Пирамида

Алесия, барышня в бегах

Алесия, барышня в бегах

1. Помолвка.

— Алесия, вы согласны стать мой женой?

— Да! — радостно сказала я.

Ответ дался мне легко. Бэзил Бибиан, представительный молодой человек, протягивал мне коробочку с обручальным кольцом. Кольцо было красивым, оно сияло бриллиантами и сапфирами. Бэзил тоже был красивым, у него было правильное лицо с тонким носом, и густая волна кудрей. И красотой достоинства Бэзила не исчерпывались. Бэзил Бибиан был серьёзный, ответственный, умный молодой человек, он трудился в сфере разработки двигателей для космических кораблей. В этой же отрасли работал и его отец. И дед — что было особенно важно, так как дед Бэзила отметился целым рядом весьма полезных изобретений, буквально озолотивших семью Бибиан. И, глядя на Бэзила, я мысленно видела за его спиной два золотых крыла, под названием «большие деньги» и «положение в обществе».

— Да, я согласна, Бэзил! — повторила я.

Бэзил победно улыбнулся, вытащил перстень из бархатной коробочки и надел мне его на палец. Надел — и потянулся меня поцеловать.

— Скорее, объявим всем! — отклонилась я от его поцелуя.

Мне так не терпелось поделиться своей радостью! И этой радости действительно ждали. Мать Бэзила, достойная дама, в длинной лиловом платье, с пышной причёской, и расписным веером в руках, его отец в парадном мундире, родственники, гости, и моя мачеха, Каренза Уителл, все они праздно ходили по соседней зале, обмениваясь последними сплетнями и любуясь наряженной ёлочкой — официальной причиной этого сборища были новогодние праздники. Но, на самом деле, все они ждали объявления помолвки Бэзила со мной. Под руку с Бэзилом, я ступила в этот зал.

— Госпожа Уителл, ваша дочь согласилась стать моей женой, — торжественно объявил Бэзил моей мачехе.

Каренза утёрла слезу радости маленьким кружевным платочком. Она тоже была торжественно одета: трен на её багровом платье стелился по полу на целый метр, обнажённые руки были все в браслетах, пышная причёска ощетинилась драгоценными черепаховыми шпильками. Каренза блистала, как и положено вдове видного учёного. И только мы двое — я и она, знали, каких лишений нам это стоило.

— Дорогая, я так рада! — сказала мне госпожа Бибиан.

— Рад, что в нашу семью войдёт столь преданная дочь, — сказал мне господин Бибиан.

Общество, бывает, приклеивает ярлыки. Я половину своей жизни ухаживала за больной матерью, потом мирно уживалась с мачехой. Когда хотели похвалить лично меня, (а не всю мою семью) то всегда говорили — «преданная дочь». Подозреваю, что больше хвалить было не за что.

— А я как рад! — улыбнулся родителям Бэзил.

Мать Бэзила посмотрела на музыкантов, сидевших в пышно украшенном углу, дирижёр ответил ей улыбкой, поднял смычок — и зазвучала нежная музыка. Гости расступились, образовывая пустой круг. Бэзил повёл меня танцевать. Это был первый танец жениха и невесты.

— Любимая моя! — шепнул Бэзил, кладя руку мне на талию.

Бэзил был абсолютно счастлив. А я смотрела на гостей, на сияние их драгоценностей, на расшитые туфли, на фраки-мундиры, на весь этот мир, частью которого я буду теперь навечно. Я смотрела на Карензу — она стояла между отцом и матерью Бэзила, и за их головами виднелась дверь в ту самую маленькую, отделанную вишнёвым деревом комнату, в которой я только что сказала Бэзилу «да».

— Я хочу самую, самую пышную свадьбу! — сказала я Бэзилу.

— Да, — улыбнулся он мне.

— Медовый месяц мы проведём в «Филимоне»!

— Сначала нам придётся посетить Землю.

— Земля — это так скучно!

— Поверь мне, там есть на что посмотреть. Где будешь заказывать свадебное платье?

— Каренза предлагает у Лилит.

— Лилит… Это та, которая шила свадебные наряды Друцким?

— Да.

— Хороший выбор, — похвалил меня Бэзил.

Пары одна за другой присоединялись к танцу. Первым пошёл господин Бибиан с Карензой, потом незамужняя сестра Бэзила, научное светило, посвятившая жизнь, кажется химии, властно повела танцевать какого-то немолодого господина в очках. Через пару минут танцевали почти все. У стен остались стоять лишь самые пожилые.

— Мы будем очень счастливы, — сказал мне Бэзил.

И музыка кончилась. Роботы-лакеи в ливреях распахнули двери в столовую, где в свете тысячи канделябров стоял длинный стол, ломившийся от еды. Можно было бы сказать «ломившийся от яств» или «ломившийся от изысканных кушаний». Но нет, для меня, уже примерно месяц не евшей мяса и сахара это была просто «нормальная еда». Наконец-то нормальная еда!

— Как вкусно пахнет! — сказала я Бэзилу, галантно подвинувшему мне стул.

Я готова была съесть всё. Мысленно. А телом — увы нет, потому что желудок ссохшийся от долго поста еду принимал не охотно. Я поймала взгляд Карензы, тоскливо оглядывавшей огромный окорок, стоявший за вереницей хрустальных бокалов.

— Как же я люблю тебя! — шепнул мне Бэзил, — хочешь винограда?

Бэзил уже второй раз признался мне в любви. Или в третий? Мне надо было ответить ему встречным признанием, надо было сказать, хотя бы «и я тоже!», но, к счастью, в тот момент мне делать этого не пришлось. Потому что господин Бибиан, отец Бэзила, поднялся, чтобы сказать тост.

— Дорогие гости! Друзья! Сегодня знаменательный день, день помолвки моего сына!

И все захлопали. Господин Бибиан вежливо улыбнулся, и продолжил:

— Алесия Уителл, дорогая моя, я так рад, что в нашу семью войдёшь именно ты! Я много лет проработал с твоим отцом, Джуэном Уителлом, правда, я не успел узнать твою мать…

Я не смогла сдержать вздоха. Я всегда терялась и смущалась, когда посторонние говорили про мою мать. Со дня её смерти прошло уже семь лет, срок приличный, и я не могу сказать, что ежесекундно по ней тосковала, совсем нет. Но слышать о ней от посторонних мне всё ещё было тяжело. Однако, винить господина Бибиана мне было не в чем. Я понимала, что невозможно было рассказать гостям о невесте сына, и не упомянуть, при этом, что она дочь той самой Анны Норовой, невероятно умной и образованной женщины, уже к двадцати годам совершившей ряд фундаментальных открытий.

– Я не имел чести узнать твою мать, Анну Норову… — продолжил господин Бибиан, (и гости одобрительно загудели) но я наслышан о её работах.

– Я хорошо знал Анну! — подал голос старик Бибиан, дед моего жениха.

Гости почтительно замерли. Но патриарх семьи, человек, которому все Бибианы были обязаны своим благополучием, больше ничего не сказал.

– К сожалению Анна так рано покинула науку, и так трагично… — продолжал говорить господин Бибиан.

Если вам кажется, что на моей помолвке было как от слишком много учёных и разговоров о науке, то вам не кажется. Учёными, были не только мой покойный отец, моя покойная мать, будущий муж, будущий тесть и будущая золовка, но и подавляющее большинство гостей. На орбите Урана, в этом фешенебельном, дорогом, уединённом уголке космоса, других людей не проживало. Это было общество умных, проводивших свои дни в лабораториях и лекториумах, закрытый клуб по интересам, где всё мерилось научными степенями и количеством научных достижений. Всё — даже качество невесты. Нет, сама будущая супруга не обязательно должна была иметь научную степень, но она обязана была быть дочерью учёного, или хотя бы внучкой, и, желательно не простого, а именитого. Потому что никому не нужны глупые дети, ведь правда? А умные дети, такие, которые способны чего-то достичь в науке, рождаются от девочек из умных семей. Ни у какой другой невесты, будь она хоть трижды раскрасавица не было шансов в этом закрытом мирке. Даже деньги были не так важны, как генетика.

– Хватит, папа, я полюбил Алесию не за это! — громко сказал Бэзил.

Но по голосу его было явственно слышно, что он очень польщен. Ещё бы, его невеста дочь самой Анны Норовой!

– Выпьем за здоровье жениха и невесты!

2. Мачеха.

Люди перебрались жить в космос много веков назад. Не все люди, конечно, а избранные, ведь жизнь в космосе была дорогой. И очень престижной. Сотни и тысячи космических станций плыли по орбите Земли, Марса, Венеры, и других планет. Эти сияющие станции-дворцы ничем не походили на тесные, неудобные станции времён начала освоения космоса. Космическая станция моей семьи называлась «Палатион». Это было просторное строение, зеркальное, округлое снаружи, внутри оно напоминало рыцарский замок. Повсюду были гобелены, тяжёлая, резная мебель, древние картины в потемневших рамах. Портреты моих предков, кисти самых известных художников. А за витражными окнами светился голубым светом огромный Уран. Центром «Палатиона» был сад, просторная оранжерея, полная плодоносящих деревьев, и цветущих кустов. Там было свежо, там были маленькие водопады, там жили бабочки.

Я знала, что на Земле природы гораздо больше, чем в моём саду, но я всё равно никогда на Землю не хотела. У нашей семьи был маленький, но очень быстрый космический корабль, на котором можно было отправиться в любую часть вселенной. До Сатурна было лететь два дня, до Юпитера, четыре. До Марса неделю. Да, это было довольно долго. На Земле не было таких расстояний, там можно было попасть в любую точку планеты практически мгновенно. И от этого Земля мне казалась душным и тесным местом. То ли дело космос, где после комфортабельного недельного путешествия можно было окунуться в кипящую жизнь орбиты Марса, с его фешенебельными магазинами, и сияющими ресторанами, а потом отправиться к Венере, чтобы насладиться новой театральной постановкой или выступлением популярной певицы. У нас на Уране такие путешествия планировались заранее, к ним готовились, их ждали, для них специально отшивали целый гардероб новых платьев. Я не представляла себе жизни без таких поездок. Я не представляла, как можно было жить иначе, я смогла бы ещё жить на орбите Марса, но я никогда не хотела на маленькую провинциальную Землю, чуть ли не целиком заселённую фермерами.

— Алесия, ты взрослеешь, — сказала мне моя мачеха, Каренза.

Услышав «мачеха» легко представить себе женщину-злыдню, угнетающую несчастную падчерицу. Каренза не была злыдней. Я не могу сказать, что она заменила мне мать, нет, совсем не заменила. Но подружиться с ней у меня получилось.

— Алесия, тебе надо поступать в университет, — сказала мне Каренза.

Этот разговор происходил через два года после смерти моего отца. В тот вечер я сидела за пяльцами и вышивала узор белым шёлком на батистовом платочке. За окном спутник Урана Умбриэль, заходил за другой спутник, Титанию, в камине уютно потрескивал огонь. Каренза сидела напротив меня и тоже вышивала.

— Джуэн хотел, чтобы ты училась, — добавила она, — он много раз об этом говорил. Какой университет тебе больше по душе? Что бы ты хотела изучать?

Я никогда не была прилежной ученицей, меня больше привлекали музыка и рисование, чем точные науки. Однако, я могла бы поступить в университет. Я могла бы даже постараться и учиться хорошо. Если для этого не надо было бы покидать родной дом.

— Я не хочу на Землю, я никуда не хочу отсюда уезжать, — сказала я Карензе.

Потому что высшее образование полагалось получать на Земле. Не на орбите Земли, нет, прямо на самой планете. Первый и второй курс можно было проучиться только там. Третий курс, при желании, уже можно было изучать на Уране — если студент показывал очень хорошие результаты. Выдающиеся. И ещё более выдающиеся результаты надо было показать для того, чтобы остаться на Уране работать. И это был единственно возможный путь, любой человек, даже сын самого именитого профессора, начинал свою карьеру так. Только своим умом, только своими силами. Ни деньги ни связи никакого значения здесь не имели, увы. Впрочем, как оказалось, денег у меня и не было.

— Дело в том, Алисия, что мы проиграли суд, — сказала мне Каренза, аккуратно втыкая иглу в натянутую на пяльцах ткань.

Я знала, что от моего отца мне в наследство остались только долги. Все его сбережения поглотила болезнь моей матери. На самом деле её лечили бесплатно, но лечение это не помогало. Скорее всего, вылечить мою мать было просто невозможно, но отец до последнего не терял надежды. Он пытался изобрести метод лечения сам — хотя был специалистом совсем в другой области. Когда этого у него не вышло, в ход пошли разного рода шарлатаны, обещавшие мгновенное исцеление, естественно за немалые деньги. Последние такие мошенники вытянули из отца всё до последней капли, даже наша космическая станция, «Палатион», была отписана им. После того, как волшебного исцеления не случилось и моя мать умерла, отец одумался. Он всеми силами пытался вернуть себе свою собственность и деньги, он подал на мошенников в суд, суд тянулся годами… И вот мы проиграли.

— У нас есть несколько месяцев, чтобы уехать, — сказала Каренза.

Потрясённая, я отложила свои пяльцы. Я, наверное, была очень наивной, но все эти денежные передряги мне всегда казались какой-то ерундой. Какими-то мелкими проблемами, которые обязательно сами собой пройдут. И вот теперь мне надо покинуть мой дом! Космическую станцию, на которой я прожила всю свою жизнь, на которой умерла моя мать, на которой жили мои предки на протяжении четырёх поколений!

— Но куда мы поедем? — ошарашенно спросила я Карензу.

— На Землю, куда же ещё, — спокойно ответила мне она, — моих денег хватит на вполне приличную жизнь. Только на Земле. В космосе мы жить не сможем, на это у нас денег больше нет. На Земле я куплю дом, ты поступишь в университет, будешь учиться, как того хотел твой отец, потом найдёшь работу…

— Но я никогда не смогу учиться так хорошо, чтобы меня взяли работать в космос! В космос берут только лучших из лучших! Я не такая! Мне придётся всю оставшуюся жизнь прожить на Земле!

— Это печально, Алесия. Но у нас нет другого выхода.

Это был не просто «печально» это было для меня тогда такой трагедией, что словами не передать. Я никогда не была на Земле, я всю жизнь провела в космосе, путешествуя от одной планеты к другой. В шутку обитатели космоса называли себя небожителями — и я привыкла чувствовать себя такой. Земля казалась мне местом навоза, коров, и простоватых, недалёких людей, разгуливающих в сапогах и с вилами наперевес. Я не хотела на Землю. Вернуться из космоса на Землю означало буквально упасть туда с неба. Упасть навсегда. Я не хотела падать так низко.

— Я ни за что не вернусь на Землю, — сказала я Карензе, — никогда!

Каренза внимательно на меня посмотрела.

— Тогда тебе придётся выйти замуж, — сказала она мне.

Вот так в моей жизни появился Бэзил Бибиан.

3. Женихи-женихи.

Если уж выходить замуж по расчёту, то, по крайней мере, за молодого, красивого и доброго, правда же? Поэтому, сначала мы с Карензой прикинули, кто же из имеющихся в агломерации Урана богатых молодых людей, мог бы стать мне мужем. Отсеяв всех некрасивых, неуживчивых, и просто странных, мы с ней получили пять кандидатов. Бэзил Бибиан был в этом списке, правда, шёл он не первым номером. Однако, составить список женихов было самой лёгкой частью дела. Найти кандидатов в мужья было просто, гораздо сложнее было к ним подобраться. На орбите Урана было много мест, где молодые люди могли познакомиться друг с другом. Учёные были людьми занятыми, но социальную жизнь никто не отменял. Званые вечера, торжественные ужины и, даже, балы случались хотя бы раз в месяц. Однако, до того, я подобные мероприятия не посещала. Любительницей танцев я не была, замуж не собиралась, да и говорить мне с этими сверхумными людьми было не о чем. Я вовсе не жила затворницей, но если мне нужно было общество, я летала на Марс, где у меня была, даже, пара приятельниц.

– Если ты хочешь войти в местное общество, — сказала мне Каренза, — то тебе нужны вечерние платья. И драгоценности. Веера, накидки, обувь. И мне тоже.

— У нас есть деньги на платья? — робко поинтересовалась я у Карензы.

Не подумайте, мне было во что одеться. Всего какой-то месяц назад мы с Карензой летали к Венере, где в роскошном оперном театре, занимавшем целую космическую станцию, слушали «Аиду». В платьях, которые мы там носили, можно было пойти куда угодно… Но для бала на Уране они не годились. На Уране была своя мода, и свои правила.

— Нам понадобятся не только платья, но ещё и драгоценности.

Потому что на Уране надо было быть или умным, или богатым. И так как умом я не вышла…

— Попробуем найти а всё это денег, — сказала Каренза.

И мы начали пробовать. Каренза открыла наши счета, выписала все расходы, доходы, и подумав и так и эдак, мы с ней решили, что если перестать есть дорогое, привозимое с Земли мясо, отказаться от свежих фруктов и овощей, а, так же, не топить больше декоративные камины дровами (дрова тоже были с Земли), то мы вполне можем позволить себе три-четыре веера, обувь, драгоценности и с десяток платьев. Не новых платьев, а перешитых из того, что есть. Но, учитывая, что мы ни с кем на Уране особо не общались, этого не должны были заметить.

Обновив гардероб, мы обратились к местному обществу с просьбой нас принять. Нам тут же прислали сочувственный и радостный ответ, приглашавший нас с Карензой на ближайший бал.

Как я уже говорила, до того я не бывала на балах. И первое время я чувствовала себя очень скованно, мне мешало неудобное, тесное, плотное платье со шлейфом (проклятая Уранская мода!), я не знала как ходить в таком платье, я боялась в нём сесть. Пышная причёска оттягивала мне голову.

— Смотри вон там Георгий Галахов! — прошептала мне на ухо Каренза.

Это был мой кандидат номер один. Мне он понравился ещё на фотографиях — статный, уверенный. Биография его тоже впечатляла. Он был очень молодой, даже на год младше меня, но при этом уже числился восходящей звездой мировой науки. К тому же он был человеком «сделавший себя сам», сыном фермера, выучившимся так хорошо, и показавшим такой талант, что его, даже не кончившего университет, забрали в одну из самых престижных лабораторий агломерации Урана, где тут же дали какую-то должность. Галахов просто купался в деньгах и славе. Это был весьма завидный жених, и при этом, такой скромный! Пока я смотрела на него, он успел деликатно отвадить от себя целых трёх девиц, по очереди подплывавших к нему со своими маменьками.

— Подойди и пролей на него вино, — шёпотом приказала мне Каренза.

— Ты что! — удивилась я.

— Дорогая, я была замужем четырежды. Я уж, наверное, знаю, как женить кого-то на себе. Возьми бокал с вином и споткнись около Галахова. Это будет легко, у тебя очень неудобное платье.

— Я не смогу!

— Не сможешь — возвращайся. Придумаем что-нибудь ещё.

Ободрённая этой последней фразой, я принялась пробираться сквозь толпы гостей. Я дошла до робота-лакея, красиво стилизованного под что-то декоративно-японское, и взяла с подноса у него в руках бокал на тонкой ножке. Обратный мой путь проходил мимо скучающего Галахова. Я совершенно не была уверенна, что смогу правильно споткнуться…

…Но Каренза была в этом уверена гораздо сильнее меня. Потому что в нужный момент она подставила мне подножку. И я не просто споткнулась, я всем телом упала на Галахова, изрядно испачкав его строгий тёмный костюм содержимым бокала.

— Простите! — просипела я, густо краснея.

— Ой, да ничего, всё нормально, — сказал Галахов.

Лицо его выражало сочувствие.

— Я, наверное, испортила вам вечер, — вполне искренне сказала я Галахову, — вам теперь придётся уйти, не можете же вы ходить с мокрым пятном на спине.

— Да ладно, не терзайтесь, я на самом деле не так уж и хотел здесь торчать, — тихонько сказал мне Галахов.

— А зачем тогда вы пришли на этот бал? — так же тихо спросила я у него.

— Ну а вы вот зачем сюда пришли?

До того я не слишком часто общалась с молодыми людьми. Под пристальным взглядом Галахова я и терялась, и таяла одновременно. Кроме того, у него были честные глаза, и всё, что я смогла, это ответить ему честно.

— Я пришла сюда, чтобы выйти замуж.

Я сильно подозревала, что Каренза не оценила бы такой мой ответ, но врать мне было непривычно, и я просто не представляла, что ещё можно было ответить на такой вопрос. Впрочем, Галахову мой ответ понравился. Он тихонько рассмеялся, взял меня за запястье, и грубовато потащил подальше от всей этой толпы.

— Я вам тоже скажу зачем я здесь, — сказал он, становясь возле высокой фарфоровой вазы, — а то я уже устал притворяться.

— И зачем вы здесь? — спросила я его.

— У меня есть девушка, мы с ней с детства дружим. Она классная, она… Короче, Если я начну сейчас о ней говорить, вы устанете слушать. Мы собираемся пожениться. Но она по профессии помощник ветеринара. Окончила ветеринарные курсы, и это всё её образование. Я боюсь, что местные снобы её просто съедят. Поэтому я стараюсь… Ну, стараюсь со всеми подружиться.

Я мало кого знала из высоколобых обитателей агломерации Урана, но даже этих небольших знакомств мне было достаточно, чтобы понимать, насколько сурово будет местное общество к девушке с Земли, помощнице ветеринара, окончившей всего лишь курсы.

— Да, попробуйте подружиться, это действительно может помочь, — подбодрила я Галахова.

— Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, — заключил Галахов наш разговор. — Но вам спасибо, что выслушали.

— Да не за что.

И Галахов отчалил.

— И что? — спросила меня Каренза, когда я вернулась к ней.

— Гиблое дело. Он не свободен. У него есть невеста.

— Ладно, этого вычёркиваем.

4. Тот самый.

Но, не надо думать, что мой первый бал оказался пустой тратой времени и денег. Потому что именно на этом балу я познакомилась с Бэзилом. Причём, он сам ко мне подошёл.

— Меня зовут Бэзил Бибиан. Можно пригласить вас на танец? — спросил Бэзил, вежливо кланяясь мне.

— Алесия Уителл, моя дочь, — представила меня Каренза.

— Я буду рада с вами потанцевать, — улыбнулась я Бэзилу.

Не могу сказать, что Бэзил мне тогда нравился. Я видела много его фотографий, на всех он был очень красивым. Так же как и в жизни. И именно из-за этой правильной, античной красоты он попал в список моих женихов. Ну, ещё и из-за денег, конечно.

Тут стоит сказать, что мне, лично, хватало молодости, красоты и богатства Бэзила, но на самом деле Бэзил не считался завидным женихом. Научными достижениями он не блистал, он вообще трудился кем-то вроде младшего помощника третьего лаборанта. Звездой науки в семье Бибиан (помимо знаменитого деда) была старшая сестра Бэзила, Орланда. Конечно, учитывая доходы семьи Бибиан, Бэзил вообще мог не работать. Или работать в какой-то другой, не научной сфере, если уж на то пошло. Но, очевидно, традиции семьи были сильнее здравого смысла.

— Я видел, как вы говорили с Галаховым, — сказал мне Бэзил спустя пару минут после начала танца.

— Да, — буркнула я, слишком занятая правильной постановкой ног (это был мой первый прилюдный танец, до того, я танцевала только с роботом-учителем).

— Удивительно даже, что он с вами говорил, все считают, что Галахов, немного э-э-э… надменный, — продолжал говорить Бэзил.

Фамилию «Галахов» Бэзил произносил очень почтительно, чуть ли не с придыханием.

— Да нет, он нормальный, не надменный, а, скорее, даже наоборот…

Но про себя я сделал пометку, что неплохо бы сообщить Галахову, как его все здесь воспринимают. Пусть работает над собой.

— Я просто облила его вином. Случайно. Вот разговор и завязался.

— А вы ведь дочь Анны Норовой? — спросил меня Бэзил.

Я уже говорила, о том, как тяжело мне было когда посторонние вспоминали мою мать.

— Да, — сухо ответила я, с льдом в сердце ожидая, что меня сейчас начнут расспрашивать о болезни моей матери, о её кончине, скажут в очередной раз что я «почтительная дочь».

Но Бэзил оказался молодец, он сразу понял, что я не хочу об этом говорить.

— Я просто думал, уж не из-за этого ли вам удалось разговорить Галахова. Ведь ваша мать так известна, то есть была…

Разговор стал принимать какой-то нудный оборот. И я решила, что если Бэзил и дальше продолжит выпытывать у меня подробности моего полуминутного разговора с Галаховым, то я просто брошу его посреди танцевального зала и уйду. Но Бэзил не стал, он собрался с духом, и сообщил мне:

— Вы так красивы. Белый вам очень к лицу.

Я вспыхнула радостью, и тут же смутилась. Мне никто никогда не делал комплиментов, и это оказалось очень приятно.

— Спасибо, — сказала я, заглядывая Бэзилу в глаза.

— Я раньше не видел вас на балах.

Сообщать Бэзилу, что я пришла на бал, только потому, что мне позарез нужен жених, я не стала. Его взгляд, в котором читалось острое желание нравиться, к откровенности не располагал.

— Вот, решила начать выезжать на балы.

— Я очень этому рад.

И музыка кончилась. Бэзил поклонился мне и отвёл к Карензе. Танцевать два раза подряд с одним и тем же кавалером было нельзя, и следующий танец я танцевала с каким-то щуплым и нервным мальчиком, явно смущавшимся своей взрослой роли, а потом моим кавалером стал Изакку Ида, изящный молодой человек со жгучим взглядом тёмных глаз. Заведующий лабораторией, кандидат каких-то там наук, которые я не смогла упомнить. Номер два в моём списке женихов. Каренза приложила прямо таки титанические усилия, чтобы свести нас в этом вальсе — но всё было напрасно. Это был как раз тот случай, когда моя нелюбовь к наукам сослужила мне дурную службу. Приветливо улыбавшийся Ида, завёл разговор о таких высоких материях, о каких я и слыхом не слыхивала. В его речи я понимала только предлоги. И с каждым неотвеченным вопросом улыбка на лице Изакку Иды таяла как мартовский снег.

— Ужас, полное фиаско, — сказала я Карензе, когда господин Ида торопливо меня покинул, — он умеет говорить только о науке. А я не умею.

— Печально, но этого можно было ожидать. Вычёркиваем. Кстати, господин Бибиан спрашивал меня о тебе.

— Бэзил?

— Нет, его отец. И это гораздо лучше, значит, семья Бибиан в тебе заинтересована.

Я что-то промычала в ответ, и на этом содержательная часть моего первого бала была закончена. Двух последних потенциальных женихов, Риола Талека и Жедео Уктабии на этом балу не было, остальные молодые люди все как один казались мне скучными. Бэзил больше ко мне не подходил. И я еле дождалась окончания танцев.

5. За ловлей.

Следующий мой выход в свет состоялся через неделю. Меня и Карензу пригласили на званый ужин. Вальсов и мазурок, там, по счастью, не предполагалось, зато был ужин (отдельно это отмечаю, потому что к тому времени мы с Карензой уже пол месяца сидели на почти одних крупах), а, так же, было немножко самодеятельности — присутствующие барышни и кавалеры должны были что-то спеть, или сыграть. Я не стала утруждаться, и разучила для этого вечера лёгкую песенку, бывшую тогда в моде. Каренза взялась аккомпанировать мне на рояле. Платья мы выбрали соответствующие: тёмный, струящийся шёлк для Карензы, и довольно свободное бирюзовое платье для меня. Голову мою украшали цветы, талию — широкий лиловый пояс.

— Я договорилась, что ты будешь петь последней, — шепнула мне Каренза, когда все мы, и я и она и гости, расселись на изящных золочёных стульчиках, — а перед тобой будет петь Жедео Уктабия.

Жедео Уктабия, — мой жених номер три. Потомственный учёный, член семьи, все представители которой из поколения в поколение были профессорами и докторами наук. Богатейшая, известнейшая семья. Самые сливки общества агломерации Урана. Правда, лицом Жедео не особенно вышел, и, к тому же, был слегка полноват, но взгляд его распологал к себе, в умном и добром взгляде Жедео Уктабии мне виделось что-то особенное. Кроме того он, как и я, любил музыку. Поэтому я отвела ему в моем списке уверенное третье место.

Как пели все я описывать не буду — спели и ладно. Всё таки, самодеятельность это не то, чему стоит серьёзно уделять время. Девушки заливались соловьём, мужчины басили, дамы барабанили пальцами по клавишам. Настал черёд петь Жедео Уктабии. Он вышел, переваливаясь с ноги на ногу, близоруко улыбнулся кому-то в первом ряду, и принялся петь. Пел он неплохо — примерно так же как и все. Я старательно строила ему глазки, и, он, кажется, пару раз на меня в ответ посмотрел, но ручаться в этом не могу — по причине его вышеупомянутой близорукости.

— Теперь наш черёд! — подтолкнула меня Каренза.

Это было моё первое выступление на людях. Я смущалась, терялась, но бежать мне было некуда. Каренза уселась за рояль, провела пальцами по клавишам — и мне показалось, что играет она куда лучше, чем я могу спеть. Я открыла рот, и дрожащим голосом завела:

Улыбаюсь, а сердце плачет

в одинокие вечера.

Я люблю тебя.

Это значит — я желаю тебе добра.

Текст этой песенки казался мне глупым и раньше, сейчас же я буквально страдала от каждой строчки, и каждую строчку ругала себя за лень. Почему я не выучила что-то хоть сколько-нибудь пристойное? Зачем взялась петь всем известный шлягер? И зрители мои, судя по всему, были со мной согласны. На лицах ближайших мне дам и кавалеров застыла терпеливая скука, на задних рядах кто-то зевал. Все терпели. Но их — и моим — мукам, все же, пришёл конец. Песня завершилась. Все принялись хлопать. И, обведя зрителей взглядом я поняла, что Жедео Уктабии в зрительном зале нет.

— Ладно, может, это даже к лучшему, — сказала мне Каренза, — хорошо, что Уктабия тебя не слышал. Ты пела ужасно.

Потом был ужин, на котором я сидела между каким-то седовласым господином, и равнодушным молодым человеком, небрежно ронявшем мне дежурные вежливости. За этим надменным щеголем сидела Каренза, а за ней — Жедео Уктабия. Так что я не могла бы с ним поговорить, даже если бы очень захотела. Но после ужина был кофе, проходивший в более расслабленной обстановке у камина, и тут Каренза нашла таки способ, свести меня с моим потенциальным женихом. Подплыв к нему, вроде бы для того, чтобы продолжить начатый за столом разговор, она проболтала минуты две, а потом сказала:

— Мне не здоровится, я, пожалуй, отправлюсь домой. Но ты, Алесия, останься.

Я обычно не перечила Карензе, не стала делать этого и сейчас.

— Хорошо, — сказала я.

— Господин Уктабия, — Каренза повернулась к Жедео, — будьте любезны, проводите мою падчерицу домой.

— Конечно, буду рад, — вежливо буркнул Уктабия.

Что ж, вот всё и устроилось, у меня будет минут пятнадцать приватного разговора с Уктабией в уютном, уединённом пространстве космолёта. Но, особой радости я не испытывала. За весь вечер Уктабия ни разу ко мне не обратился, и я не представляла, о чём я буду с ним говорить.

Через пол часа гости стали расходиться, и Жедео Уктабия, в шляпе, накидке, и с вежливой улыбкой на лице, подошёл ко мне.

— Барышня… Э-э-э… Уителл. Алесия. Позвольте вас проводить? Мой космолёт к вашим услугам.

У Жедео Уктабии был прекрасный космолёт, красивый, блестящий, просторный.

— Хотите чаю? — вежливо спросил Уктабия, усаживаясь в мягкое кресло внутри космолёта.

— Нет, спасибо, — сказала я, и тут же спохватилась, (ведь мне надо было его очаровывать!) — ой, то есть налейте, пожалуйста.

— Так вам нужен чай или нет? Вы знаете, чего хотите? — спросил Уктабия.

И ведь как-то насмешливо спросил.

— Нет, — сказала я.

— Очень хорошо, что вы это понимаете.

Уктабия, как будто, говорил уже вовсе не о чае. Я, внезапно, застыдилась — и не зря. Потому что Уктабия начал говорить мне правду.

— Мне неловко говорить об этом с такой молодой и привлекательной девушкой, как вы, но сдаётся мне, что ваша мачеха задумала выдать вас замуж. За меня, — сказал мне Уктабия.

Если бы я могла провалиться сквозь землю, я бы это сделала, но как вы понимаете, такой волшебной способностью я не обладала, да и не было подо мной земли, только днище космолёта, и бесконечный космос.

— Я давно уже не хожу по балам, — безжалостно продолжал Уктабия, — но от концертов я пока не отказался. Тем более, что пою я только в своём музыкальном кружке. И тут вдруг ваша мачеха требует, что бы вы непременно пели на нашем отчётном концерте, хотя ни вы ни она наш кружок никогда не посещали. Я бы мог ещё решить, что вы ловите кого-то другого, но, после этого ваша мачеха изобразила больную, и потребовала, чтобы я вас проводил. Вы не первые, кто пытается меня завлечь, барышня Уителл. Я хорошо знаю все эти уловки. И это заставляет меня тревожиться. Только не за себя я тревожусь, барышня Уителл, вовсе нет. Я себя знаю. Я женюсь тогда, когда буду этого хотеть и тогда, когда буду к этому готов. Я тревожусь за вас. Поэтому, я ещё раз спрашиваю, вы понимаете, чего хотите?

Это был ужас ужасный. Я, конечно, ожидала, что могу не понравиться кому-то из выбранных мною женихов, но к такой вот отповеди, к тому, что кандидат в женихи начнёт попрекать меня самим намерением выйти замуж не по любви, а по расчёту, я готова не была. К счастью, в этот момент мелодичный сигнал сообщил нам, что космолёт Уктабии пристыковался к моему дому.

— Мы прилетели! — пискнула я, поднимаясь с кресла.

— Что ж, прощайте.

Дверь космолёта плавно отошла в бок, и я пулей вылетела из него в фойе «Палатиона». Каренза уже ждала меня там.

— Господин Уктабия, спасибо, что подвезли мою падчери… — начала было она.

— Не за что, — отрезал Жедео Уктабия.

Дверь его космолёта захлопнулась, шлюз закрылся, и мы остались с Карензой одни.

— Его тоже вычёркивай, — сказала я ей.

В ответ Каренза протянула мне сложенный вдвое листок бумаги.

— Записка от господина Бибиан. Бэзила. Зовёт тебя завтра позавтракать вместе.

6. Последний кандидат.

На орбите Урана было не так много мест, где двум молодым людям можно было встретиться без надоедливого присутствия родственников. Два кафе, один полуресторанчик, небольшой концертный зал, предназначенный для заезжих звёзд, которые изредка посещали этот закрытый снобистский уголок вселенной — на этом всё. В одном из этих двух кафе, «Тропическом павильоне» я и ожидала Бэзила. Это было довольно милое место: высокий светящийся потолок изображал безоблачное небо, межу столиками стояли кадки с деревьями и вазоны с цветами. Каменный мозаичный пол, как положено, поражал красотой. Я сидела за мозаичным столиком и ждала Бэзила. Ждала уже пятнадцать минут. Наконец, стеклянная дверь кафе отворилась, и в неё торопливо вошёл Бэзил.

— Простите, что опоздал, — сказал Бэзил, садясь за столик.

Он был в светлом костюме, на шее у него был шелковый галстук, в руках — тонкая тросточка.

— Вы не обиделись? — спросил он меня.

— Нет, что вы.

Бэзил облегчённо выдохнул.

— Меня задержали на работе. Орланда, моя сестра задержала. Я работаю под её началом, вы знаете? — смущённо спросил он.

Бэзил, видимо, стеснялся того, что его сестра мало того, что более успешная чем он, так ещё и являлась его начальницей. Мне захотелось утешить Бэзила.

— А у меня, знаете, совсем нет денег, — сказала я ему, в утешение, — мы с Карензой практически нищие.

Бэзил рассмеялся.

— Бывает, — сказал он, — это не страшно. Моих денег хватит на всё.

И он снова смутился.

— Каренза звала вас к нам в гости, вы придёте? — спросила я его.

— Да, я буду рад. А мои родители приглашали вас.

Мы улыбнулись друг другу. Это было полное согласие — я позвала в гости Бэзила, Бэзил позвал меня, мы оба были рады… Но после этих приглашений нам совершенно не о чем стало говорить.

— Здесь очень мило, неправда ли? — спросила я Бэзила после нескольких минут молчания.

— О да. Прекрасное место, — горячо согласился Бэзил, — я часто здесь бываю.

И снова неловкая пауза. К счастью, роботы-официанты принесли мороженное, и у меня, хотя бы, появилось занятие — ковырять в мороженном ложечкой.

— О, а там мой друг, — сказал Бэзил, и приветливо помахал рукой кому-то, находившемуся за моей спиной, — и его невеста. То есть, девушка, — снова смутился он, — об их помолвке ещё не сообщали… Привет, Риол! — сказал он.

Я обернулась, и увидела, что к нашему столику подошёл Риол Талек. Мой пятый потенциальный жених. И он был не один, на его руке буквально висла девушка в ужасном розовом платье и в массивных очках.

— Привет, Бэзил, — небрежно сказал Талек, — не знал, что ты здесь. А мы тут катаемся туда-сюда… У меня выходной. Можно к тебе присоединиться?

— Конечно, Алесия, ты не против?

Я сказала, что не против, и через пару минут Бэзил абсолютно про меня забыл, весь погрузившись в разговор со своим другом. Мне же в собеседницы досталась девушка в розовом.

— Нас не представили друг другу, — хихикнула она, поправляя свои огромные очки.

На самом деле никакой надобности носить очки давно уже ни у кого не было, любые недостатки зрения лечились за несколько минут. Но на Уране была своя мода — и очки здесь очень любили. Они прекрасно подчёркивали развитый ум обладателя этого аксессуара.

— Ой, да, — ответила я девушке, — Меня зовут Алесия Уителл.

— А я Эдита Дуард. Я работаю в лаборатории господина Бибиан.

— Вместе с Бэзилом? — спросила я.

— Нет, что вы, я имею в виду Элпиди Бибиана, деда Бэзила.

— А вот как.

— У него непередаваемо высокий интеллект.

— У Бэзила? — удивилась я.

— Нет, у его деда, господина Элпиди Бибиана.

— Ах, вот оно что.

— Это большая честь работать вместе с Элпиди Бибианом, я и не думала что варп-двигатель это…

И мозг мой стал медленно усыхать. Не так конечно, как во время разговора с этим зазнайкой Изакку Идой, но тоже ощутимо. Не знаю почему, но от бесед со всеми этими научными работниками я не становилась умнее, наоборот, я чувствовала что тупею прямо на глазах.

— Простите, — сказала я, поднимаясь со своего места, — мне уже пора.

— Что уже уходите? — разочарованно спросил Бэзил.

— Да, меня ждёт Каренза. Надеюсь, вы не забыли, что приглашены к нам? — как можно любезнее улыбнулась я Бэзилу.

— Нет, конечно не забыл, — с облегчением сказал он.

Что ж, думаю, тут всё понятно — Риол Талек, последний, пятый кандидат в мои мужья, оказался занят очкастой любительницей варп-двигателей. У меня остался только Бэзил.

7. Ах, эта свадьба.

Ах, эта свадьба…

Подготовка к этому важнейшему событию в моей жизни походила в атмосфере веселья. Я смеялась вместе с Бэзилом, когда выбирала цветы и вазы для свадебного оформления космолёта, смеялась и злословила, составляя списки гостей. Выбор и заказ свадебного платья, казалось бы, дело серьёзное — но и тут нашлось место шуткам и смеху.

Сидя у самой титулованной модистки Урана, госпожи Лилит, мы с Бэзилом, поначалу, как и положено чинно листали странички с образцами одежды. Листали до тех пор, пока не наткнулись на каталог для жителей агломерации Венеры, неизвестно как попавший в нашу подборку.

На Венере, как известно, одеваются совсем иначе, чем на Уране. На Уране чтут традиции, платья должны подчёркивать все изгибы женского тела, но, при этом, быть многослойными, надеть на себя только один слой ткани означало, попросту, опозориться. Парадные юбки жительниц Урана, конечно, уже не были такими широкими, как в дни молодости моей матери, допускались юбки и узкие, напоминавшие формой колокол, и даже, формы «русалочий хвост». Но на Венере, как я поняла, разглядывая этот каталог, парадная мода шагнула ещё дальше.

Первое же платье, напоминавшее формой надетое на девушку яйцо и украшенное бантиком у горла, повергло нас с Бэзилом в шок, на следующей фотографии девушка-модель, мало того, что была одета в пирамидальный балахон, — и это на свадьбу то! — так ещё и стояла уперев руки в бока и невероятно ссутулив спину. Надо сказать, что обычно жительницы Венеры одевались иначе. Видимо, этот каталог был чем-то совершенно новым, остромодным, каким-то невероятно последним писком — и очень, кстати, дорогим. Цена на эти странные платья была раз в десять больше той, что готовилась выложить я за свой свадебный наряд (вернее, эту цену выкладывал Бэзил). Что-то в этих платьях, конечно было, но полное отсутствие выделенной талии показалось мне как минимум странным, если не сказать уродливым. Бэзилу тоже. Он очень смеялся.

Мне, конечно, такое свадебное платье было не надеть, даже если бы я и очень захотела. Семья Бибиан была с Урана, моя тоже, и мы с Бэзилом обязаны были демонстрировать лучшие традиции этой чопорной планеты. Поэтому моё платье вышло пышным, тяжёлым и плотным. Белый муар туго обтягивал талию, казавшуюся невероятно тонкой на фоне огромных, раздутых рукавов. Юбка, узкая сверху, к низу расходилась широкими воланами, шея и плечи были прикрыты кружевом. На голову мне полагалось одеть бриллиантовую диадему — дар госпожи Бибиан, их фамильная драгоценность, и к этой диадеме была приобретена длинная трёхметровая вуаль.

И вот, когда, казалось бы, всё было уже подготовлено и решено, нас с Бэзилом подстерёг удар. Оказалось, что нам совершенно негде венчаться.

На орбите Урана жило не так уж и много людей. Для обслуживания религиозных нужд там хватало всего одной маленькой церкви, практически часовни. Это было очень почитаемое место, все жители агломерации Урана считали своим долгом венчаться именно там. Это был как бы знак качества, потому что посторонние не могли сочетаться браком в этой церкви, даже за очень большие деньги. Только свои, только уранцы, только семьи учёных могли претендовать на эту честь — и никто больше.

И тут вдруг, когда до свадьбы оставалось не больше трёх дней, когда все уже было готово: ресторан забронирован и оплачен, свадебное платье пошито и выкуплено, гости приглашены, и, даже, составлен брачный контракт, оказалось, что часовню агломерации Урана закрывают на ремонт. Внезапно приехали какие-то реставраторы, утверждавшие, что часовню нужно реставрировать вот прямо сейчас. И никакие уговоры, ни, даже, попытки подкупа не имели над этими идейными реставраторами власти. «У нас много работы» — говорили они, — «если не отреставрируем сейчас, то уже не отреставрируем никогда. И это прямой приказ министерства культуры. Нам дела нет до ваших свадеб.»

Это было похоже на заговор против нашей с Бэзилом свадьбы. Но если тут и был злой умысел, то едва ли он шёл от родителей Бэзила — они сами очень огорчались тому, что их сын не может нормально обвенчаться. Отец Бэзила даже предпринял попытку повлиять на это злосчастное министерство культуры — но у него не вышло. И это была катастрофа. Отложить свадьбу до конца реставрации не представлялось возможным, потому что реставраторы закрывали часовню на год. На целый год! Бэзил, надо сказать, готов был ждать этот срок — но я нет. Я устала жить на одних крупках, а по брачному договору, после свадьбы, семья Бибиан обязалась меня полностью содержать. Меня, но не Карензу. Каренза сразу после венчания отбывала на Землю. И на этом щедрость семьи Бибиан не кончалась, Бэзил, зная о моих проблемах с «Палатионом», обещал после свадьбы выкупить моё родовое гнездо из лап мошенников, чтобы мы могли там вместе с ним жить. Ждать этого всего целый год я не могла — а вдруг Бэзил передумает?

И в конце концов было решено венчаться сразу на Венере, в кафедральном соборе. Всё равно медовый месяц у меня с Бэзилом должен был состояться в «Филимоне», лучшем отеле агломерации этой планеты.

— Всё равно у нас будет самая лучшая свадьба, — утешал меня Бэзил.

— Да! — горячо поддерживала я его.

И на следующий день мы все, я, Бэзил, Каренза, родственники мои и Бэзила, отправились к Венере. Я летела к Венере радостная. Я ждала своей свадьбы.

8. Бегство, часть1.

Я стояла у окна номера для молодожёнов отеля «Филимон», и смотрела на тысячи блестящих звездолётов, бороздивших пространство между светящимися точками, космическими станциями агломерации Венеры. На Уране движения было гораздо меньше, редкие станции агломерации Урана находились далеко друг от друга, и бывало и так, что за весь день мимо моих окон не пролетал ни один звездолёт. Меня это устраивало. Мне нравилась и уединённость Урана, и бурная жизнь Венеры и Марса. В космосе меня устраивало всё, и теперь, когда все мои проблемы были решены, когда я с минуту на минуту должна была отправиться в церковь, в кафедральный собор Венеры, для того, чтобы выйти там замуж за богатого Бэзила Бибиан, я должна была быть бесконечно счастлива. Но я почему-то не была. Я смотрела в окно, и видела в его тёмной поверхности своё отражение в пышном свадебном платье. Я была красивой — но даже это меня не утешало.

— По моему, всё-таки, длинновато, — сказала Каренза, одёргивая руками подол моего белого платья.

— Нет, всё как надо, — сказала я, расправляя не в меру пышные рукава. — Госпожа Бибиан хотела именно такое платье.

— Ты, как будто, не весела, — сказала Каренза, глядя на меня снизу вверх, — разве свадьба это не то, чего ты хотела?

— Я, почему-то, нервничаю, — призналась я Карензе.

— Всё будет хорошо, — ответила она мне, — а вот и наш космолёт.

Я снова посмотрела окно, и увидела как гладкий, блестящий космолёт, своей эллипсоидной формой похожий на пулю, сверкнул в лучах солнца, и пристыковался к шлюзу гостиницы.

— Надо идти, — сказала Каренза.

Она торопливо поправила свои кудри, оглядела в зеркале своё вишнёвое, кружевное, на шелковом чехле, платье, и направилась к дверям.

— Быстрее, Алесия, венчание уже скоро. Нам нельзя опаздывать, это некрасиво.

Свадебная традиция агломерации Урана разрешала жениху и невесте ехать в церковь как порознь, так и вместе. В последнем случае, жених сам забирал невесту из дома, и отвозил её на своём космолёте. Вышагивая по блестящим, белым плитам пола, я остро надеялась, что Бэзила в свадебном космолёте не будет, я, внезапно, поняла, что до смерти не хочу сейчас его видеть. Но Бэзил в космолёте был. Он сидел, красивый как кукла, в своём жемчужно-сером костюме. В петлице у него был белый цветок, на лице полная растерянность. При виде меня Бэзил привстал, и нервно улыбнулся. От его беспомощного взгляда мне сделалось совсем нехорошо.

— Красивое платье… — сказал мне Бэзил, — помнишь, как мы заказывали его?

Я помнила. Я помнила, как мы тогда смеялись над парадными платьями венерианцев. Казалось, это было тысячу лет назад, и с каким-то другим Бэзилом, а вовсе не этим, предназначенным мне в мужья.

— Ты очень красивая, — сказал мне Бэзил.

Я посмотрела на Бэзила — и словно увидела его впервые. Вот его круглый затылок, вот узкие, похожие на червей губы и мелкие зубы за ними. И это все — мне? Это теперь моё? Навсегда? Я попыталась напомнить себе, что без Бэзила я не смогу остаться жить в космосе, я не смогу вернуть «Палатион», я говорила себе, что его мать и отец очень хорошие, положительные люди, которые уже сейчас готовы меня полюбить — но, к сожалению, ко всему этому прилагался и сам Бэзил. К сожалению, невозможно было выйти замуж только за его деньги и его родителей. И как неудобно было то, что я осознала это не когда-нибудь, а по пути в церковь.

— Ты просто нервничаешь, — сказала Каренза, наклоняясь ко мне, — так бывает. Это пройдёт.

Каренза, определённо, знала, о чём говорила. Мой отец был её четвёртым мужем. И все её мужья были состоятельными людьми, с хорошей фамилией. А родилась Каренза на Земле. И это было небывалым достижением для землянки — без особого образования, без невероятного интеллекта, закрепиться в космосе, и стать всеми уважаемой особой. Не знаю, любила ли она моего отца — в конце концов, в финансовом плане мой отец ничего особенного ей дать не мог. Но в трёх предыдущих её браках явно проглядывал расчёт. Один из мужей Карензы был, на момент заключения брака, аж семидесятилетним. И ничего, ведь как-то она жила. Бэзил, как кандидат в мужья, был намного лучше.

— Да, я просто нервничаю, — сказала я Карензе.

Сказала — и взяла Бэзила за руку. Бэзил слабо мне улыбнулся.

— Я тоже нервничаю, — признался он.

— Мы прилетели.

Каренза расправила на мне вуаль, разгладила муаровые складки моего платья.

— Выходи, моя дорогая.

Дверь космолёта отплыла в бок, и я увидела перед собой белый фасад кафедрального собора Венеры, высокое здание которого стояло под стеклянным куполом, как игрушка в снежном шаре. И держась за руки мы с Бэзилом торжественно ступили на красную ковровую дорожку, шедшую от шлюза к ступеням церкви.

9. Бегство, часть 2.

Дверь космолёта отплыла в бок, и я увидела перед собой белый фасад кафедрального собора Венеры, высокое здание которого стояло под стеклянным куполом, как игрушка в снежном шаре. И держась за руки мы с Бэзилом торжественно ступили на красную ковровую дорожку, шедшую от шлюза к ступеням церкви.

— Простите! — подскочил к нам маленький человечек в белом стихаре, — мне очень жаль! Небольшая накладка, вам, к сожалению, придётся подождать, ваше венчание не может начаться прямо сейчас, пожалуйста, пройдите в оранжерею…

«Видимо, небеса против нашей свадьбы» — подумала я. Сначала мы не смогли пожениться на Уране, из-за этой трёклятой реставрации, и свадьбу пришлось отложить почти на две недели, — чтобы всё могли долететь до Венеры. А теперь и на Венере обвенчаться не получается.

— Нам придётся подождать? — дёргаясь спросил Бэзил, человечка в стихаре, — почему?

— Невеста упала в обморок…

Бэзил ошарашенно глянул на меня.

— Но я не падала! — сказала я человечку.

— Не вы, другая невеста, — затараторил человечек в белом, — на свадьбе, которая была до вас… Невесту приводили в чувство, и за хлопотами забыли вас предупредить. Венчание уже возобновилось, вам придётся подождать минут пятнадцать, не больше…

— А гости? — спросила Каренза, — где наши гости?

— Они уже в оранжерее.

Оранжереей, видимо, назывался зелёный сад, располагавшийся позади церкви. Бэзил кивнул человечку и бодро зашагал в направлении деревьев, Каренза подобрала мою вуаль, и вместе с ней мы отправились вслед за Бэзилом.

— Как неудобно! — возмущенно шептала Каренза, — и это кафедральный собор Венеры! Как же они умудрились не предусмотреть всего!

— Обморок невесты сложно предусмотреть, — прошептала я Карензе.

— Дорогая! — Госпожа Бибиан вышла из сада, взяла мои руки в свои, и слегка их пожала, — не переживай так, знаешь, есть такая примета, чем неудачнее свадьба, тем счастливее супружеская жизнь.

— Правда? — удивилась я.

Госпожа Бибиан замялась.

— Нет, я сама это придумала, но знаешь…

— Мне кажется, это действенная примета, — поддержала её Каренза, — я много раз убеждалась, что это именно так. Самые крепкие семьи получались после самых неудачных свадеб.

Госпожа Бибиан ободряюще мне улыбнулась, и обе женщины, переговариваясь, вошли под сень апельсиновых деревьев. Я пошла за ними.

— Всё будет хорошо, Алесия, — сказал мне господин Бибиан.

— Девочка, не переживай так, — подбодрил меня один из гостей, коллега моего отца, которого я немножко знала.

— Да…

Я поспешила отделаться от этих сочувствующих людей, и пошла к фонтану, находившемуся в центре сада. Все гости мой свадьбы, числом около двухсот человек, сидели на лавочках и прогуливались под деревьями, а возле этого фонтана никого не было. Наверное потому, что фонтан этот был довольно уродливым сооружением, слишком футуристичным для заднего двора кафедрального собора. И подойдя к этому фонтану я нос к носу столкнулась с другой невестой, девушкой в облаке белой фаты, со злым, перекошенным и старым лицом. Поразившись несимпатичности этой девицы я сделала шаг в бок — и поняла, что никакой другой невесты нет. Другая невеста была я сама, вернее, моё отражение в зеркальных поверхностях футуристичного фонтана. И мне понятно стало, почему все так торопились меня утешить. Неудивительно, что торопились, ведь у меня было такое выражение лица, как будто я не на свадьбу приехала, а, как минимум, на похороны.

— Не люблю свадьбы, — сказал кто-то позади меня.

Я вздрогнула и обернулась. К фонтану подходила Орланда, сестра Бэзила. Ей каштановые волосы были убраны под шляпку, красивое лицо было мрачным.

— Мало того, что свадьбы это очень утомительно, так ещё и столько времени уходит на них!

— Да, — сказала я Орланде.

По крайней мере, она не стала меня утешать, и на том спасибо.

— Лететь неделю к Венере, потом неделю обратно, ради того, чтобы полчаса постоять под сводами собора. А работа в это время на паузе. Такое расточительство! — продолжала говорить Орланда.

И мне захотелось скрыться и от неё тоже.

— А где здесь уборные? — спросила я Орланду, — мне надо поправить причёску.

— Уборные? То есть, туалет? — спокойно переспросила Орланда, — там, за садом, есть двери, пройдите туда.

Я поблагодарила Орланду, и чуть ли не бегом пошла к этим дверям, но за ними, представьте себе, не оказалось никакого туалета. Там был просторный высокий холл, полный людей. Недоумевая, зачем Орланда Бибиан меня обманула, я, всё же, прикрыла за собой дверь. Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в большом переходе, с высоким витражным потолком, и колоннами. Узорчатые таблички на колоннах указывали путь к больничному комплексу, торговому центру, и общественным шлюзам. Туалета нигде указано не было. Наверное, мне надо было вернуться обратно в сад при церкви, мне надо было вернутся к гостям, ведь венчание должно была начаться с минуты на минуту. Но я не смогла заставить себя вернуться. Мне почему-то было гораздо легче в этой толпе посторонних людей, чем в обществе Карензы и моей будущей семьи. И я пошла наобум, думая, что если венчание начнётся, меня обязательно найдут и вернут. Обязательно найдут — ведь Орланда знает, куда я пошла. Я сделала шаг, другой, третий, потом пошла быстрее… Спешившие по своим делам люди равнодушно расступались перед моим пышным белым платьем. Я пошла ещё быстрее — и упёрлась в стеклянную стену, за которой было видно множество больших межпланетных кораблей. Они причаливали к шлюзам, и отлетали от них, шлюзы то и дело открывались, впуская и выпуская людей.

— Дядя Эбрел, давайте не будем здесь останавливаться…

Стеклянные двери возле меня открылись, и из них вышел высокий мужчина, лет сорока, с аккуратной бородкой, и надменный взглядом. Следом из шлюза вышел гораздо более молодой человек. Вышел — и остался стоять на пороге.

— Дядя Эбрел! — окликнул молодой человек первого мужчину, — давайте не будем останавливаться, нам надо скорее лететь…

Дядя Эбрел, или кто он там был, даже не обернулся. Тогда молодой человек пошёл вперёд, он шёл неуверенно, и двери за ним остались открытыми. Двери в большой космический корабль. Улетавший куда-то. Не важно куда — важно что отсюда. И я вдруг испытала такую острую зависть к этим свободным людям, так легко улетавшим куда-то, (и, в отличии от меня, не обязанным выходить замуж за Бэзила Бибиана!), что чуть не расплакалась.

— Дядя Эбрел! — звал молодой человек.

Молодой человек стоял ко мне спиной, и меня не видел. Вход в космический корабль был открыт. И у меня вдруг родилась совершенно сумасшедшая мысль зайти и посмотреть, как там, внутри, в этом корабле. Просто посмотреть. Почему бы и нет? Ведь корабль не может улететь со мной на борту. Эбрел и его племянник вернутся, увидят меня, выпроводят, и я вернусь на свою свадьбу. Я уверена была, что меня выпроводят, что я вернусь, и что свадьба моя состоится. Но, ступая на чужой корабль, я, зачем-то, сняла с головы бриллиантовую тиару госпожи Бибиан, и аккуратно положила её чуть в стороне от открытого шлюза.

10. Эбрел.

Алые кресла, прозрачный потолок, в паутине металлического кружева, ровный ряд круглых окон-иллюминаторов, тоже в ювелирном переплёте, высокие вазы со свежими цветами, ковёр, приглушавший шаги — таков был космический корабль, на который я тайком проникла. Это было определённо очень дорогой и очень просторный транспорт. Я успела пройтись по гостиной, заглянуть в широкий коридор, так же имевший прозрачный потолок, и украшенный старинными гравюрами. Я даже заглянула в пару кают — в первой из них была большая кровать, с откинутым покрывалом. Это комната показалась мне слишком обжитой, чтобы в ней прятаться. Вторая была ещё хуже, она вся была полна разбросанных вещей, предметы одежды лежали на кресле, на полу, на столе лежали раскрытые книги, и тетрадь с анатомическими рисунками. Дальше я не пошла, мне вдруг стало тревожно, среди этих чужих, не предназначенных для посторонних глаз вещей, я почувствовала себя чуть ли не преступницей. Торопливо я вернулась в гостиную — но там я уже была не одна. Владельцы этого космического корабля, Эбрел и его племянник, вернулись на борт своего космического транспорта.

— И кто же это у нас тут? — насмешливо улыбаясь сказал Эбрел, — Мне только что поступил сигнал о вторжении на мой космический корабль. Я очень удивился, я не знал, что и думать. Пираты? Разбойники? А это оказывается… Такое чудо.

И Эбрел не стесняясь оглядел мою фигуру в пышном свадебном платье.

— Кто вы, прекрасная незнакомка? — спросил он меня.

— Я э-э-э… Меня зовут Алесия Уителл.

— Все ещё Уителл? Или уже? — с усмешкой спросил Эбрел, — Уителл это ваша девичья фамилия, или вы успели принять фамилию мужа?

— Это моя девичья фамилия.

— Значит, мы имеем дело со сбежавшей невестой, — заключил Эбрел, — Что ж, моё имя Эбрел Доньярт, а это мой племянник, — Эбрел кивнул на худощавого молодого человека, — Севелен Доньярт.

— Рада знакомству, — пролепетала я.

— Всё это очень хорошо, — произнёс Севелен, — но нам надо лететь. А барышне надо возвращаться на свою свадьбу. Её, наверное, уже ищут.

— Да ладно тебе, Севелен, — лениво протянул его дядя, — девушка в беде, разве ты не видишь? Ей надо помочь.

Севелен не ответил своему дяде, вместо этого он повернулся ко мне:

— Уходите, — сказал он, — у нас нет времени возиться с вами, нам надо улетать.

Мне, на самом деле, уже хотелось уйти. Под пристальным взглядом Эбрела мне было неуютно. Однако, Эбрел не дал мне такого шанса. Решительно подойдя к панели управления, он ткнул куда-то пальцем — и дверь космолёта мгновенно закрылась. Тут же космолёт взлетел.

— Вы должны были венчаться в кафедральном соборе? — спросил меня Эбрел.

— Да, — сказала я холодея.

— Давайте же посмотрим на гостей вашей свадьбы, — улыбаясь сказал Эбрел.

— Нет! — воскликнула я.

— Не бойтесь, окна с внешней стороны зеркальные, никто вас не увидит.

— Нет!

И космолёт Эбрела описал дугу над прозрачным куполом, под которым я увидела шпили и кресты собора, зелёные кроны деревьев, и группы человечков, сновавших туда сюда — я увидела гостей моей свадьбы. И всего ведь на мгновенье космолёт завис над собором, всего лишь на миг, но я всё равно сумела различить Карензу, трагически заламывавшую руки, и Бэзила, моего жениха, судорожно прижимавшему ко рту кулак.

— Что я наделала!

— Поздно сокрушаться, барышня Уителл, — мрачно произнёс Севелен, — мы летим на Марс.

— Не стойте, в ногах правды нет. — Добавил Эбрел, — Присаживайтесь. Севелен, помоги барышне.

Севелен придвинул мне кресло на тонких изогнутых ножках.

— Садитесь, прошу вас, — сказал он.

— А теперь, Севелен, принеси нам закуски, неси нам вино, — небрежно приказал Эбрел Севелену, — надо же отметить освобождение барышни Уителл… Алесии, от уз брака.

Севелен покорно развернулся и пошёл выполнять приказание своего дяди.

— Я не хочу ничего отмечать, на самом деле, я хочу обратно, на свадьбу, я зря сбежала, это была ошибка… — сказала я поднимаясь.

— Поздно. — Голос Эбрела прозвучал, как щелчок капкана, — поздно, Алесия, космолёт уже взял курс на Марс, и я не знаю, как повернуть его обратно. Правда же, Севелен? Правда же, мы не можем повернуть назад?

— Совершенно точно не можем, — отозвался Севелен, возвращаясь с подносом в руках, — совершенно точно это не возможно.

Я посмотрела на Севелена — он ответил мне пустым, безжизненным взглядом. Эбрел взял с подноса бокал и протянул мне.

— Угощайтесь. Присаживайтесь, не стойте. Садитесь и пейте вино.

В голосе Эбрела исчезли последние намёки на вежливость.

— Я не буду пить с вами вино, — сказала я ему.

Эбрел поднялся хищным, резким рывком — и я попятилась. Но он всего лишь прошёл мимо. Прошёл намеренно близко, буквально дыхнув мне в лицо. Он дошёл до низенького столика и поставил на него бокал. Потом точно так же вернулся обратно. Сел и стал на меня смотреть.

— И что вы будете делать Алесия? Стоять вот так до тех пор, пока мы не прилетим на Марс? До Марса лететь два дня.

И он плотоядно облизнул свои губы.

Жизнь, что называется, меня к такому не готовила. Да, трудности у меня были, похоронить обоих родителей ещё до своего совершеннолетия — это нелегко. Узнать, что твой дом принадлежит мошенникам — нелегко. Нелегко выйти замуж за нелюбимого. Но оказаться запертой на одном корабле с двумя мужчинами, намерения которых я чётко понимала, как преступные, было ещё хуже.

— Отпустите меня, — пошептала я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Пустите!

И Эбрел рассмеялся.

— Неужели я напугал нашу бедную барышню! — воскликнул Эбрел, — Алесия, неужели вы думаете, что я собираюсь причинить вам зло?

Я всхлипнула. Потому что сказать мне было нечего.

— Вы здесь вовсе не пленница, не думайте, — продолжал говорить Эбрел, — не хотите пить вино, не пейте. Я ведь вас не заставляю.

— Спасибо, — пролепетала я, чувствуя полную безнадёжность.

— Не хотите сидеть, пожалуйста, не сидите. Можете ходить… — Говоря это Эбрел достал из кармана часы на цепочке, откинул их крышку, и посмотрел время, — как, однако, забываешься в присутствии красивых девушек! — сказал Эбрел, — увидел вас, Алесия, и всё забыл. А у меня ведь важный звонок. Севелен, у нас ведь найдётся комната для барышни Алесии?

Севелен кивнул.

— Вот и проводи туда девушку. Пусть поспит.

Севелен грубо взял меня за локоть и потащил прочь.

11. Севелен.

Я шла по коридору со стеклянным потолком, шла за Севеленом Доньяртом, который вёл меня за собой как пленницу. И мне казалось, что ничего хуже плотоядных взглядов Эбрела Доньярта в моей жизни не было и не будет.

Но нет, оказалось будет. Потому что его племянник, Севелен Доньярт, худощавый и малопривлекательный молодой человек, вёл меня вовсе не в комнату. Не туда, куда Где-то на середине пути он принялся грубо толкать меня, чуть ли не бить, я не успела решить, надо мне кричать или нет (потому что кого мне звать на помощь? Эбрела? Ведь кроме этих двоих, Эбрела и Севелена на корабле больше никого не было), я не успела решить этого, а Севелен уже до толкал меня до шлюза.

— Это скафандр! Тебе! Одевай! — крикнул Севелен, швыряя в меня тонким комбинезоном из жёсткой, грубой ткани.

— Зачем?

— Одевай, и выходи!

И он открыл внутреннюю дверь шлюза. За внутренней дверью, сделанной из узорчатого стекла, был узкий тамбур, а за ним другая, металлическая дверь, выходившая прямо в открытый космос.

— Одевай скафандр и выходи! — приказывал мне Севелен Доньярт.

— В космос? — ошарашенно спросила я.

— Да!

— Но ведь это не скафандр! — сказала я, трясущимися руками расправляя холщовый комбинезон, — Это… Это что-то другое!

— Всё равно выходи!

«Зачем?» — поражалась я, — «Для чего?» Почему этот человек желает мне смерти, да ещё и такой мучительной? Потому что вышвырнуть меня наружу сейчас, в тёмной космической пустыне между Марсом и Венерой означало верную и мучительную смерть. Я просто замёрзну там в этом тонком холщевом комбинезоне, я мгновенно задохнусь!

— Выходи в космос! — прорычал Севелен.

И тут я, наконец, закричала. Я кричала громко, так, как никогда в жизни, и кричала я с твёрдым намерением докричаться до Эбрела. Каким бы он ни был, он, хотя, бы, не желал мне смерти, по крайней мере, прямо сейчас.

— Помогите! — кричала я, — помогите!

— Заткнись! — Севелен зажал мне рот рукой, — Хватит!

И подхватив меня на руки, он вынес меня из этого коридора, и затолкнул в какую-то дверь, за которой был полный мрак.

— Тихо! — гневно прошептал мне Севелен через запертую дверь, — ни звука!

Но по коридору уже звучали уверенные шаги Эбрела.

— Севелен, что за шутки? — спрашивал его голос, — почему барышня кричит? Где она?

— Здесь, — сказал Севелен.

— В кладовке? Севелен, ты меня пугаешь. У тебя действительно непорядок с головой.

Дверь открылась, и на пороге возник Эбрел.

— Барышня Алисия, простите моего племянника, он, знаете ли болен. На всю голову. Давайте я вас провожу в нормальную каюту.

Голос Эбрела звучал обеспокоенно, и я решила, что он беспокоиться обо мне. Это давало мне слабую надежду, что я в нём ошиблась, что он вовсе не был безжалостным насильником юных девиц.

— Вот здесь подходящее для вас место.

Что ж, это «место» было действительно более подходящим, чем тёмная кладовка. Комната, куда меня привёл Эбрел, была обычной спальней, с бархатными портьерами, цветущими деревьями в кадках, и резными ширмами, отделявшими альков.

— Присаживайтесь, Алесия, — сказал мне Эбрел, — я сейчас занят, но через некоторое время я обязательно вас навещу.

Не могу сказать, что это меня обрадовало. Я совершенно не хотела видеть Эбрела. Он был, безусловно лучше, чем абсолютно безумный Севелен, но на этом его достоинства заканчивались.

И как только за Эбрелом закрылась дверь, я вскочила в поисках укрытия, или чего-то такого, чем бы я могла защититься от разного рода посягательств. Но прятаться в комнате было негде. Там не было даже шкафа — или я его не нашла. И не было никакого оружия, даже ножа, для разрезания бумаги. Единственное, что я нашла это тяжёлую кованную стойку для каминных принадлежностей. При желании ею можно было огреть кого-то по голове. Вооружившись этим сомнительным орудием, я встала у двери.

Стояла я так довольно долго. На Земле, как мне говорили, всегда можно узнать время по солнцу. Днём оно светит ярко, к вечеру его свет угасает, а ночью и вовсе светит только луна. В космосе не было такого удобного ориентира. Без часов или иного хронографа понять, сколько сейчас времени, было очень сложно. Я покинула орбиту Венеры утром. Сколько времени было сейчас? Сколько я стояла у запертой двери, ожидая Эбрела? По ощущениям, прошло не больше пары часов. Но уверенной я в этом не была.

— Барышня Алесия, — раздалось, наконец, за дверью, — Алесия, дорогая моя, можно мне войти?

Это было не совсем то, чего я ожидала от Эбрела. Я не ожидала, что он будет меня просить.

— Нет, нельзя, — сказала я.

— Но почему? — спросил меня Эбрел.

— Я боюсь вас, я вам не верю.

— Мне очень жаль, что Севелен вас так напугал, он на самом деле не совсем здоров, то есть, совсем не здоров, он полный идиот. Я из жалости поддерживаю с ним отношения… И, видимо, зря.

Меня напугал не только Севелен. И я не стала этого скрывать.

— Вас я тоже боюсь!

— Алесия, да что вы! — воскликнул Эбрел, — я же просто шутил! Я напугал вас, простите, но вы появились так неожиданно… И так авантюрно. Я думал что небольшое приключение это как раз, что вам нужно…

— Тогда почему вы не отвезли меня обратно, когда я этого просила?

— Вы так понравились мне, Алисия. Я не хотел вас отпускать.

В голосе Эбрела было столько раскаяния, что я, поневоле опустила своё тяжёлое орудие. Я почувствовала себя глупо. Мне подумалось, что Эбрел, возможно, и в самом деле не собирался меня насиловать. Да, он смотрел на меня недобрым взглядом, но мало ли, я ведь ему понравилась. Может, в такой ситуации мужчины именно так и смотрят.

— Простите меня, — промямлила я закрытой двери.

— Это вы меня простите, Алисия. Так можно мне войти?

Это была очень вежливая просьба, учитывая то, что дверь с моей стороны не запиралась. И я ответила:

— Да.

Эбрел вошёл. И я поразилась тому, как резко контрастировал его голос и взгляд. Он говорил всё так же утешающе, но в глазах его ничего утешающего не было, глаза его горели наглым огнём.

— Не пугайтесь. Вы ведь не ели совсем. Давайте, я вас немножко покормлю, лететь ещё далеко, — говорил Эбрел.

— Нет, я не хочу есть…

Но в комнату уже входил Севелен. Со всё тем же подносом. С вином.

— Я просто оставлю здесь поднос, и уйду, — говорил Эбрел, — если моё общество вам так неприятно…

И я на автоматической, годами отточенной вежливости, сказала:

— Нет, что вы, останьтесь.

И Эбрел сел.

— Севелен, выйди, — приказал он племяннику.

Севелен вышел, и Эбрел снова принялся меня оглядывать.

— Что же вы всё стоите, садитесь, — сказал он мне.

Мебели в комнате было немного. Сесть можно было только на тот же диванчик, на котором уже сидел Эбрел.

— Садитесь же! — продолжал говорить он, — неужели я такой страшный, что в моём присутствии вы можете только стоять?

В голосе Эбрела звучал горестный укор. И я села. И тут же пожалела об этом.

— Алесия! — Эбрел жадно схватил меня за руку, за пышный рукав у самого плеча.

— Нет! — я попыталась вырваться.

— Не надо, не сопротивляйтесь, — шептал он, а ткань под его руками уже трещала.

— Нет!

А та злосчастная стойка для каминных приборов, которой я собиралась защищаться от Эбрела, лежала в двух метрах от меня. Это было большое горе, это было отчаяние, моё горло стискивало от осознания собственного идиотизма, меня тошнило от беспомощности…

…И Эбрела оторвало от меня..

Я не поняла, что случилось, перед глазами у меня плыл туман, но рук Эбрела, шаривших по моему телу, больше не было. Не было и самого Эбрела, он висел у стены, пытаясь справиться с внезапной невесомостью, через секунду ему это удалось, и он вынырнул в тёмный провал коридора. И тут же ко мне вернулись звуки, и я услышала треск, я почувствовала запах дыма, я увидела языки пламени — и я поняла, что мы горим. Я поняла, что космический корабль Эбрела взорвался, и на нём теперь пожар, а воздух, которым я дышу, стремительно изливается в многочисленные трещины в корпусе.

— Севелен! — кричал Эбрел, — Ты что наделал! Севелен, безумец!

12. Я хочу лететь на Марс.

Взрыв космического корабля, это происшествие небывалое. Пресса писала об этом взрыве не то что всю следующую неделю, и даже не месяц, это событие не сходило со страниц газет и журналов почти пол года. Правда, подробностей произошедшего так никто и не выяснил.

Писали, что на космолёте Эбрела Доньярта произошёл взрыв. И что взрыв этот устроил Севелен Доньярт, психически нестабильный племянник Эбрела. Я в этой версии не сомневалась ни на миг, и, хотя, эти полдня на космическом корабле Эбрела мне потом вспоминались как через какую-то дымку, одно я помнила твёрдо — Севелен, опасный сумасшедший, пытавшийся выбросить меня в открытый космос, а, когда этого не получилось, взорвавший корабль.

И неизвестно, что со мной стало бы после взрыва, если бы не маленький космический челнок, пролетавший мимо. Пилот этого челнока вытащил меня из ледяной тьмы космоса. И первым моим чётким воспоминанием этого ужасного дня, была чашка чая, сунутая мне в руки этим человеком.

Я сидела на полу космического челнока, было темно, на панели управления мигали лампочки. Я тряслась, и всё никак не могла согреться. Тогда пилот, которого я никак не могла разглядеть в окружающей меня темени, притащил ворох несвежих, пахших землёй одеял, и укрыл меня ими. А потом принёс чай.

— Тебе очень повезло, — говорил мне пилот, — тебе повезло, что я пролетал мимо. Я увидел взрыв и сразу изменил курс. И, смотрю, что-то белое в космосе. Летит, развевается. Это было твоё платье. Тебе повезло, что на тебе столько ткани. Если бы не платье, я бы тебя так быстро бы не заметил. Ты могла задохнуться. У меня было всего несколько секунд, чтобы тебя спасти.

— Спасибо, — сказала я.

— Да не за что, — отмахнулся пилот.

Космический челнок, в котором я находилась, был очень небольшим. Пилот этого транспортного средства разговаривал со мной, сидя в своём кресле, которое он развернул в мою сторону. За его спиной сразу шли какие-то рычаги, за ними начиналось огромное лобовое стекло, в котором была видна только космическая темень. А позади меня, на расстоянии каких-то полутора метров виднелся подсвеченный тусклым алым светом откидывающийся вход-аппарель.

— Я лечу на Марс, ты не против, если я тебя там оставлю? — Сказал мне пилот.

Я была не против. Конечно, после всего, что со мной случилось, после всего, что мне пришлось пережить, самым разумным, наверное, было вернуться к Карензе. О замужестве в Бэзилом, конечно, теперь не могло идти и речи, вряд ли семья Бибиан захочет взять в невестки девушку, которая так их опозорила. Но к Карензе то я вернуться могла.

Я подумала так — и тут же вспомнила, что Каренза отбывает на Землю. И, если я вернусь к ней, мне придётся лететь вместе с ней туда же. Для меня это всё ещё было совершенно непереносимо. Что угодно, но только не Земля. И я решила, что к Карензе я всегда успею.

— Да, я не против, — ответила я пилоту, — мне тоже надо на Марс.

— Где именно тебя там оставить?

Это был неприятный вопрос, потому что в агломерации Марса меня никто не ждал. И, чтобы пока не отвечать на него, я спросила у пилота:

— А откуда ты летишь?

— Я лечу с Земли, — ответил мне пилот, — то есть, сначала я летал к агломерации Венеры, но вылетел я с Земли. Я сам с Земли, я там живу.

«Вот не повезло-то человеку», — подумала я. Но, откуда бы там этот человек ни был, он меня спас. И я не стала слишком превозноситься.

— А чем ты занимаешься на Земле? — спросила я его, ожидая самого скучного ответа.

Ну, правда, кем ещё можно было быть на Земле, кроме как крестьянином, правда?

— Я флорист.

— О.

И тут планшетка, лежавшая на колене у пилота, пискнула. Он поднял её и стал читать.

— Тут про взрыв написано, — сообщил мне пилот, — «межпланетный корабль «Валькирия», с двумя пассажирами на борту, на расстоянии…»

Космолёт Эбрела, значит, назывался «Валькирия», — поняла я. И ещё я поняла, что о том, что на борту этой «Валькирии» было вовсе не два, а три пассажира, о том, что там, кроме Эбрела и Севелена была ещё и я, пока никто не знает.

— «По пока неустановленной причине космолёт «Валькирия» взорвался», — продолжал читать пилот, — «один пассажир выжил, а один пропал без вести». Это наверное ты! Тебя считают пропавшей без вести, надо немедленно сообщить спасателям что с тобой всё в порядке!

— Не надо, — сказала я, но сказала тихо и пилот меня не услышал.

— «Выжил Эбрел Доньярт, его спас пролетавший мимо пассажирский лайнер, а пропал без вести…»

Тут пилот остановился и глянул на меня.

— Пропал без вести Севелен Доньярт, — продолжил он, — Ты не можешь быть Севеленом Доньяртом.

Да, Севеленом я быть не могла, хотя бы потому, что Севелен — мужское имя. Но объяснять этому пилоту всё, что со мной случилось, мне тоже не хотелось. И я сказала:

— Я и есть Севелен, просто…

Я не успела сочинить причину, по которой я могла носить мужское имя «Севелен», потому что пилот повернул планшет ко мне, и я увидела две фотографии. Со светящейся поверхности планшета на меня глядело красивое, хищное лицо Эбрела, и невнятное личико Севелена. На фотографии Севелен выглядел ещё хуже чем в жизни.

— Каким бы сильным ни был взрыв на «Валькирии», он не мог превратить страшненького мальчика в хорошенькую девочку, правда? — спросил меня пилот, — ты явно не Севелен. Тогда кто ты? Ты была на «Валькирии», я спас тебя из её обломков, но о тебе не пишут, почему?

«Вот ведь настырный!» — подумала я. Мне не хотелось вспоминать ни о том, что случилось со мной на «Валькирии», ни о том, как я поступила с Бэзилом. Да, бегство — трусость, я это понимала. Но больше всего мне сейчас хотелось убежать от моих проблем. От глупой свадьбы с глупым Бэзилом, от ещё более глупого решения прятаться от Бэзила на чужом космическом корабле… Мне казалось, что можно убежать от всего этого и начать жизнь с чистого листа. А этот пилот мне мешал.

— Ты сам тоже не представился, — попыталась защититься я, — ты не сказал, как тебя зовут, почему же я должна называть своё имя!

– Клим, — сказал пилот, протягивая мне руку для рукопожатия, — Клим Зегзица. Главный флорист «Цветов Зегзицы». Следую из «Филимона», агломерация Венеры, в агломерацию Марса, в «Гамаюн-молл». С целью анализа площадей, которые надо подвергнуть озеленению. Всё, теперь ты обо мне знаешь. А я о тебе нет. Рассказывай.

От такой напористости просто некуда было деваться. Я вздохнула, быстро пожала протянутые пальцы Клима Зегзицы, флориста, и сказала:

— Меня зовут Алесия Уителл, я сбежала со своей свадьбы. Чтобы меня не нашли, я спряталась на чужом космолёте, на «Валькирии». А на «Валькирии», был Севелен Доньярт. Абсолютно сумасшедший человек. Он сначала пытался выкинуть меня из космического корабля, а потом его взорвал.

О том, что дядя Севелена, Эбрел Доньярт тоже был отнюдь не ангел, я сообщать Климу не стала. Клим какое-то время молчал, очевидно, пытаясь переварить мои слова.

— Какая запутанная история. — Сказал он, наконец, — получается, ты выходила замуж на Венере?

— Да.

— И там, на Венере, остались твои родные, жених, родные жениха, и они все тебя сейчас ищут?

Я немного смутилась такой постановкой вопроса, но все равно ответила:

— Да.

— А ты, при этом, собираешься на Марс?

В космическом челноке Клима Зегзицы всё ещё было полутемно, и лицо его я видела нечётко. Глаза в том числе. Но осуждение, отражавшееся в глазах Клима, мне не надо было видеть — я чувствовала этот осуждающий взгляд всей кожей.

— Да, я собираюсь на Марс, — с вызовом ответила я.

13. Хороший.

Лететь мне до Марса было долго, почти стуки. Естественно, я не сидела все это время на полу космического челнока, через несколько минут, после того как я допила свой чай, Клим Зегзица спросил меня, согрелась я или нет, и когда я сказала, что согрелась, он снял с меня одеяла, которыми я была укрыта, и попросил меня пересесть в кресло второго пилота.

В кресле мне было удобнее, но вокруг было всё так же темно. Я сидела, смотрела в темень космоса, Клим, отвернувшись от меня, листал свой планшет. Время тянулось. Я пыталась уснуть, но каждый раз, как я закрывала глаза, перед моим мысленным взором возникали горящие недобрым огнём глаза Эбрела. И сон не шёл.

— Что пишут? — спросила я Клима, устав от тишины и темноты.

— Пишут про взрыв «Валькирии» — ответил мне он, не оборачиваясь, — пишут, что Севелен Доньярт погиб. Что его тело сильно фрагментировано, почти ничего от его тела не нашли. Про тебя не пишут.

Я снова откинулась в своём кресле.

— Если твои родные будут тебя искать, — сказал мне Клим, — я покрывать тебя не буду. Я сразу сообщу, где ты находишься.

Меньше всего мне в тот момент хотелось представать пред светлые очи Карензы, которую я так опозорила, и Бэзила, которого я опозорила ещё больше. Но у меня была надежда на то, что они не будут заявлять о моей пропаже, или, по крайней мере, сделают это не скоро. Потому что, теоретически, мне ничего не угрожало. Преступность в космосе была минимальной. Я оставила драгоценную бриллиантовую диадему госпожи Бибиан прямо на полу перед шлюзами не потому, что я такая беспечная девица, а потому, что воров на орбите Венеры не водилось. И я уверена была, что любой, кому попадётся в руки это драгоценное украшение не присвоит его себе, а сдаст в полицию. То же было и с остальными преступлениями. Хулиганов на орбитах не было — их просто никто бы в космосе не потерпел. Убийства, за всю историю освоения космоса, не случались ни разу. Так что моим родным не стоило беспокоиться обо мне. Они вполне могли ожидать, что я, погуляв, вернусь к ним в целости и сохранности. Зачем же позорить себя лишний раз, оповещая весь мир, о том, как глупо закончилась моя свадьба.

— Тут Эбрел Доньярт, — сказал Клим, и я вздрогнула.

На какой то миг я слишком буквально восприняла это «тут», но на утлом космическом челноке Эбрел, естественно, не возник. Клим Зегзица имел в виду, что про Эбрела снова что-то написали в новостях. Он протянул мне планшет.

— Послушай, что он говорит.

Я нажала на экран, на бледное лицо Эбрела Доньярта, и он заговорил:

— Я пострадал, мой корабль разрушен, но я хочу рассказать не об этом. Я обращаюсь к девушке, которую полюбил. Я хочу найти её. И если она меня слышит… — Эбрел прервал свою речь, и глянул прямо в экран. Прямо на меня. — Если ты меня слышишь, — продолжил он, — то найди меня!

— Это он о тебе? — спросил меня Клим.

— Нет, — ответила я.

Потому что я не знала, что и думать. Говорил ли Эбрел обо мне? Это меня он полюбил? Что, когда одной рукой тебе зажимают рот, а другой рвут платье — это «полюбил»? «Да чтоб тебя самого всю жизнь так любили!» — могла бы сказать я Эбрелу. Но была и другая часть моей души, которая тихонько вопила, что ведь никто и никогда не добивался меня с такой страстью, как Эбрел. Куда уж до него было Бэзилу, этой вяленой рыбе.

— Он говорил о тебе, — утвердительно произнёс Клим.

— Только не вздумай, сообщать ему, где я нахожусь!

— И не собираюсь, — ответил Клим, — мне вообще кажется, что во всей этой истории есть что-то странное, что-то… нехорошее. Я считаю, тебе надо вернуться на Венеру к родным, и пойти в полицию. Хотя бы в качестве свидетеля. Я могу тебя прямо сейчас отвезти на Венеру, если хочешь.

Это была, конечно, здравая мысль. Особенно учитывая тот факт, что ни на какие куски Севелен от взрыва не разлетелся, потому что я видела его живым. Я видела Севелена Доньярта после взрыва, он был жив и здоров, он плыл куда-то по коридору «Валькирии», отталкиваясь от стен, он даже посмотрел на меня. Или был ещё один взрыв? Уже после того, как Клим меня спас? И этот, второй взрыв разнёс Севелена на кусочки? Но об этом ведь не писали. Никто и нигде не сообщал, что взрыва было два. Тогда куда делся Севелен?

— Тебе надо пойти в полицию, — повторил Клим, — и рассказать всё, что ты знаешь.

— Я ничего не знаю!

Да, Севелен был жив. Эбрел искал меня. Но я не могла сейчас вернуться к Карензе и Бибианам. Это было выше моих сил.

— Так и будем сидеть в темноте, или, может, включишь свет? — грубо сказала я Климу.

Он удивлённо на меня посмотрел, и молча нажал что-то на панели управления. В космическом челноке стало светло. Всё вокруг засияло красками, стало ярче и чётче.

— Я никуда не пойду, ни в полицию, ни куда-то ещё. Тебе надо просто отвезти меня на Марс, и забыть. Про меня забыть. Навсегда. Это ведь не сложно?

Эх, мне бы такую мужественность да в разговоре с Эбрелом… Но мой резкий тон не произвёл на Клима Зегзицу никакого впечатления.

— Ты поступаешь глупо, — сказало он мне, — опять поступаешь глупо. В который раз.

Как будто, он прямо точно знал, сколько раз в жизни я поступала глупо!

И, хуже всего было то, что этот Клим Зегзица оказался красивым. При ярком свете, горевшем теперь в челноке, я увидела что Клим был красивым. Не просто красивым, а очень-очень красивым, с лицом, одновременно и мужественным и изящным, с ровной белой кожей, с блестящими, густыми тёмными волосами, с красиво очерченными бровями и длинными, словно накрашенными ресницами. У Клима были красивые тёмные глаза, но взгляд его был жёстким. Он меня осуждал. И поэтому его красота меня только бесила. «С такой-то внешностью» — зло подумала я, — «этот Клим, наверняка, у себя там, на Земле, среди своих коров и стогов, «первый парень на деревне». И от этой мысли я разозлилась ещё больше.

— Как тут у тебя грязно, — сказала я Климу.

Потому что на полу лежали кучки земли. Да и внутренние стены этого космического челнока тоже были не слишком отмытыми.

— Отель «Филимон» дополнительно заказал ещё пятнадцать цветущих орхидей. В горшках. Орхидеи растут в земле, при погрузке и выгрузке земля просыпалась, — бесстрастно сказал Клим.

Мне очень хотелось попрекнуть его чем-то ещё — пусть не думает, что он лучше меня. Но ничего в голову не приходило. Пенять Климу на то, что он живёт на Земле, в то время, как я обитаю в космосе, мне, все же, не позволяло воспитание. Меня с детства приучили уважать трудящихся, где бы они не работали.

— Просто оставь меня на Марсе, — ещё раз повторила я.

14. В свет.

Космический челнок Клима Зегзицы подлетал к агломерации Марса. До космических станций было ещё далеко, даже сама планета пока казалась небольшим красным шаром, висевшим в космической темноте. Но ещё час полтора и мы будем на месте. А я только-только осознала, что выгляжу ужасно, совсем не так, как выглядит человек, желающий слиться с толпой.

— Мне надо умыться, — сказала я, поднимаясь.

Потому что взрыв на «Валькирии» не прошёл даром для моей внешности — руки мои были в саже, платье было всё растрёпано и покрыто грязными разводами.

— Там за перегородкой есть умывальник.

— Где? — Переспросила я.

— Там, — Клим, занятый пилотированием, не поворачиваясь, взмахом руки показал, где находится это «там».

Современные космические корабли, если речь только не шла об межзвёздных исследовательских судах, зачастую летали совсем без человеческого управления. На «Валькирии» Эбрела Доньярта, например, пилотов не было в принципе, и сам Эбрел управлял своим кораблём совсем немного, он просто назначал кораблю путь, ну, мог ещё и двери закрыть. Что он и сделал, когда решил не выпускать меня со своего корабля. Но то большие современные суда, челнок Клима Зегзицы был совсем другим. Маленький, и заметно устаревший космический корабль, он, наверное имел достаточно мощностей, чтобы преодолевать земное притяжение, но сам по себе был очень простым. Да, большую часть пути от Венеры до Марса, он преодолел на автопилоте. Но только потому, что в огромных космических пространствах было пусто, и ничего сложного этому маленькому челноку облетать не приходилось. Густо заполненные станциями орбиты планет были для этого кораблика совершенно непроходимы, мы были ещё очень далеко от Марса, другие космические корабли, тоже летевшие в агломерацию только только появились на горизонте — а панель управления челнока уже моргала лампочками, уже пищала надсадным тревожным писком, призывая Клима немедленно вернуться к ручному управлению. И Клим весь погрузился в изучение каких-то циферок и схем высвечивавшихся на многочисленных экранах.

Я зашла за перегородку и увидела умывальник. Так же в этой каморке были крючки с развешенной рабочей одеждой. И, даже, было зеркало. («Небось, ходит сюда, к зеркалу, на себя любуется!» — злорадно подумала я про Клима), и в зеркале я увидела что выгляжу ужасно. Волосы торчали во все стороны, лицо было в чёрных пятнах, на лбу синяк. А мне ведь надо было ходить по станциям Марса, не привлекая к себе лишнего внимания! И я, кляня себя за то, что так поздно спохватилась, принялась судорожно приводить себя в порядок.

Первым делом я умылась. На полочке, под зеркалом, лежала расчёска, и, отколов с головы изорванную фату, я распустила волосы по плечам, прикрыв синяк небольшой прядкой, которую я уложила волной и заколола у лба шпилькой. В результате лицо моё стало выглядеть вполне пристойно. Но было ещё платье. Покопавшись в ящиках и коробках, стоявших на полу аккуратной стопкой, я нашла целую коллекцию ножниц, очевидно, садового назначения. Большинство из них не годились для того, чтобы резать ткань, но одни, маленькие, по виду похожие на маникюрные, с этой задачей всё же, справились. Под изрядно перепачканной верхней муаровой юбкой у меня было несколько нижних, тюлевых, а под ними ещё одна, шелковая. И я решила верхнюю юбку просто отрезать и выбросить — отстирать её у меня все равно бы не получилось. А пышные тюлевые юбки носили, я видела такие в том самом, не предназначенном для уранцев каталоге у модистки Лилит. Я взяла ножницы и смело стала срезать муар со своей талии. Потом я так же поступила с чрезмерно пышными, и тоже очень потрепанными рукавами. Отпорола я и кружево, нашитое на платье сверху, и нужное, чтобы закрывать плечи и шею. В результате юбка, руки и шея стали выглядеть достойно — но оставался ещё очень грязный корсаж, с которого совершенно невозможно было срезать верхний слой, нельзя было и в принципе от него отказаться — под корсажем на мне была только сорочка, тонкая и воздушная, показаться в ней на людях было, по моим представлениям, немыслимо.

Я уже совсем было растерялась, но тут мой взгляд упал на техническую одежду, висевшую на стене. Там был один грязный, перепачканный землёй комбинезон, но все остальное было чистым. Особенно выделялся яркий травянисто-зеленый жилет (а у меня как раз глаза такого цвета), жилет этот был синтетическим, и на спине у него была нашивка «Цветы Зегзицы», но меня это не остановило, я просто спорола эту нашивку своими ножницами, надела жилет на себя, задрапировала его на талии, и подвязала обрывком муара, который сложила так, чтобы не было видно необработанных краёв. Получилось мило. Жилет скрыл и грязный корсаж, и обрывки нитей у рукавов и по низу корсажа. С распущенными по плечам волосами и в ярком жилете я, как мне показалось, выглядела свежо, и, как-то необыкновенно модно.

Правда, оставалась ещё проблема с обувью. На Уране считалось неприличным носить женщинам что-то другое, кроме узких высоких ботиночек. Такие были и на мне. С пышными рукавами и кружевным верхом свадебного платья эти белые ботиночки смотрелись нормально, но рукавов у меня больше не было. С другой стороны, хорошо, что была хотя бы такая обувь, более свободные туфельки я, скорее всего, при взрыве просто потеряла бы. И я постаралась как можно сильнее прикрыть неподходящую обувь платьем. В таком виде выплыла из-за перегородки на яркий свет.

— Я готова, — объявила я Климу, — скоро мы прилетим?

И по глазам Клима Зегзицы, я поняла, что он, несмотря на всё своё осуждение, всё-таки впечатлён произошедшей в моей внешности переменой.

— Ещё пятнадцать минут — сказал он, — и мы пристыкуемся к «Гамаюн-молл». Тебе пойдёт?

— Да, — сказала я.

«Гамаюн-молл», один из крупнейших торговых центров агломерации Марса занимал целую станцию. Я уверена была, что смогу найти там какую-нибудь работу. Ведь я собралась работать, и на Марсе это было сделать проще всего. Потому что если на Уране жили учёные, а на Венере — артисты, художники, и примкнувшие к ним богатеи, то Марс был центром вселенской индустрии. Поверхность этой красной планеты вся была занята заводами, на которых трудились роботы. Роботы управлялись людьми со станций, висевших над Марсом. Людей для этого требовалось много. Агломерация Марса была самой большой во всей вселенной и насчитывала несколько миллионов человек. И наверняка кому-то из этих миллионов нужна была хотя бы няня. Или продавщица. Хоть кто-нибудь.

Космический челнок Клима Зегзицы описал дугу над огромным светящимся шаром «Гамаюн-молла» и пристыковался к его шлюзу. Дверь сбоку от меня отплыла в бок, за ней были разноцветные стекла другой двери — но и эта дверь открылась. И я увидела толпы празднично одетых людей, спешащих за покупками, или ищущих развлечений.

— Что ж, я пошла, — сказала я, поднимаясь со своего места.

— Давай. Пока, — сказал мне Клим.

— Пока.

— Если твои родные объявят тебя в розыск, я расскажу им где ты, — напомнил мне Клим.

Я обернулась к Климу и наткнулась на его холодный, осуждающий взгляд.

— Это для твоего же блага, — сказал он мне.

— Они не объявят, — ответила я.

И, обругав про себя Клима «святошей», я торопливо пошла прочь.

15. На свободе.

Удивительно, как у нас в космосе любят прозрачные потолки. Казалось бы — ну что там, за этим потолком, можно увидеть. Тот же чёрный космос, те же звёзды. Это вам не земное небо, меняющееся от погоды (я этого сама не видела, мне говорили). Но нет, каждое уважающее себя общественное пространство обзаводилось огромным стеклянным потолком. В «Гамаюн-молле» тоже был такой, украшенный по краю пёстрым, узорчатым карнизом, отделявшим темень этого потолка от светлых опаловых стен. Витрины многочисленных магазинов и магазинчиков старались соответствовать этой цветовой гамме, всё, что можно, было либо молочным, либо невероятно пёстрым, с редкими вкраплениями чёрного.

— Здравствуйте… — сказала я представительной седовласой даме, с длинной ниткой жемчуга на шее.

Я была в магазине готовой одежды. Накидки, шляпы и шляпки, перчатки, пальто, ворохами лежали и висели на многочисленных стойках и вешалках.

— Вам не нужна продавщица? — спросила я эту даму.

Брови женщины поползли вверх.

— У нас работают только роботы, — с достоинством ответила она мне.

Я огляделась — и поняла, что это действительно так. Барышни в форменных платьях и передничках, легко порхавшие между придирчивых покупателей, только на первый взгляд казались людьми. На самом деле это были роботы — что меня неприятно поразило. Я не понимала, зачем вот так обманывать людей. Робот должен быть похож на робота, на машину, а не на человека. А эти девы отличались от людей только одним — у них были абсолютно одинаковые лица. Одинаковые у всех семи одновременно находившихся в зале штук.

— Простите, — сказала я представительной даме.

— Ничего страшного, милочка, — сказала та, и вернулась к своим счетам.

Я вышла из этого магазина, и пошла дальше. Я прошла через ряд кафе— но там искать работу было бессмысленно, официантами всегда были роботы, люди считались недостаточно квалифицированными для такой работы. А на повара проситься было бессмысленно — я совершенно не умела готовить. Пройдя через кафе, я зашла в маленький магазин. С большими я решила пока не связываться. Я решила, что в маленьких, небогатых магазинах работу найти мне будет легче. Потому что роботы стоили дорого, и, вполне возможно, что какой-то маленький магазин, с небольшой выручкой, не мог себе их позволить. А я, пока, была согласна на самую низкую оплату.

— Вам не нужна продавщица? — спросила я в маленькой лавочке, торгующей рукодельем.

— Нет, дорогая, я справляюсь одна, — сказала мне пожилая, занятая вязанием женщина, — спроси дальше, вроде бы в «Арчере» искали продавщицу.

Радостная, я поблагодарила старушку, и помчалась в этот «Арчер», и да, там действительно искали продавщицу — но уже нашли. И, даже, если бы не нашли, едва ли бы я подошла на эту роль, так как в «Арчере», сообразно названию, торговали спортивными луками. Я же в спорте не понимала ничего.

Через час бесплодных поисков мне захотелось пить. Это не было большой проблемой, на всех общественных пространствах всегда была бесплатная вода, в «Гамаюн-молл» она журчала в маленьких мраморных фонтанчиках. Но потом мне захотелось и есть, а бесплатной еды там не раздавали. В какой-то момент в моей голове мелькнула малодушная мысль пойти в полицию, и объявить там своё имя. Пусть Каренза прилетает, и забирает меня. Но именно та лёгкость, с которой я могла это сделать, меня останавливала. Потому что сдаться Карензе я всегда успею. И я пошла дальше.

— Вам не нужна продавщица? — спросила я полноватую женщину в кружевной наколке, торговавшую пудрой и ещё какой-то рукотворной косметикой.

— Да, нужна… — недоуменно протянула она, — а вы пришли по объявлению?

Ещё не веря своему счастью, я сказала:

— Да, то есть почти… Главное, что вам нужна продавщица. Я очень хочу работать.

Полноватая женщина оглядела меня с головы до ног.

— Вы раньше работали? — спросила она меня.

— Нет.

— А откуда вы? Чья вы дочь?

— Я из агломерации Урана, — сказала я, постаравшись не заметить вторую часть вопроса этой женщины.

— С Урана? — удивлённо спросила она, — ну что ж, значит, вы, по крайней мере, умеете общаться вежливо.

— О да, — сказала я, — я это умею.

— Хорошо, — сказала женщина, и вытащила из под прилавка небольшой планшет, — приложите сюда палец, и будем считать, что вы наняты. Рабочий день завтра с утра, приходите к…

— А зачем прикладывать палец? — подозрительно спросила я.

— Как зачем, должна же зарегистрировать вашу личность! Я не могу взять вас на работу, не регистрируя. Как иначе я буду начислять вам зарплату?

Я совсем не хотела регистрировать свою личность. Потому что данные о моём месте работы сразу утекут в общую сеть, и тогда найти меня будет легче лёгкого. Полиция сделает это в просто вбив моё имя в поисковик.

— Нет, спасибо… — разочарованно сказала я, — я не могу у вас работать.

— Девочка а чего ты хотела? — Удивилась полноватая женщина, — на работу берут только так!

Но я понадеялась, что не только так. И вышла из этого магазина для дальнейших поисков.

Но в следующем магазине для меня работы не было. И в том, который был за ним тоже. И в четвёртом и в пятом. Но я не теряла надежды, и шла дальше.

— Не стой тут, малышка, — рявкнул на меня какой-то немолодой господин.

— Отойди, девочка.

Я подняла взгляд, и увидела над собой изображение медведя, а выше него вывеску, буквы которой складывались в слово «Оршойя». Я поняла, что нахожусь у входа в какой-то то ли бар, то ли ресторан. Я очень устала. Была уже ночь, свет в «Гамаюн-молл» приглушили, оставив светиться и мерцать вывески и витрины. У меня гудели ноги, я очень хотела есть, я очень хотела спать. В трёх шагах от меня сияла табличка «полицейский пост». Со стрелочкой. Стрелочка показывала на синюю дверь с надписью «полиция». Я посмотрела на эту дверь, посмотрела на медведя под «Оршоей», и пошла к медведю, в ресторан.

— У вас есть какая-то работа? Для меня? — спросила я у бармена, и только потом сообразила, что он ведь робот.

— Работа есть всегда, милочка, — скрипучим голосом ответил робот.

Я не слишком обрадовалась. Потому что робот бармен обязан утешать людей. И он просто меня утешал.

— А что ты умеешь? — спросил меня бармен, механически улыбаясь во все свои тридцать четыре медных зуба.

— Да ничего, — сказала я.

— Садись, не стой, — сказал мне робот, — это тебе.

И он поставил передо мной стакан с водой.

— Я ничего не умею. — Констатировала я. — Ничего. Даже выходить замуж. Я всю жизнь только рисовала и пела.

— Пела? — скрипнул робот, — но это же прекрасно! Нам как раз нужна певица.

— Что, серьёзно? — удивилась я.

— Серьёзнее не бывает. Мы выписывали певичку с Земли, но она на днях улетела обратно. Говорит, здесь нет перспектив. А какие тут могут быть перспективы, знай себе пой.

— А вам обязательно регистрировать мою личность? — спросила я у робота.

— Не обязательно, — громыхнул голос рядом.

Я обернулась и увидела рядом с собой не то что полную, а очень-очень толстую женщину, украшенную бусами и прочими побрякушками, как лошадь сбруей.

— Оаннель Хелок, — представилась мне женщина, — я хозяйка этого заведения. Так ты говоришь, что готова петь?

— Я готова петь! — сказала я.

Женщина критически меня оглядела.

— Весь вопрос в том, будут ли люди готовы тебя слушать, — сказала она.

16. Голос.

Наверное, каждая девочка метает стать певицей или актрисой, или балериной. Знаете, вот так чтобы просто выйти на сцену, и люди начали хлопать просто за то, что ты есть. И только за сам факт существования такого чуда, на твою голову бы посыпались лепестки роз, слава, деньги, почёт, уважение…

И вот, моя мечта сбылась — меня могли взять певицей. Певицей! Знай себе пой, казалось бы. Но петь нужно было после целого дня проведённого на ногах, после ночи, просиженной в углу ночного ресторана, в котором дым, буквально, стоял коромыслом. Потому что Оаннель Хелок, хозяйка этого заведения, желала прослушать меня непременно на сцене. А сцена всю ночь была занята, на ней выступали и пели, причём, в основном роботы. И если оркестрантов-роботов посетители ещё терпели, то певица, обладавшая в прямом смысле хрустальным голосом (у неё была стеклянная голова, и когда она открывала рот, сквозь её нёбо был виден потолок) зрителям не нравилась категорически, и за весь вечер её освистали, наверное, раз пять.

— Ну что, девочка, ты готова петь? — спросила меня Оаннель.

И тут я поняла, что неготова. Совершенно неготова. Всё время до этого момента я была занята внутренней борьбой с голодом и усилиями не заснуть. Я очень старалась не заснуть, потому что не хотела проспать прослушивание. И вот теперь мне надо было петь — а я даже говорила с трудом.

— Можно мне воды? — спросила я у Оаннель, спросила сиплым от напряжения голосом.

— Да, пожалуйста, пей! Вода на Марсе бесплатная.

Робот, не бармен, а другой меднолицый автомат, скорее всего, официант, принёс мне стакан воды, и крохотную, размером с детскую ладонь булочку. Я съела её — и голод мой стал ещё острее.

— Ну? Так ты будешь петь? — спросила Оаннель.

Нетвёрдой походкой я взошла на сцену. Из зрительного зала она казалась сияющей, даже волшебной, а стоя на ней, я поняла, что волшебство её — это подсветка, исходящая из грубых, технических ламп, что мишура, которая издали казалась красивой, давно пообтрепалась, а пол под моими ногами был грубым, не крашенным, испещренным каким-то пометами, и, вдобавок, грязным. Откуда-то сбоку тянуло холодом. Пахло пылью.

— Ты будешь петь, или нет? — в хриплом голосе Оаннель уже звучал гнев, — я тоже спать хочу! Я не могу здесь целый день сидеть, тебя ждать!

— «Я желаю тебе добра» — сказала я.

— Что? — гневно переспросила Оаннель.

— Я буду петь «Я желаю тебе добра».

— Ужас-с-с, девочка, — протянула Оаннель, — ну ладно, пой. Бобби!

Бобби, робот-официант, поднял голову.

— Поставь «Я желаю тебе добра» — сказала ему Оаннель, — только мелодию, без голоса.

Робот прошёл на своих медных ногах к старинному музыкальному автомату, поковырялся в его кнопках, и из динамиков полилась заезженная до дыр мелодия. Первый такт, второй, третий… Вот сейчас сне надо будет петь. Сейчас… И я затянула:

Улыбаюсь, а сердце плачет

в одинокие вечера…

Последнюю строчка окончилась противным кашлем. Я кашляла и кашляла, горло моё чесалось, я уверена была, что это провал. Но Оаннель сидела не шевелясь, с каменным лицом. Она смотрела на меня, и я поняла, что надо продолжать. Робот Бобби подал мне стакан воды. Отпив, я подождала, когда полностью пройдёт первый куплет, и запела:

Значит, как мне тебя покинуть,

как мне память из сердца вынуть,

как не греть твоих рук озябших,

непосильную ношу взявших?

И вдруг я чуть не расплакалась. Я столько раз слышала эту песенку, и она всегда казалась мне сентиментальной, глупой и какой-то старческой, не достойной того, чтобы её исполняли известные певицы. Но сейчас, на словах о непосильной ноше, я вдруг вспомнила Карензу, я вспомнила Бэзила, а особенно его родителей, на которых я, действительно, взвалила непосильную ношу позора. И глупая песенка вдруг расцветилась для меня новыми смыслами, я запела её, словно изливая из себя чувство вины. И Оаннель встрепенулась. Она замерла, она вся как-то вытянулась, вслушиваясь в моё пение. И даже официант Бобби перестал подметать пол. Он встал на вытяжку, глядя на меня своими окрашенными под медь глазами.

Кто сказал, что легко любить? —

Пропела я последнюю строчку. И через несколько тактов мелодия замерла. Я стояла на сцене, я стояла в полной тишине, и меня била дрожь. Моё сердце, билось так сильно, что я испугалась, и прижала к груди руку. И в этом молчании раздались одинокие гулкие хлопки полных рук Оаннель Хелок.

– Неплохо. Неплохо, — сказала она, — а второй раз ты так спеть сумеешь?

Я утвердительно кивнула, хотя совсем не была в этом уверена.

– И как мы будем тебя называть, девочка? — спросила Оаннель.

– Алесия… Алесия Норова, — сказала я, присоединив к своему имени девичью фамилию своей матери.

– Хорошо, — кивнула мне Оаннель, — Выступать будешь завтра. А сейчас иди, выспись. Бобби, проводи Алесию Норову в её комнату.

17. Песнь.

Это было чудо. Мне дали собственную маленькую, уютную комнатку, с кроватью, столиком и зеркалом, из кухни «Оршойи» мне принесли ужин, или, вернее, уже завтрак. Я поела и, как была, в своём тесном платье, повалилась на кровать. Я сразу уснула, и спала без снов.

— Открой! Открой, девочка, ты что, всё ещё спишь? — Этот крик разбудил меня.

Я еле открыла глаза, я совершенно не понимала, где нахожусь. С удивлением я смотрела на скатерть с бахромой, на искусственный цветок в стеклянной вазе, на часы, в форме совы. Время на часах показывало восемь. И я решила, что это утро, я, вдруг вспомнив, всё, вспомнив своё прослушивание, вспомнив день перед ним, разозлилась. Зачем меня будить в такую рань? Я ведь и легла то только в шесть!

— Открой мне, Алесия, тебе скоро уже выходить на сцену! — продолжал яриться за дверью голос Оаннель Хелок.

Как на сцену? Утром?

— Но сейчас же утро!

— Да какое утро! Вечер! Скоро ночь! Через пятнадцать минут тебе петь!

И Оаннель грузно затопала прочь от моей запертой комнаты.

«Как это петь?» — поразилась я, — «прямо сейчас?» Как петь? В чём? Моё свадебное платье окончательно скатилось в дурно пахнущую несвежесть, замаскировать то, что я спала в нём, было невозможно. Плеснув себе на лицо воды, из умывальника, я пулей полетела за Оаннель.

— А в чём мне выступать? Я не могу выступать в этом платье! — я показала на себя, — оно мятое и грязное, оно рванное…

— Н-да… — протянула Оаннель, оглядывая меня, — не переживай, от нашей прошлой певички осталось парочка платьев. Правда, она была шире тебя… Но ничего, как-нибудь приноровишься. Бобби! — крикнула она, — отведи Алесию в гримерную!

И безропотный медный Бобби повёл меня тёмными коридорами к какой-то тесной каморке, полной застоялого, спёртого запаха человеческого тела, оставшегося, как я поняла, от прошлой певицы.

— Там на столике остались духи, — сказал мне Бобби, и ушёл.

Духи действительно были. Была и та самая «парочка нарядов», необъятные балахоны, все в блёстках и перьях. Накинув на себя один, я кое как подвязала его валявшимся на туалетном столике поясом (подозреваю, что на самом дее это было боа). Потом я щедро обрызгала себя духами — так как эти тряпки попахивали чужим потом, — и стало ещё хуже. Потому что духи воняли дезинфекантом. По крайней мере, на мой вкус. Уж не знаю, что там различала в этом запахе его прошлая владелица.

— Алесия, ты готова? — спросила меня Оаннель, отворяя дверь, и просовывая в костюмерную свою большую, украшенную бусами голову, — О, да ты приоделась!

В голосе Оаннель ясно слышалась брезгливость.

— Ладно, может со сцены всё, что на тебе надето, будет лучше выглядеть, — сказала она, — выходи, я тебя провожу.

Я провела по волосам рассечкой, глянула на себя в зеркало, увидела, что синяк на лбу никуда не делся и горит огнём — и в таком виде двинулась на сцену.

— А сейчас! — начала говорить робот — конферансье, — впервые на этой сцене барышня Алесия Норова!

Зал ресторана был полон людей. Мужчины в строгих костюмах и расслабленных свитерах болтали с дамами в жемчугах и шёлке. Звучала музыка, головы клонились друг к другу… Но стоило конферансье назвать моё имя, как все эти лица повернулись к пустой сцене.

— Давай, — подтолкнула меня в спину Оаннель, — не опозорься!

Чётким шагом я вышла на середину сцены, сложила ручки на животе, и запела:

Улыбаюсь, а сердце плачет…

По рядам зрителей прошёл коллективный вздох. Дама прямо передо мной отвернулась от сцены, и взяла в зубы соломинку коктейля, её спутник наклонился, что то шепнул и оба они рассмеялись. Мои зрители один за другим отвлекались от моего пения и начинали говорить, есть, усмехаться…

Это значит, моя отрада,

слов не надо и встреч не надо, –

Пела я, но никто уже на меня не смотрел. «Робот и то был лучше» — сказал кто-то, сидевший справа от сцены.

И тут прямо на меня упал занавес. Зрители расхохотались, я, спотыкаясь, и падая, качнулась назад, но была грубо подхвачена мощными руками Оаннель, и водворена на место.

— Ты что творишь! — шипела она на меня, — ты как поешь!

А невидимые зрители, скрытые от меня тяжёлым, пыльным занавесом, продолжали хохотать.

— Ты думаешь, что у тебя есть голос? Или, думаешь, что петь умеешь? — ярилась Оаннель, — да ничего у тебя нету и не умеешь ты ничего! Драма, вот всё, на что ты можешь рассчитывать! Вспомни всё самое плохое, что было в твоей жизни, и иди пой! Пой, как вчера! Чтобы за душу брало! Люди ждут от певицы чувств, понимаешь? Обнажённых чувств! А колоратуры им и робот показать сумеет!

Я не знала, что такое «колоратуры» но были и не до того, потому что Оаннель снова грубо толкнула меня — на этот раз прямо под поднимающийся занавес.

— Простите нашу юную певицу, — разнёсся на весь зал голос Оаннель, — девушка слегка перенервничала. Алесия, пой.

И все снова ко мне повернулись.

Я повела взглядом по залу, я зацепилась за худощавого молодого человека и представила себе что это Бэзил. В глубокой тени за этим парнем сиде ещё кто-то — и я назначила этих людей гостями моей сорванной свадьбы.

Улыбаюсь, а сердце плачет

в одинокие вечера.

Я люблю тебя.

Это значит —

я желаю тебе добра.

Это значит, моя отрада,

слов не надо и встреч не надо,

и не надо моей печали,

и не надо моей тревоги,

и не надо, чтобы в дороге

мы рассветы с тобой встречали..

Я не заметила, как допела. Мне было слишком плохо. Песня, как будто, вытянула из меня все жилы — но тут грянули аплодисменты. И я поняла, что справилась.

— Молодец! — крикнул сидевший в первом ряду джентльмен с мундштуком в зубах, — хорошо поешь, детка!

И все зрители снова принялись есть-пить. Я поклонилась жующим, не глядевшим на меня лицам, и качаясь, на негнущихся ногах, спустилась со сцены. Я поплелась в свою гримерную, я плюхнулась там на стул, увидела в зеркале своё лицо — и решила, что больше не хочу петь. Никогда.

— Ты чего тут сидишь? — закричала Оаннель, тяжёлыми шагами заходя в гримерную — надо петь ещё раз! Роботы на сцене людям не нравятся!

И я спела снова. И ещё раз. А потом прошёл час, и я пела опять. Всего до утра было десять моих выступлений, и скажи мне кто раньше, что можно устать, спев десять раз «улыбаюсь, а сердце плачет», я бы не за что ему не поверила. Но я устала неимоверно, я чувствовала себя как выжатый лимон.

Но это было не единственной моей проблемой. Потому что выходя на бис последний раз я увидела среди зрителей его. Эбрела Доньярта. Он стоял, он надменно улыбался и бурно мне аплодировал.

18. В тесноте.

Эбрел Доньярт стоял небрежно прислонясь к стене, его бледное лицо как будто высвечивалось на фоне тёмного шейного платка и богатого, шитого состаренным, тусклым галуном бархатного камзола, на который сверху было накинуто что-то вроде шинели. Я оценила изящество венерианской моды, в этот раз она мне понравилась. Мне не понравился Эбрел. Стараясь не встречаться с ним взглядом, я торопливо покинула сцену, внутренне поражаясь тому, как же быстро Эбрел меня нашёл.

Хотя, конечно, ничего удивительного в этом не было. В отличии от моих родственников и Бибианов, наверняка всё ещё искавших меня на Венере, Эбрел точно знал, что я с Венеры улетела. На его корабле. И так, как после взрыва моё тело найдено не было, значит меня спасли. А спасти меня мог только пролетавший мимо корабль. И такой там пролетал только один — космический челнок Клима Зегзицы. Летевший в «Гамаюн-молл» — что тоже легко было выяснить. Обойти все магазины, бары и рестораны «Гамаюн-молла» было делом техники.

Но я вовсе не хотела разговаривать с Эбрелом Доньяртом, что бы он там о своей ко мне великой любви не воображал. Мне его великой любви хватило ещё на «Валькирии». И я чуть ли не бегом пустилась в свою гримерную.

Но не тут то было. Я не прошла и двух шагов, как из-за угла ко мне шагнула высокая мужская фигура. Сверкнули галуны, повеяло парфюмом… Я еле успела отскочить. И конечно же это был Эбрел.

— Алесия, наконец-то я нашёл вас.

В узком коридорчике было полутемно, лица Эбрела я не видела, я слышала только голос. А как известно, голосом он владел прекрасно. Голос его всегда звучал искренне.

— А я не хочу вас видеть, уйдите! — сказала я Эбрелу.

Я даже попыталась его оттолкнуть, наивная. Но он просто перехватил мою руку.

— Роза при шипах, — насмешливо протянул Эбрел, — прекрасное сочетание. Я не враг вам, Алесия.

— Отпустите!

И тут подоспела помощь!

— Что-то случилось, барышня Алесия? — Это спросил робот-официант, Бобби, спускавшийся по ступеням на своих медных ногах.

— Кто вы такой, и что здесь делаете? — спросил Бобби Эбрела, — отпустите девушку!

Поистине, никогда ещё ни один робот не появлялся настолько своевременно. Но Эбрел знал, как обезоружить и его.

— Я спросил разрешение у вашей хозяйки Оаннель Хелок, — надменно сказал Эбрел роботу, — я попросил позволения пройти за кулисы и поблагодарить певицу за прекрасное выступление. И она позволила мне сделать это.

Робот замер, явно пытаясь примирить два противоположных посыла. Роботы должны защищать людей — и Бобби обязан был меня защитить. Но, так же, роботы обязаны слушаться хозяев. А хозяйка Бобби разрешила Эбрелу находится здесь.

— Вы можете здесь находиться, но должны отпустить руку девушки, или я вызову полицию, — сказал, наконец, Бобби.

Сказал — и ушёл. Программа выслужиться перед хозяйкой победила. Но Эбрел больше не предпринимал попыток меня схватить.

— Что же мы стоим в темноте? — сказал он, и стукнул о стену тонкой тросточкой.

Набалдашник её засветился ярким светом, залившим весь этот тесный, непрезентабельный коридор.

— Что это тут у вас? — Спросил Эбрел, взглядом указывая на мой лоб.

— Синяк, — сказала я, — я получила его на «Валькирии». Я стукнулась головой, когда пыталась выбраться к спасательным шлюпкам. Было темно.

Голова Эбрела, как я сейчас заметила, тоже вся была в свежих шрамах. Они узкими дорожками расходились под его густыми волосами, рваными полосами шли от подбородка к воротнику. Только лицо Эбрела было целым.

— А с вами что? — спросила я Эбрела, — с вами что случилось?

— То же, что и свами, — мягко улыбнулся Эбрел, — взрыв. Севелен взорвал мой любимый корабль. Я думал, что умру. Но, как видите, жив.

Я помнила, что после взрыва на Эбреле не было ни царапины. Я помнила, как он, абсолютно здоровый уплывал от меня в коридор. Или, может, он получил свои шрамы позже? После того, как отправился искать Севелена? После того, как нашёл его?

— Давайте, я помогу вам, — сказал Эбрел.

Он достал из кармана маленький металлический прибор, похожий на зажигалку, и коснулся им моего лба.

— Вот и всё, синяка больше нет, — сказал он.

Я провела пальцами по лбу и боли не почувствовала.

— А себя вы так вылечить не можете? — спросила я Эбрела.

— Я уже вылечил себя как мог. Мои раны не ваш синяк, так быстро они не затянутся… И раны на сердце тоже. Вы оставили мне рану, на сердце, Алесия.

И Эбрел взял меня двумя пальцами за подбородок. Я успела отшатнуться — и вовремя, потому что Эбрел очень быстро наклонился. Но я успела, и его губы прошли мимо моего лица.

— А вы такая злючка, — презрительно сказал Эбрел, — что я такого вам сделал, что вы так меня ненавидите?

Бывают такие люди, рядом с которыми все вокруг выглядят глупо. Такие люди-как-бы-солнца, уверенные в себе до последней степени возможности, люди, ходящие по свету в коконе своего непробиваемого самомнения. Эбрел был из таких. Истинный ход событий его явно не интересовал, истины для него и не было, вернее, была только одна — та истина, которую выдумал он сам. Эбрел утверждал, что ничего плохого мне не сделал, что был со мною добр. Он вообще любил меня, разве нет? В тот момент у меня хватило сил не подчиниться Эбрелу, и не поверить в эту искажённую правду. Но назвать вещи своими именами, сказать, что Эбрел, вообще-то унижал меня и пытался меня изнасиловать, я не смогла.

— Вы много чего плохого мне сделали, — сказала я.

— Что ж, тогда мне только и остаётся, что уйти, — пожал плечами Эбрел, — будем надеяться, что рано или поздно вы меня простите.

Эбрел насмешливо щёлкнул меня по подбородку, развернулся и ушёл. А я стояла и смотрела на его удаляющуюся высокую фигуру.

19. Розовые розы.

Утром следующего дня (был полдень, для меня самое что ни на есть утро), я сидела, всерьёз задумавшись о том, что мне совершенно нечего надеть. И не одна я понимала, что всё что у меня есть — неприличное тряпьё. Потому что в дверь, постучавшись зашёл медный официант, и в руках его была небрежно свернутся материя.

— Что это? — спросила я робота.

Это был не Бобби, а другой, второй официант, которого Оаннель, видимо, слишком занятая, чтобы подбирать слугам оригинальные имена, называла Томми.

— Это платье, вам, от госпожи Оаннель, — сказал мне Томми, и положил свёрток на кровать.

После этого он поклонился и вышел, а я развернула этот подарок от Оаннель, и обнаружила, что меня одарили не первой свежести костюмом, сшитым из блёклой, лиловой материи. У него была длинная, в пол, узкая юбка со скромной тесьмой по краю и жакет с сильно потёртым, бархатным воротничком. Так же к этому костюму прилагалась простая нижняя юбка из хлопка и невыносимо синтетическая блузка с раздутыми рукавами, и это при том, что рукава жакета были узкими. Блузка эта невероятно искрила при соприкосновении с любой другой вещью.

Но, что поделать, не ходить же мне везде в сценическом платье с блёстками. Мне нужна была какая-то другая одежда, а костюм этот, все же, смотрелся лучше грязного свадебного платья. И я со вздохом принялась его надевать.

— Алесия, ты готова? — раздался на лестнице голос Оаннель.

Я не знала, к чему именно я должна была быть готова, поэтому, на всякий случай, я ответила:

— Нет.

— А чем же ты занимаешься! — взорвалась Оаннель, и её мощные шаги загрохотали по ступеням.

— Ты разве ещё не оделась… Так оделась же! — воскликнула Оаннель, увидев меня в костюме, — На вот, возьми денег, купи себе нитку и иголку, мыла побольше, и приведи в порядок свой сценический костюм.

Очевидно Оаннель Хелок была очень экономной женщиной. И правда, зачем тратиться на новый сценический костюм для певицы, если есть старый? И пусть он на пять размеров больше, пусть он старый и пропахший затхлым потом, иголка, нитка и мыло творят чудеса!

Вот только чудеса при помощи иголки, нитки и мыла предстояло творить мне. А я то вовсе не чудесница.

— И как я приведу это платье в порядок? — Осведомилась я у Оаннель.

— Не знаю, — отмахнулась Оаннель своей полной, унизанной перстнями рукой, — прояви фантазию. Но только быстро, к вечеру всё должно быть готово. Публике не понравится, если ты опять выйдешь на сцену в лохмотьях.

— Тогда дайте мне больше денег и я куплю себе нормальное платье, — сказала я ей.

— С какой это стати я должна давать тебе деньги? — изумилась эта хозяйка ресторана.

Я аж оторопела.

— Но как же… А зарплата?

— А комната в которой ты живёшь? — надвигаясь на меня грозным шагом прохрипела Оаннель, — а еда, которую ты ешь? А костюм этот?

Я уже упёрлась спиной в стол — а Оаннель, хрипя и брызгая слюной, всё ещё продолжала на меня идти.

— А то, что я тебя без документов к себе взяла? Это что, по твоему, всё бесплатное?

Мысль, о том, что зарплату мне платить не будут, что меня, оказывается, взяли работать за еду и крышу над головой, была очень обидной, очень. Но порефлексировать над этим я не успела, потом что из-за спины моей ужасной хозяйки выплыл гигантский букет роз. Это было просто какое-то розовое облако розового цвета, его нёс в руках всё тот же медный робот Томми. И весь этот цветочный массив пах так одуряюще, что Оаннель немедленно перестала орать на меня, и ошарашенно уставилась на букет в руках робота.

— Это откуда? — удивлённо спросила она.

— Для барышни Алесии, — отчеканил робот, — доставили только что. И ещё — это.

И робот протянул мне большой, обёрнутый расписной бумагой пакет.

Определённо, это был день подарков. Сначала костюм от Оаннель Хелок, теперь ещё и розы. Это, конечно, сарказм. Костюм Оаннель на подарок никак не тянул, это была, скорее, подачка.

— Ну, скорее, разверни пакет! — громыхала Оаннель над моим ухом, — быстрее!

Я вертела большую коробку и так и сяк, пытаясь развернуть её, не порвав красивой, в ручную разрисованной бумаги. Наконец, мне это удалось. Аккуратно развернув плотный, шершавый лист, я извлекла из под него алую коробку, а в ней я нашла платье.

И какое это было платье!

Тёмно-синее, пошитое из тонкого струящегося бархата, с завышенной, перехваченной поясом талией, и глубоким вырезом, из которого была видна целомудренная сорочка, расшитая мелким жемчугом. У пояса, в тон этой сорочке была одна декоративная кисть, тоже вся в жемчуге. А под платьем в коробке оказалась ещё одна, другая коробочка, поменьше, а в ней — шляпка, или, скорее, небольшой светлый тюрбан, украшенный тёмными, почти чёрными перьями. Платье казалось воздушным и тонким, — но это было чисто внешнее впечатление. Как и положено платью приличной жительницы Марса, это синее бархатное одеяние было плотным и многослойным.

— Тут есть записка! — сказала Оаннель, погружая свои загребущие руки в шёлковое нутро алой коробки, — здесь написано: «С любовью, Эбрел».

И свет, что называется, померк. Хотя, чего я ждала? Что мне кто-то просто так подарит роскошное платье, просто за то, что я есть?

— И сценическое платье шить не надо! — ликовала скаредная Оаннель, — ты можешь выступать прямо в этом!

— Нет, — сказала я, с великим трудом отрывая великолепное синее платье от себя, прямо от сердца отрывая, и откладывая его обратно в алую коробку, — нет, я не буду его носить.

— Да ты что, совсем рехнулась? — изумилась Оаннель, — певицам всегда дарят подарки! Это нормально! Иметь поклонников — это нормально!

Конечно, нормально. До тех пор, пока этот поклонник не заявится к тебе в гримёрную, и не предъявит счёт.

— Я не буду это носить, — сказала я, чувствуя, как отчаянно тоскует моя душа по нормальной одежде.

— Ну и дура! — чуть ли не плюнула Оаннель.

— Томми, унеси это всё обратно.

— Куда обратно? — спросил робот.

— В службу доставки. Пусть вернут тому, ко послал.

Оаннель прищурившись, смотрела как уходит робот. Когда облако роз скрылось в дверном проёме и принялось опускаться вниз по ступеням, она повернулась ко мне.

— Что ж, милочка, а новые песни то ты учить будешь? — спросила меня Оаннель.

— Наверное, да, — ответила я, не понимая, в чём тут кроется подвох.

— Учти, новые песни все будут про любовь!

20. Среди цветов.

Легко быть принципиальной, сидя в своей комнате. Никто там тебя не увидит, никто не узнает, что ты отвергла роскошное бархатное платье раде линялых обносков.

На людях сохранять принципы куда сложнее. Я шла по «Гамаюн-моллу», я всего на каких-то сто метров отошла от «Оршойи», ресторана Оаннель, а на меня уже посматривали. Нет, не глазели, конечно и никто не показывал на меня пальцем. Но и этих вскользь брошенных взглядов, удивлённо приподнимающихся бровей мужчин, надменного недоумения, написанного на лицах женщин, было достаточно, чтобы понять, насколько ужасен мой лиловый костюм, и насколько бедно он выглядит. Среди состоятельных жителей Марса (а на орбите Марса жили только состоятельные инженеры и их семьи) я выглядела, наверное, как нищая туристочка с Земли. «Что она тут делает?» — читала я на лицах прохожих, — «она вообще, понимает, что ей здесь не место»?

Может быть, я преувеличиваю, может быть никому из этих респектабельно одетых марсиан до меня не было никакого дела. На самом деле, я даже не уверена, что на Земле одеваются бедно. Но мне было достаточно и двух-трёх косых взглядов, чтобы почувствовать себя убогой провинциалкой. «Уж лучше бы я постаралась вернуть нормальный вид свадебному платью, и пошла в нём» — запоздало раскаивалась я.

И вот так, сгорая от стыда и теряясь от смущения, я дошла до стойки, на которой отражалась информация о том, что можно купить и куда можно пойти в «Гамаюн-молле». Но в «Гамаюн-молле» было столько всего, что поиск несчастных ниток-иголок заметно затянулся. Я листала светящиеся страницы стойки, наверное, уже минут пятнадцать, пытаясь сориентироваться в сложных разделах и подразделах этого справочника, как вдруг вокруг меня остро запахло землёй и свежей зеленью. Подняв голову, я увидела, что мимо караваном проезжает цепочка решётчатых ящиков, в которых находятся какие-то растения. Ящики, конечно, ехали не сами по себе, каждый из них вёз небольшой плоский робот-погрузчик.

Я проследила взглядом за этими удаляющимися коробками, и на последней из них успела разглядеть надпись «Цветы Зегзицы».

Видимо, Клим Зегзица был где-то рядом. Или не был? Возможно цветы собирались расставить и без его руководства. Но я все равно пошла за удаляющимися ящиками с цветами. Не могу сказать, что мне очень хотелось видеть Клима. Я бы, на самом деле, предпочла кого-то другого, хотя бы одну из своих старых приятельниц — если бы не была уверена, что мои приятельницы, (бывшие, по совместительству, дочерьми приятельниц Карензы), тут же расскажут моим родным и Бебианам, где я нахожусь. Я шла не к Климу, как таковому, я шла за человеческим теплом и участием, потому что Клим, как ни крути, проявлял ко мне участие. И кроме него у меня на этой планете никого не было. Не медному же бармену мне жаловаться на жизнь.

— Привет! — сказала я Климу, когда увидела его.

Он стоял посреди большого пустого зала и следил за тем, как роботы расставляют растения в горшках, прикрепляя их к стенам и подвешивая к потолку.

— Привет… — Клим рассеянно оглядел мой жуткий костюм, — ты все ещё в бегах?

— Да. Я устроилась работать.

— Работа — это хорошо.

Клим пометил что-то на своём планшете, и парочка ящиков перед ним поехала вперёд.

— Я сейчас немного занят, что ты хотела? — спросил меня Клим.

— Да так, ничего, — сказала я, чувствуя, что опять начинаю на него злиться..

Потому что, где его сочувствие? Где участие? Я что, пришла глядеть, как он цветы расставляет?

Клим перестал глядеть в планшет, и посмотрел на меня. Я ещё раз поразилась тому, какой он красивый, но не надо думать что красота его меня сейчас волновала. Нет. У меня были проблемы серьёзнее чьей-то там красоты.

— У тебя всё в порядке? — спросил меня Клим, — тебе какая-то помощь нужна?

— Нет, не нужна, — сказала я.

— Тогда зачем ты пришла?

Я могла бы объяснить Климу, что мне одиноко и страшно, что я боюсь Эбрела, что не доверяю своей хозяйке, но я не знала с чего начать. Кроме того в красивых глазах Клима было столько чистенького, праведного осуждения, что любые слова застревали в горле.

— Я, наверное, зря пришла на самом деле, — сказала я Климу, — я пойду, не буду тебя отвлекать. Работай.

— Нет, постой, — забеспокоился Клим, — тебе точно помощь…

Пытаясь остановить меня, он слегка дотронулся до моего рукава.

Но я никуда не ушла, потому что из-за ящиков с цветами, как чёрт из табакерки, появился Эбрел.

— Молодой человек мешает вам, барышня Алесия? — насмешливо спросил Эбрел.

Клим одарил Эбрела мрачным взглядом. Между мужчинами прошла искра, если можно так выразиться. Искра неприкрытой враждебности. Эбрел презрительно скривил губы, и повернулся к Климу спиной, встав между ним и мной.

— Алесия, не хотите ли пообедать? — спросил он меня.

— Нет, я, то есть…

— Просто пообедать. — Продолжал Эбрел, — Это никак вас не обяжет, я просто хочу вам помочь. Если хотите можете, даже, пригласить с собой своего…Э-э-э… — Эбрел обернулся к Климу, всё ещё мрачно сверкавшему глазами, — можете позвать с собой своего друга. Если я вас так пугаю, можете идти в месте.

— Я пойду, — немедленно сказал Клим, — Алесия, если ты идёшь, то я тоже.

— Значит, решено, — кивнул Эбрел, — я угощаю.

И с чувством, что Эбрел опять меня облапошил, я поплелась за обоими мужчинами. «С другой стороны», — мелькнула в моей голове утешительная мысль, — «я, хотя бы, нормально поем.» Потому что скупая Оаннель накормила меня с утра овсяной кашей. И пустым чаем.

21. Предложение. часть1.

«Гамаюн-молл» был, конечно же, слишком большим, чтобы его весь можно было прошагать пешком. Поэтому в этом торговом центре существовали лифты, ходившие не только вверх-вниз, а перемещавшиеся по всей площади «Гамаюн-молла». Они могли отвезти вас куда угодно. При условии, конечно, что вы точно знали название того магазина, ресторана или кафе которое ищете.

— Ресторан «Коростель» — произнёс Эбрел, когда за ним, мною и Климом Зегзицей закрылись эмалевые двери лифта.

В лифте были стеклянные стенки, сквозь которые посетители лифта могли видеть блестящие металлические внутренности станции «Гамаюн-молла», или очередной этаж этого огромного торгового центра. Лифт ехал долго, минуты две, в течении которых Эбрел нервно стучал пальцами по набалдашнику своей щегольской трости.

А потом лифт остановился, его дверцы разомкнулись и я увидела высокие стеклянные двери, окаймлённые жимолостью, тянувшейся высоко вверх. За входом был просторный зал, и, войдя в него, я, на секунду подумала, что попала под воду. Подняв голову, я убедилась, что это действительно так. Над прозрачным потолком плескалась вода, в которой плавали пёстрые косяки рыб, а выше светило солнце. Не настоящее, конечно, но через рябь на воде, и неровности стеклянного потолка, тоже имитировавшего рябь, казалось что солнце это абсолютно настоящее. Земное. И после вечной черноты космоса это завораживало.

— Я уже заказал столик, — произнёс Эбрел, и в голосе его проскользнуло что-то агрессивное.

Но Эбрел тут же спохватился, и принялся мне улыбаться. На Клима он даже не глядел, Эбрел вообще делал вид, что Клима не существует. Эбрел говорил только со мной, смотрел только на меня. Когда надо было заказывать еду, Эбрел (не дав мне и мельком глянуть в меню) заказал два блюда. Себе и мне. Но Клим не тушевался, вовсе нет. Он был хорошим человеком, возможно, даже, добрым, он был очень правильным… и высокомерным он умел быть тоже.

— Чай, пожалуйста, — сказал Клим официанту, — Алесия, а ты что будешь?

— Я уже всё заказал, — произнёс Эбрел.

— Я заметил, — пренебрежительно бросил Клим, — но может, Алесия хочет что-то заказать сама?

— Это «Коростель» — тоном невероятного терпения к провинциальности Клима произнёс Эбрел, — ваших денег здесь хватит только на чай. А чай Алесии я уже заказал.

Один ноль в пользу Эбрела, успела подумать я, но тут Клим открыл меню, и рассмеялся:

— А, так мы сидим в венерианском зале «Коростеля»! А есть ещё и марсианский. Это венерианский зал, поэтому такие цены. Видимо, специально для жителей Венеры. Как вы думаете, «Десерт из киви, с добавлением имбиря и сухого зеленого чая матча» в венерианском меню, сильно отличается от такого же блюда в меню марсианском, ну, кроме цены, я имею в виду? Потому что этот десерт есть и там и там, и даже фото одно и тоже. Разница только в цене.

Я не сдержалась, и фыркнула.

— Рад, что просмотр меню доставил вам столько удовольствия, — зло усмехнулся Эбрел, — а в стоимость блюд входит цена редких видов рыб, плавающих в аквариуме наверху. Самом большом во вселенной аквариуме, с редким, монолитным стеклом, тоже самым большим во вселенной. А так же учитывается стоимость ценных растений.

— Я прекрасно знаю стоимость этих растений, — сказал Клим, — они из «Цветов Зегзицы». Я работаю на этой фирме.

Два-два — могла бы сказать я. Потому что работать было престижно. Причём, кем угодно работать. Особенно в космосе, так как работы в космосе было гораздо меньше, чем людей, желающих в космосе жить. Деньги, конечно, ценили все, но к людям, проедающим нажитые предками средства, принято было относится с некоторой иронией. Конечно, отнюдь не все богатые наследники бездельничали, но Эбрел, видимо, к работающим не принадлежал. Потому что он ничего не сказал про свою работу.

— Алесия, — Эбрел повернулся, и наклонился в мою сторону, как будто хотел сказать что-то лично мне.

Я инстинктивно отшатнулась. Эбрел всё ещё меня пугал, видеть его губы, которые я помнила очень хорошо, мне было неприятно.

— Алесия, хотите что-то ещё заказать? — спросил Эбрел.

Я помотала головой. Клим внимательно посмотрел на меня, потом на Эбрела.

— Господин Доньярт, почему Алесия вас боится? — спросил он.

И в этом вопросе уже не было ни высокомерия, ни желания уязвить соперника. Клим просто спрашивал. И он хотел получить ответ. Эбрел не отвечал, он тянул время, поправляя запонку. И дотянул до прихода официанта с подносом.

Официанты в «Коростеле» были стеклянными, их гладкие формы напоминали что-то морское, а мельтешащие внутренние детали, тоже сделанные из стекла, создавали иллюзию журчащей воды.

— Заварной крем из куриного яйца, с соусом из гусиной печени и чёрными зимними трюфелями, — объявил официант.

В какой-то момент, мне показалось, что я не смогу сегодня есть. Что для того, чтобы есть, я слишком устала — устала от обоих сидевших передо мной мужчин. Поначалу перепалка Клима и Эбрела показалась мне забавной, но это только поначалу. Уж не знаю, из-за того ли, что я всю ночь пела страдательную песню, или ещё почему, но меня, от этой неприкрытой враждебности Клима и Эбрела стала бить нервная дрожь, очень похожая на ту, что случалась со мною после особенно выразительного исполнения песни «улыбаюсь а сердце плачет». Но блюдо, принесённое официантом, вернуло меня к жизни. Оно пахло так аппетитно, что я вдруг вспомнила, как на самом деле хочу есть, (скупая Оаннель накормила меня с утра небольшой порцией овсянки). И забыла, что кавалеры мои мне сейчас до смерти надоели, оба.

— Спасибо, — сказала я официанту.

— Это очень вкусно, — улыбаясь сказал мне Эбрел, — моё любимое блюдо.

Я смело сунула ложечку в яичную скорлупу. Вкус был вполне неплохим, для оголодавшей меня — так просто замечательным. Эбрел одобрительно улыбнулся мне, и тоже погрузил ложечку в яйцо.

Клим дал ему прожевать, а потом снова спросил:

— Так почему Алесия вас боится? Вы ведь мне не ответили.

22. Предложение. Часть 2.

— Так почему Алесия вас боится? Вы ведь мне не ответили.

Эбрел нервно отбросил ложечку. Но отвечать не стал. Оно и понятно — врать, говоря, например что-то вроде: «мы с Алесией просто слегка повздорили», было опасно. Вдруг я обижусь и прямо тут, в роскошном «Коростеле», сообщу всем окружающим, что Эбрел пытался меня изнасиловать. И, так как лучшая защита — нападение, Эбрел стал нападать.

— А вы сами, кем, вообще приходитесь барышне Алесии? — спросил он у Клима.

— Я спас её, когда она умирала в космосе, — сказал Клим.

Эбрел стиснул зубы.

— Вы так гордитесь тем, что спасли Алесию, — презрительно потянул он, — вы думаете, это даёт вам какие-то права на неё?

Видимо, это был вопрос, заданный в расчёте на ревность, но Клим или не ревновал, или просто не терял самообладания.

— Никаких прав на барышню Алесию у меня нет, я вообще на неё не претендую, — спокойно сказал он, — Алесия попросила меня о помощи, и я помогаю ей.

— Слышите? — спросил меня Эбрел, — этот молодой человек не претендует на вас.

— Да — сказала я.

Мне было глубоко безразлично, претендует Клим на мою любовь, или нет. Мне он нужен был, не буду скрывать, но только в качестве надёжного друга. Потому что кроме него у меня тут не было больше друзей. Так что я, даже, была рада услышать, что он на меня не претендует. Мне от этого было только легче.

— Морской гребешок с соусом из зелёного мандарина, кедровых орешков и синей редьки, — объявил официант, подплывая к нашему столику с очередным подносом.

Я посмотрела на эти гребешки, и тоже стала их есть. А Клим продолжил спрашивать.

— Что вообще случилось на «Валькирии»? — спросил он Эбрела

— Она взорвалась, — ответил Эбрел.

— Как именно взорвалась?

Брови Эбрела насмешливо выгнулись.

— Неужели вы об этом не читали? — сказал он Климу, — Мой племянник, Севелен, устроил взрыв. Это уже доказано. Доказано, что именно он взорвал мой космический корабль. В его квартире нашли следы взрывчатки, изоленту, которой он фиксировал бомбу, а на изоленте отпечатки его пальцев.

— А зачем вашему племяннику Севелену, было взрывать ваш корабль? — спросил Клим Эбрела.

Эбрел смерил Клима недовольным взглядом, но, всё таки, ответил:

— Севелен был психически нестабилен. Я опекал его… И, видимо, зря.

— А что вам нужно от Алесии? — спросил Клим Эбрела.

— Я собираюсь жениться на ней.

И я подавилась. Я закашлялась, еле сдерживаясь, чтобы не оплевать белую скатерть гребешками.

— Я не пойду за вас, с чего вы взяли! — возмущенно сказала я Эбрелу.

— Посмотрим, — небрежно ответил Эбрел.

И есть мне резко расхотелось. Потому что, что бы там Эбрел не воображал о себе и обо мне, я хорошо помнила, каким он был на «Валькирии». Я хорошо помнила его наглый взгляд и грубые руки. Да, сейчас он смотрел иначе и рук не распускал. Но для меня это ничего не меняло.

— Я не пойду за вас замуж! Я вообще не хочу иметь с вами ничего общего, так что не присылайте мне больше подарков и не приходите в «Оршойю»!

— Вы обманываете себя, Алисия, — сказал мне Эбрел, — не так уж я вам и противен. Иначе бы вы здесь сейчас не сидели. Так что вы выйдете за меня, я в этом уверен.

— Нет! — возмутилась я.

Возмутилась — и одновременно испугалась. Потому что в голосе Эбрела звучала железобетонная уверенность.

— Нет? — улыбнулся Эбрел.

И он встал со своего места. Встал, взял в руки бокал с водой, и принялся стучать по бокалу серебряной ложечкой. «Диньк-диньк-диньк» — звонко разносилось по просторному ресторанному залу. Был обеденный час и посетителей в «Коростеле» было много, человек сто, наверное. Один за другим эти люди поднимали головы от тарелок и начинали смотреть на Эбрела. А он стоял и звенел, пока на него не посмотрели все.

— Господин Доньярт, простите… — стеклянный официант, бесшумно подошедший на своих прозрачных ногах, попытался остановить Эбрела.

Но тот на официанта даже не посмотрел. Высокомерно оглядев толпу повёрнутых к нему лиц, Эбрел показал на меня и произнёс:

— Это Алесия. Посмотрите на неё.

И все посмотрели на меня. Казалось бы, ну посмотрели, и посмотрели, что такого. Но я физически ощущала давление всех этих взглядов.

— Послушайте, Эбрел, — попытался вмешаться Клим, но Эбрел просто от него отмахнулся.

— Я люблю Алесию, — громко сказал Эбрел, — я люблю её, и я зову её замуж. Алесия, ты пойдёшь за меня замуж?

И ведь я чуть было не сказала «да»! Это было очень сложно — отказывать в такой ситуации. Я чувствовала, что прямо таки обязана ответить «да», что все эти люди, все эти приличные посетители «Коростеля», ощущают крайнюю неловкость, что они очень ждут чтобы эта неприятная, непонятная ситуация свернула на уютные романтические рельсы, чтобы я сказала «да», и все они могли похлопать, одобрительно погудеть, порадоваться за влюблённых, и, наконец, снова начать есть.

— Пойдём отсюда! — сказал мне Клим, резко вставая со своего места, — спасибо вам, господин Доньярт, всё было очень вкусно.

Я торопливо вскочила и чуть ли не бегом побежала к выходу, побежала прочь от Эбрела.

23. Семья.

«И даром не нать, и с деньгам не нать» — Каренза любила эту шутливую фразу, и при случае с удовольствием её повторяла. Каренза, вроде бы, стеснялась того, что она родилась на Земле, но когда мы были вдвоём, или в кругу ближайших приятельниц, она любила со смехом иронизировать над своим земным происхождением, и вставляла в речь такие, подчёркнуто деревенские фразочки. И вот, сейчас я плелась обратно в «Оршойю», где вечером мне предстояло петь, и думала, что Эбрел мне «и с деньгами не нать, и даром не нать». Я не пойду за него замуж ни за что и никогда. Только как ему это объяснить? Что делать, если кто-то твёрдо решил на вас жениться, а он вам и даром не нужен? Утопить, сжечь или зарезать этого человека не метод, полиция не поймёт.

Но не думайте, что только Эбрел мешал мне в этот день спокойно жить, вовсе нет. Были в этот день и ещё более неприятные встречи. Вернее, встреча. Одна. С госпожой Бибиан. Она поджидала меня в моей комнатке в «Оршойе», она сидела на моей кровати(больше было негде) и разглядывала стол, накрытый скатертью с бахромой, и искусственную лилию в стеклянной вазе.

— Ты пришла, — констатировала госпожа Бибиан.

Она не повернулась ко мне, она не подняла на меня взгляд. И, если честно, я даже была этому рада.

— Здравствуйте… — пролепетала я.

— Здравствуй. — Сказала, как припечатала госпожа Бибиан.

— Я… Мне очень жаль, — я прислонилась к дверному косяку, ноги меня не держали, — я прошу у вас прощения… У всех вас, у Бэзила, у господина Бибиан, у Элпиди Бибиана, у Орланды…

— Моего отца звали Кенвер. Перед ним тоже будешь извиняться?

И я, ведь, чуть было не извинилась. Потом сообразила, что это был сарказм.

— Мне очень, очень жаль.

— Я не твои извинения пришла выслушивать не думай, — сказала госпожа Бибиан, поднимаясь с моей кровати. — Твои извинения ничего не исправят.

— Да, я понимаю…

Я сжалась под взглядом госпожи Бибиан.

— Ты в психиатрической лечебнице, — сообщила мне она, — и будешь там до конца года.

В лечебнице? В психиатрической? Я? И я всерьёз испугалась, что меня сейчас запрут в сумасшедший дом, что именно за этим ко мне приехала госпожа Бибиан.

— Но я не хочу…

— Не будь глупой, девочка, — оборвала меня госпожа Бибиан, — Это не по настоящему. Мы изображаем, что ты в психиатрической лечебнице. Только так мы могли замять скандал. Мы изображаем, как будто тебе стало плохо, у тебя, на фоне свадебных переживаний, начался острый психоз. Коллектив лечебницы согласился нам подыграть. И Каренза тоже. Она сопроводила тебя в лечебницу, и сейчас живёт там с тобой.

— Но я… Как же, я могу быть в лечебнице, я ведь здесь!

— Нам пришлось загримировать под тебя робота. Раз у тебя психоз, то репортёры к тебе и не лезут, и то, что вместо тебя везде возят робота, никто разглядеть не может. Но вот Карензе, которая везде сопровождает этого робота, по настоящему приходится жить в лечебнице.

В очередной раз повторять, что мне жаль, я не стала.

— Дай мне руку, — сказала мне госпожа Бибиан.

Я несмело протянула ей ладонь.

— Ай! — воскликнула я.

Потому что госпожа Бибиан больно ткнула мне в тыльную часть ладони чем-то острым.

— Это тебе от Карензы, — сказала госпожа Бибиан, — это чип с электронным билетом на Землю. В любом космпорту тебе достаточно поднести руку к билетному автомату, и ты получишь билет на Землю. Тебя довезут прямо до дома Карензы на Земле. Дом зарегистрирован и на тебя, так что откроется по твоему отпечатку пальца. Билет бессрочный. Можешь лететь в любой момент. Можешь не лететь. Отойди, я ухожу.

Моя комната была узкой, и мне пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить госпожу Бибиан. Пройдя в метре от меня, госпожа Бибиан остановилась на пороге.

— Только не вздумай звонить Карензе! — прошипела она, поворачиваясь в мою сторону. — И не приезжай к ней! Чтобы никто ничего не пронюхал! И не вздумай где-нибудь официально регистрироваться! Ни на работе, нигде! Газеты, журналы, все сейчас о тебе пишут, все сейчас разнюхивают, выискивают… — госпожа Бибиан на секунду потеряла самообладание, и прижала руку к глазам. — Нам даже твой билет на Землю, и тот пришлось купить на чужое имя. Хорошо что у господина Элпиди есть связи в министерстве транспорта, там нас поняли…

— Я не буду, — сказала я, — я не буду нигде регистрироваться, обещаю. Вы обо мне не услышите. Никто не услышит. Я буду жить тайно.

— Каренза хотела передать тебе денег, но я не согласилась, — продолжала шептать госпожа Бибиан, и её злой взгляд метался по комнате, минуя моё лицо, — ты не заслуживаешь денег. Наша семья потратилась сначала на свадьбу, потом на частного детектива, чтобы тебя найти, а потом ещё заплатила коллективу психиатрической лечебницы, чтобы они согласились изображать, что лечат тебя. Ужасные траты ни за что! Пора бы и тебе узнать, откуда берутся деньги!

— Я, на самом деле, уже работаю…

— Мне всё равно. — припечатала меня госпожа Бибиан.

— А диадему вам вернули? Ту диадему, что вы давали мне на свадьбу?

Госпожа Бибиан посмотрела мне прямо в глаза.

— Вернули. — Холодно сказала она, — О диадеме беспокоишься. А я то надеялась, что ты спросишь меня о Бэзиле.

И она ушла не дав мне сказать и слова.

Совершенно потерянная, я села на свою кровать, на самый край, садиться туда, где только что была госпожа Бибиан мне не хотелось — наверное мне было страшно. Рука, в том месте, куда госпожа Бибиан воткнула мне электронный билет, саднила. Чипы такого рода маленькие, и обычно не ощущаются, но их, обычно, и не вводят под кожу таким варварским способом, каким воткнула мне его госпожа Бибиан.

На лестнице раздались шаги, и я подскочила, я испугалась, что это госпожа Бибиан вернулась, чтобы ещё раз меня отчитать — но это была Оаннель.

– Что, твоя свекровь ушла? — спросила она меня.

— Она мне не свекровь

— А я и не знала, что Алесия Уителл, это ты, — равнодушно продолжала Оаннель, — Но я не буду звать репортёров, не бойся. Твоя свекровь мне заплатила за молчание. Ты готова петь?

— Что?

— Костюм для сцены, ты его сделала?

— Нет, я…

— А чем же ты занималась, милочка! А ведь нам ещё новую песню учить!

Говорить, что я провела время, обедая с Эбрелом, я, конечно же не стала.

— Я искала нитки и иголки, но я их не нашла…

— Не нашла! Перед тобой целый «Гамаюн-молл» а ты не нашла в нём ниток с иголками! Да с этим заданием и Томми бы справился! Ладно, отдай мне деньги, я его и пошлю, а ты пока вымоешь зал в ресторане.

— Что?

— А как ты думала? У меня нет лишних работников! Томми пойдёт делать твою работу, значит тебе придётся делать его!

24. Мастерица.

Вода на Марсе была бесплатной, но выдавалась нормировано и только физическим лицам. Рестораны должны были её покупать. И это было даже хорошо, потому что, будь вода бесплатная, я бы, наверное, мыла ресторанный зал Оаннель, как настоящая Золушка, тряпкой и водой (и ещё, наверняка тряпку мне нужно было самой найти). Но бесплатной воды не было, и Оаннель вручила мне старый престарый, дышавший на ладан полотёр, которым я должна была водить по полу вместо робота Томми.

Другой робот, Бобби, тем временем, выкатил на сцену рояль. Он суетился вокруг инструмента, смахивал с него пыль, потирал клавиши, а я продолжала натирать пол. Тут заиграла музыка, и я, удивившись тому, как хорошо Бобби играет на рояле, подняла голову — но Бобби, конечно же, не увидела. За роялем сидела Оаннель Хелок собственной персоной, её мощные руки птицей порхали по клавишам. Играла она, на удивление, хорошо. Лучше чем Каренза, а ведь Каренза всю жизнь только музыкой и занималась. А потом Оаннель запела:

Твои глаза… Опять… Опять…

Мне сердца стук

мешает спать.

Не знаю- явь то или бред,

не знаю- был ты или нет,

не вспомнить мне

и не понять…

Голос у Оаннель был неприятный, хотя пела она, достаточно прочувствованно.

— Чего сморишь? — грубо спросила она меня, резко обрывая и музыку, и пение. — Мой пол!

Я опустила голову, и принялась работать дальше. А Оаннель снова принялась петь.

Твои глаза… Опять… Опять…

Волос невысохшая прядь,

соленая прохлада рук.

Оаннель пропела эту песню раза три или четыре. Я мыла пол. И гадала, к чему этот концерт. Оаннель, что решила тоже выступать на сцене? Да, «драмы», которой Оаннель от меня требовала, в её собственном пении было хоть отбавляй, и в ноты она, всё таки, попадала, хотя верхние и не вытягивала…

— Эта песня тебе, — сказала Оаннель, когда я выключила свой полотёр, — ты будешь петь её сегодня. Вот ноты, на, возьми, учи, пока будешь шить себе сценический костюм.

Я посмотрела на часы — было уже пять вечера. Моё выступление начиналось в восемь.

— Я не успею, — сообщила я Оаннель.

— Успеешь, милочка! Должна успеть. Тебе петь здесь разрешают, так что уж постарайся, напрягись немного!

Вот так вот. Думаешь, что устраиваешься на работу, потом оказывается, что тебя взяли в буквально рабство за еду и кров, а теперь ещё, выяснятся, что даже это мне даруется из милости. Ведь петь мне «разрешали!». «Такими темпами», — подумала я, — «Оаннель скоро потребует, чтобы я доплачивала за возможность у неё петь».

Но выхода у меня не было — не лететь же мне на Землю! — и я отправилась в свою комнатку. Учить песню, и перешивать платье.

Самым плохим в моём сценическом балахоне, помимо его несвежести, конечно, была его ширина. Платье было мне безнадёжно широко и в плечах, и в груди. С плечами я расправилась просто споров рукава, с грудью было сложнее. Каренза, конечно, обучила меня мастерить из остатков ткани поделки-безделушки, но на этом мои познания в швейном деле заканчивались. Шить я на самом деле не умела, и что делать с вытачками, расположенными совсем не там, где надо, не представляла. После долгих раздумий, я отпорола юбку от верха платья, после этого отрезала от юбки солидный кусок, уменьшив её пышность чуть ли не в трое, пришила подъюбник, сделанный из нижних юбок моего свадебного платья, и на выходе получила вполне приличную, узкую юбку с небольшим разрезом до середины икры. При такой узкой юбке широкий верх смотрелся достаточно нормально. Чтобы ещё больше увеличить этот эффект, я углубила вырез, так, что ткань верха буквально спадала с плеч, и в этот глубокий, чуть ли не до талии вырез вставила кусок светлой ткани, срезанной со все того же свадебного платья.

Получилось хорошо, свежо (если не учитывать запах, потому что постирать платье я уже не успевала) и даже модно — я ориентировалась на те модели, которые видела в каталогах у модистки Лилит. В этом платье я выглядела превосходно, особенно, когда собрала волосы в высокий пучок, и заколола их искусственным цветком, стоявшим у меня на столе в вазе. Все было хорошо, кроме моей единственной обуви — злосчастных свадебных ботинок, и того, что новую песню я даже и не принималась учить.

— Алесия, я же говорила, что у тебя получится! — воскликнула Оаннель, когда я спустилась в ресторан.

Потом она посмотрела вниз, и увидела мои белые свадебные ботинки.

— Фу, какая гадость у тебя на ногах! Скорее поменяй!

— Но мне не на что, — ответила я, — у мене не другой обуви.

— Глупости! — начала было Оаннель, но больше сказать ей было нечего.

Потому что сшить себе туфли сама, я не сумела бы, как бы ни старалась. Но скаредная Оаннель нашла выход и здесь.

— На, возьми мои!

И она, не стесняясь, скинула шитые блёстками туфельки (очень широкие туфельки), и протянула ко мне руки:

— А ты отдай мне ботинки! Они ведь дорогие?

— Очень. Они от Лилит.

Я засунула ноги в туфли Оаннель, потуже затянула ремешки, и вышло ничего так. По крайней мере, с ног они не спадали. Как будет ходить Оаннель в моих, пошитых на заказ, на очень узкую лодыжку ботинках, я предпочла не думать.

— А теперь иди петь новую песню. Твоё выступление через полчаса.

— Я не учила.

— Как это не учила? У тебя есть полчаса, чтобы выучить! — безапелляционно воскликнула Оаннель.

Это было, даже, смешно. А что будет, если я выйду на сцену, а петь не смогу? «Будь что будет», — решила я, взяла ноты, села у сцены, и принялась учить песню.

25. Любимый.

Удивительно, как иногда важно хорошо одеться. Выходя на сцену в старом чужом концертном платье, в белых свадебных ботинках, совершенно к этому платью не подходивших, я не могла избавиться от чувства, что я вовсе не настоящая певица, что я только певицей притворяюсь, что меня и вывели то на сцену только для того, чтобы в тайне надо мной посмеяться. Меня не покидало это чувство даже тогда, когда мне хлопали, когда люди кричали «браво!».

Но вот, я надела другое платье. Которое я, можно сказать, сшила сама. Платье было красивым — я это знала. Я знала, что и сама сейчас была красивой, достойной того, чтобы на меня любовались. И сцена вдруг показалась мне родным домом. Люди смотрели на меня — и я купалась в этих взглядах. А потом зазвучали первые такты мелодии «улыбаюсь а сердце плачет», и я поняла, что спою сейчас так, как никогда не пела, что я спою выразительно — и легко, не надрывая себе сердце. И слова полились из меня. Я пела с той же интонацией, что и раньше, я словно выучила, где голос должен дрогнуть, где в нём должна позвучать печаль, где светлая надежда — и это, вроде бы, были даже искренние мои эмоции, но они больше не доставляли мне боли. Я пела так, как будто существовало две меня, одна из этих двух страдала (и делала это красиво), а другая любовалась и восхищалась этим страданием. И когда я допела зал взорвался овациями.

— Молодец, — похвалила меня Оаннель, когда я, поклонившись, ушла за кулисы. — Хорошо поёшь.

И тут же она прокричала на весь зал:

— А сейчас сюрприз! Новая песня Алесии Норовой! «Твои глаза»!

— Я даже слова толком не выучила! — панически шепнула я Оаннель.

— Не ври, милочка, я тебе эту песню раз пять пропела, ты прекрасно её знаешь, — И Оаннель сунула мне в руки ноты. — Иди.

Я вышла под гром аплодисментов — и удивительно, как они меня окрылили. Я вдруг поняла, что действительно всё могу. Спеть песню, которую начала учить сегодня утром? Да запросто! Зазвучавшая музыка показалась мне прекрасной. Я приготовилась петь, я пробежала первые строчки глазами:

«Твои глаза… Опять… Опять…

Мне сердца стук

мешает спать»…

… И я инстинктивно подняла взгляд на зрителей, на эти полсотни человек, внимательно на меня смотревших. Кого из них назначить возлюбленным, которому я это спою? И мне в глаза бросилась тёмная фигура, стоявшая в дверном проёме. Угловатые, широкие плечи, нервный поворот головы — я в миг узнала Эбрела. Я не видела его лица, оно было в тени, я не могла разглядеть его взгляд, Я видела только наряженную позу, и мне вдруг вспомнилось, как он меня любит. Или думает, что любит — мне сейчас было всё равно. В любом случае, на тот момент это были самые сильные любовные переживания в моей жизни. И я запела Эбрелу. Я запела, обращаясь к Эбрелу, я запела ему, как своему возлюбленному:

Твои глаза… Опять… Опять…

Мне сердца стук

мешает спать.

Не знаю- явь то или бред,

не знаю- был ты или нет,

не вспомнить мне

и не понять…

Динамичная, страстная музыка обволакивала сознание и убаюкивала мозг. А когда я допела, меня вызвали на бис. Эбрела уже не было, я не смогла разглядеть его в зрительном зале, но это было уже не важно, я всё равно пела для Эбрела, а потом пела уже для всех, я как будто была в люблена в каждого, кто был в зрительном зале, я была влюблена в сам зрительный зал, в подсветку, в хрустальный блеск светильников — я была влюблена в себя, и в своё пение.

— Алесия, тебя зовут за столик — сказала мне Оаннель, когда я спустилась со сцены.

Я не раздумываясь огласилась. Я чувствовала такое оживление, что мне хотелось его немедленно выплеснуть, хотелось разговоров, смеха… А за столиком был Эбрел.

— Привет! — радостно поприветствовала я его, — вы за мной следите, не иначе.

И улыбаясь Эбрелу, я улыбнулась ещё парочке мужчин, за соседним столиком, смотревших на меня.

— Да, слежу, — криво улыбаясь согласился Эбрел.

В нём все ещё чувствовалась какая-то неловкость, он, неожиданно, как будто, даже робел, и это было мило. Но быстро прошло. Эбрел остановил официанта, взял с его подноса бокал, отхлебнул, усмехнулся каким-то своим мыслям, и сказал мне:

— Вот я сижу тут и гадаю, вы всё ещё злючка, или нет?

— Злючка, — уверенно заявила я, — и замуж не пойду, не зовите.

Со сцены зазвучала музыка — роботы музыканты услаждали слух публики своим творчеством.

— А пойдёмте танцевать? — сказала я Эбрелу.

Глаза Эбрела сверкнули недобрым огнём.

— Что ж, пойдем, — неторопливо согласился он, — может, перейдём на ты?

— Да пожалуйста. Пошли.

Я решительно взяла Эбрела за руку, и повела на танцпол. Его рука была холодна как лёд.

— А чем ты занимался до всего этого? — смело спросила я Эбрела.

— До чего? — спросил Эбрел, больно сжимая мой локоть.

Но мой кураж было уже не остановить.

— До того как попытался меня изнасиловать? — безжалостно спросила я у него, — Это у тебя был единичный случай, или ты серийник?

Эбрел задышал тяжело — он явно не ожидал от меня такого вопроса. Но он быстро с собой справился. И надменно фыркнул.

— Я не пытался. Это был не я. Тебе показалось. Я же тебя люблю, разве не видно?

Теперь дыхание сбилось у меня. Я не первый раз слышала признания Эбрела, он умел говорить и более прочувствованно, чем сейчас, но я только что пела о любви. И слова Эбрела отозвались в моей душе той самой любовной песней. Сердце моё забилось.

«Мне сердца стук

мешает спать.

Не знаю- явь то или бред,

не знаю- был ты или нет…»

Пело моё сердце, пело в разрез с той мелодией, которая звучала на танцполе. Я машинально сжала руку Эбрела.

— Я тебе не верю, — сказала я ему, от души стараясь ему не верить.

«Не знаю- был ты или нет…»

— А Зегзице ты веришь? — спросил Эбрел.

Это было мелочное, ревнивое замечание, голос Эбрела звучал зло. Но я опять не смогла этого осознать. В душе я всё ещё пела, я всё ещё была влюблена.

— Знаешь, — сказал мне Эбрел, — я устал от «Гамаюн-молла». Я всё время здесь, ты всё время здесь. Я никогда так долго не сидел в одном месте, у меня скоро клаустрофобия начнётся. Может завтра покатаемся? У меня новый космический корабль, я могу отвезти тебя в театр.

— Нет.

— Я очень прошу.

И мне показалось, что в голосе Эбрела было столько мольбы, что он так просил, как будто от того, поеду я завтра с ним или нет, зависела его жизнь.

— Я не могу, — попыталась сопротивляться я.

— Я буду ждать, — сказал мне Эбрел. — Завтра, в три часа. У нового шлюза.

Он говорил очень уверенно, и я решила, что могу согласиться. Почему бы и не согласиться сейчас, когда музыка усыпляет душу, а в голове туман? А завтра… Я совершенно не представляла себе, что при таком «сегодня» будет «завтра». Может, завтра я вообще полюблю Эбрела?

— Хорошо, я буду завтра у Нового шлюза в три.

И с облегчением от того, что всё решено, что мне уже не надо ничего решать, я крепче прижалась к Эбрелу.

26. Утром.

Утро было похмельным. Не в том смысле, что накануне я как-то перепила, на самом деле я вообще не люблю алкоголь. Но, как оказалось, опьянеть можно и ничего не употребляя.

Весь прошлый, вечер, вся ночь, в течении которой я снова и снова танцевала с Эбрелом (правда, не только с ним), казалась мне теперь какой-то мутной, ненужной, и, даже постыдной. Я заигрывала со всеми подряд. Для чего? Сейчас мне уже сложно было себе это объяснить. И ладно бы, я просто заигрывала со всеми. Этих «всех», всех этих посторонних мужчин, державших вчера меня за талию, и сжимавших мою руку, я, ещё, могла себе простить. Но Эбрел! Эбрел! Зачем я вообще говорила с ним? Зачем ему улыбалась? И какого рожна я пообещала лететь сегодня с ним на его звездолёте?

И плохим мне казался не только Эбрел, а вообще всё, что было ночью. Вчерашняя песня о любви, песня про глаза и стук сердца, подарившая ночью мне столько эмоций, на утро казалась глупой, выхолощенной и пошлой. Кавалеры, на которых я переносила вчера всю свою бурю чувств, и в которых (во всех!) я была вчера почти влюблена, сегодня казались мне отвратительными. И даже платье, которое я вчера смастерила, и которое с таким удовольствием вчера носила, утром казалось мне бедным, некрасивым, сшитым наспех вкривь и вкось. А ещё на мне были туфли Оаннель, стоптанные чужие туфли, пахшие чужими ногами.

Я знала раньше, что люди, иногда, могут и перепить. Но, оказывается, можно ещё и перепеть, ровно с теми же последствиями.

Однако, самой большой проблемой был Эбрел. Моё утро начиналось в час-двенадцать, а Эбрел ждал меня к трём. Можно было просто не прийти, но я боялась, что в таком случае он придёт ко мне сам, и мне нужно будет с ним ещё и объясняться. Вчерашней ночью, меня, конечно, такой разговор не напугал бы. Подумаешь, обещала и не пришла. «Не захотела, вот и не пришла» — сказала бы я «, я ничего никому не должна». Да, ночью я могла сказать Эбрелу и не такое. Я спокойно бросала ему в лицо обвинение в попытке изнасилования.

Но то было вчера, сегодня во мне такой смелости не было, и я сделала единственное, что могла в такой ситуации — я надело своё концертное платье, расчесала волосы, и побежала к Климу.

И мне повезло — он ещё работал, он ещё не уехал. Он руководил установкой подсветки, и наводил последние штрихи, разворачивая горшки и вазоны так, чтобы растения представали в самом выгодном свете.

— Клим! — кинулась я к нему, — Как я рада, что ты ещё не уехал!

— А что случилось? — хмуро спросил Клим, — что ты опять натворила?

Конечно, хорошо, когда тебя вот так, с полуслова понимают. Если бы, только, не необходимость прямо сейчас, безо всяких прелюдий всё Климу рассказывать.

— Я… Я вчера пела… — заплетающимся языком начала говорить я.

— Я знаю, что ты поёшь, — нетерпеливо оборвал меня Клим, — я тороплюсь, мне сегодня улетать. Говори прямо.

— Я обещала Эбрелу Доньярту покататься с ним на его звездолете, сегодня в три, он будет ждать меня у нового шлюза. А я не хочу никуда с ним лететь. И я боюсь ему об этом сказать.

Зря я произнесла слово «боюсь». Потому что Клим тут же, встрепенулся, наподобие гончей, взявший след. С лица его исчезло хмурое осуждение, взгляд сделался цепким.

— А почему ты боишься Эбрела Доньярта? — спросил он меня, и я поняла, что с этой темы он уже не слезет.

— Я не вовсе боюсь его, я не это имела в виду…

— Да, брось, Алесия! Ты каждый раз, как видишь его, вздрагиваешь! Ты явно его боишься! Почему? Что он сделал?

Очевидно, мне было уже не отвертеться. Я огляделась — людей вокруг не было. Только роботы. «Была не была!» — подумала я. В конце концов, если я всё расскажу Климу, он точно побежит мне помогать, он точно не отпустит меня к Эбрелу, и сам с ним поговорит. И, наклонившись, я тихо сказала Климу:

— Он пытался меня изнасиловать. На «Валькирии». А Севелен хотел выбросить меня в открытый космос.

Когда делаешь такие признания, ожидаешь какого-то сочувствия. Разве я сочувствия не заслужила? Ведь меня мучили ни за что! Но никакого сочувствия я не дождалась.

Планшет со стуком выпал из рук Клима на пол.

— И ты молчала! — потрясенно сказал он. — Молчала! Ты не пошла с этим в полицию! Ты ходишь с Эбрелом в ресторан! Ты соглашаешься снова идти к нему на корабль! Ты вообще, в своём уме?

«Должно быть, в чужом», — отвечала на такой вопрос Алиса из страны чудес, но я была совсем в другом краю. Я проглотила оскорбление, и ответила по другому.

— Я не могу пойти в полицию. Я обещала матери моего жениха, госпоже Бибиан, до конца года нигде не регистрироваться. Они изображают, что у меня психическое расстройство, и я сейчас в лечебнице.

«И вообще, Эбрел на так уж и опасен» — могла бы добавить я, но не успела, потому что Клим воскликнул:

— Ну так и иди в лечебницу! Там тебе самое место! То есть, там же ты будешь в безопасности!

— Я не могу, — отчеканила я, — у меня работа. Я пою.

— Певичка в третьесортном ресторане, — презрительно сказал Клим, — в такой ситуации, это не работа, это идиотизм.

И я поняла, что с меня хватит.

— Ладно, — сказала я Климу, — сама разберусь. А ты работай на своей работе. Удачи тебе.

Я повернулась, чтобы уйти, но Клим обогнал меня. Быстрой, целеустремлённой походкой, он уходил куда-то прочь.

— Я к Новому шлюзу! — крикнул он мне через плечо. — К твоему Доньярту! А ты стой здесь! Никуда не уходи!

Это было легко. Я никуда и не хотела. Я ушла вглубь зала, и села между двумя застывшими роботами, я сидела, скрытая большим цветущим кустом, и уверена была что меня никто здесь не найдёт.

А через десять минут пол подо мной содрогнулся, и из цветочного горшка слева посыпалась мелкая земля. И тут же всё стихло. Больше ничего не было но космическая станция, это не такое место, в которое может просто так дрогнуть. С чувством неясной тревоги я встала, и вышла в просторный, высокий коридор «Гамаюн-молла». По нему спешили люди — как обычно. Необычным было только количество охранников, они стояли группами, тревожно оглядывая безмятежных посетителей «Гамаюн-молла». Я подошла к одному из них, высокому человеку, в форменной, темно-фиолетовой одежде.

— Что случилось? — спросила я у него.

— У Нового шлюза взорвался космический корабль.

У Нового шлюза. У Нового шлюза — это ведь там, где меня ждёт Эбрел. Там, куда я только что отправила Клима.

Кажется я в тот же миг была в лифте. Но я не помню ни как называла Новый шлюз, ни как выходила из лифта, ни, даже, как ехала на нём, первое что, врезалось в мою память, это широкий поход, в мерцавшем, неверном свете, облако пыли, обжигающий холод, и охранник с каменным лицом, не пускавший меня вперёд.

— Туда нельзя, — твердил он, отталкивая меня, — вам туда нельзя. Там был взрыв.

— У вас там родственник? — спросил меня кто-то, но я не понимала этого вопроса.

А потом я увидела Эбрела, он был весь покрыт пылью, он был весь в рванье, он шёл рядом с носилками, и что-то быстро говорил людям в белом, врачам, склонившемся над этими носилками. А на плывших в воздухе носилках был кто-то весь залитый кровью.

И это был Клим.

27. За стеклом.

Я совершенно потерялась, я не знала что мне делать, и не знала куда идти. Как во сне я шла за носилками с Климом, но его тут же завезли в какой-то шлюз, его, видимо, увезли в больницу, и я, даже, не знала, в какую.

— Алесия, это такая трагедия… — раздался голос рядом со мной.

Я обернулась — передо мной стоял Эбрел. Я больше не видела на его одежде следов взрыва — или он успел переодеться? Но на щеке его я разглядела пару свежих, только что залеченных царапин.

— Что случилось? — спросила я Эбрела.

Силы окончательно покинули меня, и мне пришлось прислониться к стене.

— Я толком не знаю, — ответил мне Эбрел, — я стоял, ждал вас, Алесия, я стоял возле шлюза, а потом увидел, как ко мне идёт Зегзица. Издали увидел. Я не хотел его видеть, да и лицо у него было такое… сердитое. Я понял, что разговор с ним мирным не будет, и ушёл. Это, наверное, стыдно, но я сбежал, я ушёл, а через несколько минут шлюз взорвался. Зегзица нажал кнопку «вход» и шлюз взорвался.

— Он выживет?

— Я не знаю. Я могу отвезти тебя к нему в больницу, если хочешь.

— Да, пожалуйста.

— Я вызову такси, — сказал Эбрел, — у меня больше нет своих звездолётов. Они все взорвались.

Через несколько минут я сидела в маленьком беспилотном такси, Эбрел сидел поодаль, и смотрел в окно.

— Это ужасно, — говорил Эбрел, — ведь это могла быть ты, Алесия. На месте Зегзицы должна была быть ты. Зегзица выжил чудом, если бы это был другой шлюз, он точно бы умер, но у Нового шлюза оказалась такая конструктивная особенность, что Зегзицу оттолкнуло волной воздуха, о чём, видимо, преступник, заложивший бомбу, не знал.

— Кто не знал? — рассеянно переспросила я.

— Преступник. Злоумышленник. Тот, кто взрывает мои космические корабли, — мрачно сказал Эбрел, — я чувствую, что начинаю бояться летать.

Главный госпиталь агломерации Марса был огромным, я просто потерялась в этом здании, я не представляла, куда идти и что говорить — за меня всё сделал Эбрел. Он переговорил с персоналом, и нас ненадолго пустили к Климу, которому уже успели оказать первую помощь.

Клим был введён в искусственный сон, он слишком сильно пострадал, его практически собирали по частям, и он всё ещё находился между жизнью и смертью. Его поместили в стерильную белою палату, край которой был отгорожен стеклянной перегородкой. За эту перегородку нас и пустили, и, из этого прозрачного закутка я увидела Клима, вернее, медицинскую капсулу с ним внутри. Внешние стенки этой капсулы были сделаны из пластика, а внутренность была выстлана прозрачной пульсирующей плёнкой. Это был своеобразный кокон, матка для тяжелобольных. Моя мать провела в такой капсуле последние месяцы своей жизни. Лицо Клима мне было видно хорошо, оно казалось застывшей восковой маской. Клим не открывал глаз, не шевелился, казалось, даже, не дышал. Я стояла и смотрела на него — не знаю зачем. Я ничего не чувствовала, вообще ничего, даже страха перед Эбрелом, все мои чувства и ощущения как будто отшибло. И как странно было, что глядя на умирающего Клима, я думала, что в таком состоянии эмоционального отупения, которое на меня нашло, я сегодня не смогу петь. В тот момент это очень меня тревожило.

— Который час? — спросила я Эбрела.

Потому что моё выступление начиналось в восемь.

— Почти пять, — сказал мне он.

— Мне надо будет вернуться в «Гамаюн-молл», мне надо в «Оршойю».

— Идём, я тебя отвезу.

Но я никуда не пошла. Я стола, глядя на бледное лицо Клима, и, почему-то, не могла сдвинуться с места.

— Глупо, наверное, — сказала я Эбрелу, — но мне кажется, что если я уйду, то он умрёт.

— Это не так, — сказал Эбрел.

Я не ответила ему, и Эбрел заговорил снова:

— Какая чудовищная случайность, — сказал он, — я не испытываю никакой симпатии к этому молодому человеку, ты это знаешь, Алесия, но такого я не желаю даже ему. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы на его месте была ты.

Я снова не нашлась с ответом.

— Надо уходить, Алесия, время визита истекло, — сказал Эбрел.

Но я не ушла — и тут же об этом пожалела. Потому что в палату за стеклом прошла медсестра в белом, она щёлкнула каким-то тумблером, и прямо перед медицинской капсулой с Климом возникла чёткая голограмма двух людей. У них были правильные, очень похожие на Клима лица, и сутулые, согнутые горем спины.

— Это видеосвязь с землёй, — сказал Эбрел, — это родственники Зегзицы. Нам лучше выйти.

— Говорите, — сказала медсестра голограммам, — он может вас услышать. Это будет ему полезно.

— Сыночек! — сказала женщина.

И меня затошнило. Увидеть убитых горем родителей Клима — что могло быть хуже.

— Идём, я же говорил тебе, — сказал мне Эбрел.

И Эбрел, буквально, вынес меня из палаты.

— Я пойду, поговорю с врачом, — сказал Эбрел, усаживая меня на жёсткую скамейку — а ты пока подожди меня здесь, я отвезу тебя обратно в «Оршойю».

Эбрел взял мои пальцы, поднёс их к своим губам и поцеловал.

— Здравствуйте, инспектор Виллемс.

Я подняла взгляд, и увидела, что Эбрел обращается к мужчине средних лет, одетого в классический тренч поверх костюма-тройки, и державшего в руках шляпу. Он, видимо, только что подошёл к нам.

— Здравствуйте, господин Доньярт, — сказал этот человек, — здравствуйте, барышня, — обратился он ко мне, — вы только что навещали пострадавшего? Клима Зегзицу?

— Да, — сказала я, силясь понять, что означает слово «инспектор»

— Кем вы приходитесь пострадавшему?

— Я… я просто…

— Просто знакомая, — сказал за меня Эбрел.

Он всё ещё держал мои пальцы в своей руке.

— Я бы хотел с вами поговорить, — сказал мне инспектор Виллемс.

28. Живой.

— Я должен предупредить вас, что разговор, который сейчас состоится, записывается. Вас это устраивает? — спросил меня инспектор Виллемс.

Я кивнула головой.

— Как ваше имя? — спросил меня инспектор.

В моей памяти тут же всколыхнулся образ госпожи Бибиан, запрещавший мне сообщать кому либо, что я — Алесия Уителл. Потому что Алесия Уителл, сбежавшая невеста Бэзила Бибиана, находится в психиатрической лечебнице, и разрушать эту легенду с моей стороны бессовестно. Я помнила это, но у меня сейчас не было никаких сил врать и изворачиваться.

— Моё настоящее имя Алесия Уителл, — сказала

— В каком смысле «настоящее»? — вежливо переспросил Виллемс.

Это было так долго, так утомительно — рассказывать, почему у меня есть настоящее и не настоящее имя. Но деваться мне было некуда, и я сказала:

— Я должна была выйти замуж за Бэзила Бибиана. В кафедральном соборе Венеры. Но я сбежала в день своей свадьбы, прямо из собора. Мои родные сейчас делают вид, что я нахожусь в лечебнице, я не могу вам сказать, какой. Спросите у моей мачехи Карензы Уителл. Уточните у неё. В агломерации Марса я живу под именем Алесия Норова.

— Как интересно, — сказал инспектор Виллемс, — а что вас связывает с господином Зегзицей и господином Доньяртом?

— Я сбежала со своей свадьбы на звездолёте Эбрела Доньярта. На «Валькирии». Которая потом взорвалась.

Инспектор выпрямился. В глазах его промелькнул целый хоровод мыслей.

— Как интересно, — повторил он, и, похоже в этот раз он произнёс эту фразу искренне. — Не хотите же вы сказать, что находились на «Валькирии» в момент взрыва?

— Да. Я там находилась.

— И, как я понимаю, — сказал инспектор Виллемс, — вас спас пролетавший мимо Зегзица?

— Да.

— Он не заявил о вас…

— Я просила его этого не делать. Я боялась, что меня будут искать мои родственники.

Инспектор пожевал губу.

— Логично. — Сказал он, — И, как я понимаю, за время этого…ммм… путешествия на «Валькирии», вы успели хорошо подружиться с господином Доньяртом? Ведь он, буквально, не отходит от вас, это хорошо видно по камерам наблюдения «Гамаюн-молла».

— Он меня преследует, — сказала я инспектору.

И я готова была сказать не только это, я хотела сообщить инспектору Виллемсу, обо всем, что Эбрел вытворял на «Валькирии»… Но инспектор Виллемс в этот момент переспросил:

— Господин Эбрел Доньярт преследует вас?

И в этом вопросе не было ни насмешки, ни сомнения. Инспектор Виллемс очень вежливо меня переспрашивал. Подчёркнуто вежливо, подчёркнуто внимательно. И я поняла, что он мне совсем не верит. Я осознала, что если судить, по записям из «Гамаюн-молла» то никакого преследования там не увидишь. Там можно увидеть только как Эбрел делает мне предложение в «Коростеле», и как я танцую с ним в обнимку после выступлений в «Оршойе». И как, одновременно, я бегаю к Климу.

— Эбрел Доньярт позвал меня замуж, а я не хочу за него выходить, — сказала я инспектору.

Инспектор понимающе кивнул.

— Меня пугает настойчивость господина Доньярта, и поэтому я попросила Клима Зегзицу поговорить с ним. Я попросила Клима прийти вместо меня к Новому шлюзу, и поговорить с Эбрелом Доньяртом.

— Хорошо, — кивнул мне инспектор, — я понял вас.

Он всё ещё был предельно вежлив, но очевидно было, что в его глазах я просто вертихвостка, бросившая у алтаря одного мужчину, и сознательно стравливающая друг с другом двух других.

— Я хотел бы поговорить с вами о том, — сказал мне инспектор, — как вы летели на космическом челноке господина Зегзицы. После того, как он вас спас.

— Ну, он дал мне чай, — сказала я, напрягая память, — укрыл одеялами…

— Вы были там одни? — спросил меня инспектор.

Я не поняла этот вопрос. В каком смысле «одни»?

— На космическом челноке Клима Зегзицы не было никого, кроме вас и самого господина Зегзицы? — уточнил инспектор.

— Нет.

— Вы никого другого не видели?

— Нет.

— Не видели следов крови? Обрывков одежды?

— Нет!

— Вам не показалось, что на челноке господина Зегзицы, есть кто-то ещё, кроме вас?

Я почувствовала, что устала от этого вопроса, заданного разными способами десять раз.

— На том космическом челноке были только я и Клим!

— А Севелен Доньярт?

И я поняла, куда клонит инспектор. Он думал, что Клим мог спасти Севелена. Что Клим спас не только меня, но ещё и Севелена.

— Нет, Севелена Доньярта там не было, — сказала я, — Последний раз я видела Севелена после взрыва, он двигался куда-то в начало корабля.

— Простите? — теперь инспектор не просто выпрямился, он весь подался вперёд, — вы видели Севелена после взрыва?

— Да, там была невесомость, Севелен отталкивался руками от стенок корабля, он на меня посмотрел и поплыл дальше…

— Отталкивался? Руками? Вы хотите сказать, что он мог двигаться сам? Что он не был ранен?

— Нет он не был ранен.

Инспектор нахмурился.

— Вы точно это видели?

— Да, я видела Севелена, он передвигался, он был жив и абсолютно здоров.

Инспектор вздохнул и откинулся в кресле. Он уже и не пытался скрывать крайний скепсис, который я у него вызывала.

— Позвольте вам не поверить, — терпеливо сказал он мне, — потому что мы нашли правую руку, кусок голени и фрагменты кишечника Севелена Доньярта. И ещё несколько фрагментов помельче, включая кусочек теменной кости черепа. Определённо Севелен Доньярт не мог быть после взрыва жив и здоров.

— Но я видела его.

Инспектор помолчал.

— А сам момент взрыва вы помните хорошо? — спросил он у меня.

— Да. Я… Я была с Эбрелом Доньяртом, мы… Мы поссорились. А потом его вдруг от меня оторвало, я увидела, что кругом невесомость, что Эбрел парит в воздухе. Его вынесло в коридор, или он сам вылетел, не помню. Он кричал, что Севелен безумец. Мне было тяжело двигаться в невесомости, и, когда я добралась до коридора, Эбрела там уже не было. А был Севелен.

Инспектор ещё раз вздохнул.

— Знаете, я считаю, что вы могли просто сильно удариться головой, или у вас просто начались галлюцинации от стресса…

— Это не так!

—… И это можно проверить, — сказал мне инспектор. — Не переживайте, барышня Уителл. Даже если я вам не верю, правду можно выяснить. На Уране есть экспериментальный аппарат, он преобразует активность мозга в образы. Его создали специально для полиции. Этот аппарат покажет, что есть у вас в памяти, а что… ну, просто фантазии, — немного смущаясь закончил инспектор Виллемс.

— Я согласна! — сказала я, — я хочу чтобы меня обследовали этим аппаратом!

— Это займёт некоторое время, но как только аппарат доставят, я вас вызову, — кивнул мне инспектор. — Что ж, прощайте, барышня Уителл.

Но я пока не хотела прощаться, у меня появился один, очень тревоживший меня вопрос.

— Почему вы спрашивали меня про Севелена? — спросила я у инспектора, — вы думаете, он умер? Или нет?

Инспектор, уже успевший встать, вернулся на своё место.

– Мы нашли волос Севелена Доньярта на остатках бомбы, заложенной у Нового шлюза, — сказал он мне, — Живой волос, его волосяной мешочек ещё не отсох. Это точно волос Севелена Доньярта, мы провели генетическую экспертизу. И он точно упал с головы Севелена Доньярта не раньше, чем вчера.

— Значит Севелен жив? — поразилась я.

— Я не знаю, как он может быть жив, — честно признался мне инспектор, — потому что его никто нигде не видел. Он, как будто призрак, барышня Уителл.

29. Замуж.

И этот длинный, длинный день ещё не был окончен. Я всё ещё не добралась до своей комнаты в «Оршойе», я все ещё была с Эбрелом. Он сопровождал меня в такси.

— О чём с тобой хотел поговорить инспектор Виллемс? — спросил меня Эбрел.

До этого Эбрел что-то очень долго говорил — но я даже не смогла услышать, что.

— Инспектор Виллемс спрашивал тебя о взрыве? — спросил Эбрел, так и не услышав ответа на свой первый вопрос.

«Взрыв — полиция — Севелен» промелькнуло у меня в голове. О Севелене я могла говорить, Это было важно.

— Я сказала Виллемсу, что видела Севелена после взрыва, — сказала я Эбрелу, — но инспектор мне не поверил.

Эбрел замолчал. И именно из за этого молчания, — ведь до этого он только и делал, что говорил, я посмотрела на него. И поняла, что он очень встревожен, очень.

— Виллемс тебе не поверил? — переспросил Эбрел.

— Он говорит что от Севелена только куски остались. То есть, он может быть жив, как-то же его волос попал на бомбу…

Мысли мои путались, и я не могла выражаться связно. Но Эбрел понял меня.

— На бомбе, взорвавшейся около Нового шлюза, нашли волос Севелена? — Спросил Эбрел.

— Да. Так что Севелен жив. Наверное. Но инспектор Виллемс, не верит, что я видела его на «Валькирии» после взрыва, потому что после взрыва он должен был быть весь изранен, без рук, без ног… Инспектор подозревает, что Севелена мог спасти Клим. Но я видела Севелена живым и здоровым. После взрыва на «Валькирии» он был жив, здоров, у него были руки и ноги, все него было на месте. На нём не было ни кровинки. Но инспектор считает, что у меня были галлюцинации, и никакого Севелена я тогда, на самом деле, не видела.

— Может, это действительно так? — спросил Эбрел, и в голосе его явственно прозвучало облегчение.

— Нет, это не так, — ответила я Эбрелу. — И это скоро все узнают. Инспектор Виллемс сказал мне, что на Уране есть какой-то экспериментальный аппарат, на нём будет видно, что я на самом деле видела, а что нет.

— Это, наверное, прозвучит нехорошо — сказал Эбрел, наклоняясь ко мне, — но я бы не хотел, чтобы Севелен был жив. Я был очень рад, когда мне сказали что он умер, что от него осталось только несколько фрагментов.

Я не могла осуждать за это Эбрела. Севелен хотел выбросить меня в открытый космос. Я тоже хотела бы, что бы его не было.

— Алесия, я хочу защитить тебя — сказал мне Эбрел, — Я понимаю, что в нынешней ситуации самое разумное — это держаться от меня подальше… Но что, если Севелен хотел убить именно тебя? Если все его действия были направлены против тебя? Ведь полиция утверждает, что свою бомбу он собрал ещё два года назад. Он собрал её, всё время с собою носил… А взорвал тогда, когда тебя увидел. Я не говорю, что ты в чем-то виновата, нет! — Эбрел остановил мои возражения, — Севелен был сумасшедшим. К сожалению, все мы, все, кто его знал, даже не подозревали насколько он сумасшедший. И если он охотится за тобой, то только я смогу тебя защитить.

Но я не верила ни в то, что Эбрел может защитить меня от чего либо, ни в то, что Севелен охотится за мной. Ведь я ничего Севелену не сделала.

— Я смогу защитить тебя, Алесия, — продолжал говорить Эбрел, — я всё для тебя сделаю. Я знаю, как ты любишь петь, я слышал, как ты поёшь, «Оршойя» слишком захудалое заведение для такой певицы, как ты. У меня есть деньги, я найму тебе учителя, я дам денег на твою карьеру певицы. О тебе узнают все.

Эбрел сделает из меня певицу? Всё, что он говорил до того, не имело для меня значения. Но он мог сделать из меня настоящую певицу.

— Я всё, что хочешь, сделаю для тебя, — сказал Эбрел.

И он взял меня за руку. Я помнила все его прикосновения, и он всегда был груб, он как будто всегда хотел лишь подчинить и унизить — но не сейчас. Сейчас он держал мою руку осторожно, бережно. И я, наконец-то, разобралась в своих чувствах к нему. Я никогда не хотела встреч с ним, когда его не было рядом со мной, я искренне желала больше никогда с ним не встречаться. Но когда он был рядом, всё было по другому. Он притягивал меня — и отталкивал одновременно. Мои чувства к нему колебались от влечения к отвращению, и пусть влечение это было не настолько сильным, чтобы потерять голову, ничего подобного до этого я не испытывала. «Кто знает, может, это и есть любовь?» — подумала я, ощущая дрожание рук Эбрела. Может, пресловутая любовь, о которой столько написано и спето ощущается именно так? Да, Эбрел поступил со мной плохо, и, наверное, он плохой человек… Или нет? Этого я тоже никак не могла понять, по крайней мере, не в тот момент, когда Эбрел смотрел на меня. «Твои глаза — отверстые могилы» — так некстати промелькнула в моей голове слышанная где-то строчка стихов. Да, взгляд Эбрела не был добрым, но ведь он готов был женится. Он хотел помочь мне сделать карьеру певицы. Он, может, не был добрым, но он хотел загладить свою вину, он был щедр.

Давно, давно, ещё в прошлой жизни, на Уране, мы с мачехой Карензой ждали грандиозного события. К нам в нашу не в меру научную глушь должна была приехать с концертом знаменитая певица. Лидия Сназина. О, как мы её тогда ждали, как мечтали попасть на концерт, как радовались, когда нам удалось достать билеты именно на её первое, а не третье-четвертое выступление.

И какое меня ждало разочарование. Нет, петь эта Лидия умела, голос у неё был поставлен, она тепло и искренне общалась с залом… Но наиболее сложные её вокализы, как оказалось, исполняла не она сама, а девушка на подпевках. «Что ты хочешь» — сказала мне тогда Каренза — «С такой фамилией, как у неё и не могло быть иначе». Потому что Сназины — это был один из самых известных кланов космоса, их предки переселились в космос одними из первых, более того, именно их технические решения сделали возможным такое переселение. Это была высшая каста космоса, это была его самая древняя аристократия, только таким, как они, было позволено жить на орбите Земли.

И, как положено аристократам, Сназины все были такие правильные-правильные, они строили школы и музеи, они покровительствовали учёным и художникам, они демонстративно выражали любовь к матушке-Земле, делясь в сети фотографиями, где они с вилами на перевес грузили сено или обнимались с коровами. Можно ли считать меня наивной, если я думала, что такие люди не могут врать? Что если уж одна из их клана является певицей вселенского масштаба, то это значит, что она поёт не просто хорошо, а очень-очень хорошо? А тут оказывается, что вместо неё поёт другая. И эта другая поёт гораздо лучше именитой Лидии Сназиной, но, при этом, никому не известна. «Знаешь, деньги решают если не всё, то многое», — сказала мне Каренза. И я тогда подумала, что Каренза, наверное, знает, о чём говорит. Ведь она была замужем четырежды, и, как я к тому времени успела понять, все четыре раза она выходила замуж по расчёту. Каренза выходила замуж по расчёту, и, кажется, была счастлива. Может, и я так смогу? Ведь Эбрел не был мне противен, он меня даже притягивал.

— Я подумаю, — сказала я Эбрелу.

— Алесия, тут не о чем думать, — жёстко сказал Эбрел, сильно сжимая мою руку, — тут надо решать, Алесия.

И я поняла, что Эбрел меня не в покое не оставит. Никогда уже не оставит. Я поняла, что он будет преследовать меня до конца моих дней, и мне надо либо заявить на него в полицию, либо выйти уже замуж. Но что я буду делать, если полиция не поверит мне? Я вытащила свои пальцы из руки Эбрела, и сказала:

— Хорошо. Я выйду за тебя.

— Когда?

— Давай поговорим об этом завтра.

Эбрел кивнул мне, он был доволен. Он дождался того момента, когда такси пристыкуется к «Гамаюн-моллу», когда мы вместе выйдем в просторный, людный коридор возле шлюзов, и только там, среди сотен людей и десятков видеокамер он меня поцеловал.

Я не почувствовала ничего. Я попрощалась и ушла.

30. На Землю.

Усталая, я шла в «Оршойю», шла пешком — шлюзы такси были в пятнадцати минутах ходьбы от этого ресторана. Я чувствовала, что меня просто исполоскало бурными событиями этого дня, мне очень хотелось лечь и забыться, я прямо таки мечтала о своей маленькой уютной комнате…

Но я в неё не попала. Потому что на лестнице меня ждала Оаннель. В руках у неё был пакет.

— Забирай, — сказала мне она, — это то тряпье, которое ты оставила в комнате.

Я заглянула в пакет и увидела в нём своё изрезанное, грязное свадебное платье и зелёную жилетку из космического челнока Клима Зегзицы.

— Куда мне это забирать? — устало спросила я.

— Куда хочешь. Уноси это и туфли мне верни. А тебе, вот, сапоги твои обратно.

Я, сначала решила, что Оаннель просто решила навести в моей комнате порядок, в конце концов эта комната принадлежала ей. Я думала, что Оаннель просто не понравилось, что в её помещении бардак и разбросано тряпьё. Но мне предлагали поменяться обувью обратно. И я поняла, что дело в чём-то другом.

— Мне сегодня выступать в ботинках? — осторожно спросила я Оаннель.

— Нет, — ответила мне она, — ты допрыгалась, милочка. Здесь полдня репортёры торчали, тебя ждали. Я уж и не знала, как от них отделаться. Мне то всё равно, чем больше шумихи, тем лучше. А вот госпоже Бибиан это не понравится.

И я всё поняла. Не только полиция быстро выяснила, что у Клим и Эбрела есть только одна точка пересечения, и эта точка — я, но и журналисты тоже. Разузнать, что Эбрел последние дни проводит, крутясь возле меня, а я в это время бегаю к Климу мог любой.

Но я не могла предстать перед журналистами, я не могла давать интервью, даже под именем Алесии Норовой, потому что репортеры будут меня фотографировать. И если мои фотографии появятся в газетах, то все родственники и друзья Бибианов узнают, как экстравагантно, на самом деле, проводит время бывшая невеста Бэзила Бибиана, что ни в какой она не в лечебнице, что она скачет себе дальше, соблазняя новых мужчин. Ещё один скандал Бибианам был точно ни к чему. Госпожа Бибина не могла такого допустить, она не для того платила Оаннель, чтобы вот такое вот появилось в газетах. Поэтому Оаннель меня увольняла.

— Сколько вам заплатила госпожа Бибиан? — спросила я, снимая с ног туфли Оаннель, и получая обратно свои белые свадебные ботинки.

— Не твоё дело, милочка, — отрезала она.

— А кто же будет теперь петь у вас в ресторане?

— Не переживай. Я уже нашла девочку, похожую на тебя. Я всем скажу, что это ты. Народ будет валом валить

— Но ведь все увидят, что это не так, что это не я.

— Да кто увидит-то! — всплеснула руками Оаннель, — ты пела два дня, или три? В полутемном зале! Думаешь, тебя успели запомнить?

— Но эта новая девушка не сможет петь, так, как я.

Оаннель расхохоталась, подняла с пола пакет, и сунула его мне в руки.

— Все, прощай. Лети на Землю. И сиди там тихо. Госпожа Бибиан очень на этом настаивает.

Было, конечно, очень обидно, что моё пение, занимавшее в моей жизни такое большое место, вызывает у Оаннель только хохот. И я мстительно подумала, что через год, когда Эбрел сделает из меня знаменитую певицу, Оаннель будет локти кусать от досады, что не удержала меня. Она будет всем рассказывать, что в её ресторане начинала сама Алесия Уителл! И, подумав так, я развернулась и гордо ушла.

Но, одновременно, я радовалась тому, что Эбрел не знает моего адреса на Земле. Не знает и не узнает, потому что ему негде выяснить мой адрес. Он меня там не достанет, и я смогу, наконец-то, спокойно пожить без его удушающего внимания.

И я побрела к лифту. Вызвав лифт, я сказала только «вокзал», и уже через две минуты была перед высоким аркообразным входом, из которого выходили, и в который входили люди. Внутри было просторно, и, как-то очень аскетично — стены в ровном бежевом граните, такой же пол, простые металлические стулья. Очевидно, сдержанный, утилитарный земной стиль начинался уже здесь, прямо на вокзале. Который, кстати, был под завязку полон людьми. Но это было не потому, что на Землю людей летело больше, чем, скажем, на Венеру или Уран. Просто на Венеру Уран и прочие планеты люди предпочитали добираться на личном транспорте. А на Землю, на её поверхность, так было лететь нельзя.

Потому что полёты между планетами солнечной системы считались делом безопасным, летать по бесконечным пустым пространствам космоса было настолько просто, что с этой задачей справлялся и автопилот. Пристыковка к шлюзам тоже проблем не доставляла.

И совсем другим делом было приземление непосредственно на поверхность планет. Компьютерам такое не доверяли, только люди могли справиться с этим сложным делом. Но далеко не каждый способен стать пилотом, поэтому на Землю летали общественным транспортом даже те, кто мог позволить себе дорогостоящий приземляющийся корабль.

Я подошла к стойке регистрации, и поднесла к ней тыльную сторону правой руки.

«Направление — Земля» — высветилось на экране. «Евразия, Тибет, дом Карензы Уителл. Координаты…» — и дальше шёл ряд ничего не значащих для меня цифр.

Я не знала, что такое «Тибет» но ничего хорошего от Земли я в любом случае не ожидала.

31. Инспектор.

Большую часть пути на Землю, я благополучно проспала. Несколько раз за это время я открывала глаза, видела перед собой ровные ряды кресел, затылки пассажиров — и засыпала обратно. Окончательно я проснулась тогда, когда огромный диск Земли закрыл собой все обозримое пространство, и в иллюминаторах не было видно ничего, кроме него. И этот голубой, в полосах облаков шар, всё приближался и приближался.

Это было странное чувство. До этого мне не приходилось приземляться на планеты. Поначалу мне было даже страшно, мне, почему-то, казалось, что мы непременно разобьёмся, что давящая громада Земли притянет к себе этот маленький космолёт, и расплющит его о свою поверхность. А потом мы влетели в атмосферу и стало так светло, так неожиданно и ярко светло, что я закрыла глаза. И открыла их только тогда, когда вежливый стюард сообщил мне, что мы летим над Тибетом, и мне надо пройти в посадочную капсулу, которая доставит меня по адресу.

Я пошла по проходу за стюардом. Я шла, прикрыв глаза, буквально на ощупь. Не потому, что свет вокруг был слишком ярким, к свету я уже привыкла, ведь в космосе мы тоже не живём в потёмках. А потому, что хаос голубого неба, белых облаков, и абрисов гор за окном доводил меня до тошноты.

Я даже не поняла, как именно выглядел дом Карензы. Едва очутившись на его крыльце, я приложила палец к замочной скважине, влетела в дом, задёрнула шторы в первой попавшейся комнате, включила свет — и только тогда смогла хоть немного прийти в себя.

Не буду описывать как прошли мои следующие дни. Я с трудом привыкала к земным условием. Всего было как-то слишком много, много воздуха, много света, много холода — потому что за дверью дома Карензы было очень холодно. Вода была другого вкуса, продукты тоже — хотя, вроде бы, и те, что мы ели в космосе выращивали на Земле. И даже сам дом был каким-то совсем другим, комнаты были тесными, потолки низкими, мебели было слишком много. Я чувствовала себя как рыба выброшенная из воды.

И я совсем не вспоминала об Эбреле, мне было не до него. Но когда в мою дверь постучали, я решила, что это Эбрел, и заметалась в самых противоречивых чувствах. Но нет, это был не он.

– Барышня Уителл, это я, инспектор Виллемс, почему вы не предупредили, что улетаете? — спросили за дверью.

Я облегчённо выдохнула и открыла дверь. На пороге действительно стоял Виллемс, его тренч трепал жестокий горный ветер, шляпу он придерживал рукой.

– Здравствуйте, извините, я не знала, что надо предупреждать… — сказала я ему.

– Ладно, ничего страшного. — сказал инспектор, перешагивая порог.

– Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — я пропустила инспектора в гостиную.

– О, узнаю коренного жителя космоса, — улыбнулся инспектор Виллемс, — на улице день, а все шторы закрыты и горит электрический свет. Ничего, все рано или поздно привыкают к Земле, и вы привыкнете.

– А вы уже привыкли? — спросила я его.

– Пришлось. Я как-то пол года прожил на Мадагаскаре. Вы купите себе шторы с изображением звёздного неба, они действительно спасают.

– Спасибо, попробую. Вы привезли тот аппарат?

— Аппарат? — удивлённо спросил инспектор, — а, вы имеете в виду, экспериментальное сканирующее устройство, У-238 Ф, которое покажет, действительно ли вы видели Севелена здоровым и невредимым или нет. Нет, к сожалению, пока не привёз. Он ещё на Уране. Эти учёные чего-то тянут, тянут… Я уж боюсь, не придётся ли вам самой туда лететь.

– А, ну ладно.

– Я к вам, пока, по другому делу, — сказал Виллемс, — Господин Доньярт сообщил мне, что вы приняли его предложение, что вы согласились выйти за него замуж.

Вот так вот. Я ещё не определилась, действительно ли я готова пойти за Эбрела, а он уже всем растрезвонил что мы женимся.

– Это правда? — спросил меня инспектор, — вы действительно выходите замуж за господина Доньярта?

– Наверное… Я ещё не решила.

– Тогда почему вы согласились?

— Я не знаю.

Инспектор прищурившись посмотрел на меня.

– И я вот не знаю, — сказал мне инспектор — Не знаю, как Севелен, весь израненный, без рук без ног, смог спастись из разлетевшегося на части космического корабля. Пассажирский лайнер, подобравший господина Эбрела Доньярта, его на борт не принимал, это установленно совершенно точно. Значит, Севелена спас Зегзица? Ведь других кораблей в том районе не было. Но Зегзица утверждает, что он Севелена не спасал. Зегзица лжёт? А Эбрел Доньярт? Записной ловелас, известный своими грубыми и довольно свинскими выходками в отношении женщин, и вдруг женится? Вдруг влюблён? Он тоже лжёт? Про вас я даже боюсь говорить, вы столько всего нагородили, что диву даёшься.

– По вашему, я тоже лгу? — спросила я.

— Даже не знаю, — сказал мне инспектор Виллемс, — но вы попробуйте сказать мне правду, удивите меня.

О, у меня было столько правды! Эбрела, который был весь в шрамах, якобы после взрыва на «Валькирии», у которого только лицо и было целым, я тоже помнила после этого самого взрыва совершенно здоровым, без единой царапины. А ещё Эбрел пытался меня изнасиловать. Как вы понимаете, это всё была не та правда, которую я могла сообщить инспектору Виллемсу. Он всё равно мне не поверил бы.

– Давайте, дождёмся аппарата, который покажет то, что у меня в голове, — сказала я инспектору.

– С этим аппаратом тоже все глухо, — сказал инспектор, поднимаясь. — Этот аппарат, представьте себе, сломался. Или его сломали? Вы ведь жили на Уране? Как по вашему, учёные могут сотрудничать с преступниками?

Я не стала отвечать на эти вопросы.

– Извините, что вам пришлось лететь в такую даль, а сообщить мне вам нечего, — сказала я инспектору Виллемсу.

– Да нет, я вовсе не к вам летел, — отмахнулся инспектор, — к вам я только так, попутно зашёл, на самом деле я хотел допросить Зегзицу, он уже на Земле…

– Клим на Земле? — удивилась я.

– Да, его перевезли. Но он, как оказалось, ещё не пришёл в себя.

– А где он?

– В Далате. До свидания.

— Мне можно его навестить?

Инспектор, уже стоявший на пороге, снова прищурился.

— Вы можете делать всё, что угодно, вы пока не под арестом.

32. Слухи.

Каренза прислала мне денег. Не так уж и много, но на Земле цены были совсем другими, и этой суммы мне вполне хватало, чтобы не чувствовать себя стеснённой в средствах. Другое дело, что мне ничего, особо и не хотелось — до тех пор, пока я не решила ехать навестить Клима. Тут сразу встал вопрос о том, что одета я ужасно, а, значит, надо ехать в магазин и купить себе что-нибудь.

Проблема была только в том, что мне радикально не нравилась земная мода. Здесь, практически, не шили на заказ. Более того, вещи выпускали такими огромными партиями, что встретить точно такую же как у вас блузку на другой девушке не составляло никакого труда. Но выбора у меня не было, то, что было сейчас на мне, тоже для Земли не годилось. Я вызвала маленькое жёлтое такси, села в него, и сказала — «ближайший большой город».

Я знала, что на земле аналогом космических общественных пространств, вроде «Гамаюн-молла», являются города.

«Ближайший крупный город — Кобдо» — проплыло по экрану такси, — «Там сейчас солнечно. Температура воздуха минус двадцать девять градусов. Вам стоит одеться иначе».

Минус двадцать девять! Я не представляла, что вообще можно надеть для такой температуры. Скафандр?

— Не нужно Кобдо, — сказала я, — Любой другой город, даже не город, просто магазин одежды.

«Магазин стандартной одежды «Прекрасный дар» — бесстрастно сообщило мне такси.

«Стандартная одежда» — это само по себе звучало устрашающе, потому что я вовсе не чувствовала себя «стандартной». И тёплой погоды вокруг этого магазина тоже не было, но, хотя бы, было не минус двадцать девять, и то ладно. Само здание магазина тоже меня не впечатлило. На Земле было принято, чтобы архитектура не противопоставляла себя природе, а гармонично в неё встраивалась. Если перевести на человеческий язык, это означало, что если торговый центр стоит посреди каменистой пустыни, то он будет похож на камень. «Прекрасный дар» как раз вот таким и был. Редкие разноцветные полосы, пересекавшие шершавые серо-желтые поверхности этого торгового центра общее впечатление улучшали не сильно.

Внутри, впрочем, было сносно — но представленная в этом магазине одежда меня просто убила. В космосе мода была призвана делать из женщин богинь. На Земле платья, очевидно, шились с таким расчётом, чтобы сразу после театра девица могла не переодеваясь отправиться в турпоход. Бледненькие цвета, мешковатый крой, короткие, иногда очень короткие юбки (а ведь ноги красивые далеко не у всех!), грубые ткани. Я еле-еле смогла выбрать себе платье, достаточно длинное и пошитое из более-менее приемлемого материала. Так же я купила туфли, пальто и шляпку, и ещё кое-какую мелочь. Переодевшись прямо в примерочной кабинке, я вышла в просторный холл «Прекрасного дара» и нос к носу столкнулась со своей приятельницей, которая, так же, являлась дочерью подруги Карензы. Девушку звали Сюин. Одета она была по земному.

– Привет, Алесия! — громко обратилась ко мне Сюин.

— Привет.

Я с удивлением оглядела просторное платье своей подруги, едва закрывавшее ей колени, и не менее просторный кардиган.

— Ты куда-то собираешься? — лукаво спросила меня Сюин.

В её вопросе явно был какой-то подвох.

— Ну… в больницу. Хочу навестить одного приятеля…

Я боялась, что Сюин сейчас начнёт расспрашивать меня о Климе. Или, что ещё хуже, об Эбреле. Или даже о Бэзиле! Но нет, скептическое выражение лица Сюин относилось исключительно к моему внешнему виду.

— А я думала, ты собираешься на бал. Потому что на тебе, Алесия, всё вечернее. Вечернее платье, пальто для вечернего выхода, шляпка, туфли. Здесь днём так не ходят. Ты как будто на приём к какому-нибудь посланнику собралась.

— Но это самое нормальное, что я смогла здесь купить!

— А чек у тебя остался? — прищурилась Сюин, — если остался, то ещё не поздно всё вернуть. Пойдём, я помогу тебе нормально одеться.

Мне очень не хотелось одеваться «нормально», но Сюин, в отличии от меня, не была коренной жительницей космоса. Её родители, господин и госпожа Чжао, переехали на орбиту Марса уже в зрелом возрасте. К космосу они таки не привыкли, и любые мало-мальски длинные выходные проводили на Земле. Так что уж кто-то а Сюин прекрасно знала, как надо правильно здесь одеваться.

— Вот, — командным голосом говорила мне Сюин, — возьми это платье. И эти штаны, они называются джинсы. Не делай такое лицо — привыкнешь. Шапочку для холодов, перчатки, пальто, ботинки, босоножки…

Сюин решительно шла мимо прилавков, и, собирая вещи, пихала мне их в руки.

— Ну все, ты одета. Пойди, примерь что-нибудь.

Я поплелась в примерочную, и через несколько минут вышла оттуда в безразмерном свитере, полностью скрывшем мою фигуру, юбке из тонкой, летящей ткани, шарфе, и кроссовках.

— Отлично! — захлопала в ладоши Сюин, — ты выглядишь просто отлично. Может, тебе ещё и подстричься? На Земле сейчас в моде короткие стрижки.

— Я не собираюсь всю жизнь провести на Земле, — обиженно сказала я.

— Правда? — подняла брови Сюин, — А у меня сложилось именно такое впечатление. Ну ладно, если что, звони, я ещё неделю тут буду.

Сюин была, на самом деле, доброй девушкой, но никогда ничего не говорила прямо. И никогда ничего не говорила просто так. И если она сообщала, что на её взгляд я должна теперь жить на Земле, то над этим действительно стоило задуматься. Тем более, что Сюин, вроде бы со мною попрощалась, но на самом деле никуда не уходила.

— Что случилось? — прямо спросила я у Сюин.

Потому что я не умею выражаться обиняком, моих мозгов на это не хватает.

— Про тебя разные слухи ходят, — понижая голос сказала Сюин, — но, знаешь, я никогда не верю слухам.

— Да брось! Что говорят?

— Ты ведь должна была выйти замуж за Бэзила Бибиана, но заболела, это так? — спросила Сюин, — и тут же, не дожидаясь моего ответа продолжила, — свадьбу отложили на год, что было печально, но вполне прилично. Тем более, что в часовне агломерации Урана, как раз через год закончится реставрация. Но потом…

Сюин многозначительно замолчала.

— Что потом?

– У вас там, на Уране, есть такой Александр Змеев, ведущий химик…

— Я знаю его.

— У него брат начальник космической полиции. И этот Александр Змеев по секрету сообщил Григорию Друцкому, что ни в какой ты не в больнице, а, на самом деле, у тебя отношения с небезызвестным Эбрелом Доньяртом, что это с ним ты сбежала со своей свадьбы. А Друцкой рассказал своей жене.

— И теперь об этом все знают? — мрачно спросила я.

— Твоя мачеха, Каренза, поступила умно. Она всё опровергла, и сказала, что ты, на самом деле болела, а после болезни приняла решение отправиться на Землю, и на всю жизнь теперь на Земле останешься. Это всех успокоило. Ну, ты же знаешь, как все относятся к Земле. Все решили, что чтобы ты там не натворила, ссылка на Землю — это достаточное наказание. Это, знаешь, тоже самое, как будто ты умерла бы. А с мёртвых какой спрос. Поэтому, мне кажется, тебе какое-то время стоит прожить здесь. Лет пять, например, или, даже, десять. Пока все не уляжется.

Десять лет на Земле! Десять лет провести в этой дыре, только ради репутации Карензы и душевного равновесия Бибианов!

— Я, на самом деле, не собираюсь оставаться на Земле так долго, — сказала я.

— Не принимай решение сразу, — мягко улыбаясь сказала мне Сюин, — подумай о репутации Карензы. О Бибианах.

И Сюин, попрощавшись, упорхнула.

А я пошла, платить за свои новые вещи.

33. В больнице.

Бывает, что готовишься, готовишься к какому-то событию — а оно всё не наступает. Я знала адрес, по которому можно было найти Клима, я купила себе новую одежду, чтобы выглядеть сообразно этому месту — но всё напрасно. К Климу я попасть не могла. «Он ещё не пришёл в себя», — сообщили мне на стойке регистрации в больнице. — «Но вы можете подождать в крыле для посетителей»

Центральный госпиталь Далаты был настолько большим, что для ожидающих посетителей там была выделена отдельная часть здания. Впрочем, ни о каком комфорте там речь не шла, обычное больничное помещение, белое, пахнущее дезинфекцией, с жёсткими неудобными скамейками и суровым персоналом. Визита к Климу полагалось дожидаться в секторе три. Но в секторе три и без меня было полно народу. Я успела различить родителей Клима, ещё несколько человек, очевидно родственников, пару-тройку молодых людей, державшихся отдельно, видимо, друзей Клима, и одну девушку-блондинку, тоже сидевшую поодаль. Родители тревожно шептались с родственниками, молодые люди глядели мрачно, девушка — с вызовом.

— А вы к кому? — строго спросила меня медсестра в белом, — вам в какую секцию?

— Я… Э…

Мне совсем не хотелось идти к родственникам и друзьям Клима. Что я им скажу? Что я тот человек, который послал его на смерть?

— Я сейчас, я спрошу… — начала лепетать я, роясь в карманах.

— В каком смысле спросите? — прогрохотала медсестра, — вам должны были дать талончик!

В этот момент к родственникам Клима вышел врач, он что-то сказал им, и, видимо, что-то неутешительное, потому что все они, и родные Клима, и его друзья, и девушка независимого вида, — все поднялись, и ушли. Девушка чуть-чуть задержалась, но, видимо, ей было неловко сидеть одной или, может, она просто устала ждать, потому что в конце концов она тоже ушла.

— Вот мой талон — сказала я суровой медсестре, которая, похоже, уже готова была вызывать охрану.

— Вы к Зегзице? — громко спросила она, (и девушка блондинка, не успевшая отойти далеко, обернулась) — это же здесь! Сектор три!

Поблагодарив эту суровую женщину, я поспешила сесть на опустевшие скамейки. Я не знала, сколько времени мне придётся сидеть в секторе три, и даже, не знала зачем я собираюсь там сидеть — ведь родственники Клима ушли ни с чем. Но уходить я при этом не спешила. Конечно, здесь, на Земле, мне особо и некуда больше было идти. От сидения взаперти в доме Карензы я уже устала. Видеться с Сюин мне как-то, больше не хотелось.

Да и вообще, если честно, больницы были для меня привычным местом. Мою мать постоянно лечили, и в детстве я очень много времени провела вот так, сидя в белом коридоре, и ожидая непонятно чего.

— Барышня Уителл? — спросила медсестра, спустя час моего сидения, — вы к господину Зегзице?

Это была уже другая медсестра, не столько строгая, сколько в конец задёрганная назойливыми посетителями.

— Да.

— Сегодня можете не ждать. Пациент пока не пришёл в себя. Его лечащий врач ушла на вызов, и, скорее всего, до конца рабочего дня не вернётся. А я не могу вас пустить к пациенту без его разрешения.

— Я подожду, — сказала я.

Медсестра пожала плечами, и сунула мне в руки планшетку.

— Заполните форму, — сказала она, и подошла к другим ожидающим.

Я принялась вносит своё имя, фамилию, и прочие данные в сложный и запутанный формуляр, называющийся «заявление на посещение пациента». Через пол часа медсестра вернулась, и забрала у меня планшет.

— Ждите, — бросила она.

Время тянулось медленно, я сидела, вспоминала замкнутое, недовольное лицо девушки-блондинки, и, пыталась понять, кем она могла приходится Климу.

— Вы всё ещё здесь? — удивлённо спросила меня медсестра.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как я села на эти белые скамейки.

— Да, — осторожно сказала я.

— Лечащий врач Зегзицы на месте, подождите, может он разрешит посещение.

Я покорно продолжила ждать.

Но любой волоките приходит конец! На двери слева от меня зажглась зелёная лампочка, дверь отъехала вбок, а за нею оказалась кабинка лифта.

— Уителл, не сидите, это для вас! — громыхнула медсестра из своего угла.

Определённо, в космосе медперсонал был куда вежливее. Но мне было не до того, я вошла в лифт, а через несколько секунд вышла к стеклу, за котором была медицинская капсула, а в ней Клим.

В Климе ничего не поменялось, он все так же лежал овощем, он не шевелился и глаз не открывал. Он был похож на красивую куклу, на восковой манекен. Я стояла и смотрел на него, чувствуя себя откровенно глупо. Чего я собственно добивалась? Зачем ждала? Даже если он придёт в себя, очнётся, что я ему скажу? «Извини»?

И Клим открыл глаза.

Я аж вздрогнула. Я решила, что мне показалось, но нет, Клим действительно очнулся, он лежал, за двойным стеклом, тем, которое отгораживало меня от палаты, и тем, что прикрывало медицинскую капсулу, лежал и глядел на меня. Не ласково глядел, скажем так. Видимо, он ничего не забыл. А потом его ресницы дрогнули, и он снова смежил веки. Испугавшись, что Клим сейчас опять впадёт в забытье, что он снова уснёт своим непробудным сном, я принялась изо всех сил колотить по стеклянной перегородке.

— Девушка! Девушка! — раздалось позади меня возмущённое восклицание, — уймитесь! Вы так стекло разобьёте!

Это говорила немолодая женщина, видимо, врач. Недобро глянув на меня, она прошла в палату, и принялась колдовать над капсулой с Климом. Она нажимала какие-то кнопки, её чёрные глаза-угольки напряжённо зыркали по показаниям приборов, а потом капсула открылась, и Клим сел. Я поразилась тому, как он исхудал, руки его висели как плети, на покрытой шрамами спине торчали рёбра. В палате появились ещё люди, ещё один врач, молодой мужчина, появилась медсестра, они суетились вокруг Клима, помогая ему выбраться из медицинской капсулы, подключая к нему какие-то приборы…

— Вам лучше уйти, — сказала мне медсестра, выглядывая из палаты, — время для посетителей кончилось.

Но немолодая женщина врач тут же сделал ей знак рукой.

— Подождите… — медсестра вернулась в палату.

Она подошла к врачу, и они о чём — то быстро переговорили. А Клим сидел на кушетке, поддерживаемый другим врачом, и смотрел на меня.

— Пациент хочет поговорить с вами, — сказала мне медсестра.

34. Клим.

Врачи и медсестры ушли. Клим полусидел-полулежал на кровати, одетый в белую больничную рубаху, и до груди прикрытый жёсткой, белой простынёй. На его выпростанные руки, и голову были налеплены маленькие блестящие точки — датчики. Я подошла к Климу.

— Привет, — сказала я.

— Как ты? — спросил он.

Клим глядел хмуро. Он ничего хорошего от меня не ждал. Что ж, тем легче мне было сообщить ему мою новость.

— Я согласилась выйти замуж за Эбрела.

Клим ведь так или иначе об этом узнал бы. Скрывать смысла не было.

— Как безнадёжно ты это говоришь, — сказал Клим.

Хотя бы, не стал орать, что я не в своём уме, и то ладно.

— Твои родные знают, что ты опять выходишь замуж? — спросил Клим.

«Опять». Но ведь первый раз я ни за кого не вышла.

— Нет. У меня нет родных, то есть на Уране живут мои двоюродные тётки, сестры моей матери, и дядя со стороны отца, но я не слишком с ними общаюсь.

— А твоя мачеха? С ней ты общаешься? — спросил Клим.

— С мачехой я общаюсь хорошо. Я сейчас живу в её доме. Она мне денег прислала.

— Скажи ей, что выходишь замуж за Эбрела. Расскажи ей всё, — посоветовал Клим.

Я собиралась рассказать всё Карензе, но немного попозже.

— А я, кстати, видела твоих родных. — Сказала я Климу, меняя тему разговора. — Здесь, в больнице.

— Они скоро приедут, — кивнул Клим, — им уже сообщили что я очнулся. Но я, сначала, хотел поговорить с тобой.

Это было очень мило, что Клим сначала хотел поговорить со мной, а потом уже со своими родителями, друзьями, и той светловолосой девушкой. Если бы не тот инквизиторский взгляд, которым он на меня смотрел.

— Там среди твоих родственников была девушка, красивая такая, со светлыми волосами, блондинка.

— Блондинка? — нахмурившись переспросил Клим.

— Ну, такая, красивая. В секторе ожидания все твори родные сидели вместе, а она отдельно.

— Ну, может быть, — пожал плечами Клим, — И что?

— Это твоя девушка?

— У меня сейчас нет девушки.

Я отметила это «сейчас».

— А раньше была?

— А почему ты спрашиваешь? — нервозно спросил Клим.

— Но ведь у тебя была девушка?

Позади Клима что-то тоненько запищало. В дверь немедленно просунула голову медсестра.

— Всё в порядке? — спросила она Клима.

Датчик позади него пищать перестал.

— Да, в порядке, — сказал Клим.

Медсестра сурово посмотрела на меня.

— Девушка, ещё пять минут и визит окончен, уходите. Больному нужен покой. Из-за вас у него пульс ускоряется, это ему вредно.

И медсестра ушла.

— Почему здесь все такие грубые! — укорила я Клима.

— Нормальные. Это их работа.

— А что стало с твоей девушкой?

Климу не понравился мой вопрос. Но он все равно ответил.

— Я жил с ней пять лет, звал замуж. Но она не пошла. Она бросила меня, а через год вышла за другого. И кто та блондинка я не знаю. У меня есть версии, но точно не знаю.

— Конечно, блондинок же много, — усмехнулась я.

— Ты сейчас о чем? — хмурясь, спросил Клим.

— А почему твоя девушка тебя бросила? Ты, наверное, её тоже постоянно осуждал.

— Я её не осуждал! — возмущенно сказал Клим, и датчик за его спиной опять запищал высоким надсадным звуком, — она была нормальная!

— А я, значит, ненормальная?

— Ты в беде, Алесия, — чётко, чуть ли не по буквам произнёс Клим, — Ты раз за разом вляпываешься в неприятности, каждый раз во всё большие. Ты, как будто, сама себе могилу роешь, и я не знаю, почему. С тобой что-то не так. Может, это потому, что ты сирота?

Какой-то связи между моим намерением выйти замуж за Эбрела и тем, что я сирота, я если честно, не видела.

— Причём тут могила? — спросила я Клима, — Зачем так мрачно? Может, Эбрел действительно в меня влюбился. Да, он не лучший человек, но что если он меня на самом деле любит?

Клим замялся. И я поняла, что он такой вероятности тоже не исключает.

— Всё равно это все как-то неправильно, — сказал он, — это ненормально.

— Значит, по твоему, я всё-таки, ненормальная.

— Иди в полицию, Алесия. Расскажи им всё, что случилось.

Что ж, тут мне было чем ответить.

— Я пыталась, — сказала я Климу, — Я сообщила инспектору Виллемсу, что Эбрел меня преследует. Но он мне не поверил. Я сказала, что Севелена вовсе не порвало на куски взрывом. И он снова мне не поверил. Он приходил сегодня утром, инспектор Виллемс, я имею в виду. И требовал от меня правду. Он думает, что я патологическая лгунья.

Клим закатил глаза, и бессильно откинулся на подушки.

— Уходи, Алесия, — сказал он мне.

Это было обидно. Меня ещё никто вот так за порог не выставлял.

— Прощай, — сказала я Климу.

— Сиди дома, и никуда не выходи! — крикнул он мне, когда я была уже возле двери. — Эбрел знает, где ты?

— Я ему не сообщала.

— Ну, хотя бы, это радует! Сиди дома, я приду к тебе, как только меня выпишут. Адрес медсестре оставь, мне сейчас записать негде!

Я вышла из палаты, немедленно наткнувшись на осуждающий взгляд медсестры. А потом на ненавидящий взгляд той самой красивой блондинки, которая, видимо примчалась раньше родителей Клима.

— Пациенту нужен покой! — отрезала медсестра, на просьбу девушки пустить её к Климу.

И несчастная девушка, ещё раз обдав меня ненавистью, отошла. Но не ушла. Она стояла в секторе ожидания и буравила меня взглядом.

— Я должна оставить вам свой адрес, — громко сказала я медсестре, — Клим просил, чтобы я оставила вам свой адрес. Ему сейчас негде записать. Он навестит меня, как только его выпишут. Его, кстати, когда выпишут?

— Не знаю. — Медсестра шмякнула на стойку перед собой листочек бумаги. — Пишите. Я ему передам.

35. В горах.

Мне хотелось не думать об Эбреле. Как я уже говорила, когда его не было рядом, когда он не гипнотизировал меня своим взглядом, когда я не ощущала всей кожей его присутствие — я его видеть и не хотела. Никогда. Наверное, узнай я в такой момент о его смерти, и то не огорчилась бы, а только вздохнула с облегчением.

Но тяжело было не думать об Эбреле, когда все вокруг только о нём и говорили. Даже Каренза. Она позвонила мне, разбудив среди ночи.

— Алесия! — раздался панический голос Карензы прямо возле моей головы, Алесия, ты дома?

Была половина четвёртого, я спала после долгого дня, проведённого у Клима, в больнице.

— Да, — просипела я, пытаясь понять, как Каренза так быстро оказалась на Земле.

Но это была не она, а лишь её изображение. Каренза вещала с экрана в моей комнате.

— Да, я дома, — сказала я, включая обратную видео связь.

— Ой, ты спишь! — сказала Каренза, — прости, я не слежу за положением солнца… Мне не до того. Ты знаешь Эбрела Доньярта?

— Да, — вздохнула я, — знаю.

— Он звонил мне только что. Сказал, что вы женитесь! Это правда?

Правда ли это была? Я ещё не решила.

— Наверное, выхожу, — сказала я.

— Но Алесия! — Заверещала Каренза, — я навела справки об этом Доньярте, он, конечно, богатый, но на этом всё! Он нигде не работает, он ужасно себя ведёт, твой отец не одобрил бы такой выбор! И эта история со взрывами, это ведь так опасно! Алесия, ты уверена, что тебе надо выходить за этого Доньярта?

Впервые в жизни я пожалела Карензу. Она всегда была такая уверенная, такая непрошибаемая, она всегда лучше всех знала, что и как надо делать. Но Эбрел сумел напугать и её.

— Нет, — сказала я Карензе, — нет, я не уверена.

— Хорошо! — с явным облегчением в голосе сказала Каренза, — жди меня, ничего без меня не предпринимай! Я вылечу, как только освобожусь!

И она выключила связь.

Я тут же снова уснула. Но на следующий день я сама решила навести справки об Эбреле. В конце концов надо же знать, за кого выходишь замуж! Виллемс говорил, что Эбрел записной ловелас, Каренза — что он ведёт себя ужасно. Нет, конечно я и так знала, насколько ужасным может быть Эбрел. Но мне нужны были подробности.

Однако, меня ждало разочарование. Ничего, абсолютно ничего об Эбреле и Севелене открытые источники не сообщали. Джае если в их биографиях и было что-то экстраординарное, то всё это тщательно подчистили. Предки Севелена и Эбрела разбогатели на торговле нефтью. Эбрел учился на искусствоведа, но по специальности не работал. Севелен — вот тут был сюрприз, — проходил обучение на Уране, и считался очень перспективным студентом, но, по состоянию здоровья, обучение ему пришлось прекратить. Тут можно было бы по фантазировать — я ведь тоже с Урана, вдруг я, сама того не зная, как то сумела обидеть Севелена, или, как знать, может, он в меня влюбился, и пытался убить меня от несчастной любви? От сумасшедших всего можно ожидать. Но все эти теории разбивались об тот факт, что Севелен был одного возраста с Эбрелом, он просто выглядел очень молодо (даже, как-то неправдоподобно молодо). И на Уране он жил десять лет назад. Я тогда была ещё ребёнком, у меня не было других забот, кроме болезни матери и из дома я никуда не выходила.

Но, всё же, мои старания были отчасти вознаграждены. Потому что я нашла бывшую невесту Эбрела! И не просто бывшую невесту, а девушку, которую я немножко знала. Её звали Фелиция Сеславина, она тоже проживала в агломерации Урана, её отец был биохимиком и одно время трудился вместе с Севеленом. Я даже написала этой Фелиции — безо всякой, впрочем, надежды на то, что она ответит.

Все последующие дни я дисциплинированно сидела в четырёх стенах, вышивая крестиком, и лениво почитывая новости. Я, даже, решилась на прогулки вокруг дома Карензы, ведь теперь у меня были кроссовки. Правда, даже в них ходить по каменистым горным склонам было крайне неудобно, особенно учитывая тот факт, что я всю жизнь ходила только по идеально ровным полам космических станций. В космосе я даже по ступеням и то ходила только в спортивных целях, ведь на станциях везде были лифты. Можете себе представить, каково мне было передвигаться по неровному, осыпающемуся, скользкому грунту, да ещё и при шквалистом ветре. Я вообще как будто заново училась ходить. Даже вечное солнце меня уже не так раздражало — потому что раздражала земля под ногами.

И в одну из таких прогулок ко мне присоединился Клим.

Я лезла по склону, надеясь сорвать какой-то чахлый, трясущийся под порывами ветра цветочек (должна же у человека быть цель), я перепачкала кроссовки, я ободрала руки, мне казалось, что я физически ощущаю, как планета Земля крутиться вокруг солнца, и это мешало мне ходить. И тут к домику Карензы причалило такси, и из него, прямо на мраморную площадку перед домом, вышел Клим. Он увидел меня, улыбнулся, и помахал исхудавшей рукой.

— Привет! — крикнула я издалека.

Мне очень хотелось подойти к Климу, но этот ужасный грунт… По моему, я шла до площадки перед домом минут пять, не меньше.

— Привет, — повторила я, — Тебя уже выписали?

Потому что выглядел Клим неважно. Он сутулился, объёмное пальто болталось на нём как на вешалке, улыбка была вымученной. Клима, разве что только на ветру не качало.

— Да, я здоров. Просто слабость… Но это пройдёт. Может, зайдём в дом?

Клим очень исхудал, очень. Щеки ввалились, глаза, и без того большие, казались просто огромными.

— Да, конечно, — сказала я.

Я откинула свой длинный шарф, и приложила палец к двери. Дверь открылась.

— Проходи.

Дом у Карензы был небольшим, входная дверь открывалась сразу в гостиную. Клим критически оглядел разбросанные по всей комнате вещи, остатки завтрака на столе, смятое покрывало, валявшееся на диване.

— На Уране у нас были роботы-лакеи, — смущаясь пояснила я, пытаясь оправдать эту грязь и разгром.

Я торопливо сложила покрывало, чтобы Климу, хотя бы, было куда сесть.

— Да, я знаю, — сказал Клим, — в космосе есть слуги. У нас на Земле так не принято.

— Хочешь чаю?

— Да, было бы здорово.

— Ты прямо из больницы ко мне приехал? — сказала я, разливая по чашкам чай.

— Да.

И мне, почему-то, стало так приятно, что Клим первым делом поехал ни куда-нибудь, ни домой, а ко мне. Но его поведению быстро нашлось объяснение.

— Я хочу пригласить тебя погостить в доме моих родителей, — сказал Клим, — там тебе будет безопаснее.

— Безопаснее? — удивилась я, — а здесь что, не достаточно безопасно?

— Алесия, — назидательно сказал Клим, — тебя два раза чуть не убил сумасшедший преступник, о какой безопасности может идти речь? Ведь Севелена все ещё не поймали!

Я чуть не рассмеялась. Во первых, я не верила, что Севелен охотится за мной. Скорее за Эбрелом. Кроме того, я ведь была на Земле. Сюин сказала, что для жителей космоса ссылка на Землю — уже смерть, и я примерно так себя и чувствовала. Но Клим беспокоился обо мне — пусть и в такой раздражающей форме, — это было приятно.

— Ну ладно, — сказала я, — ладно, я могу немного пожить у твоих родителей, если они не против.

— Они не против, я с ними уже договорился. — Клим поставил на стол пустую чашку, — поехали.

Клим встал — и тут же его зашатало. Инстинктивно я подскочила, и обняв, поддержала его — и в этот момент надсадно зазвонил звонок видеосвязи. Почему-то решив, что это звонит Каренза, я машинально включила экран — и на нём появилась совсем другая женщина. Фелиция Сеславина.

— Алесия Уителл? — спросила она, критически оглядывая две обнимающиеся фигуры, меня, и Клима.

— Да, — сказала я, сажая Клима обратно на диван.

Клим отёр тыльной стороной ладони испарину, выступившую у него на лбу.

— Вы невеста Эбрела Доньярта? — спросила меня Фелиция.

— Да.

По тому, как глаза Фелиции двигались туда-сюда, я поняла, что она разглядывает Клима, и пытается понять, что этот посторонний молодой человек делает в доме невесты Эбрела.

— Это Клим Зегзица, — представила я его Фелиции, — он пострадал при взрыве Нового шлюза.

— Да, я знаю, — надменно бросила Фелиция, — пусть остаётся. Он не помешает нам говорить.

36. Невесты.

Фелиция Сеславина, бывшая Эбрела Доньярта, смотрела на меня с экрана видеосвязи. Она была одета в бархатное платье густого вишнёвого цвета, корсаж платья туго обтягивал её талию, бретели, украшенные золотом и гранатами, ровно лежали на её красивых белых плечах. Она вообще была красивой, с крупными, правильными чертами лица, и светлыми глазами. Глядела она надменно.

— Я хотела поговорить с вами об Эбреле Доньярте, — сказала я Фелиции.

Фелиция в ответ слегка наклонила голову, и в её высокой причёске сверкнули гранатовые звезды.

— Я это уже поняла, — сказала мне Фелиция.

В её голосе промелькнуло что-то вроде насмешки.

– Вы ведь тоже были невестой Эбрела? — спросила я Фелицию, — можете рассказать об этом?

— А что вам рассказать? — холодно спросила она.

На самом деле, я хотела узнать, такое уж ли чудовище Эбрел, или, может, я как-то не так его понимаю, но прямо такой вопрос малознакомой женщине не задашь.

— Просто расскажите о нём. Я ведь ничего о нём не знаю, — промямлила я.

— Эбрел очень меня любил, — сказала Фелиция.

В голосе её была явная злость. Злость и страдание. Я потерялась окончательно, я совершенно не знала, как дальше продолжать этот разговор, но, к счастью, Фелиция заговорила сама.

– Эбрел влюбился в меня, — сказала Фелиция, — он долго меня добивался, дело шло к свадьбе. А потом в один прекрасный день, вернее, вечер, он объявил, что помолвлен с моей подругой. Но на ней он, при этом, тоже не женился. Её он бросил через неделю.

Не знаю, насколько давно произошли эти события, Фелиция об этом не сказала. Но в её голосе было столько горечи, столько страдания, что было ясно — для неё это все отнюдь не вчерашний день. Она всё ещё переживает этот болезненный разрыв с Эбрелом.

– А Севелен? Что вы можете рассказать о нем? — спросил её Клим, который, видимо, немного пришёл в себя.

И это был, на мой взгляд, очень хороший вопрос. Лучше было говорить о Севелене, чем мучить бедную женщину, заставляя её вспоминать предательство Эбрела.

– О Севелене? — пожала плечами Фелиция, — да что о нём говорить. Он всегда был хорошим мальчиком. Он прилежно учился, он был всегда очень способным. Он только наукой и занимался.

– Эбрел сказал, что он сумасшедший, — не удержалась я.

Потому что я запомнила Севелена отнюдь не «хорошим мальчиком». Хороший мальчик не стал бы выбрасывать меня в открытый космос. Хорошие мальчики не взрывают космических кораблей.

– Эбрел? — Фелиция окинула меня очередным холодным взглядом, — да, Эбрел мне тоже такое говорил. Но, я думаю, вы Алесия, просто не понимаете Эбрела.

И в голосе Фелиции чётко прозвучала ревность.

— Никакой Севелен не сумасшедший, — с нажимом произнесла Фелиция, — Эбрел никогда его сумасшедшим не считал. Эбрел очень любил Севелена, Севелену просто не повезло. Севелен всегда был поглощён наукой, он занимался регенерацией тканей и омоложением организма. Его считали очень способным. А потом его направили на практику в геронтологическое отделение Урана. Вы понимаете, какая там публика, вы ведь, Алесия, тоже на Уране выросли?

– Да, — кивнула я.

– В этом геронтологическом отделении лечились исключительно бывшие учёные. Старики и без того бывают капризные, а уж эти… И вот, в этом отделении была одна старая женщина, психолог с мировым именем. И она невзлюбила Севелена. Прямо таки возненавидела. Она всегда и всем его ругала, она клялась, что не успокоится, пока Севелена не вышвырнут из науки. А потом она умерла от сердечного приступа. В её возрасте это было неудивительно. Вот только Севелен присутствовал при её смерти, и он ей не помог. Он стоял рядом и смотрел, как она умирает, это чётко видно на записях с видеокамер. Стоял, смотрел, и никого не звал на помощь.

Что ж, это уже больше было похоже на того Севелена, которого я знала.

— Севелена Доньярта судили? — спросил Клим.

— Да, — ответила Фелиция, — родственники покойницы приложили все усилия, чтобы дело дошло до суда. Они уверяли, что Севелен специально изводил старушку, что он специально зазвал её в уединённое место и там довёл её до сердечного приступа, а потом дал ей умереть. Чего только не придумают люди…

— Севелена, получается, оправдали? — спросила я.

— Севелен, — сказала Фелиция, — сказал, что у него был шок, поэтому он не помог этой пожилой женщине. Подтвердить или опровергнуть это не смогли. Никакого наказания Севелен не понёс, но из науки его выперли. Не сразу, не явно, но институт ему закончить не дали, его завалили на всех экзаменах. Севелен хотел пойти работать, но по специальности его нигде не взяли. Это неприятно признавать, но организовал травлю Севелена мой отец. Я была резко против такого отношения, я считаю, что в науке вообще не надо разводить мораль. Но меня никто не поддержал. Только Эбрел. Эбрел очень оценил то, как я заступалась за Севелена, — с гордостью, с радостью в голосе поведала Фелиция, — именно так мы и познакомились. Эбрел очень заступался за Севелена, он очень его поддерживал. Он был единственным, кто от Севелена не отвернулся. Эбрел, хороший человек, Алесия.

Даже странно было, как усиленно Фелиция нахваливала мне Эбрела, ведь она явно ревновала его ко мне.

— Вам очень повезло, Алесия, — сказала она Фелиция, — что Эбрел вас любит. Если он действительно вас любит.

— Спасибо, что согласились поговорить с нами, — сказал Клим.

Фелиция насмешливо на него посмотрела, кивнула, и отключилась.

А я осталась стоять с мыслью, что Эбрел, оказывается, хороший человек. Правда, я не была уверена что можно доверять суждению этой влюблённой женщины, но всё же…

Я обернулась к Климу. Он сидел, бессильно прислонившись к спинке дивана.

— Может, тебе вернуться в больницу? — спросила я его.

— Нет, это просто слабость, — сказал Клим, — у меня уже все зажило, но после быстрой регенерации человек очень долго ощущает слабость.

— А Эбрел не ощущал никакой слабости. — вспомнила я, — он весь в шрамах, но ты же видел, какой он бодрый был сразу после взрыва.

— Скорее всего у него не шрамы, а просто царапины. Ты готова ехать к моим родителям? Вещи тебе не надо собрать?

И я, представьте себе, вдруг подумала, а как к этому отнесётся Эбрел. Фелиция так рьяно защищала Эбрела, так была ему предана — до сих пор. И мне, на мгновенье, захотелось быть лучше Фелиции. Но я была на Земле, Эбрел был далеко, и я смогла отогнать от себя этот морок.

— Сейчас соберу вещи, — сказала я, Климу, — и поедем.

37. Убежище.

Как я уже говорила, планета Земля казалась мне тесной. От дома Карензы, до ближайшего торгового центра такси доставило меня, буквально, секунд за тридцать. И то большая часть времени ушла на посадку и взлёт. До госпиталя в Далате было три минуты лёту. До дома Клима пятнадцать. И, даже, если бы захотела лететь на другой конец Земли, и то, на это путешествие ушло минут сорок, не больше.

– Остановите здесь, — сказал Клим автоматическому такси.

Такси остановилось посреди каких-то пустырей.

– Ты не против пройтись немного пешком? — спросил меня Клим.

Я, на самом деле, была против. За открытой дверью такси виднелась жухлая трава и раскисший, явно скользкий дёрн. Но Клим, как будто, нуждался в такой прогулке, и перечить ему я не стала.

— Ладно, пошли, — сказала я, смело выпрыгивая из такси.

– Спасибо, — поблагодарил меня Клим.

Было прохладно. Не минус двадцать девять, конечно, но пар изо рта шёл. На засохшей траве лежал иней, в прогалинках мелкие лужи были наполовину поддёрнуты льдом. По небу неслись низкие облака, в воздухе пахло сыростью и землёй.

– Идти недалеко, — сказал мне Клим, — вон там начинается тропинка.

«Вон там» — это возле какой-то кучи мусора. Вернее, это для меня была куча мусора, но по тому, как аккуратно были сложены эти куски дерева, обломки стекла, и обрезки резины, было понятно, что весь этот хлам планировалось когда-нибудь снова пустить в дело. В космосе с мусором было проще, его можно было просто сбросить куда-нибудь на Марс. Но тут до Марса было далеко.

– У нас, может, не очень роскошно, — извиняющимся тоном сказал Клим, — зато безопасно, территория окружена защитным полем, никто посторонний не пройдёт.

– А что, на Земле такая преступность, что надо ото всех отгораживаться? — уточнила я.

– Нет, конечно, это так на всякий случай. Ты, если что, не обижайся на моих родителей.

Это была такая резкая смена темы, что я опешила.

— А почему я должна них обижаться? — спросила я.

— Ну, мало ли…

Клим остановился, ему снова стало плохо. Я с готовностью к нему бросилась, подспудно ловя себя на мысли, что мне просто хочется пообниматься. Но Клим отстранился от меня.

— Там, за сараем, дом. Мы уже пришли.

За сараем, невысоким дощатым строением, действительно был большой дом. И, видимо, тут на самом деле незамеченным никто не мог пройти, потому что на крыльце этого дома уже стояли люди, довольно много людей. И все они смотрели на нас.

– Ну что? — спросил меня Клим, — Пойдёшь? Там мои родители, братья, сестра с мужем и их дети.

– Конечно пойду, — сказала я, немножко, даже, оскорбленная тем, что по мнению Клима я могу испугаться родителей, братьев и сестру Клима.

В конце концов, я ведь, на самом деле, ни в чём не виновата.

– Мама это Алесия, я тебе о ней рассказывал, — сказал Клим, когда мы поравнялись с крыльцом.

И он, как я поняла, совсем не просто так в первую очередь обратился к матери. Это была внушительная женщина с властным лицом. Я уже видела её в больнице, и тогда мне показалось, что это очень изящная дама. Однако сейчас, увидев её вблизи, я решила что она, на самом деле, совсем не красивая, что черты у неё грубые и тяжелые. Но, при этом, она показалась мне удивительно похожей на красивого Клима. Особенно глазами. Особенно холодным, осуждающим взглядом.

– Да, я помню, — сказала эта женщина, глядя на меня, — проходите Алесия. Рада вас видеть.

Остальные члены семьи почтительно что-то поддакнули и все мы вошли в дом.

– Мама, проводи Алесию в её комнату. — Сказал Клим матери, — ты ведь подготовила ей комнату?

– А как же, — сказала эта женщина.

Она принялась тяжело подниматься по лестнице, и я пошла за ней. В комнате, предназначенной для меня, было тепло, душно, и полутемно. В окно барабанил начавшийся то ли дождь то ли снег, над кроватью висел ковёр.

– Мой сын много говорил о вас, — сказала мне госпожа Зегзица, пошире одёргивая занавески.

— Надеюсь, только хорошее, — пошутила я.

Но мать Клима не была расположена к шуткам.

— Клим всегда о всех отзывается хорошо, — оскорблено сказала мне она, — он очень хороший человек. Ванна в конце коридора.

И она вышла.

Я успела сходить, вымыть руки, развесить одежду в пустом шкафу, посмотреть в окно, и убедиться, что тучи только сгустились — и в мою комнату постучали.

— Можно?

Это был Клим.

— Проходи.

– Мама тебя не слишком напугала? — спросил Клим, садясь на старенький стульчик у двери.

– Не напугала, — сказала я.

– Я пришёл позвать тебя к столу.

Пришёл позвать — и не звал. Клим сидел, и смотрел на меня. Я тоже села. Силуэт Клима терялся в дождевых сумерках, его голос успокаивающе журчал. Мне было как-то тепло на душе, тепло и тревожно одновременно.

– Зачем ты меня пригласил к своим родителям? — спросила я Клима.

– Я… Ну, я… — Клим замялся, — Я же сказал, что, боюсь за тебя. Я спрашивал инспектора Виллемса, не думает ли он предоставить тебе охрану, а он сказал, что нет. Тебе — нет. А Эбрел сам от охраны отказался.

Но в этот раз я не умилилась тем, как Клим обо мне заботиться. Я поняла, что ожидала от него другого ответа.

– Но я ведь не могу всю жизнь тут у тебя прятаться, — задиристо сказала я Климу.

– Нет конечно. Севелена равно или поздно поймают, — сказал Клим.

Дождь сильнее забарабанил в окно, в комнате совсем смерклось.

– Ты не устал? — спросила я Клима.

– Со мной все в порядке, мне просто надо поесть.

Но он не торопился уходить, он всё так же сидел на своём месте.

– Алесия, обед готов, — раздался снизу властный голос матери Клима.

— Пошли, — сказал Клим, вставая, и открывая дверь.

В коридоре ярко горели лампы, и когда Клим открыл дверь, квадрат света упал на застланную покрывалом кровать. А на кровати лежала газета, на первой странице которой я с удивлением увидела своё имя. «Алесия». «Алесия Норова, певица», — было написано там.

– Что это? — спросила я Клима, беря в руки газету.

Клим подошёл ко мне.

— Тут написано про тебя, — удивлённо сказал он, — это сегодняшний номер!

Статья действительно была обо мне. О том, как хорошо я пою. О том, как я талантлива. И о том, что в следующем месяце у меня будет дебютный концерт в главном концертном зале агломерации Венеры.

И где то в центре статьи я наткнулась на имя Эбрела. «Эбрел Доньярт, жених певицы», — было написано в газете.

– Эбрел даром времени не теряет, — мрачно сказал Клим.

38. Земляне.

Эбрел, действительно не терял времени даром. Каждый день я узнавала что-нибудь о моем грядущем выступлении. Нет, больших разверзнутых передовиц, посвящённых мне и моему таланту, больше не было. Но если я начинала читать новости, то где-нибудь обязательно натыкалась на своё имя. Так я узнала, что занимаюсь под началом известного профессора Болотова. А концертные платья мне шьёт Лилит. Я усиленно репетирую каждый день — вот фото моего репетиционного зала. И можно было предположить, что я где-то там, в космосе, на орбите Венеры, усиленно репетирую и примеряю платья. Но ведь это было не так, меня не было ни на какой орбите, я сидела на самой что ни на есть Земле, в доме родителей Клима, в тесной комнатке, у ковра с оленями.

Правда, это было ненадолго. После чтения той самой первой статьи о моем выступлении я продержалась только двенадцать часов — а потом, тайно, никому об этом не сообщая, купила себе билет на Венеру, хотя и без определённой даты вылета. Но легче мне от этого не стало. Наоборот, я окончательно почувствовала себя человеком с раздвоением личности. Я читала в новостях о своей жизни на Венере, оставаясь при этом на Земле, и кивала, когда Клим строил планы на весну — куда можно отправиться, какие места на Земле посмотреть, — намереваясь, при этом, улететь от него в самое ближайшее время.

Правда, я никуда не летела. Я сидела в доме родителей Клима, ела их обеды-завтраки, а драгоценное время, в течении которого я на самом деле могла бы репетировать, уходило. И, при этом, я отлично понимала, что здесь, на Земле, меня держат ни запреты Карензы, ни забота о репутации Бибианов, ни даже не забота о моей собственной репутации. И не надо думать, что мне вдруг понравилась сама планета Земля. Нет, никакой радости мне земная жизнь не доставляла.

Семья Клима, как и все земляне, жила на природе. Но если в космосе природа это эстетически выверенные, художественно расставленные растения, от красоты которых буквально замирает дух, то здесь, на Земле это были какие-то загаженные тоскливые пейзажи. Не на всей Земле, конечно, всю её я не успела посмотреть. Но вокруг дома Клима — точно. Распаханные поля, посеревшие от времени хозяйственные постройки, жухлая трава, горки холодного снега — как же всё это было уныло. Конечно, может мне просто не повезло, может дело было только в том, что на дворе стояла зима, может весной в этой деревне все цвело буйным цветом. Но ведь от зимы тоже никуда не деться, на Земле она случается каждый год.

Дом, в котором жила семья Зегзица тоже красотой не поражал. Он был старенький, крашенный, и краска его давно выгорела на солнце. Внутри всё тоже было каким-то поношенным-подержанным. Старая мебель, которой, наверняка, пользовался ещё дед, или, даже, прадед Клима, линялые занавеси. Нового не было ничего — только домашняя техника. Вот её, видно было, что обновляли регулярно. То же было и с одеждой. Сестра Клима, уезжая из родительского дома, оделась во вполне приличный костюм, даже изящный, её муж тоже был одет достойно, на самом деле, он мог бы и в космос отправиться в том, что на нём было — мужская мода везде примерно одинакова. Но, по родительскому дому, и сестра Клима и её муж разгуливали в каких-то обносках. И по такому принципу одевались все они.

Да, и вообще я с родственниками Клима не особо сдружилась. Я не понимала их, я совсем не понимала, как можно так жить. Ведь семья Клима Зегзицы была небогатой, никакого отношения к «Цветам Зегзицы» они, на самом деле, не имели. Отец Клима был дальним родственником основателя этой фирмы, чуть ли не однофамильцем, а сам по себе он был простым фермером. Семье Клима, конечно, хватало доходов — но только в пределах Земли. И, самое странное, что никто из этих людей и не стремился что-то поменять в своей жизни. У Клима было четверо братьев, и только один из них, самый младший, собирался поступать в институт. На археолога. Что, как вы понимаете, тоже к космосу его не приближало, потому что даже самым лучшим археологам абсолютно нечего копать в космосе.

Впрочем, родственники Клима тоже мне не слишком симпатизировали, и вот в этом их можно было понять. Ведь они читали прессу. Они знали, что я невеста Эбрела. Они знали, что Клим чуть не погиб из-за меня. Они были достаточно вежливыми, чтобы не говорить мне этого прямо в лицо, но я регулярно читала на их лицах «Зачем она, такая, здесь?», а, так же: «Чем все это кончится?». Потому что, на самом деле, намерения Клима были непонятны даже мне. Я даже не была уверена, что я Климу нравлюсь. Что он позвал меня в свой дом потому, что я ему нравлюсь, а не потому, что у него в голове бродят какие-то выспренные благородные идеи.

И, казалось бы, что мне вообще делать на Земле, когда меня ждёт невероятная будущность на Венере? Но день шёл за днём, а я никуда не улетела. Я чувствовала, что не могу улететь, не поговорив с Климом, не расставив все точки над «и». И удобный случай для такого разговора мне вскоре представился.

39. Признание.

Мы собирались посмотреть море. Был уже вечер, солнце касалось края деревьев, и Клим говорил, что сильного ветра не будет. Я стояла у двери в шапке, шарфе, варежках, и тёплой куртке, которую мне одолжила сестра Клима, и ждала, пока Клим переговорит со своим врачом, внезапно позвонившим, чтобы справится о его самочувствии.

Я стояла, и разглядывала фотографии в рамочках, висевшие на стене. Там было много разных детей, и какое-то время я развлекалась, пытаясь угадать, кто же из этих пухлощёких нарядных ребят — Клим. Двигаясь вдоль стены, я, как будто отматывала время назад, дети становились младше, родители Клима — моложе. Одним из последних висел свадебный снимок госпожи господина Зегзицы. Мать Клима на этой фотографии казалась на удивление красивой. Не в каноническом смысле этого слова, но что-то в этих тяжёлых, крупных чертах привлекательное было, и она казалась вполне достойной парой отцу Клима, который обладал весьма изящной внешностью. «Юрий Зегзица и Коринна Корина, в день свадьбы» — гласила надпись под фотографией.

«Коринна Корина» — забавное сочетание имени и фамилии свидетельствовало о том, что, хотя бы, у родителей этой предельно серьёзной женщины чувство юмора было.

— Это моя свадьба, — раздался голос госпожи Зегзицы.

Я обернулась, и увидела, что она стоит поодаль и смотрит на меня.

— У вас очень красивое свадебное платье, — сказала я.

И мне, даже, не пришлось врать. Платье действительно было красивым. Стилизованное под что-то древнегреческое оно идеально подходило молодой Коринне Кориной.

— Там дальше есть фотография Клима с его невестой.

Я, естественно, не могла пройти мимо такого фото. Я тут же бросилась к этому «подальше» и увидела, что у бывшей невесты Клима было круглое личико и настырные глаза.

— Они ведь расстались? — спросила я госпожу Зегзица.

— Да, — сказала она, и в голосе её читался вызов.

— И она вышла замуж за другого?

— Уже развелась, — сказала, как припечатала, госпожа Зегзица.

Можно было предположить, что госпожа Зегзица всё ещё видит эту девушку невестой Клима. Но поразмышлять об этом мне, к счастью, не пришлось. Потому что Клим закончил свои разговоры, и теперь спускался по лестнице, неожиданно привлекательный в своей крестьянской кожаной куртке, и грубых ботинках. Впрочем, ему всё шло.

— Пойдём? — спросил он меня, — такси уже ждёт. Пока мам.

— Пока, — ответила госпожа Зегзица.

Когда мы с Климом вышли из такси, над морем уже сгущались сумерки. Его волны лениво наползали на песок, а на огромном небе пламенел оранжевый закат.

— Красиво, правда? — спросил мен Клим.

Он стоял и смотрел вдаль, мне был виден его чёткий, породистый профиль, и пряди тёмных, жёстких волос.

— Да, очень, — сказала я.

— Летом здесь можно купаться.

— На Венере есть самый большой бассейн во вселенной. Когда стоишь на одном его краю, другого не видно. Он очень похож на море.

С небольшой поправкой — тот бассейн был лучше, чем это холодное море, гнавшее в линию прибоя пучки грязных водорослей. Но я об этом Климу не сказала.

— Тебе совсем не нравится на Земле? — спросил меня Клим.

— А тебе здесь нравится?

— Да. Очень.

— И никогда не хотелось переехать в космос?

— Нет, — пожал плечами Клим.

Я на секунду, даже, подумала что он врёт. Что он просто притворяется, ведь не может же быть такого, чтобы человек побывал в космосе, и не понял, насколько там лучше по сравнению с Землёй. Но нет, Клим говорил искренне.

— У вас здесь, на Земле, очень тесно, — сказала я Климу.

— Тесно? — рассмеялся он, — если сесть на лодку, и плыть по этому морю, то будешь плыть и плыть несколько дней, а море все не кончится.

Он был очень красивым, когда смеялся. Ему это очень шло.

— Твоя мать показала мне фотографию твоей бывшей девушки. Как её звали? — ревниво спросила я у Клима.

— Улла, — не задумываясь ответил он.

— Твоя мать до сих пор держит её фото на самом видном месте. Она очень любила Уллу?

Клим мягко усмехнулся.

— На самом деле нет, — сказало он, — они дико скандалили. В Какой-то момент Улла, даже заявила мне, что я должен прорвать с матерью всяческие отношения, вообще.

— И ты выбрал мать? — спросила я.

— Нет. Я сказал Улле, что не бросил её, когда мать на этом настаивала, и не брошу мать, даже если Улла об этом просит. И она со мной рассталась. В тот же год вышла за другого. В отместку, видимо.

— Ты очень огорчился?

Клим на мгновение опустил ресницы.

– Я тогда слишком устал от них обеих, — сказал он, — и, кроме того, это было давно. Смеркается. Поедем домой?

— Но мы только что приехали.

Мне не хотелось «домой». Кроме того, в кармане у меня лежал билет на Венеру. Мне надо было поговорить. Я на брала в лёгкие воздуха и сказала:

— Я улетаю.

Клим вскинул на меня взгляд. И взгляд его стал жёстким.

— Зачем? — спросил он.

— У меня концерт. Я не могу не лететь. Я должна выступить.

— Зачем? Зачем тебе выступать?

И какой же глупый это был вопрос.

— Я люблю петь. И это мой единственный шанс вернуться в космос.

— Тебе так важен космос? — спросил Клим.

Он не выглядел несчастным. Он не казался огорчённым, от того, что я улетаю. Он был, скорее зол. Он стиснул губы, между бровей у него залегла напряжённая складка. И я вдруг, спросила его.

— Ты полетишь со мной?

— С тобой? — холодно спросил он, — на Венеру, что ли? А как же Эбрел?

— Я могу и не выходить за него.

— Да что ты? — усмехнулся он, — Правда, можешь?

Я всё ещё не могла его понять, я не поняла, что он ко мне чувствует, что скрывается за этим холодным осуждением — а ведь это было так важно, это было важнее всего. И севшим от волнения голосом я спросила:

— А ты сам на мне женился бы? Ты каждый раз дёргаешься, когда я к тебе прикасаюсь!

Последние слова вылетели из моего рта против моей воли, я не хотела этого говорить, я хотела сказать совсем не это. Мне тут же стало стыдно, мне стало страшно, что Клим сейчас ответит мне простым «нет».

Но он вдруг разволновался. Он разволновался не меньше меня, его щеки запылали, взгляд заметался по моему лицу, его холодный панцирь был пробит.

— Я думал об этом, — глухо сказал он, — я об этом думал.

И, видимо, машинально, он протянул руку, и коснулся пальцем моих губ.

В страхе я отшатнулась от него — и тут же горько об этом пожалела. Потому что я только что убила момент, который мог нас сблизить. Но я всё ещё боялась. Не Клима, конечно, нет. Я боялась своих чувств, я боялась что сейчас сделаю глупость, и уже никуда не улечу. Что я останусь на Земле.

— Значит, ты ещё не решил? — зло сказала я Климу (и какая-то часть меня в это время умирала).

Но Клим не умирал. Он очень легко вернулся в своё холодное, осуждающее состояние.

— Алесия, — сказал Клим, и в голосе его был лёд, — ты не должна делать выбор между мной и Эбрелом, это совсем другой выбор, разве ты этого не понимаешь? Выходить за Эбрела только потому, что у него есть деньги на твою карьеру — не правильно. Это абсолютно неправильно, это мерзко, и именно поэтому я не могу жениться на тебе, я не хочу, чтобы такая женщина была матерью моих детей! Я ждал, что ты это осознаешь, сама, и тогда я смогу на тебе женится!

«Ну вот и всё», — поняла я. Всё, можно больше не мучиться любовью. Потому что слова Клима были как удар, его слова были как пощёчина. Я недостаточно хороша, чтобы быть матерью его детей!

— Прощай, Клим, — сказала я, и побежала к такси.

— Алесия, стой! — Клим бросился за мной.

И, может, он меня догнал. Догнал бы, и обнял — и тогда, может быть, всё бы пошло по другому, но он все ещё был очень слаб. Он пробежал пять шагов, и согнулся, задыхаясь. А я уже была у дверей такси. И, бросив на него прощальный взгляд, последний раз посмотрев на его силуэт, на глаза, которые, казалось, горели в этих сумерках, я захлопнула дверь.

— На вокзал, — сказала я.

И сердце моё обливалось кровью.

«Ты всё делаешь правильно» — сказала я себе — «Всё делаешь правильно». Потому что, зачем мне Клим? Чтобы до конца своих дней жить в этой деревне? Чтобы постоянно натыкаться на враждебность его матери? Чтобы никогда больше, больше никогда не вернуться в космос?

Всё это было так, но на вокзал я прилетела вся в слезах.

40. Дома.

Космолёт развернулся над мозаичным куполом главного вокзала агломерации Венеры и плавно подплыл к одному из его шлюзов.

— Дорогие пассажиры, мы прибыли, — вежливо улыбаясь сообщила стюардесса в алом форменном костюме, прошу вас не забывать личные вещи…

Пассажиры принялись выходить. За исключением двух трёх солидных господ, очевидно, путешествовавших по делам, весь космический корабль был занят туристами с Земли, накопившими денег на роскошный космический отдых. Все они были в весёлом, приподнятом расположении духа, все — кто удачно, кто не очень, — обряжены по венерианской моде, все смеялись и оживлённо обсуждали грядущие развлечения. На их жизнерадостном фоне я чувствовала себя особенно одинокой и потерянной. Я была одна, и мне казалось, что так будет и дальше, ведь я не сообщала что возвращаюсь в космос ни Карензе, ни Эбрелу. У меня был, конечно, неясный план заявиться к Эбрелу домой, и… И дальше не знаю что. Я не представляла, что я могу ему сказать. Я, на самом деле, не особенно то к нему и хотела.

Но мне не пришлось ни принимать решение, ни искать станцию, ни самой что-то объяснять. Эбрел ждал меня. Я увидела его сразу, как вышла из космического корабля. Он стоял среди толпы встречающих, элегантный, прямой, напряжённый, в руках у него был огромный букет алых роз.

— Какая ты простушка, — усмехнулся Эбрел, окидывая взглядом мой земной наряд, — Простушка-пастушка. Тебе не идёт.

Он вручил мне букет, и потянулся поцеловать. Но ему мешали шипы и розы.

— Да ещё и такая колючая.

Он властно отвернул букет вниз, и с силой приложился к моим губам.

— У тебя там — всё? На Земле. С тем парнем. Действительно всё? — спросил Эбрел сиплым шёпотом.

— Всё, — подтвердила я.

Я не стала размышлять над тем, как Эбрел узнал, чем именно я занималась на Земле. Мало ли откуда он мог узнать, — я ведь и не таилась. Да, хотя бы, та же Фелиция могла ему об этом рассказать, она ведь видела Клима вместе со мной в доме Карензы.

— Я отвезу тебя в магазин, — сказал мне Эбрел, — не могу видеть тебя такой.

И это был тот самый момент, когда я могла бы очертить границу моих отношений с Эбрелом. Я должна была сказать ему «нет». Нет, я не поеду с тобой в магазин, я ещё за тобой не замужем. Ты можешь спонсировать мои выступления, можешь организовывать концерты — потому что богатые люди так или иначе меценатствуют, помогая молодым талантам, это хороший тон. Но одежда — это слишком личное. Я не могу принять её даже в дар, не говоря уж о том, чтобы идти вместе затовариваться в магазин. Я ведь не содержанка.

Но ничего подобного я не сказала. Я бросила Клима, я устала сопротивляться Эбрелу. Я хотела, наконец, оказаться в привычной реальности, в стабильной, безбедной жизни, такой какая была у меня на Уране.

— Хорошо, — сказала я Эбрелу.

Через час я выходила из магазина, одетая в элегантный зелёный костюм с широким отложным воротничком из очень тонкого кружева и высокой талией. На голове у меня была маленькая шляпка, сложной, футуристической формы, на руках перчатки, на ногах — изящные, скромные туфельки, коричневого цвета. Остальные мои вещи отправились прямиком на мою новую квартиру. А через полчаса, наспех перекусив в каком-то кафе, в эту квартиру отправилась и я.

Я не смотрела, куда меня везёт Эбрел. Я пыталась поймать ощущение что я дома, что я, наконец, в космосе. Что я хорошо одета, что после стольких месяцев я, наконец, выгляжу достойно. Но мне мешал пристальный взгляд Эбрела, который меня, буквально буравил, и не давал расслабиться.

— Вот мы и прилетели, — сказал Эбрел.

Такси пристыковалось к «Неаполису» многоквартирной станции.

— Здесь два этажа, — говорил Эбрел, показывая мне моё новое жилье, — шесть комнат: спальня, кабинет, гостиная, столовая, комната для гостей, комната для репетиций. Свой собственный шлюз. Никто никогда не узнает кто к тебе прилетает и улетает, это очень удобно, — с усмешкой добавил он.

— Здесь кто-то жил? — спросила я, разглядывая корешки книг, многие из которых были потёртыми, и явно побывали в чьих-то руках.

— Конечно, это квартира Севелена, — сказал Эбрел.

— Севелена? — ужаснулась я.

— Ты такая лапочка, когда боишься, — Эбрел ущипнул меня за щеку. — Всё в порядке. Полиция уже разрешила мне пользоваться этой квартирой. Потому что на самом деле это моя квартира, я её покупал. Деньги у Севелена были, он богаче меня. Но он никогда своими деньгами не пользовался. Мне самому приходилось всё для него покупать.

— Но вдруг Севелен сюда вернётся!

— Он может вернуться сюда с такой же вероятностью, как и в любое другое место, — холодно сказал Эбрел, — не думай, что я тут бросаю тебя на растерзание. Я купил трёх роботов охранников, самых дорогих, какие только есть. Идём, покажу.

Эбрел провёл меня в комнату для репетиций — это была та самая комната, которую я видела на фотографии в газете. Только сейчас в ней, кроме рояля, полок с нотами и бархатных портьер, находились ещё и три человекообразные фигуры. Три робота, похожие на рыцарей в тёмных доспехах. У этих рыцарей были мощные, длинные руки и маленькие, недоразвитые головы.

— Еле выбил разрешение на них, — с ноткой довольства в голосе сказал Эбрел, — полиция была согласна только на одного, максимум на двух. Три, на их взгляд — это уже личная армия. Но я убедил их что для такого сокровища как ты нужно именно три робота.

— Спасибо, — сказала я Эбрелу.

— Не за что, — милостиво кивнул мне он, — всё для тебя.

Эбрел остановился и посмотрел мне в глаза. Губы его дрогнули в странной полуулыбке, и я поняла, что что-то сейчас будет. Будет то, что обычно следует после того как мужчина покупает вам одежду и привозит вас в своё жилье. Не могу сказать, что я была к этому как-то готова, максимум, что я сейчас испытывала, это покорность. Эбрел положил мне руку на талию, и я повторила его жест. Мы стояли обнявшись, а потом Эбрел поднял другую руку и указательным пальцем коснулся моих губ.

Я дёрнулась, — совсем как тогда, с Климом. Не со зла, не от отвращения, а потому, что это был единственный знак близости Клима ко мне, мне не хотелось, чтобы кто-то его повторял. Эбрел тот час меня выпустил.

— Ну ладно, — фыркнул он, — оставайся. Располагайся. Завтра у тебя урок музыки.

41. Урок.

Следующим утром я, одетая в сногсшибательное платье из бледно-зеленой, летящей ткани, на плотном шелковом чехле, стояла у рояля. За клавишами сидел пожилой господин, выглядевший как типичный, даже карикатурный музыкант, — в бархатном фраке, с бантом на шее, и копной буйных седых волос. Старичка звали Вениамин Болотов, он был учителем музыки, его нанял мне Эбрел.

– Ну-с, — сказала старичок Болотов, — давайте что-нибудь споём.

У него были добродушные интонации, и сам он выглядел — может, в силу возраста, — крайне безобидно. Петь перед ним было легко.

– Я спою «Улыбаюсь, а сердце плачет» — сказала я господину Болотову.

– Отлично, отлично, известная популярная песня, — сказал мой учитель музыки, и сразу заиграл эту мелодию.

– И раз и два, — сказал он мне, — и-и-и…

Едва ли я нуждалась в этом «и-и-и» указывающим мне, на каком такте вступать, я ведь была не ребёнок, и опыт пения у меня имелся. Но я не стала сердиться на доброго старичка и послушно запела.

Я очень старалась. В конце концов я вернулась для того чтобы петь, не так ли? Поэтому, я очень старалась показать себя в лучшем виде, и выдавала все те заученные интонации, которые успела приобрести за короткое время моей певческой карьеры в «Оршойе». Старичок Болтов сразу закивал, он прикрыл глаза, он покачивался из стороны в сторону в такт мелодии, и было очевидно, что он внимательно меня слушает.

«Кто сказал, что легко любить?» — допела я, и замерла, прижав руку к груди.

– Отлично, отлично, — произнёс господин Болотов, и я успокоенно вздохнула, но он тут же, не меняя спокойной, доброжелательной интонации, продолжил — вы совершенно истеричны, но ничего, это поправимо.

– Я истеричная? — поразилась я.

Потому что истеричной меня ещё никто не называл.

– Вы поёте истерично, — повторил Болтов, не назидательно повторил, не грубо, а так, как будто я действительно просто его не расслышала, — это поправимо.

Я, видимо, выглядела настолько поражённой, что старичок Болотов поспешил объяснить:

— Вы ведь пели в ресторане. Для ресторана вы поёте относительно хорошо. В некоторых ресторанах приветствуется такая манера пения, но вам предстоит выступать не в ресторане.

И дальше этот добрый, беззлобный человечек продолжал всё в том же духе. Во всё той же спокойной манере он раскритиковал все — и интонации мои, и то, как я извлекаю звуки, и даже то, как стою. С первого занятия я выходила, буквально прозревшая — не в самом приятном смысле этого слова, конечно.

— Но я смогу петь на концерте? — вопрошала я старичка, провожая его до дверей, — точно смогу?

— Сможете, сможете, не беспокойтесь, — успокаивал он меня, — так или иначе, но петь вы будете.

Я не успела вы проводить господина Болотова, а в дверь уже снова звонили. Сама я дверь никогда не открывала, это делал робот охранник.

— Госпожа Каренза Уителл просит позволения войти, — произнёс робот механическим голосом.

Я не предупреждала Карензу о том, что возвращаюсь в космос, и по приезде я тоже ещё не успела с ней связаться. Но, видимо, найти меня труда не составило.

— Да, конечно, впустите!

Я соскучилась по мачехе. Но ничего хорошего я сейчас от неё не ждала. И правильно делала — взгляд Карензы метал молнии. Она не набросилась на меня сразу только потому, что старичок Болтов ещё не ушёл — он долго здоровался с Карензой, долго ей представлялся, долго говорил дежурные любезности. Когда за ним, наконец, закрылась узорчатая дверь шлюза, гневный запал Карензы чуть-чуть поутих.

— Дай мне воды, — приказала она, тяжело опускаясь на бархатную софу.

Я хлопнула в ладоши, и на пороге появился робот-лакей со стаканом воды.

— Я рада тебя видеть, — сказала я Карензе.

— Не ври. — грубо сказала Каренза, ставя стакан с водой обратно на поднос. — Вижу, ты неплохо устроилась.

Бывшая квартира Севелена действительно выглядела очень достойно. Повсюду были стеллажи с книгами, всюду полированное, тёмное дерево, тяжёлая, старинная мебель, много антиквариата.

— Да, у Эбрела есть вкус, — сказала я, — это его квартира.

— Ты так спокойно это говоришь, — процедила Каренза, — видел бы тебя отец! Бедный Джуэн, никогда не думала, что скажу такое, но я рада, что он не дожил до этого дня!

Это было слишком. Отца я любила.

— Ну да, я выхожу замуж за богатого. Но ведь и ты так поступала. Четыре раза.

Но Карензу было не так то просто смутить.

— Я выходила замуж за достойных и благородных людей, с хорошей репутацией. А не за повесу, замешанному в самых сомнительных делах! И я выходила замуж! А где твоё обручальное кольцо?

— Эбрел женится на мне!

Каренза усмехнулась

— Теперь, милочка, это уже неважно, — гаденько сказала она, — после того, как ты сбежала с ним из под венца, после того, как ты запросто тратишь его деньги, живёшь у него — уже неважно, выйдешь ты за него или нет.

— Я не с ним бежала из под венца!

Каренза сощурилась было, что бы ответить какой-то новой колкостью — но так ничего и не сказала. Вместо этого она отпила ещё воды.

— Все гораздо хуже, чем ты думаешь, — сказала она, наконец. — Я так на тебя разозлилась, что забыла, зачем вообще сюда пришла.

Каренза вздохнула, и гнев окончательно ушёл с её лица.

— Я только что из полиции, — сказала она мне, — меня там спрашивали о тебе.

42. Вертихвостка.

Я пригласила Карензу в кабинет, бывший кабинет Севелена. Там, среди медицинских томов и анатомических пособий, мы с ней сидели у камина и пили чай, который принёс нам робот-лакей.

— Ты, похоже, произвела на инспектора Виллемса неизгладимое впечатление, — язвительно произнесла Каренза, — с его слов я поняла, что он считает тебя чуть ли не виновницей всего. Ты соблазнила Севелена, соблазнила Эбрела, соблазнила Бэзила, и того мальчика, который пострадал при взрыве, Зегзицу, тоже. Потом ты сбежала от Бэзила вместе с Эбрелом, или с Севеленом — инспектор ещё не определился. Главное, ты сбежала на их корабле, и там, из-за тебя, возник такой конфликт, что корабль аж взорвался. А потом ты каким-то образом, — может, силой мысли? — призвала этого Зегзицу с его космическим челноком, и спаслась на этом корабле вместе с Севеленом.

Я рассмеялась.

— Это совсем не смешно, Алесия, — сказала мне Каренза, — инспектор мне это всё говорил всерьёз. И он не единственный, кто так думает.

Я поставила свою чашку на маленький резной столик.

— Но я не была знакома ни с Севеленом, ни с Эбрелом.

— Знаешь, Алесия, после всего что ты натворила, я уже ни в чём не уверена, — пожала плечами Каренза.

— Ты так и сказала инспектору? — поразилась я.

— Нет, конечно. Я сказала правду. Доньярты не были нам представлены, мы их не знали. Но инспектор Виллемс сомневается. Он думает, что ты могла познакомиться с Доньяртами в один из наших приездов на Венеру.

— Это не так, Каренза.

— Я знаю, что это не так, — с нажимом сказала мне она, — конечно я это знаю. Я помню день твоей свадьбы, я помню, как ты нервничала, и на мой взгляд у тебя просто не хватило терпения. В юности тяжело выходить замуж, руководствуясь только рассудком, я это понимаю, но тебе надо было просто перетерпеть тот момент. Потом слюбились бы. Ведь Бэзил, такой хороший мальчик… — Каренза горестно вздохнула, — ладно, что теперь об этом…

Но, Каренза, видимо, не могла не говорить «об этом», потому что тут же продолжила:

— Ты полностью убила и мою репутацию тоже, ты это понимаешь? Бибианы разыграют карту жертв, их все будут жалеть. А я уже не отмоюсь. Все будут считать, что это я плохо тебя воспитала, я испортила дочь самой Анны Норовой. Передо мной закроются все двери, я никогда теперь уже не смогу выехать с Земли, даже просто в гости, потому что никто и никогда меня больше не пригласит.

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль недостаточно, — жёстко сказала Каренза.

Но, к счастью, она пришла не для того, чтобы меня отчитывать, или, по крайней мере, не только для этого.

— Алесия, ты натворила таких дел, что уже даже Эбрела Доньярта начинают жалеть. Даже его, при всей его неоднозначной репутации, считают жертвой беспринципной вертихвостки, и эта вертихвостка — ты.

Я как-то говорила, что большую часть жизни провела в статусе «хорошей, преданной дочери». И как меня бесило, что все знали меня именно под этим ярлыком. Ну что ж — мечты сбываются. Теперь, как оказалось, никто меня ни хорошей дочерью, ни, даже, просто хорошей, не считал.

— Что, всё так серьёзно? — спросила я Карензу.

И она молча мне кивнула.

— И что теперь делать?

— Я не знаю, Алесия. — сказала Каренза, — Будем молится, чтобы полиция нашла настоящего виновного, и не назначила тебя соучастницей, это сейчас главное. А репутацию твою уже не поправишь. Всё, что ты можешь сделать, это так поразить всех своим пением, чтобы все простили тебе за это твои выкрутасы. Если ты будешь отлично петь, тебе простят многое. Но я не знаю, как ты сможешь отлично петь. Кто это? — спросила Каренза, потому что мелодичный сигнал оповестил о том, что кто-то пристыковался к шлюзу и хочет войти.

— Наверное Эбрел. Я больше никого не жду.

Каренза немедленно поднялась.

— Мне лучше уйти. Здесь есть другой выход?

— Да, есть выход, он ведёт в общее фойе «Неаполиса». Но ты зря прячешься от Эбрела, он нормальный.

— Дело не в том, какой он, а в моей репутации! Нет ничего зазорного в том, что я тебя навестила, всё-таки ты моя падчерица. Но поощрять твою жизнь я не могу, а говорить с Эбрелом значит поощрять. И не вздумай позвать меня на свадьбу!

Я почувствовала грусть. Всё таки Каренза была, на данный момент, мне самым близким человеком. Я знала, что родители любили меня, а Каренза едва ли. Скорее она выполняла долг. Но никто и никогда не относился ко мне с таким участием, как она.

— Ладно, прощай, девочка, — нервно сказала мне Каренза. — Если захочешь меня увидеть, прилетай на Землю.

Я закрыла за ней дверь, и только после этого велела роботу-охраннику впустить Эбрела.

— Кто у тебя был? — строго спросил он с порога.

— Каренза, — поспешила я оправдаться, — Я не могла тебе открыть, пока она была тут, она считает, что это неприлично.

Эбрел больно сжал мне руку.

— Я уже говорил с твоей мачехой, что неприличного может быть в нашей встрече?

— Я не знаю! — я с трудом вывернула плечо из его цепких пальцев, — так Каренза сказала!

Эбрел бросил на меня быстрый взгляд — и вдруг подобрел.

— Ладно, ладно, — сказал он, проводя рукой по моим волосам, — я уже не сержусь. Но не води никого без моего разрешения, ладно?

Он приобнял меня — нежно приобнял. И так, как он очень редко бывал нежен, я остро прочувствовала этот момент, я даже разволновалась, я даже положила голову Эбрелу на плечо.

— Не буду, — пообещала я, потому что мне совершенно некого было водить.

— Наша свадьба через месяц, сразу после концерта, — сказал Эбрел, сильнее прижимая меня к себе, — ты рада?

— Да, — пролепетала я, и я даже была почти рада в этот момент.

— Хорошо. — Эбрел выпустил меня, — Я не просто так пришёл. Иди переоденься. Оденься, во что-нибудь яркое. Сейчас здесь будут гости.

43. На людях.

Эбрел купил мне много ярких платьев, пожалуй, даже, слишком ярких, слишком смелых — но ведь я собиралась выступать, и воспринимала эти немного эпатажные наряды как концертные. Однако, прямо сейчас, для приёма гостей, мне тоже надо было во что-то одеться. Не встречать же гостей в домашнем! И я выбрала наиболее скромное, но всё равно, очень артистичное платье, цвета слоновой кости, с чёрным бархатным лифом, перехватывавшим грудь наподобие огромного банта, концы которого спадали на нежную, светлую юбку. Вырез у платья, при этом, был очень глубокий, над чёрной тканью лифа было не больше двух сантиметров тонкой светлой ткани, а дальше все было открыто.

— Отлично, — сказал Эбрел, когда я вышла к нему, — «Ангел-и-демон» То, что нужно. Только собери волосы.

И он странным, каким-то зверским движением поднял мои волосы с затылка наверх, так, что они упали на лицо.

— Быстрее. Гости вот-вот придут, — сказал он.

И тут же прозвенел дверной звонок.

— Ты не успела.

— Извини…

Я, на самом деле, не понимала, за что извиняюсь, ведь о гостях мне сообщили в самый последний момент. Но Эбрел уже вышел из комнаты, и я услышала, как он говорит роботу-лакею — «немедленно впустите».

Я вернулась в спальню и спешно стала причёсывать волосы, но всё равно, конечно же, встретить гостей не успела. Когда я появилась все они, все эти неизвестные мне кавалеры и дамы сидели в моей гостиной — бывшей гостиной Севелена, — и ждали меня.

— Добрый вечер…

— Дорогие гости, позвольте представить вам мою невесту, Алесию Уителл! — сказал Эбрел, беря меня за руку.

Гости одобрительно загалдели, а Эбрел подвёл меня к двум немолодым дамам.

— Тётя Эвелин, это моя Алесия, я говорил вам о ней.

Тётя Эвелин, высокая дама со строгим выражением лица, кивнула Эбрелу.

— Да, говорил. Но ты не говорил, насколько твоя невеста хорошенькая.

Я облегчённо выдохнула, — гости, вроде, оказались не такими уж страшными. Но выдохнула я рано, потому что стоило Эбрелу отойти, как эта тётя Эвелин с презрением от меня отвернулась.

— Вы ведь уже были замужем? — спросила меня вторая немолодая дама, невысокая и пухлая, — меня зовут Тамсин Доньярт, я троюродная сестра Эбрела. — представилась она.

— Нет, я не была замужем.

— Но вы же выходили замуж за молодого человека из рода Бибианов?

Я не могла понять, на самом ли деле эта, внешне очень добродушная женщина не знает, что я так и не вышла за Бэзила, или это такая изощрённая форма оскорбления.

— Вы ошибаетесь, я не выходила замуж.

И, слегка поклонившись обеим женщинам, я отошла от них.

Роботы-слуги накрыли небольшой стол с закусками, напитками и сладостями. В центре стола красовался тот самый букет роз, который Эбрел вчера мне подарил. Я подошла к столу, взяла тарелочку, и стала накладывать себе еды.

— Не стой, не молчи, — прошипел Эбрел, подходя ко мне, — они пришли на тебя посмотреть! Это все ради тебя! Завоюй их!

Легко сказать завоюй. А как?

– У стены в сером костюме стоит известный колумнист. Он мой дальний родственник, — продолжал Эбрел, — иди, поговори с ним. Произведи на него впечатление, тебе же выступать! Смейся, шути, можешь даже пококетничать, сегодня я разрешаю!

Я поставила тарелку на стол, поправила причёску и отправилась выполнять поручение Эбрела.

Известный колумнист — видимо, исключительно на Венере известный, потому что я о нём и не слышала, — стоял не один. Он что-то оживлённо обсуждал с двумя другими мужчинами. Это был седовласый господин с ехидным, надменным взглядом и насмешливым ртом. Он делал вид, что не смотрит на меня. Подойти к нему было все равно что подойти к крокодилу — но, к счастью, его собеседники были более дружелюбными людьми. Я только направилась в сторону этой группы мужчин, а один из них, тот, что был моложе, уже развернулся в мою сторону, и приветливо мне улыбнулся.

— Барышня Алесия! Меня представляли вам, вы, наверное, не помните? — сказал он.

К своему стыду я совершенно не помнила этого человека.

— А ведь я ваш дальний родственник, меня зовут Василий Норов.

Вообще у моей матери было много родни, но когда её не стало они, постепенно, перестали общаться со мной.

— Очень приятно, — сказала я этому родственнику.

— А это Камил Канделера, — представил он мне колумниста, — наверное, вы слышали о нём.

Я кивнула, что да, слышала, — хотя это было и не так, — и принялась улыбаться. Мужчины рассыпались в любезностях, и только колумнист Канделера стоял с насмешливым видом, и видимо, ждал, пока я сама к нему обращусь. И я не стала тянуть кота за хвост.

— Вы напишите про меня? — прямо спросила я его.

Канделера рассмеялся.

— Ваша непосредственность очаровательна, — сказал он, — барышня Алесия, про вас невозможно не написать. Ведь о вас столько говорят.

Да, как выяснилось, обо мне говорили. Чего только не говорили обо мне! Но мне не хотелось, чтобы Канделера писал обо мне, как о вертихвостке.

— Надеюсь, говорят только хорошее? — спросила Канделеру.

— Разное, скажем так, — усмехнулся он.

— А что напишите про меня вы? — спросила я у Канделеры.

— Пока не решил. Вы расскажите мне о себе, а там видно будет.

— Значит, мы договорились, что вы возьмёте у меня интервью? — кокетливо улыбаясь, спросила я колумниста.

Канделера снова рассмеялся, Василий Норов и другой мой собеседник последовали его примеру. Смех — заразительная вещь, он притягивает, и два других кавалера отсоединились от своих групп, и приблизились ко мне.

— Какая напористость, — сказал Канделера, — Теперь я понимаю, почему Эбрел не смог перед вами устоять. Сегодня вечером вас устроит? Вы сможете дать мне интервью сегодня?

Я поймала взгляд Эбрела, который вроде бы, чинно говорил с одной из своих тётушек, и он едва заметно мне кивнул.

— Конечно, — сказала я Канделере, — Буду рада с вами поговорить. Только обещайте не слишком выспрашивать.

Мужчины вокруг меня снова засмеялись И дальше всё шло как по маслу. Атмосфера стала шутливой, весёлой, шутить принялись все — мне оставалось только улыбаться особенно остроумным, и смеяться, когда общий смех становился особенно громким. Компания людей вокруг меня росла. Эбрел не приближался, он всё так же сидел возле пожилых дам, и издали одобрительно мне кивал.

44. Родственники.

Камил Канделера небрежно развалился в кресле, Эбрел сидел у камина, выпрямив спину, и положив сцепленные пальцы рук на колени, я сидела у окна.

— Итак: певица, — сказал мне Канделера, — вы где то учились петь?

— Нет, но мне всегда нравилось.

Между приёмом гостей и этой дружеской беседой с колумнистом прошло достаточно времени, чтобы мы с Эбрелом смогли выработать приемлемую версию всего, что со мной произошло.

— Я всегда любила петь. Не могу сказать, что пою хорошо, но это то, чему я хочу посвятить свою жизнь. Все девушки хотят замуж, а я хочу петь.

Эту фразу подсказал мне Эбрел. Этой фразой я начинала оправдывать своё позорное бегство со свадьбы. И камил Канделера это, конечно же, понял.

— Поэтому вы и сбежали от Бэзила Бибиана? — спросил он, улыбаясь.

— Пользуясь случаем, я хочу попросить прощение у Бэзила и у всей семьи Бибиан, — сказала я, — мой поступок, на самом деле, ничем нельзя оправдать. Вы напишите, что я попросила у них прощения?

Канделера слегка кивнул.

— Давайте, я расскажу, как всё было, — вступил Эбрел, — дело в том, что я давно знаком с Алесией. Мы познакомились прошлой зимой в оперном театре.

Это была лютая неправда, но Эбрел решил, что со старым знакомым со свадьбы сбегать, все же, приличнее, чем с первым встречным. Поэтому мы придумали версию о давнем знакомстве. Самом невинном, разумеется. Мы просто подружились на почве любви к музыке.

— Я сразу заметил, как Алесия неравнодушна к музыке, — продолжал говорить Эбрел, — это нас сблизило.

— Насколько сблизило? — коварно улыбнулся Канделера.

— О, совсем чуть-чуть, — улыбнулся Эбрел, — Мы пару раз сталкивались на концертах, и немного беседовали. Не более. То, что мы встретились с Алесией в день её свадьбы было чистой случайностью, никто из нас этого не планировал.

— Встретились, и? — сказал Канделера.

— Я была в расстроенных чувствах, — сказала я, — я поняла, что замужество — это не моё. Я пожаловалась Эбрелу на это, и он помог мне уехать.

«Уехать». Эбрел особенно настаивал на этом слове. Чтобы я говорила, что «уехала» со свадьбы, а не «сбежала». Мне просто пришлось уехать, обстоятельства непреодолимой силы, так сказать. И никакого безответственного побега.

— Я сразу нашла себе работу по душе, я устроилась работать певицей.

— И когда я понял, что у Алесии всё получается, — подхватил Эбрел, — я решил помочь ей по настоящему. Дело в том, что я давно уже хотел оказать покровительство какому-то творческому человеку. Но никак не находил такого человека, чтобы его творчество задевало и какие-то мои чувства. Не очень, знаете ли, хочется помогать тому, чего не понимаешь.

— Отлично, отлично, — усмехнулся Канделера, — но ведь вы теперь женитесь, не так ли?

— О, это так сказать, побочный эффект от сотрудничества, — отмахнулся Эбрел, — на самом деле такое изначально не планировалось.

Канделера посмотрел мне в глаза. У него был цепкий, умный взгляд, и я вся сжалась от ощущения, что он сейчас скажет мне «хватит врать». Что он рассмеётся мне в лицо, и потребует рассказать правду. Но Канделера не стал требовать правды, вместо этого он спросил:

— А Севелен? Барышня Алесия, если вы были знакомы с Эбрелом, то и Севелен вам, вероятно, знаком? Мы ведь сейчас находимся в его квартире? Почему?

— Таково было пожелание Алесии, — сказал Эбрел.

Это была для меня новость. Такого мы с Эбрелом не обсуждали и о таком не договаривались. Но сейчас мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с тем, что я действительно сама захотела жить в квартире Севелена.

— Я совсем немного знала Севелена, — сказала я, — Севелен показался мне хорошим мальчиком.

Нет, конечно он мне таким не казался. Совсем. Я просто вспомнила слова Фелиции Сеславиной, которая несколько раз назвала Севелена «хорошим мальчиком» и повторила их.

— Однако, Севелен совсем не мальчик, он гораздо старше вас, — заметил Канделера.

— По его внешнему виду этого никак нельзя было сказать, — произнесла я, и это было правдой, — он очень молодо выглядел.

— Да, — кивнул Канделера, — неправдоподобно молодо. Он перестал меняться лет эдак с восемнадцати.

— Может, это какая-то болезнь? — предположила я.

Канделера посмотрел на Эбрела.

— Твой племянник был болен?

Но Эбрел не был расположен говорить о своём племяннике Севелене

— Мне сложно рассказывать о Севелене, — отрезал Эбрел, — наверное, уже можно закончить…

— Но ведь это ты позаботился о том, чтобы о Севелене никто ничего дурного не говорил, — прервал его Канделера, — а теперь Севелен взорвал два твоих корабля. Может, настало время услышать о Севелене правду?

— Нет никакой правды о Севелене, — жёстко сказал Эбрел. — Он был очень способным, это все знают. Он был умнее всех своих учителей, все это понимали, все хотели чтобы он поделился своими открытиями, а он этого не делал, потому что не видел в этом смысла. Деньги у него были и так. Положение в обществе — лучше не бывает. Он занимался наукой для себя, а не для государства. За это его и затравили. Вот и всё, что вам нужно знать о Севелене.

Эбрел перестал говорить, и я заметила, что левая рука его едва заметно подрагивает. Эбрел очень разволновался, что было совсем ему не свойственно.

— Какие именно открытия он сделал? — спросил Канделера, внимательно вглядываясь в лицо Эбрела, — это как-то связано с его вечной молодостью?

— Я не знаю, — сказал Эбрел, — спросите у него самого. Если он, конечно, жив. Я лично, в этом сомневаюсь.

— Но кто-то же взорвал Новый шлюз? Если не Севелен то кто?

— Не знаю. Это дело полиции, разве нет?

И Канделера отступил. Он рассыпался в любезностях, и стал прощаться.

— Я сам отвезу тебя, — сказал Эбрел Канделере, — не вызывай такси.

— Конечно, конечно, — усмехнулся Камил Канделера, — приятно оставаться, — сказал он мне.

Я подождала, пока за мужчинами закроется дверь, и обессиленно опустилась на софу. Мне надо было идти спать, на утро у меня был назначен урок пения.

45. В суматохе дней.

Учитель Болотов взялся за меня всерьёз. Я занималась пением всё следующее утро, потом был небольший перерыв на обед, в течении которого господин Болотов рассказывал мне, как правильно петь, а потом снова были занятия. Я одновременно и постигала премудрость правильного извлечение звуков и учила песни, которые мне предстояло петь на концерте, который должен был состояться вот-вот — до него осталось не больше трёх недель, и теперь я знала, насколько это мало. Я искренне жалела, что не прилетела на Венеру сразу, я жалела, что тратила время на Клима — всё равно ведь ничего путного у нас не вышло, я только растравила себе душу тем злополучным разговором у моря, и теперь ходила с чувством незаживающей раны в душе.

— Господин Эбрел Доньярт просит разрешения посетить вас, госпожа, — сказал робот охранник, входя в комнату для занятий музыкой.

— Пусть приходит, — ответил вместо меня господин Болотов, — он нам не помешает.

Видимо, даже на Эбрела мне отвлекаться было не положено. Робот впустил Эбрела, Эбрел зашёл, посидел, послушал как я пою, убедился, что старичок Болотов меня не отпустит, и ушёл.

Освободилась я только вечером. Я пела не всё это время — так можно и голос сорвать, но в то время, когда я не пела, я слушала лекции почтенного учителя Болотова.

— Что ж, так или иначе, но вы споёте, — сказал мне господин Болотов на прощание.

И день мой ещё не был окончен! Мне ещё надо было в «Филимон». Конечно, разъезжать по агломерации было, в чём-то, опасно, Севелена ещё не поймали. Но Эбрел, очень беспокоившийся о моей безопасности, выбил мне специальное, бронированное такси, которое периодически проверяли на предмет наличия в нём бомбы. Кроме того, меня всюду сопровождал робот-охранник. Да и остальные жители агломерации Венеры не сидели сложа руки. Полиция распространила новость о том, что Севелен попал в объектив камер слежения агломерации Марса. И все остальные агломерации тут же закрылись, введя правило, по которому прибыть в них можно было только по предъявлению документов. Жители агломерации Венеры пошли ещё дальше, и, буквально нашпиговали пространство вокруг своих станций роботами охранниками, фиксировавшими всех, кто пролетал мимо. Так что Севелен никак не мог бы проникнуть в агломерацию Венеры, и я могла чувствовать себя вполне защищённой. Я могла смело лететь в «Филимон» на примерку платьев.

Потому что для выступления мне шился целый ворох платьев, и не у кого-нибудь, а у самой Лилит, изящной, манерной дамы, богини портновского искусства.

— Ты как колокольчик, — ворковала Лилит, обнося меня метрами ткани, — как рококо, не правда ли?

Я не чувствовала себя «рококо» и колокольчиком тем более. Особенно в том платье, которое творила на мне Лилит, закалывая пышные складки блёклой полупрозрачной ткани целой тучей булавок. Скорее я была похожа на утопленницу. Но авторитет Лилит подавлял, и всё что я могла, это согласно ей кивать.

— Надо ведь подумать и о твоём свадебном платье. Ах, свадьба! — Лилит мечтательно закатила глаза, — я помню все свадебные платья, которые шила. И твоё второе платье должно радикально отличаться от первого, чтобы изгладить из памяти людей тот провал. Согласна?

Конечно, я была согласна с тем, что тот провал надо изгладить. Ничего мне так не хотелось, как изгладить из памяти людей свою первую свадьбу, но едва ли это можно было сделать даже десятком сногсшибательных платьев.

— Глубокое декольте, тонкие ткани, и много, много блёсток, много перьев, такой я тебя вижу. — Ворковала Лилит, — Роскошь, шик и немного эпатажа. Что скажешь?

— Прекрасно, — промямлила я.

От Лилит я выходила с чувством, что меня укачало тканью и бесконечными примерками. Я шла по торговым залам «Филимона», уставшая, одуревшая от этого богатого делами дня. И это было даже хорошо, я, наконец-то, не думала о Климе. Дело осталось за немногим — надо было хорошо спеть, надо было разучить все танцы, которые мне предстояло станцевать на сцене, надо было каким-то образом выправить свою репутацию, надо было вести себя так, чтобы Эбрел на меня не сердился.

… И словно в насмешку над этими мыслями, мимо меня буднично проехал вазон с ярлыком «цветы Зегзицы». Это было как удар под дых. Да, это был просто плоский робот-погрузчик с упаковкой цветов и название «Зегзица» вовсе не означало, что Клим где-то рядом, «Цветы Зегзицы» были крупным поставщиком растений, ничего удивительного в том, что в «Филимоне» появились цветы этой фирмы не было. Может, эти цветы вообще были здесь без персонала, может быть их вообще расставлял робот. Всё это было так, но от одного вида этого вазона мне стало нехорошо, и я вынуждена была сесть. А злополучный вазон уезжал от меня куда-то вдаль.

Однако, я быстро взяла себя в руки. Потому что никто не сделал для меня столько, сколько Эбрел, и только об Эбреле мне надо было думать. Мне надо было просто встать и уйти из «Филимона», а дома заняться повторением гамм и прослушиванием музыкальных произведений, которе подобрал для меня учитель Болотов. Мне надо было заняться делом. И я решительно поднялась со своей кушетки.

Но судьба мне совсем, совсем не благоволила. Я не прошла и двух шагов как услышала:

— Роза Озирия, Сантори Аллоз…

Голос шёл из пустого павильона, отгороженного от холла «Филимона» филигранной перегородкой. Кто-то перечислял названия сортов роз, и я точно знала кем был этот «кто-то». Этот голос мне было ни с чем не спутать. Это был Клим. Я приблизилась к перегородке, поверхность которой складывалась из перевивающихся полосок металла, мельком глянула внутрь, и тут же отошла.

Это действительно был Клим, он всё ещё был очень худым, рабочая куртка болталась на нём мешком, но это точно был он. Он стоял и читал с планшета названия цветов, а робот перед ним указывал ему на названные растения. Я не увидела лица Клима, только его красивый профиль — и тут же торопливо отошла. Я ушла домой. Ушла с мыслью, что это не может быть простым совпадением, что не может быть такого, что Клим, которого я так старалась забыть, вдруг оказался на Венере спустя всего пару недель после того, как я от него уехала. Неужели Клим решил меня преследовать, неужели он решил меня добиться?

И я не знала, что мне чувствовать по этому поводу.

46. Встречи и расставания.

«Дорогая Фелиция! Ты совершенно напрасно беспокоишься обо мне, у меня всё в порядке. Совершенно точно в порядке, совершенно точно..» И дальше шло штук двадцать словосочетаний «совершенно точно», написанных нервным, всё боле и более ухудшающимся почерком — под конец это были совсем уже неразборчивые каракули. И в самом конце была подпись «Севелен». Очевидно, это был черновик не отправленного письма. Полиция забрала почти все вещи Севелена, а то, что не взяла полиция, вывез Эбрел. Остались только книги — Эбрел сказал, что пока не решил, что с ними делать. И в одной из книг я нашла этот смятый, а затем вновь разглаженный листочек, и обрывок фотографии, на котором Севелен был запечатлён рядом с Фелицией. Не думайте, что я собиралась читать книги Севелена. Все они имели сугубо научное содержание, и я не открыла бы их даже от самой большой скуки. А скучно мне вовсе не было — утро я провела в главном концертном зале агломерации Венеры, разучивая под руководством хореографа танцевальные па, а после была ещё одна изматывающая репетиция — на этот раз с Болотовым. Еа самом деле я так устала, что проходя в дверь, не вписалась в поворот и толкнула стоящий рядом антикварный стеллаж. Он качнулся, лежавшие на нём книги посыпались, тоненькая ваза, стоявшая на самом верху, полетела вниз. И между осколков я увидела эти два листочка бумаги, начало письма, и обрывок фотографии. Странно, что полиция до них не добралась. На мой взгляд оба этих листочка представляли интерес.

— Воюешь? — спросил, входя, Эбрел.

Он пришёл за пятнадцать минут до этого, чтобы проверить, как продвигаются репетиции. И до того, как я уронила вазу, он сидел в гостиной вместе с господином Болотовым, обсуждая грядущий концерт.

— Я случайно толкнула стеллаж, — сказала я, глядя на Эбрела снизу вверх.

— Я любил эту вазу, — сказал мне он.

Я знала, что Эбрел очень любил антиквариат. Я видела фото его квартиры — она больше напоминала музей, чем частное жилье. Его любовь к старинным редкостям не могло поколебать и такое экстраординарное событие, как взрыв звездолёта, даже с разрушенной, разваливающейся «Валькирии» Эбрел умудрился вынести несколько сумок редкостей. Я знала об этом из газет.

— Прости, — я поспешила извинится перед Эбрелом, — ты видел? — Я протянула ему письмо Севелена.

— Смотри, Севелен пишет какой-то Фелиции. Наверное, это Фелиция Сеславина? Дочь Василия Сеславина, с Урана?

— Да, это она, — кивнул Эбрел, — Какое-то время они переписывались. Полиция изъяла все её письма.

— Здесь и фотография есть.

Эбрел взял в руки обрывок фотографии, и усмехнулся.

— Севелен, бедняга, — сказал он, — никогда не был любимцем женщин. Ему надо было не над вечной молодостью работать, а над чем-нибудь вроде вечной мужественности.

Эбрел был прав, рядом со статной, фигуристой Фелицией, тощий Севелен смотрелся жалко.

— Убери это, — сказал мне Эбрел, — для полиции ничего интересного здесь нет.

— А кто стоял с той стороны? — спросила я, указывая на рваный край фотографии.

— Я стоял. Я тогда думал женится на Фелиции.

Я ещё раз посмотрела на фотографию, и мне пришла в голову интересная мысль.

— А Севелен не мог попытаться убить тебя из ревности? — спросила я Эбрела, — может, он ревновал Фелицию к тебе?

— Не знаю. После того, как мы с Фелицией расстались, она какое-то время встречались с Севеленом. Но он тоже её бросил.

— Почему?

— Не знаю, — жёстко сказал Эбрел, — Не спрашивал.

Эбрел взял фотографию, недописанное письмо, и положил их обратно в книгу.

— Позови лакея, пусть все уберёт. А тебе надо на примерку в «Филимон». Лилит сказала что ты вчера не пришла.

Я действительно пропустила последнюю примерку, я не хотела идти в «Филимон», ведь павильон, в котором работал Клим, находился совсем рядом с мастерской Лилит.

— Я решила пока не ходить на примерки, — сказала я Эбрелу.

Я не хотела сталкиваться с Климом. И он, как ни странно, тоже меня не искал. Прошло три дня с тех пор как я слышала его голос в «Филимоне» — и он не искал меня.

— Я решила что пока не буду ходить, — повторила я.

— Ты решила? — зло спросил Эбрел, и мне показалось, что я слышу, как клацнули его зубы, — кто разрешил тебе решать?

Да, Эбрел был заботливым, очень. Он столько сил и денег тратил на мою безопасность, что я не могла не быть ему благодарной. Но иногда мне с ним был невыносимо тяжело. Однако, Каренза терпела и не такое, её первый муж был старше её на двадцать с лишним лет. А Эбрел был достаточно молодым, кроме того, он был красивым, он был привлекательным.

— Я просто хотела сказать, что устаю, и поэтому… — начала было я.

Но мои оправдания ничего не значили. Эбрел грубо схватил меня за руку, и рывком поднял с пола.

— Хватит тут сидеть! Лакеи без тебя разберутся с разбитой вазой! Одевайся и иди!

— Пусти меня, Эбрел.

И Эбрел тут же разжал пальцы. Он тут же перестал меня терзать, его лицо застыло.

— Прости, — сказал мне он, — я рассердился. Мне очень дорого обошёлся этот заказ у Лилит, а ты отказываешься ходить на примерки.

Эбрел обнял меня. Не то чтобы нежно, скорее, осторожно, но и это я ценила. Я тоже поспешила извиниться.

— Прости, я больше не буду отказываться от примерок.

— Хорошо. — Эбрел выпустил меня из своих объятий, — Всё хорошо. Мне надо проводить этого занудного Болотова. А ты не мешкай, поезжай скорее, Лилит ждёт.

И я не стала мешкать, я села в своё бронированное такси и отправилась к Лилит.

Но если я думала, что мне удастся не встретить Клима в «Филимоне», что я смогу незаметно проскользнуть в мастерскую Лилит и так же незаметно уйти — то меня ждало разочарование. (Или это разочарованием не было?) Мне не пришлось прятаться от Клима, я не смогла бы спрятаться от него, даже если бы очень, очень старалась. Потому что Клим стоял в фойе мастерской Лилит, и наблюдал, как роботы делают замеры площади.

— О, Алесия! — Лилит выплыла мне навстречу, — прости за доставленное беспокойство! Я решила озеленить свою мастерскую, цветы сейчас в большой моде, я не хочу отставать…

Голос Лилит журчал и журчал, а я не могла не смотреть на Клима. Я стояла и смотрела на него и он тоже не отрывал от меня глаз. И даже Лилит вдруг перестала говорить, она с недоумением переводила взгляд от меня к Климу и обратно.

— Простите, госпожа Лилит, — запинаясь, сказал, наконец, Клим, — я наверное, продолжу позже.

— Вы абсолютно нам не мешаете, примерка проходит в другом помещении…

— Нет, я, всё же, зайду позже.

И Клим стремительно вышел прочь.

— О, — удивлённо произнесла Лилит. — Что ж, дорогая Алесия, на примерку?

Я почувствовала, что не хочу на примерку. Что я не в состоянии сейчас что-то примерять. Я, очень, очень устала, я буквально измоталась за все эти дни репетиций — а тут ещё и Клим.

— Нет, простите, я передумала, я лучше поеду домой, — сказала я Лилит.

— О. Ну, как скажете…

47. Лицом к лицу.

Бывает, всё, что нужно — это несколько минут покоя, просто посидеть одной, отдышаться, прийти в себя. Я спешила в свою квартиру, — в бывшую квартиру Севелена, — именно с таким намерением. Прийти, забиться в угол, скрыться ото всех, сесть одной в шелках и бархате среди дорогих и редких вещей, ощутить всю правильность сделанного выбора — и успокоиться. Успокоиться и забыть свою любовь. Сравнить то, что у меня есть сейчас, с тем, что могло быть, выйди я за Клима, — и успокоиться уже.

Но у меня не было этой минуты покоя, едва я переступила порог своей квартиры, как дверной звонок затрещал, и звук его показался мне надсадным, раздражающим.

— Кто ещё там? — спросила я у робота-охранника.

— Мужчина, он не назвал себя.

И зачем мне было открывать этому неизвестному мужчине? Ведь это мог быть даже Севелен! Но я не колеблясь сказала охраннику — «отопри», и он отпер, и порог моей квартиры, как видение, как призрак прошлого переступил Клим.

— Я спросил твой адрес у Лилит, — сказал мне он, и его голос дрожал от волнения.

Я ничего не ответила. Я смотрела на него, и отступала вглубь своей квартиры. Клим не шёл за мной, он так и остался стоять у самого порога.

— Прости меня, за всё, что я тебе тогда сказал…

— Ты летел за мной? — спросила я Клима.

— Да. Я хотел попросить у тебя прощения, я был неправ…

Мне надо было ему сказать — «Нет, ты был прав. Ты прав — я плохая, я тебя не достойна, улетай». Но, конечно, ничего такого я ему не сказала.

— Я прилетел, чтобы забрать тебя с собой.

А вот это было уже слишком. Забирать меня было нельзя, у меня были репетиции, примерки, занятия с хореографом, тренировки с режиссёром постановщиком, я уже поднималась на сцену — роскошную сцену главного концертного зала агломерации Венеры, — я пела в огромном зале, а позади меня отплясывало с полсотни профессиональных танцоров, и бросить всё это я уже не смогла бы, как сильно бы мне этого ни хотелось.

— Я не могу с тобой ехать, — сказала я Климу, делая ещё один шаг назад.

— Но что тогда делать? — спросил он меня, и его голос показался мне далёким и глухим, — Что ты будешь делать?

И слова сами полились из меня. Совсем не те слова, которые я хотела сказать:

— Я буду выступать, я буду певицей, а потом Эбрел меня бросит, я ему не нужна, он и приходит то только для того, чтобы узнать, как идут дела с репетициями, он меня уже больше не любит. И тогда, когда он меня бросит, ты приедешь, и мы будем жить вместе.

Нет, это не было правдой, я вовсе не думала, что Эбрел больше не любит меня — это я его не любила. Но это было неважно, потому что мои слова Климу всё равно не понравились. Он так и замер. Красивые глаза его сощурились до состояния щёлок.

— Ты уверена, — спросил он угрожающим шёпотом, — что будешь мне нужна после всего этого?

Я надеялась, что буду ему нужна. Я так устала, я никак не могла уловить ту хлипкую грань, за которой кончается мораль и начинается аморальность. Я искренне не понимала, чем же я хуже других. Учёные женятся на учёных — так жило общество на Уране, не все, но многие люди на Уране сочетались браком не с человеком, а с его степенями и родословной. Каренза первый раз вышла за мужчину, старше её на двадцать с лишним лет и благополучно прожила с ним до его смерти, стязав репутацию хорошей, преданной жены. Я собиралась быть хорошей женой Эбрелу. Не моя вина была в том, что Клима я любила больше чем Эбрела.

— Послушай… — сказала я Климу, и сделала шаг ему навстречу, — послушай меня.

Но я не договорила, потому что робот-охранник, молчаливо стоявший в углу, громко провозгласил:

— Господин Эбрел Доньярт просит разрешения войти.

Эбрел? Эбрел был здесь?

Я подскочила к Климу и схватила его за рукав:

— Спрячься в ванной!

— Нет, — Клим брезгливо вырвал свою руку из моих пальцев, — я просто уйду. Я не боюсь Эбрела.

Он действительно мог уйти — а я не могла его просто так отпустить.

— Пожалуйста! У меня будут неприятности если Эбрел тебя увидит!

На самом деле была и ещё одна дверь, та, которой уходила Каренза, когда она не хотела встречаться с Эбрелом, но я не стала рассказывать о ней Климу. И клим подчинился, он развернулся, зашёл в ванную комнату, и закрыл за собой дверь.

— Впустите господина Доньярта, — сказала я роботу.

Это было такое падение — прятать одного мужчину, когда в квартиру входит другой, это шло вразрез со всеми моими принципами, но я не могла поступить по другому. Ведь я так долго сопротивлялась встречам с Климом! Я действительно старалась не встречаться с ним, но вот Клим был рядом, Клим говорил со мной — я не могла его просто так отпустить.

— Перед дверью такси, чьё это? — спросил Эбрел.

Эбрел был не один. Следом за ним в мою квартиру зашёл инспектор Виллемс. Но Эбрел его не стеснялся, прямо при инспекторе он грозно спрашивал меня:

— Кто у тебя здесь? Чьё это такси у шлюза?

А инспектор Виллемс стоял и смотрел как Эбрел меня отчитывает.

— Не знаю, — сказала я, — кто-то припарковался. Наверное, ошиблись.

— Я ведь говорил тебе никого сюда не водить! — рявкнул Эбрел, — а если уж водишь, так, хотя бы, соблюдай приличия!

О, это было так унизительно. Каренза говорила мне, что Эбрела уже жалеют, что всем кажется, что он попал в лапы опасной вертихвостки. Именно это я прочла на лице инспектора Виллемса. Инспектор явно был убеждён, что я окрутила Эбрела, что я выкачиваю из него деньги, что я, при этом, ему ещё и изменяю — а он, Эбрел, знает и терпит это, бедняжка.

— Чем обязана? — как можно спокойнее спросила я у инспектора Виллемса.

Инспектор вздрогнул, словно очнувшись ото сна.

— Я хотел сообщить, что аппарат, о котором мы с вами говорили, уже прибыл, — монотонно забубнил он, — Госпожа Фелиция Сеславина привезла его с Урана. Его сейчас обследуют на предмет скрытых взрывных устройств, на всякий случай. Но как только он пройдёт эту проверку, вы сможете повторить свои показания под его действием. И тогда мы, наконец-то, узнаем, что из сказанного вами было правдой. Вы ведь согласны на эту процедуру?

— Да, конечно, — сказала я.

— Тогда подпишите этот формуляр, — инспектор Виллемс сунул мне в руки несколько листов бумаги, — сначала изучите, там много страниц. Я,пожалуй, пойду. Я хотел поговорить с вами, но теперь… В следующий раз.

Инспектор торопливо попрощался и вышел. Эбрел, как ни странно, тоже не стал задерживаться, он поцеловал меня на прощание и вышел вслед за инспектором.

Я стояла и вертела в руках формуляр, который казался мне совершенно ненужной бумагой. Да, я пройду обследование на этом экспериментальном аппарате, да, инспектор Виллемс узнает, что Севелена действительно не разорвало на куски. И что это даст? Как это поможет мне с ворохом моих проблем, с моими чувствами к Климу, с Эбрелом, с изматывающими репетициями, с тем, что я пока не научилась петь, в конце концов? Это даже не поможет полиции изловить Севелена — я была в этом уверена. И отложив формуляр я пошла выпускать Клима из его заточения.

Я открыла дверь ванной и увидела, что Клим ссутулившись сидел на кушетке. В руках у него был пузырёк с лекарствами.

— Это твоё? — мрачно спросил он меня.

Я посмотрела на пузырёк.

— Нет. Наверное, Эбрел оставил.

— А зубная щётка это твоя или Эбрела?

Тон у Клима был агрессивный. Я поняла, куда он клонит. Он травил себе душу тем, что искал следы пребывания Эбрела в моей квартире, он хотел убедиться, что мы с Эбрелом живём вместе.

— Зубной щётки Эбрела здесь нет, — сказала я Климу, — Эбрел здесь не ночует.

— Смотри, — сказал мне Клим, — видишь, что тут написано?

Он протягивал мне свой рабочий планшет.

«Господин Клим Зегзица уволен по собственному желанию…» и дальше шла дата.

— Ты уволился? — спросила я Клима.

— Да, — жёстко бросил мне он, — я уволился из «цветов Зегзицы». Я больше сюда не прилечу. Я буду фермером и женюсь на Улле. Я больше никогда тебя не увижу, и ты, сделай мне одолжение, не ищи меня больше.

Я ему не поверила. Не для того же он летел сюда, на Венеру, не для того он устраивал эту встречу со мной, чтобы вот так всё бросить? Кроме того, сказав свои слова, Клим никуда не ушёл, он остался стоять там где стоял. Я села на кушетку с которой только что поднялся Клим, и почувствовала, как сильно я устала от этой круговерти событий.

— Ты для этого, — сказала я Климу, — подстроил встречу со мной? Чтобы сказать, что улетаешь навсегда?

– Я ничего не подстраивал, — сказал Клим.

— Ну конечно, ты совершенно случайно оказался в соседнем павильоне с моей портнихой!

— Всё, — Клим расправил плечи, — я ухожу. Не ищи меня больше.

Это был совсем не тот разговор на который я рассчитывала.

— Ты тоже, — сказала я ему. — не ищи меня больше.

Клим рассмеялся мрачным, презрительным смехом и вышел.

48. Репетиции.

— И раз, и два, и три, и-и-и четыре!

Хореограф, высокий, грациозный мужчина, держал меня за руку, и ловко перебирал ногами.

— Это танго! — говорил он, — больше страсти! И-и-и раз, и-и-и два, быстрее, быстрее!

У хореографа зажигательные па выходили красиво, у меня немного хуже.

— Вы, Алесия, в последнее время сама не своя. Может, устали? — придирчиво спросил хореограф.

На самом деле он даже сердился, он был полон решимости выполнить свою работу на отлично, а я своим плохим настроением ему мешала.

— Нет, со мной всё в порядке, — я выпрямила спину, и надела на лицо лучезарную улыбку.

— Хорошо, — одобрительно кивнул хореограф, и снова принялся отсчитывать свои «и раз и два, быстрее, быстрее».

— Здесь вы поворачиваетесь к зрителям, и начинаете петь. Давайте, повторим начало!

Занавес опустился, танцоры выстроились в положенные фигуры, я встала в центре сцены и взяла руку молодого парня, который был моим партнёром по танцам в этом выступлении.

Заиграла быстрая музыка, занавес пополз верх, парень решительно повёл меня по сцене.

— Не плохо, — услышала я слова режиссёра-постановщика сидевшего в зрительном зале, — результат есть.

Парень улыбался мне мускульной, профессиональной улыбкой, а я считала про себя такты, готовясь повернуться к зрительному залу и запеть. Вот танцевальная музыка замерла, вот прошелестевшая ткань занавеса отделила меня от танцоров, луч света упал на потемневшую сцену, выделив мою одинокую фигуру, и я запела:

Всё было до меня: десятилетья

того, что счастьем называем мы…

Это была одна из двадцати песен, которые я должна была петь на концерте. Выученная, вымученная мелодия, каждый звук которой был до дыр мною отработан вместе с учителем Болотовым.

— Нормально, — услышала я тихие слова, сказанные режиссёром хореографу. — Только надо быстрее.

Я подняла взгляд на зрительный зал, и заметила, что позади режиссёра сидит какая-то светловолосая женщина. Я решила что это кто-то из технического персонала, осветитель или гримёр.

— Давайте ещё раз! — громко сказал мне режиссёр, — начало надо повторить!

Танцоры дисциплинированно вернулись на сцену, я встала в заученную позицию.

— И раз! и два! Быстрее, быстрее!

Я кружилась в танце, ведомая мальчиком-танцором, сцена и зрительный зал попеременно мелькали перед моими глазами, на третьем круге я заметила, что рядом с той светловолосой женщиной сидит Эбрел.

— Так, перерыв! — объявил режиссёр.

Моё выступление было послезавтра и репетиции проходили в совершенно бешеном темпе. В короткие перерывы я едва успевала выпить чашку чая.

— Вам звонил инспектор Виллемс, — сказала мне девушка-робот, снимая с меня танцевальные туфли, и растирая мои натруженные ступни.

— Хорошо, — отмахнулась я, — я ему перезвоню.

— Он сказал, что аппарат, о котором он вам говорил, прошёл поверку и вас ждут для обследования в любое удобное для вас время.

— Отлично.

Я встала, вышла из гримерной и снова побежала на сцену. Быстрый темп, в котором походили эти последние дни, не давал расслабиться, не давал мне раскиснуть. Я много думала о Климе, я подозревала, что не рассчитала свои силы, и эти мысли будут со мной до конца дней моих, но времени на печаль у меня не было абсолютно.

«Улыбаюсь, а сердце плачет…» — долетело со сцены.

— Что это? — спросила я одну из танцовщиц, — кто это поёт?

— Календула, — с придыханием ответила мне девушка.

Календула была известной певицей, Эбрел уговорил её поддержать мой концерт, и она согласилась спеть две песни, одну из них — дуэтом вместе со мной.

«Я люблю тебя, это значит, я желаю тебе добра…» — пела Календула, и я почувствовала что у меня, в который раз за день, начала кружиться голова. Календула пела не просто хорошо, она пела нежно, трогательно, легко перекрывая полётным голосом огромный концертный зал.

— Вам плохо? — спросила меня танцовщица. — Присядьте, репетиции так выматывают.

Я спустилась со цены, и опустилась в кресло.

«Кто сказал, что легко любить?» — допела Календула, и все танцоры, весь технический персонал взорвались овациями. Мне никто из них не хлопал ни разу — и я их понимала. Но мой поезд было уже не остановить, режиссёр снова звал меня на сцену.

— Быстрее! — подгонял он меня, — здесь вы выходите, а Календула как бы представляет вас публике. Поклон!

Я поклонилась, свет заметался, выхватывая из полутьмы сцены мою фигуру — и в его отблеске я увидела, что женщина, сидящая рядом с Эбрелом, это Фелиция Сеславина.

— Дуэт! — объявил режиссер.

Теряясь и запинаясь я принялась петь лёгкую песенку, которую исполняла вместе с Календулой. Я спела её один раз, второй, третий — каждый раз хуже и хуже, а потом снова была отработка танцевальных номеров, и снова худенький мальчик танцор вёл меня по сцене, заученно-агрессивно изображая страсть.

— Что с вами? — вопросил меня режиссёр.

Я только что упала на пол, споткнувшись о ногу своего партнёра.

— Идите и отдохните!

Режиссёр был не в духе, репетиция не задалась, я чувствовала, что выступаю сегодня из рук вон плохо, и ничего не могла с этим поделать.

— Идите в гримерную!

Уходя, я заметила, что Фелиции больше нет и Эбрел сидит один.

— Вам опять звонили, — сказала мне девушка-робот.

— инспектор?

— Нет, господин Зегзица.

Зегзица? Клим? В том суматошном, задёрганном состоянии, в котором я сейчас находилась, я даже не смогла обрадоваться тому, что Клим не оставил меня, как обещал, что он мне позвонил. Я почувствовала душевную боль — и только.

— Господин Зегзица просил срочно перезвонить. Он передал вам, чтобы вы оставались на людях. — Сказала девушка-робот.

— Чего? — удивилась я.

— Господин Зегзица, — терпеливо повторила роботесса, — сказал чтобы вы всегда оставались на людях, и никогда не оставались одна. Так же он сказал, что будет пытаться связаться с инспектором Виллемсом, а потом связь оборвалась.

Клим, который меня любит, который сказал, что бросает меня навсегда, звонит, чтобы передать мне, что будет говорить с инспектором Виллемсом? Что вообще происходит? О чем говорил Клим? Что он имел в виду? Голова у меня закружилась ещё сильнее, я почувствовала, что начинаю терять связь с реальностью — но поразмышлять над этой проблемой я не успела, потому что в мою гримерную заглянул режиссёр.

— Отправляйтесь домой, Алесия, — строго сказал мне он, — вам надо отдохнуть. Продолжим завтра.

О, это было такое облегчение! Я тут же засобиралась домой.

— Господин Зегзица, — сказала девушка-робот, — просил чтобы вы ему перезвонили.

— Я позвоню ему из дома, — сказала я ей.

И через несколько минут я уже сидела в своём безопасном, бронированном такси.

49. Покровы.

— Госпожа Каренза Уителл хочет связаться с вами, — раздался в такси механический машинный голос.

Решительно, сегодня все хотели со мной связаться! Я хотела перезвонить Климу, я хотела поговорить с ним прямо из такси, но вместо этого мне надо было говорить с Карензой.

— Привет — раздался её далёкий голос, — как репетиции?

— Нормально, — сказала я ей, — стараюсь.

— А Эбрел?

Я не стала врать.

— Пока не слюбились, — сказала я Карензе.

— Алесия, я прочла в газете что ты изменяешь Эбрелу с Зегзицей.

— Господин Клим Зегзица хочет поговорить с вами, — машинно сообщило мне такси.

— Алесия это правда? — спрашивала меня Каренза, — ты изменяешь Эбрелу?

— Я никому не изменяю, — сказала я, глядя как звонок Клима пробивается и никак не может ко мне пробиться.

— Алесия, я много думала над тем, почему ты так себя ведёшь, — монотонно зачастила Каренза, — одно время я даже готова была согласиться с тем, что ты и вправду просто испорченная девочка, ведь пишут не только про тебя и Зегзицу, пишут и про Севелена Доньярта, что ты с ним встречаешься и его покрываешь. Его кто-то даже видел у твоей квартиры!

— Глупости, Каренза, — сказала я, — Севелен не может быть у моей квартиры, Эбрел везде поставил охрану. У меня тут другой звонок, может позже поговорим?

— Алесия, тебе надо просто всё бросить и уехать жить на Землю. То, чем ты занимаешься — это не твоё. Возможно я в принципе была не права, когда подбивала тебя выходить замуж за Бэзила, так замуж не выходят, это неправильно…

— И это ты мне говоришь! — не удержалась я от восклицания, — Ты сама выходила замуж…

— Да, четыре раза, и все по расчёту, и я была не права, — сказала мне Каренза, — теперь я думаю, что была не права. Я четыре раза выходила замуж, и что в итоге?.Я одинокая старуха, у меня никого нет, это не жизнь!

И мне подумалось: как же не вовремя вылезла Каренза со своими откровениями.

— У Клима Зегзицы дом на Земле и злая мать, — сказала я Карензе (а к горлу уже подступали слёзы).

— Всё можно вытерпеть, — сказала мне она.

— Ты тоже самое говорила мне про Бэзила Бибиана. Про то, что мне надо было просто перетерпеть свадьбу, и тогда всё было бы хорошо.

— Это другое…

И я выключила Карензу, я хотела переговорить с Климом — но я не успела, у него самого теперь было занято. А в квартире меня уже ждал Эбрел. Он, видимо, зашёл только что, он даже не успел ещё до конца снять перчатки.

— Как ты вошёл? — спросила я его.

— Это же моя квартира. Я могу приходить когда захочу.

— А на чём ты прилетел, такси перед шлюзом не припарковано…

— Я зашёл со стороны фойе.

По всей квартире разнеслись надсадные трели звонка — это звонил Клим. Но я была с Эбрелом, я не могла ответить.

— Кто тебе звонит? — спросил Эбрел.

И я настолько от всего устала, что ответила:

— Клим.

— Клим Зегзица? — хмуро уточнил Эбрел.

— Да, можно мне ему ответить?

Эбрел усмехнулся.

— Да. Можно. Ответь, скажи что ты устала, попрощайся и прерви разговор.

И я, в который раз уже поразилась тому, как добр был ко мне Эбрел. Как неправдоподобно добр, учитывая каким на самом деле человеком он был. Эбрел, буквально был готов ради меня на всё. И, я сказала Эбрелу:

— Я не буду отвечать Климу. Я выбираю тебя. Если ты действительно любишь меня, Эбрел, то я буду тебе хорошей женой, я обещаю сделать тебя счастливым…

— На, — прервал меня Эбрел, протягивая мне стакан с водой, — выпей, тебе станет легче.

Я выпила и у меня запершило в горле.

— Я видела тебя сегодня с Фелицией Сеславиной, — сказала я Эбрелу.

— Да, она заходила поздороваться, — спокойно сказал Эбрел.

— Она всё ещё любит тебя.

— Да, это так.

— Ты не думаешь, что говорить с ней опасно?

Эбрел улыбнулся. Он стоял улыбался, смотрел на меня и мне вдруг стало холодно. По моей коже прошёл озноб.

— Фелиция тут совершенно ни при чём, — сказал Эбрел. — совершенно точно не при чём. Совершенно точно.

«Совершенно точно» — сказал Эбрел, и взгляд мой упал на книгу, ту самую книгу, в которой лежало письмо Севелена с многократно повторенным и зачёркнутым «совершенно точно». К н и г о е д . н е т

— Эбрел? — просипела я.

И поняла что голос перестал меня слушаться. Я не могла говорить, из горла моего вырывались лишь хрипы.

— Эбрел!

И Эбрел меня ударил. Ударил правой, затянутой в перчатку рукой. Ударил расчетливо, холодно, одним ударом, он уронил меня на пол.

— За что? — вырвалось у меня вместе с хрипами, — за что?

Ведь я ничего не сделала! Я не просила женится на мне, я не просила делать из меня певицу! Я ни о чём не просила Эбрела!

— Я не изменяла тебе, никогда! — просипела я, получая очередной удар в лицо.

И по глазам моим побежала струйка крови.

— Я знаю, — холодно сказал Эбрел, — глупая, я знаю это. Всё было так, как я хотел. Это я свёл тебя с Зегзицей в «Филимоне», это я добился, чтобы «Филимон» обратился к «цветам Зегзицы», я повлиял, чтобы на Венеру послали именно Зегзицу, а не кого-нибудь другого. И никто никогда не узнает, что это я.

— Но за что? — просипела я, — за что?

Эбрел не ответил, он содрал со стола с кружевную скатерть — и я попыталась отползти, я поняла, что он сейчас меня свяжет. Но отползти мне, конечно же, не удалось. Эбрел усмехаясь толкнул меня на пол, и быстро замотал наподобие кокона.

— Знаешь, очень удобно, — сказал он, — когда камеры определяют человека по движениям.

— Почему? — прохрипела я, м почему удобно?

Я пыталась поймать взгляд Эбрела — и не могла. Даже когда он смотрел на меня его глаза были пустыми, как у мертвеца. Эбрел взял со спинки стула спортивную куртку, накинул её на себя, скрыв лицо капюшоном, и вышел в соседнюю комнату.

И тут же за входной дверью раздался другой голос. Другой голос! Кто-то пришёл меня спасти!

— Алесия! — раздалось за входной дверью, — Алесия открой!

Но я никак не могла открыть, я лежала на полу и не могла ни пошевелиться ни крикнуть.

— Я здесь! — просипела я, но мой голос меня не слушался, то, что дал мне выпить Эбрел, лишило меня голоса.

— Алесия! — донеслось до меня ещё раз. И это был Клим.

— Алесия, беги, уходи оттуда, это не Эбрел, это Севелен! Это всегда был Севелен!

Севелен. Как Эбрел мог быть Севеленом? Но я поверила этому сразу и безоговорочно. Только так всё происходящее имело хоть какой-то смысл. Эбрел был не Эбрел, а сбрендивший Севелен. Но моё положение от этого не стало легче. Потому что Эбрел-Севелен вернулся.

Он вернулся и внимательно посмотрел на дверь, а потом взял и отпер её.

— Алесия! — воскликнул Клим, вваливаясь в комнату…

И тут же он упал, получив удар тяжелой вазой по затылку. Я зарыдала.

— Какой оказался умный мальчик, — презрительно произнёс Эбрел- Севелен, преступая через обездвиженного Клима.

— Отпусти нас… Отпусти! — взмолилась я.

— В этом больше нет смысла, глупая. Все уже знают что ты — гулящая девка. Это я постарался, чтобы все об этом узнали.

«Я». «Я» говорил Эбрел — Севелен. Эбрел-Севелен хвастался. А у Клима дёрнулась рука. И я, собрав последние силы, спросила Эбрела:

— Как это сделал?

Я боялась, что он меня не услышит, и поэтому не ответит. Но он услышал.

— Я внушил всем, что ты завлекла Зегзицу, я внушил им, что ты завлекла Севелена. Я нигде ничего не говорил прямо, но люди поняли меня именно так! А теперь, смотри, — Эбрел — Севелен был явно очень доволен собой, — Смотри, — сказал он мне, — Севелен пришёл и убил тебя и Зегзицу. Все так это и поймут, потому что камеры наблюдения засекли, как Севелен входит в эту квартиру. Севелен пришёл, ты вошла через несколько минут. Не кричала, не сопротивлялась. Потому что знала Севелена, потому что ты его ждала. Потому что Севелен уже приходил к тебе ранее. Но теперь Севелен погибнет, а блистательный Эбрел может жить дальше, пользуясь всеми благами своей великолепной внешности и незапятнанной репутации.

— Я не видела Севелена…

— Дура, — сказал мне человек с лицом Эбрела, — Ты не видела! Главное, что его видели камеры.

Я понимала что буду жить, пока буду говорить. И я повторила:

— Я не видела Севелена.

— Я — Севелен! — сказал мне Эбрел-Севелен, — Ты не понимаешь? Я убил дядю Эбрела, ещё на «Валькирии», я его убил, я взял его лицо, я взял его тело, и вшил в него себя, потому что я могу и не такое! Я гений в регенерации тканей, я вообще гений. А тебя на «Валькирии» не должно было быть!

— Я… я никому не скажу…

— Конечно, не скажешь, — ответил мне Севелен, — теперь уже никому не скажешь.

Севелен подошёл ко мне, и срезал с моей головы прядь волос.

— На память о моём триумфе, — сказал он, — а теперь прощай. Не буду врать, что мне было приятно проводить время с тобой…

И Севелен не договорил, потому что Клим, выпростав дрожащую руку, умудрился схватить его за ногу и повалить на пол.

— Что за… — прорычал Севелен поднимаясь.

Но и Клим был уже на ногах. Одним точном ударом в подбородок он сразил Севелена — тот упал, как подкошенный, а Клим подхватил меня, и в следующий миг мы вывались прямо в припаркованное к шлюзу такси.

— Вперед! — Крикнул Клим, поджимая ноги, чтобы дверь такси закрылась.

И дверь закрылась, оставив Севелена — Эбрела позади.

50. Финал.

Такси летело, летело, и никак не улетало от «Неаполиса», оно скользило мимо его светящихся окон, мимо шлюзов,

— Куда… Куда мы летим?

Клим, дрожащими руками распутывавший узлы спеленавшей меня скатерти, поднял лицо к стеклянным поверхностям окна.

— В полицию! — сказал он.

— Направление: полиция агломерации Венеры, — буднично отчиталось такси.

И «Неаполис», наконец-то, исчез из поля зрения.

— Эбрел не летит за нами? — спросила я у Клима.

Клим мотнул головой.

— Даже если летит, полиция арестует.

— Он говорил, что камеры наблюдения видят его как Севелена!

Клим на секунду закрыл глаза.

— Он был в куртке с капюшоном, — сказал он, — тот, в твоей квартире, Севелен с лицом Эбрела, был в капюшоне. Видимо, когда камеры не видят его лица, они анализируют только походку и очертания фигуры. И определяют его как Севелена. А когда он показывает лицо, то камеры слежения определяют его как Эбрела. Так он и скрывается. Он прилетел к тебе как Севелен, он убил бы тебя, как Севелен, а потом вылетел бы в открытый космос, а вернулся оттуда уже Эбрелом. Ведь Эбрел часто курсирует между Венерой и Марсом!

— Ты хочешь сказать, его не поймают? — испугалась я.

— Поймают. У меня есть доказательство, — ответил мне Клим.

И такси замерло, объявив:

— Полиция.

— Идём, — Клим вытер тыльной стороной ладони кровь с моего лица, — Мы все расскажем Виллемсу, Доньярт не сможет отвертеться.

Я кивнула, и вошла в полицейское управление.

— Кто вы и с какой целью? — спросил робот на входе.

— Клим Зегзица и Алесия Уителл, к инспектору Виллемсу.

Но звать инспектора не пришлось. Он сам торопливо спускался к нам по лестнице.

— Барышня Алесия, что с вами? — потрясенно спросил меня инспектор Виллемс.

— Это Севелен! — прошептала я, потому что голос ко мне ещё не вернулся.

— Севелен! Где он? — и инспектор ошарашенно оглянулся.

Клим сжал кулаки.

— Он был в её квартире, — сказал Клим, — он пытался её убить! Инспектор Виллемс, я звонил вам весь день, просил принять меры, просил вас защитить её!

— Но вы просили меня защитить её от Эбрела Доньярта, а не от Севелена!

— Вы никогда не видели Эбрела Доньярта, — сказал Клим инспектору, — Эбрел Доньярт был убит сразу после взрыва на «Валькирии». Он был убит своим племянником Севеленом. Вот доказательство, — и Клим протянул инспектору Виллемсу пузырек.

Я сразу узнала его — это был тот самый пузырёк с таблетками, который забыл в моей ванной Эбрел. Эбрел-Севелен.

— Что это? — спросил инспектор Виллемс, — барышня Алесия, садитесь, я вызову вам врача.

— Это лекарство, которое пьют при трансплантации органов, — ответил Клим, — Его пьют, чтобы не было отторжения. У меня есть заключение из лаборатории, я отдавал это лекарство на анализ…

— Но… — начал было инспектор Виллемс.

— Я взял это лекарство в ванной у Алесии, его там оставил Эбрел. То есть, Севелен. Севелен убил Эбрела, расчленил его и нашил на себя его лицо и конечности. У него тело Севелена, и лицо Эбрела, и именно так он уходит от камер наблюдения! Когда он закрывает лицо, камеры считывают его походку и регистрируют его как Севелена, а когда он открывает лицо, они считают его Эбрелом!

Инспектор Виллемс остановил Клима жестом руки. Он взял из пальцев Клима пузырёк с лекарством, взял у него заключение из лаборатории, повертел пузырёк в руках, видимо, чтобы убедиться что тот не пустой, потом убрал в карман, и принялся внимательно читать лабораторное заключение.

— Я верю этой бумаге, — сказал инспектор Виллемс, — но она ничего не доказывает. Хотя бы потому, что я не могу верить барышне Алесии. Я вынужден запротоколировать ваши слова, но простите меня, ей я не верю.

Я хотела начать спорить с инспектором Виллемсом, но не успела потому что ко мне подошёл врач — человек в форменном белом костюме.

— Вы пострадавшая? — спросил он меня, и не дослушав мой ответ, он извлёк из чемоданчика какой-то прибор, и приложил его к моему лицу.

Мне стало легче, правый глаз открылся чуть шире, кровь перестала заливать лицо.

— Серьёзных повреждений нет, — сказал врач, — прикладывая что-то прохладное к моей щеке, — но синяки сойдут не раньше чем через три дня.

— А у Эбрела, то есть Севелена, — вспомнила я, — получилось убрать мой синяк мгновенно!

Врач ничего не ответил — такие вопросы были вне его компетенции, но инспектор Виллемс отреагировал на мои слова недоверчивым фырканьем. Очевидно, он уверен был, что я сама только что это всё выдумала.

И если вы думаете, что мои горести ограничивались крайним недоверием инспектора Виллемса, то вы ошибаетесь. Потому что спустя несколько секунд в полицейское управление вошёл Эбрел. Эбрел-Севелен. Он держался с достоинством, он был одет в стильный тёмный костюм, никаких следов от побоев Клима на его лице больше не было. И сопровождала его Фелиция Сеславина.

— Где моя невеста? — громко спросил Эбрел, — Где Алесия Уителл?

Клим сжал мою руку, его затрясло, он еле сдерживал себя, но он ничего не делал. Он прекрасно понимал, что сейчас не та ситуация чтобы набрасываться на эту химеру с кулаками.

— Барышня Уителл здесь, господин Доньярт, — ответил ему инспектор Виллемс, — и она сделала очень интересное заявление.

— Чтобы она не сказала, — презрительно произнесла Фелиция, — она врёт. Эта девушка лгунья. Она расспрашивала меня об Эбреле, а сама, при мне же, обнималась с этим молодчиком. — и Фелиция гневно мотнула подбородком в сторону Клима, который всё ещё сжимал мою руку.

— Это не Эбрел, Фелиция, — тихо сказала я ей, — Это не Эбрел, это Севелен. Он убил Эбрела, и взял себе его лицо.

Фелиция рассмеялась злым, презрительным смехом.

— Я тоже хочу сделать заявление, — сказал Севелен, — я хочу заявить на господина Зегзицу, который избил мою невесту Алесию Уителл. Она его покрывает, но она всегда его покрывает, так уж повелось. Это не первый раз, когда он поднял на неё руку, и я считаю, что Алесия должна уйти со мной, я обеспечу ей безопасность…

И Клим вскочил. Он вскочил, он набросился с кулаками на Севелена, и всё это могло кончиться очень, очень плохо, потому что роботы-охранники были рядом, но прежде, чем они скрутили Клима, я подбежала к Севелену сама, я схватила его левую руку, своей перемазанной кровью рукой, а потом припечатала его ладонь к кипам лежавших на входе в полицейское управление бумажных методичек. И на верхней методичке остался чёткий кровавый след ладони Севелена.

— Вот отпечатки! — сунула я эту методичку инспектору Виллемсу (Клима уже скрутили) — проверьте эти отпечатки, чьи они?

— Это смешно, — презрительно сказал Севелен, — я не давал разрешения на снятие отпечатков.

Но при этом он дёрнулся, он сделал едва заметное движение, в сторону этого листка бумаги с кровавым отпечатком его пятерни. И это не укрылось от инспектора Виллемса. Осторожно, двумя пальцами взяв методичку, Виллемс протянул его роботу.

— Проверьте, — сказал инспектор Виллемс.

Робот кивнул, и сунул лист бумаги в стоящий рядом с ним сканер.

— Невозможно идентифицировать, — машинно отчеканил робот спустя секунду.

А сканер изрыгнул из себя узкую ленту заключения. Инспектор поднял эту полосу бумаги, и впился в неё взглядом.

— Здесь написано, — сказал он, что большой и указательный и средний палец принадлежат Эбрелу Доньярту, а безымянный и мизинец Севелену.

— Глупости, мы просто родственники, поэтому отпечатки похожи… — Начал говорить Севелен.

И Севелен очень уверенно говорил. Надменно, небрежно. Так, как будто ничего необычного и не происходило, как будто он присутствовал при каком-то небольшом заблуждении, не больше. Но это уже ничего не значило, потому что Виллемс вытащил наручники. Потому что Фелиция от Севелена отшатнулась. Фелиция сказала «ах!». Фелиция зарыдала и повалилась на пол.

Эпилог.

Что стало итогом всего? Мы с Климом поженились. Мы поженились, живём в его доме, я сумела поладить с его матерью, как когда-то сумела поладить с Карензой. Каренза, кстати, приезжает к нам поиграть с моими детьми. Что ещё? Я пою. Уроки старичка Болотова не прошли даром, в масштабах Земли я вполне успешная певица.

Правда, не один Болотов тому виной. Ещё, как вы понимаете и Севелене постарался. Судебный процесс, разбиравший преступления Севелена, не только обелил моё имя (к великой радости Карензы), но ещё и сделал меня бесконечно известной. И тут, я полагаю, уже совершенно неважно было чем я собираюсь поражать публику — петь, танцевать, играть в театре — на меня ходили бы смотреть в любом случае. Я выбрала пение. И, можно сказать, что пою я достаточно неплохо, раз меня слушают до сих пор.

Но Севелен этого всего не узнал и не увидел, он отравился на второй день после суда. Севелен принял яд, который ему удавалось всё это время прятать в складке верхнего глазного века, и умер. К тому времени его успели исследовать и составить полную картину произошедшего. Севелен и сам не таился. Он с удовольствием рассказывал о своём преступлении, он, похоже, даже гордился тем, какой он умный и ловкий. Севелен с лёгкостью поведал о том, что не нашёл в современной науке применения своим талантам. Научные руководители Севелена подбивали его на создание лекарств, а Севелен не хотел делать лекарства, исцеление людей всегда казалось ему глупым и бесполезным занятием. Деньги и слава ему тоже были не нужны, Севелен и без того был очень, очень богатым, и в любом случае считал себя лучше всех остальных людей. Работников науки Севелен откровенно презирал, не считая их себе ровней. Всё это отлично проявилось, когда Севелена направили проходить практику в геронтологическом отделении. Севелен работать в это отделение всё же, пошёл, но в стариках и старушках он видел не пациентов, состояние которых следует облегчить, а, скорее подопытных кроликов. Этого он тоже ни от кого не срывал. Он был уверен в том, что его гениальность видят и ценят все окружающие, что ему в любом случае все сойдёт с рук.

Даже когда пожилая пациентка геронтологического отделения разглядела в нём опасного психопата и начала предпринимать шаги для того, чтобы донести эти сведения до всех остальных, Севелен не встревожился. Он, скорее, разозлился на эту пожилую женщину, осмелившуюся подвергнуть сомнению его идеальность. И он решил ей отомстить. Он придумал, как ему казалось, идеальное преступление, он решил довести больную старушку до смерти — и ему это удалось.

И, может, это даже сошло бы ему с рук, если бы не тот факт, что Севелена никто не любил. Севелен уверен был, что окружающие ослеплены его гениальность, что они очень ценят его гениальность, но это было не так. Севелен, ослепленный своим умом (он ведь действительно был умнее очень и очень многих) и не подозревал даже, как мало его любят окружающие люди и как сильно недолюбливают. Севелен не знал, что к тому времени он успел испортить отношения абсолютно со всеми окружающими. И пусть суд не нашёл в смерти той пожилой женщины состава преступления, но сотрудникам института, в котором учился и работал Севелен, и не нужно было решение суда. Никто из них не сомневался в том, что Севелен виновен. Даже Фелиция Сеславина считала его виновным — до тех самых пор, пока в дело не ввязался Эбрел. Впрочем, даже помощь Эбрела ничего не могла поделать с общественной нелюбовью и Севелена из института выперли, навсегда закрыв ему путь в науку.

Мне сложно судит, чем руководствовался Эбрел, защищая Севелена, сам Севелен тоже этого не понимал. Не понимал, и никакой благодарности к Эбрелу не испытывал. Поэтому, убедившись, что его собственная жизнь зашла в тупик, Севелен решил украсть жизнь Эбрела, которого окружающие любили гораздо больше.

Подготовка к новому преступлению заняла у Севелена несколько лет. Он продолжал заниматься наукой — самостоятельно делать эту ему никто не мог запретить, — и под видом научной работы он приобрёл химические вещества, из которых синтезировал нужные ему препараты, а, так же, взрывчатку. Взрывчатка была нужна Севелену для того, чтобы замаскировать смерть Эбрела. Севелен пронёс взрывчатку на борт «Валькирии» и устроил там взрыв. А потом обездвижил Эбрела и расчленил его. На каждом космическом корабле есть медицинская капсула — на всякий случай. Севелен запрограммировал эту медицинскую капсулу на нужную ему хирургическую операцию, и она собрала нового человека из кусков Эбрела и мозга, костей и внутренних органов Севелена.

Ничего запредельного в такой операции не было, особенно, учитывая то, что Севелен и Эбрел были родственниками и части тела Эбрела не отторгались организмом Севелена. Проблема была в другом, после такой сложной операции организм Севелена очень долго восстанавливался бы, так же долго, как, в своё время, восстанавливался после взрыва Клим.

Но именно в этом вопросе Севелен мог дать фору любому. Потому что регенерация тканей — это было то, чем он занимался всю жизнь, и именно в этой области он достиг невероятных успехов. И Севелен этими успехами никогда и ни с кем не делился, считая остальных людей недостойными таких знаний. Поэтому из медицинской капсулы Севелен вышел уже новым человеком — человеком с лицом и мышцами Эбрела. Он вышел абсолютно здоровым, бодрым Эбрелом, которого никто и никогда бы не заподозрил в том, что он только что перенёс тяжелейшую операцию.

Дело оставалось за малым — Севелену надо было уничтожить свои собственные, ненужные уже части тела, и остатки тела Эбрела. Свои останки Севелен немножко доработал, для того чтобы они выглядели как оторванные взрывом, и после этого выбросил в космос. Лишние части тела Эбрела Севелен измельчил бытовыми приборами, расфасовал по пластиковым пакетам, положил в сумки и прикрыл собранным на «Валькирии» антиквариатом. Ведь все знали, как Эбрел любит антиквариат.

Севелену осталось дождаться пассажирского лайнера, который проходил в этой точке космоса каждый день в одно и то же время, и подать сигнал бедствия. Экипаж лайнера спас Севелена, никому из экипажа и в голову не пришло, проверять багаж спасённого. Это не пришло в голову даже полиции, которая встречала Севелена на Марсе. Но даже если бы они и проверили сумки с антиквариатом, то всё равно бы ничего не нашли, потому что измельчённое тело Эбрела было к тому времени, спущено Севеленом в канализацию пассажирского лайнера.

Да, на этот раз Севелен придумал безупречный план. И он бы, без сомнения, сработал бы — если бы не я. И не Клим. Потому что поначалу Севелену казалось, что он сумел от меня избавиться, Севелен видел, как меня, вместе со стремительно покидающими «Валькирию» остатками воздуха, вынесло в космос. Севелен думал, что я погибну там — но я не погибла. Вселенная была против Севелена и меня спас Клим, который пролетал в этом месте отнюдь не каждый день — но именно в этот день он пролетел, он увидел взрыв «Валькирии» и поспешил на помощь.

Клим спас меня, он полюбил меня и он на мне женился. У нас есть дети. События переплетаются так странно, что иногда мне кажется, что я могу быть даже благодарна Севелену. Если бы не он я бы не встретила Клима, если бы не он, я никогда бы не поняла, как мало счастья в жизни без любви. Но я не благодарна ему, хотя я его и не ненавижу. Я на самом деле, ничего к нему не чувствую. Я очень его боялась Севелена в те мгновенья, когда узнала кто он на самом деле, но его больше нет и я его больше не боюсь.

Content

Пирамида Алесия, барышня в бегах

Алесия, барышня в бегах

1. Помолвка.

2. Мачеха.

3. Женихи-женихи.

4. Тот самый.

5. За ловлей.

6. Последний кандидат.

7. Ах, эта свадьба.

8. Бегство, часть1.

9. Бегство, часть 2.

10. Эбрел.

11. Севелен.

12. Я хочу лететь на Марс.

13. Хороший.

14. В свет.

15. На свободе.

16. Голос.

17. Песнь.

18. В тесноте.

19. Розовые розы.

20. Среди цветов.

21. Предложение. часть1.

22. Предложение. Часть 2.

23. Семья.

24. Мастерица.

25. Любимый.

26. Утром.

27. За стеклом.

28. Живой.

29. Замуж.

30. На Землю.

31. Инспектор.

32. Слухи.

33. В больнице.

34. Клим.

35. В горах.

36. Невесты.

37. Убежище.

38. Земляне.

39. Признание.

40. Дома.

41. Урок.

42. Вертихвостка.

43. На людях.

44. Родственники.

45. В суматохе дней.

46. Встречи и расставания.

47. Лицом к лицу.

48. Репетиции.

49. Покровы.

50. Финал.

Эпилог.