям, что жизнь гораздо сложнее и многограннее, а слова не обладают тем магическим действием, на которое рассчитывают взрослые.

– Спасибо, папа.

– Я люблю тебя, – повторил Костас.

– Я тоже тебя люблю.

Схватив рюкзак и связанный тетей шарф, Ада вылезла из автомобиля. Она шла очень медленно, и по мере приближения к школе ноги все больше наливались свинцовой тяжестью. В нескольких футах от себя она заметила Зафара, который, прислонившись к перилам, болтал с мальчишками. Вспомнив, как он смеялся над ней вместе с остальными, Ада почувствовала болезненный укол в сердце и ускорила шаг.

– Эй, Ада! – Увидев Аду, Зафар оставил друзей и направился к ней.

Ада остановилась, мышцы спины рефлекторно напряглись.

– Как дела?

– Прекрасно.

– Послушай, я тебе очень сочувствовал из-за того, что случилось.

– Я не нуждаюсь в твоем сочувствии.

Зафар неуклюже переминался с ноги на ногу:

– Нет, я серьезно. Я знаю про твою маму. Мне жаль.

– Спасибо.

Мальчик ждал, что Ада скажет что-нибудь еще, но, не дождавшись, с пылающим лицом сунул руки в карманы блейзера и поспешно сказал:

– Ладно. До скорого.

Ада смотрела Зафару вслед, наблюдая за тем, как он уже более уверенной, пружинящей походкой идет к друзьям.

* * *

В классной комнате Ада немного поболтала с Эдом, вполуха слушая его объяснения, как с помощью двух дек можно миксовать биты. Затем села на свое обычное место у окна, делая вид, будто не замечает любопытных взглядов, шепотков за спиной и хихиканья.

Эмма Роуз, сидевшая за соседним столом, наблюдала за Адой с некой вдумчивой отстраненностью.

– Ну как, тебе уже лучше?

– Я в порядке, спасибо.

Их отвлекли необычные звуки, доносящиеся из другого угла класса. Группа мальчишек держалась за горло, словно задыхаясь или в безмолвном крике: рты разинуты, глаза крепко зажмурены, лица красные от с трудом сдерживаемого озорного смеха.

– Не обращай внимания, они все идиоты. – Эмма Роуз нахмурилась, но тотчас же улыбнулась. – Ой, а ты в курсе, что произошло? Зафар сказал Ноа, что запал на кого-то из нашего класса.

– Да неужели? А ты знаешь на кого? – спросила Ада, стараясь не выказывать свою заинтересованность.

– Еще нет. Но попробую нарыть какую-нибудь информацию.

Ада почувствовала, что краснеет. Она вовсе не надеялась стать предметом воздыханий Зафара, но что, если – всего лишь «что, если…» – у нее был такой шанс.

И тут буквально через пару минут в класс вошла миссис Уолкотт.

– Всем здрасьте. Очень рада вас видеть! Надеюсь, у вас были замечательные каникулы. Я полагаю, что вы взяли интервью у одного из своих пожилых родственников и много узнали о нем. Достаньте, пожалуйста, свои домашние работы. Я их потом соберу.

Не дожидаясь реакции класса, миссис Уолкотт с места в карьер начала урок. Ада оглянулась на Эмму Роуз и, увидев, что та демонстративно закатила глаза, невольно улыбнулась этому ребяческому жесту, вспомнив комментарии тети. Еще раз пробежав глазами взятое у тети интервью и свое эссе, Ада почувствовала прилив гордости при мысли о том, что миссис Уолкотт будет читать о жизни тети Мерьем.

* * *

В тот же вечер позвонила сама тетя Мерьем.

– Адасим, как прошел первый день в школе? Тебя там не обижали?

– Все отлично. На удивление все прошло хорошо.

– Чудесно.

– Думаю, да, – сказала Ада. – А вы начали носить яркую одежду?

– Еще нет, – хихикнула тетя.

– Начните с той фисташково-зеленой юбки, – посоветовала Ада и после короткой паузы добавила: – А знаете что? Следующим летом после Саммита Земли папа обещал свозить меня на Кипр.

– Правда? – обрадовалась Мерьем. – Прекрасные новости! Я всегда об этом мечтала. Ой, жду не дождусь! Я тебе все-все покажу. Но постой-ка, какую часть Кипра вы собираетесь посетить? Я хочу сказать, что не будет вреда, если вы посетите обе части… Но куда вы поедете в первую очередь? На север или на юг?

– Я приеду на остров. – В голосе Ады послышались новые интонации. – Я просто хочу познакомиться с островитянами, такими же, как я.

Как откопать фиговое дерево за семь шагов

1. Установите точное место, где вы несколько недель или месяцев назад закопали фиговое дерево.

2. Осторожно снимите весь утеплитель, которым вы накрыли дерево.

3. Начинайте копать, убирая землю и листья, но старайтесь не повредить острием лопаты само дерево.

4. Осмотрите фиговое дерево и проверьте, не пострадало ли оно от холода.

5. Осторожно поставьте дерево и развяжите закрепленные вокруг него веревки. Некоторые ветки могут погнуться или сломаться, но дерево будет счастливо снова оказаться в вертикальном положении.

6. Снова засыпьте корни землей и утрамбуйте, чтобы ваше дерево плотно сидело в почве и было готово встретить весну.

7. Скажите несколько ласковых слов своему фиговому дереву, чтобы приветствовать его возвращение в большой мир.

Фиговое дерево

Я чувствую, как суровая зима постепенно ослабляет хватку и колесо смены сезонов поворачивается вновь. Персефона, богиня весны, возвращается к людям, на золотистых волосах венок из серебряных цветов. Богиня весны тихо ступает по земле, в одной руке – букет красных маков и пшеничные колосья, а в другой – метла, чтобы сметать в сторону снег, грязь и изморозь. Я слышу, как непрерывные воспоминания постепенно тают и вода капает с ресниц, рассказывая собственную правду: кап-кап-кап.

В природе буквально все сущее неумолчно говорит. Крыланы, медоносные пчелы, горные козлы, ужи… Одни верещат, другие пищат, а остальные каркают, стрекочут, квакают или чирикают. Галька скрипит, виноградные лозы шелестят. Соленые озера рассказывают истории о военных действиях и возвращении на родину, поле подпевает в унисон, когда дует мельтеми; цитрусовые сады слагают оды во славу вечной юности.

Голоса отчизны непрестанно звучат в нашей душе. И куда бы мы ни отправились, они всегда с нами. И даже сейчас здесь, в Лондоне, погребенная в этой могиле, я слышу все те же звуки и, трепеща, просыпаюсь, словно лунатик, который понимает, что заблудился в ночи.

На Кипре все существа, большие и маленькие, пытаются выразить себя – все до единого, за исключением аистов. И хотя пути их миграции не пролегают через Кипр, время от времени, влекомые воздушными потоками, одинокие аисты проводят несколько дней на острове, прежде чем снова отправиться в путь. Аисты – очень крупные грациозные птицы, но, в отличие от других пернатых, не способны петь. Впрочем, киприоты расскажут вам, что так было не всегда. Когда-то эти длинноногие болотные птицы вызывали трепет завораживающими песнями о далеких королевствах и неведомых краях, развлекая слушателей рассказами о заморских странствиях и героических свершениях. Те, кто слышал аистов, были настолько очарованы, что забывали орошать поля, или стричь овец, или доить коров, или посудачить в тенечке с соседями, а по ночам они даже забывали заниматься любовью со своими возлюбленными. Зачем изнурять себя работой, или заниматься пустой болтовней, или отдавать кому-то в залог свое сердце, если единственное, чего вам действительно хочется, – это отплыть к далеким берегам? Жизнь остановилась. В конце концов Афродита, недовольная нарушением привычного хода вещей, решила вмешаться, что, собственно, было для нее характерно. Она наложила заклятие на всех обитающих на Кипре аистов. С тех пор птицы хранили молчание, что бы они ни увидели или ни услышали.

Легенды, возможно, но я отнюдь не собираюсь их недооценивать.

Я верю в легенды и в неоткрытые секреты, которые аисты пытаются нам поведать.

Впрочем, даже если и так, относитесь ко всему, что я излагаю, и к тому, что мне не удалось здесь выразить, с определенным недоверием, поскольку я, возможно, не самый беспристрастный рассказчик. У меня есть собственные предубеждения. Как ни крути, я никогда особо не жаловала богов и богинь, с их вечной враждой и соперничеством.

Меня бесконечно тронуло, что Мерьем – да будет благословенна ее душа! – в ту ночь сложила башню из камней, построила мост из песен и молитв, чтобы я могла спокойно покинуть этот мир и отойти в мир потусторонний, если он, конечно, существует. Это было чудесное желание, насколько возможно. Однако у нас с сестрой всегда были разные взгляды. Если она хотела, чтобы я перешла в мир иной, где бы меня благополучно препроводили через райские врата, то я предпочитала оставаться там, где была, глубоко в земле.

Когда я умерла и пустота, словно огромный зевающий рот, проглотила меня, поначалу я просто парила в невесомости. Я видела себя на больничной койке, где лежала в коме, и понимала, что это безумно грустно, хотя абсолютно ничего не чувствовала. Между моим сердцем и окружающей его печалью словно была воздвигнута стеклянная стена. А потом открылась дверь и вошла Ада с букетов цветов в руке, ее улыбка постепенно увядала с каждым неуверенным шагом, и я больше не могла этого видеть.

Я была не готова оставить их. Не могла я и еще раз переместиться. Я хотела, чтобы меня и дальше удерживала любовь – единственная вещь, которую люди не смогли уничтожить. Но где мне было найти приют теперь, когда я уже не числилась среди живых и лишилась тела, оболочки, формы? И тут я поняла. Старое фиговое дерево! Где же мне еще искать пристанище, если не в его древесных объятиях?

После похорон, глядя, как день потихоньку идет на убыль и свет становится темным безмолвием, я парила в воздухе, кружа над Ficus carica. Я проникла в сосудистую систему фигового дерева, вобрала в себя воду из листьев и снова вдохнула в себя жизнь через его поры.

Бедняжка смоковница! Когда я перешла в нее, она внезапно по уши влюбилась в моего мужа. Впрочем, я не возражала. Скорее, наоборот, я была счастлива. И у меня даже возник вопрос: а что, если в один прекрасный день Костасу суждено ответить ей взаимностью? Если, конечно, человеку суждено влюбиться в дерево.

Женщины, по крайней мере там, откуда я родом, время от времени действительно превращались в местную флору. Дефне, Дафне, Дафна… Спасаясь от влюбленного в нее Аполлона, Дафна превратилась в лавровое дерево. Ее кожа стала тонкой корой, руки – гибкими ветвями, волосы – шелковистой листвой, и, как повествует Овидий, «резвая раньше нога становится медленным корнем». И если Дафна обратилась в дерево, чтобы убежать от любви, я превращаюсь в дерево, чтобы удержать любовь.

Воздух становится теплее, небо над Лондоном окрашивается в голубоватые тона. Я чувствую, как бледный луч солнца мучительно медленно прочесывает землю. На это потребуется какое-то время. На обновление. На исцеление тоже потребуется какое-то время.

Но я знаю, я верю, что мой возлюбленный, мой ненаглядный Костас Казандзакис в любую минуту выйдет в сад с лопатой руках – возможно, в своей старой синей парке, купленной когда-то на Портобелло-Роуд, – и что он откопает меня, вытащит на свет божий, нежно обнимая обеими руками, а в его прекрасных глазах я увижу навечно отпечатавшиеся в душе воспоминания об острове в дальнем конце Средиземного моря, воспоминания о нашей любви.

К читателю

Многие истории пропавших без вести, приведенные в романе, основаны на реальных отчетах. Так, для тех, кто хочет узнать больше, сборник «Beneath the Carob Trees: The Lost Lives of Cyprus» Ника Данцигера и Рори Маклина (Nick Danziger and Rory MacLean), в рамках проекта Комитета по пропавшим без вести, ПРООН, представляет собой глубокое исследование, трогающее душу.

Когда я собирала факты для своего романа, очень важную роль сыграли для меня эксгумации, проведенные в Испании и Латинской Америке. Рассказ о водителе такси – вымысел, поводом для возникновения которого, однако, стал реальный факт: леденящая душу реплика, сделанная бывшим франкистом – проводником группы Красного Креста, на которую я наткнулась в замечательной книге Лейлы Реншоу (Layla Renshaw), «Exhuming Loss: Memory, Materiality and Mass Graves of the Spanish Civil War».

Рассказ о дедушке Костаса, застреленного солдатами во время комендантского часа, является эхом трагедии, о которой рассказано в книге Марка Симмонса (Mark Simmons) «The British and Cyprus: An Outpost of Empire to Sovereign Bases, 1878–1974». Еще одна проникновенная работа – книга Джеймса Кер-Линдсея (James Ker-Lindsay) «The Cyprus Problem: What Everyone Needs to Know».

На статью, которую Костас читал в августе 1974 года, меня вдохновила напечатанная годом позже, 8 августа 1975 года, статья в журнале «Science» «Are we on the brink of a pronounced global warming?» американского климатолога и геохимика Уолли Брокера (Wally Broecker), который одним из первых предупредил нас о наличии связи между антропогенными выбросами углерода и повышением глобальной температуры.

Информацию о цветоводческих фермах и венках на могилы убитых британских солдат, так же как и о некоторых потрясающих деталях об острове, я почерпнула из чудесной книги Табиты Морган «Сладкий и горький остров» (Tabitha Morgan, «Sweet and Bitter Island: A History of the British in Cyprus»). Книга Лоренса Даррелла «Горькие лимоны» («Bitter Lemons») – личный и неожиданный взгляд на Кипр между 1953 и 1956 годом. Работа Андрекоса Варнавы (Andrekos Varnava) «British Imperialism in Cyprus: The Inconsequential Possession» дает впечатляющий отчет о периоде между 1878 и 1915 годом, а антология «Nicosia Beyond Borders: Voices from a Divided City» блестяще передает голоса писателей – греков-киприотов и турок-киприотов. Забавные эпизоды, мифы и истории предлагает книга Колина Таброна (Colin Thubron) «Journey into Cyprus».

Я наткнулась на письмо, разосланное гостям отеля «Ледра палас» (опубликовано в газете «Обсервер» от 15 сентября 1974 года), в книге Кеннета Моррисона (Kenneth Morrison) «Sarajevo’s Holiday Inn on the Frontline of Politics and War».

Информацию о комарах я почерпнула в ставшей моей любимой книге Тимоти Вайнгарда (Timothy C. Winegard) «The Mosquito: A Human History of our Deadliest Predator».

Детальную инструкцию, как закопать фиговое дерево, см.: https://www.instructables.com / Bury-a-Fig-Tree/.

Размышления по поводу оптимистов и пессимистов среди растений были навеяны статьей Коуки Хикосаки, Юко Ясумуры, Онно Мюллера, Риичи Огучи (Kouki Hikosaka, Yuko Yasumura, Onno Muller и Riichi Oguchi) в «Trees in a Changing Environment: Ecophysiology, Adaptation and Future Survival». Если вас интересует тема эпигенической наследственности и механизма передачи воспоминаний от одного поколения к другому не только у растений, но и у животных, см. работу Дэниела Чамовица (Daniel Chamovitz) «What a Plant Knows: A Field Guide to the Senses».

Раздел, посвященный тому, что люди не замечают деревьев, был заснят в передаче TED «Обратный отсчет начала климатического кризиса и пути построения мира с нулевыми выбросами парниковых газов».

За дальнейшей информацией по экспериментам с деревьями см.: https://www.sciencedaily.com/releases/2011/ 07/110711164557.htm.

Если вы хотите еще глубже проникнуть в чудесный мир фиговых деревьев, см. следующие работы: «Gods, Wasps and Stranglers: A Secret History and Redemptive Future of Fig Trees» by Mike Shanahan; «Figs: A Global History» by David Sutton; «The Cabaret of Plants» by Richard Mabey. Книга Дэвида Хаскелла (D. G. Haskell) «The Forest Unseen: A Year’s Watch in Nature» также содержит очень полезную информацию. Название одной из книг Костаса навеяно работой Мерлина Шелдрейка (Merlin Sheldrake) «Entangled Life: How Fungi Make Our Worlds, Change Our Minds and Shape Our Futures».

Очень многие вещи в моем романе основаны на исторических фактах и событиях, включая судьбу Вароши/Фамагусты, загадочную смерть британских младенцев и незаконную охоту на певчих птиц… Я также хотела отдать должное местным фольклорным традициям. Но все в моей книге – это плод фантазии, замешанной на чудесах, мечтах, любви, печали и воображении.

Словарь

абла (тур.) – старшая сестра

агори му (греч.) – мой мальчик

айип (тур.) – стыд

амбелопулия (греч.) – блюдо из печеных, жареных, маринованных или вареных певчих птиц

аским (тур.) – любовь моя

каним (тур.) – мой дорогой, душа моя

капнистири (греч.) – кадило

караван-сарай (перс.) – постоялый двор для путешественников

кардула му (греч.) – сердечко мое

каридаки глико (греч.) – варенье из грецких орехов

карпуз (тур.) – арбуз

катаифи (греч.) / кадайф (тур.) – популярный десерт

комболойа (греч.) – четки

курабьедес (греч.) / курабье (тур.) – песочное печенье

левенти му (греч.) – мой богатырь

лукум – турецкая сладость

ма́на (греч.) – мать

маджнун (араб.) – безумный, одержимый джинном

манты – маленькие пельмени (традиционное турецкое блюдо)

марифа (араб.) – знание/внутреннее знание

мати (греч.) – сглаз

мезе, меззе или мазза – закуски, которые подаются в различных частях Ближнего Востока, на Балканах, в Северной Африке, Греции, Турции и Леванте

мелидзанаки глико (греч.) – варенье из молодых баклажанов

моро му (греч.) – мой малыш

му (греч.) – мой

мугумо – фиговое дерево, считающееся священным у племени кикуйю в Кении

назар (тур.) – сглаз

пайди му (греч.) – мой мальчик

паликари (греч.) – парень

паликария (греч.) – сильные парни

пастелли (греч.) – кунжутный батончик

теспих (тур.) – четки

хаммам (тур.) – баня

хематизма (греч.) – обряд по снятию сглаза

хрисо му (греч.) – мой золотой

чиэримин кёшеси (тур.) – уголок моей печени; выражение привязанности и любви

ясу (греч.) – привет

Опунция, проросшая через проволочное заграждение в буферной зоне в Никосии, Кипр. Фотография © Constantine Markides

Благодарности

Когда я в последний раз уезжала из Стамбула – с тех пор прошло много лет, – я не знала, что больше уже туда не вернусь. Но я по сей день задаю себе вопрос: что бы я положила в чемодан, если бы мне суждено было знать? Томик стихов, керамическую плитку, покрытую бирюзовой глазурью, стеклянное украшение, пустую раковину, вынесенную волнами на берег, крики чаек на ветру… Со временем я пришла к мысли, что нужно было взять с собой дерево, средиземноморское дерево с портативными корнями, и именно этот образ, эта мысль, эта малореальная возможность и легли в основу моей истории.

Моя глубочайшая признательность Мэри Маунт за блестящее руководство в редактировании этой книги, пристальное внимание к деталям и непоколебимую веру в литературу. Сердечная благодарность Изабел Уолл за ее удивительную способность повышать самооценку писателя. В «Viking» я работаю с добрыми, любящими и сильными женщинами, за что им всем крайне признательна.

Джонни Геллер, мой замечательный агент, спасибо тебе за умение слушать, всегда быть на моей стороне, даже когда повествование ведет меня через долины тревог и бурные реки депрессии. И большое спасибо всем прекрасным, трудолюбивым людям, работающим в «Curtis Brown».

Огромная благодарность Стивену Барберу, дорогому другу и человеку эпохи Возрождения. Я очень много вынесла из наших бесед: от информации о гардениях до сведений о молекулярных ископаемых. Моя любовь и большое спасибо тебе, Лиза Бабалис. Се эфхаристо пара поли – большое-пребольшое спасибо, Лиза! Моя искренняя признательность Гюльден Плюмер Кючюк и ее коллегам из Комитета по пропавшим без вести за огромную работу на благо мира, согласия и мирного существования.

Безграничная благодарность Карен Уитлок за дотошность и щедрость сердца. Работать с тобой – огромное удовольствие и Божья благодать. Моя искренняя признательность Донне Поппи, Хлое Дэвис, Элизабет Филиппули, Ханне Сойер, Лорне Оуэн, Саре Кауорд и Элли Смит, а также Антону Мюллеру, который словами и делами продолжает вдохновлять меня с другой стороны Атлантики.

Спасибо Ричарду Мейби за любовь к природе, Роберту Макфарлейну за любовь к земле, Джонатану Дрори за любовь к деревьям и Джеймсу Кер-Линдсею за любовь к острову, столь дорогому нашим сердцам.

Ну и как всегда, большое спасибо моей семье, чья любовь и поддержка вдохновляли меня. Им никогда не надоедало поправлять мое неправильное произношение. Teşekkür ediyorum yürekten – благодарю вас от всего сердца!

Но в первую очередь я хочу поблагодарить жителей острова Кипр, которые терпеливо отвечали на мои вопросы и делились со мной своими воспоминаниями и чувствами, особенно молодых греков-киприотов и турок-киприотов, чья смелость, мудрость и дальновидность позволят им построить мир куда лучше, чем тот, который мы им дали.

Примечания

1

Мельтем (тур.), или мельтеми (греч.), – регулярный, внезапно начинающийся летний северо-восточный ветер на побережье.

2

К. Кавафис. Итака. Пер. Галины Иззьер.

3

Марифа – в суфизме внеопытное знание, которое достигнуто иррациональным путем в результате длительной духовной практики и субъективных ощущений.

4

Мугумо – так кикуйю называют фиговое дерево, которое считают священным.

5

Любовь моя (тур.).

6

Варенье из молодых баклажанов (греч.).

7

Парень (греч.).

8

Мой богатырь (греч.).

9

Мастика – крепкий алкогольный напиток на основе анисовой вытяжки.

10

Кадило (греч.).

11

Душа моя (тур.).

12

Стой! Стой, тебе говорят! (тур.)

13

Дитя мое (греч.).

14

Мама (греч.).

15

Дитя мое (греч.).

16

Сердечко мое (греч.).

17

Мой золотой (греч.).

18

Закуски (тур.).

19

Дословно: уголок моей печени (тур.); выражение привязанности и любви.

20

Турецкий крепкий алкогольный напиток.

21

Мой мальчик (греч.).

22

Старшая сестра (тур.).

23

Мир вам (мусульманское приветствие).

24

И вам мир.

25

В исламе так называют одержимых демонами.

26

Из оригинального письма, опубликованного в газете «Обсервер», Лондон, 15 сентября 1974 года. – Примеч. автора.

Content

Элиф Шафак
Остров пропавших деревьев

Остров

Часть первая Как закопать дерево

Девочка по имени Остров

Фиговое дерево

Классная комната

Фиговое дерево

Вечер

Фиговое дерево

Как закопать фиговое дерево за десять шагов

Незнакомка

Фиговое дерево

Сад

Фиговое дерево

Банкет

Часть вторая Корни

Любовники

Фиговое дерево

Убежище

Фиговое дерево

Таверна

Фиговое дерево

Одиночество

Фиговое дерево

Летят слухи

Святые

За́мок

Фиговое дерево

Музыкальная шкатулка

Фиговое дерево

Братья

Фиговое дерево

Пахлава

Фиговое дерево

Часть третья Ствол

Волна тепла

Фиговое дерево

Услышь меня

Фиговое дерево

Луна

Фиговое дерево

Письмо

Сладкий перец

Фиговое дерево

Определение любви

Иностранец

Фиговое дерево

Часть четвертая Ветви

Поговорки

Тысяча шипов

Остатки любви

Фиговое дерево

Бабочки и кости

Беспокойное сердце

Пикник

Цифровой фимиам

Экстрасенс

Не твой джинн

Древняя душа

Часть пятая Экосистема

Фиговое дерево

Загадки

Фиговое дерево

Солдаты и младенцы

Фиговое дерево

Аммонит

Фиговое дерево

Портативные корни

Фиговое дерево

Маленькие чудеса

Фиговое дерево

Часть шестая Как откопать дерево

Интервью

Недомолвки

Кухня

Взгляды на вещи

Фиговое дерево

Сокрытое

Циничный канюк

Как откопать фиговое дерево за семь шагов

Фиговое дерево

К читателю

Словарь

Благодарности

Примечания