Устинова Татьяна

Литвиновы Анна Сергей

Михайлова Евгения

Тарасевич Ольга

Логунова Елена

Калинина Дарья

Крамер Марина

Лето&Детектив

Анна и Сергей Литвиновы, Татьяна Устинова, Евгения Михайлова, Ольга Тарасевич, Елена Логунова, Дарья Калинина, Марина Крамер

Лето&Детектив

Литвинова А.В., Литвинов С.В

Карнавал насмерть

Весь рассказ, от первой до последней буквы, является выдумкой авторов, и за него не несет никакой ответственности ни ФИФА, ни оргкомитет чемпионата мира по футболу 2018 года, ни ОАО «РЖД», ни иные организации, аффилированные с ними — равно как и частные лица.

Также не следует искать никаких прообразов ни в числе персонажей, ни в виде города И., который вобрал в себя черты нескольких российских приволжских городов.

1

Дикий крик потряс вагон.

Таня выскочила в коридор. Вопль раздавался из соседнего купе. Дверь оказалась полуоткрытой.

Она заглянула туда. На нижней койке навзничь лежал давешний толстый мужчина.

В грудь его по рукоятку был всажен нож.

Вся постель залита кровью.

А около безутешно рыдала, спрятав лицо в ладонях, красавица-жена.

2

Валерий Петрович Ходасевич полюбил футбол.

Казалось бы, почему? Зачем ему? Что полковник внешней разведки (в отставке) нашел в этом виде спорта, между нами говоря, достаточно плебейском? То ли дело гольф! Или теннис! Или поло! (Не водное, разумеется, а то самое, аристократическое — на лошадях.)

Таня отчима, между прочим, об этом спрашивала, а он в ответ: в теннис и гольф я играл, и неплохо. И даже пару фотографий продемонстрировал: молодой, стройный, худенький, явно в заграничных декорациях, ракеткой на корте замахивается, с клюшкой у лунки позирует.

— Теннис с гольфом — виды спорта славные. Но, — продолжил Ходасевич, — нигде я такой энергетики, такого драйва не испытывал, как на дерби, к примеру, «Фла» — «Флу».

— Это еще что за зверь?

— Встреча двух самых популярных бразильских команд, «Фламенго» и «Флуменесе». Соперничество такое, что «Спартаку» с ЦСКА не снилось!

— Ты и в Бразилии бывал?

— Бывал — не то слово!

— Это как?

— Нес я там трудную службу, Танечка. Вдали от России. Почти три года. Пока одна сволочь не сдала меня главному противнику.

— И что ты?

— Расстреляли, разве не видишь!

С годами Валерий Петрович становился болтливей, и если раньше о своей службе в качестве нелегала он молчал, как кремень, — ни слова, где работал, когда, кем, под каким прикрытием, то в последнее время начинал в разговорах с Татьяной слегка проговариваться. Оно и понятно: скучно, когда о большей (и, наверное, интереснейшей) части своей жизни, лет двадцать пять — тридцать, невозможно никому, даже самым близким людям, ни крошки рассказать.

Но когда Садовникова — интересно же! — начинала углубляться в подробности, расспрашивать: что творил, где? — Ходасевич сразу замыкался или отделывался шуточками. Так и тут: едва она схватилась, честно сказал:

— Давай, Танюшка, лучше о футболе.

— О футболе так о футболе, — вздохнула девушка. — Знаешь, я вот чего не понимаю: если ты бразильский футбол видел — как ты можешь после него наш смотреть?

— А я не только бразильский лицезрел, но и аргентинский, и уругвайский, и испанский. Потому наш и не смотрю. Почти.

Однако, когда Таня заезжала к старичку, вечно у него был включен спортивный канал, на котором двадцать два мужика хаотично бегали по газону и летал взад-вперед черно-белый мячик. Вся квартира постепенно оказалась завалена «Спорт-экспрессом» и «Советским спортом» — газеты открыты на страницах разных букмекеров, испещрены пометками.

— Так ты своим футболом деньги зарабатываешь?! — вопрошала Таня.

— Пока учусь только, — скромно отвечал экс-полковник, однако благосостояние его, на первый беглый взгляд, ощутимо выросло. Он прикупил себе кожаный портфель, твидовый пиджак, стильное кепи в английском духе. А однажды даже

— чего не случалось лет пять — пригласил Татьяну в ресторан. Правда, и там одним глазом косился в установленный над стойкой телевизор, где скакал по газону мячик.

А потом в стране случился чемпионат мира. Случился, впрочем, не то слово. Готовились к нему долго, ждали, рассчитывали, уповали.

И Валерий Петрович — удивительное чудо! — обычно из своей квартиры без крайней необходимости никогда и никуда не выходивший, даже отправился в Лужники, на новый стадион, смотреть матч открытия! Таня потом поинтересовалась на сайте ФИФА: билет, даже самый дешевый, стоил сумасшедших денег. Откуда у пенсионера, пусть и ветерана СВР[1], средства? Да и с чего он вдруг решил разориться?!

Вернулся с матча Валерий Петрович вдохновленный. На него, всегда очень сдержанного и привыкшего, как говорится, постоянно фильтровать базар, было даже не похоже.

Но он сразу, радостный, позвонил Татьяне по видеосвязи и выглядел чрезвычайно довольным. Ему понравилась и громада нового реконструированного стадиона, и то, как быстро удалось на него войти (а потом выйти), и пиво, что там стали продавать, и сама игра, где российская сборная победила — пусть не самую сильную команду, зато разгромила.

— Да, — произнес экс-полковник мечтательно, — удобства совершенно не такие, как когда Пеле в СССР приезжал. В ту пору — деревянные скамеечки без спинок, а теперь сидишь, как король.

Таня потом не поленилась, поглядела в Википедии: великий бразильский нападающий Эдсон Арантис ду Насименту, он же Пеле, играл в столице единственный раз — в 1965 году. Значит, в середине шестидесятых отчим еще был в Москве, еще не начались его бесконечные загранкомандировки. Учился, наверно, в своей разведшколе, в краснознаменном институте?

Вдруг захотелось даже, опираясь на обмолвки экс-полковника, звучавшие в разное время, составить хронологию его жизни и карту странствий. Хотя что с чекиста возьмешь, он ведь и наврет с три короба, насочиняет — так, что ты даже не заметишь подвоха, примешь все за чистую монету.

А футбольное помешательство ветерана продолжалось. Пока шло всепланетное первенство, как ни позвонит ему Садовникова — все время на заднем плане слышен бешеный речитатив комментатора и гул трибун. И сам Валерочка в разговоре с нею до обидного нетерпелив: «Танюшка, прямой эфир, давай я тебе перезвоню, как матч закончится».

А затем вдруг от него последовало предложение: поехать (!) вместе (!!) в город М. на Волге — специально смотреть футбольный матч (!!!).

Да еще если б там наши играли! Нет, англичане с какими-то латиноамериканцами. Татьяна даже с матерью (и бывшей женой Ходасевича) Юлией Николаевной втихаря советовалась: а не сошел ли, часом, дедуля с ума? Не постиг ли его старческий маразм?

Сообща с родительницей пришли к выводу: ехать Татьяне с отчимом надо, потому что отговорить от поездки Валерия Петровича нечего даже пытаться — а проследить за ним все равно треба, потому что вдруг, не дай бог, скачок давления, приступ атеросклероза. Мало ли! Годы уже какие!

Вдобавок безумные фанаты из разных стран, подогретые возлияниями, непривычная для полковника, не собственноручная, не домашняя пища… Короче, присмотр и сопровождение ему совершенно необходимы.

Опять-таки — некуда деваться! Отчим на себя и на Таню билеты на игру, как он сказал, уже приобрел. А тикеты — именные да недешевые.

Короче, надо тащиться.

Счастье, что погода в то лето на Центральной европейской равнине стояла прелестная. Солнечно, без дождей, но и не жарко. В М. обещали, правда, до тридцати, но зато в Волге-матушке можно будет искупаться.

Поначалу казалось — особенных временных и финансовых затрат поездка не принесет. За билеты на матч платил отчим и категорически настаивал, чтобы никак иначе. Игра планировалась в субботу вечером, поэтому (рассчитывала Татьяна) можно один уик-энд на поездку угрохать. Тем более она так давно не ездила с Валерием Петровичем никуда отдыхать! Если и оказывались вне дома вместе, то главным образом ради того, чтобы экс-полковник свою непутевую падчерицу из разных переделок вытаскивал[2]. Но потом начались проблемы. Билетов в М. на подходящие даты не оказалось никаких — ни железнодорожных, ни авиационных, ни дешевых, ни дорогих. На автомобиле отчим отказался ехать наотрез, да и Тане тоже мало удовольствия было бы по нашим дорогам восемьсот километров рулить. Гостиницы в месте пребывания тоже стоили умопомрачительно.

Однако Ходасевич решительно проговорил: «Таня, не волнуйся. Я все урегулирую». А она настолько, честно говоря, устала оттого, что ей в последнее время все на свете приходится решать самой, что с облегчением ему передоверилась. Тем более что Валерий Петрович добавил: «И пусть финансовый вопрос тебя не волнует — абсолютно все расходы я, как приглашающая сторона, беру на себя. К тому же у меня и в городе М. остались хорошие связи, и в «эмпээс» тоже». «Эмпээсом»[3] он по старинке называл РЖД.

Но та логистика, что он в итоге представил падчерице, никакого восторга у нее не вызвала. Скорее наоборот — вселила замешательство и тревогу. Ехать им предстояло туда, в город М., а также обратно в столицу, на специальном поезде, который оргкомитет матча запустил исключительно для болельщиков. Пускают туда только своих, с предъявлением билета на матч.

Татьяна как представила себе орды полупьяных фанатов, забивших купе, плацкарты и теплушки (и ее самое со старичком отчимом среди них!), так пришла в ужас.

— Зато билеты совершенно бесплатные! — с гордостью провозгласил разведчик в отставке.

Таня, безмерно шпиона в отставке уважающая и всегда и во всем его поддерживающая, тут, наоборот, не удержалась от шпильки:

— Ну да, Валерочка! Ты прям как настоящий пенсионер стал. Не можешь пройти мимо халявы.

— Все будет хорошо, я тебе обещаю, — кротко проговорил Валерий Петрович.

Вдобавок ко всему билетов на тот поезд, чтобы прямо в день матча в М. приходил, все равно не нашлось.

Отбывали из Белокаменной в среду, а с четверга по субботу в ожидании игры требовалось перекантоваться в городе на Волге.

— Зато ни одного матча по телевизору, пока будем в поездах качаться, не пропустим! — поспешил обрадовать отчим.

— Мне это, конечно, куда как важно, — съязвила Таня. — Угу, ни в коем случае не пропустить футбик.

— И гостиницу я заказал прекрасную, — бодро заверил полковник. — В самом центре города, на берегу. Два отдельных номера, разумеется.

— Наверное, заплатил кучу денег.

— Гостиница бывшая ведомственная, поэтому мне по дружбе сделали с огромной скидкой.

Неизвестно, врал ли. И чьего ведомства гостиница? Но Садовниковой не хотелось докапываться, выяснять, да ведь шпион в отставке все равно правды не скажет.

И только одна радость: обратный рейс уходил из М. и прибывал в Первопрестольную более-менее приемлемо — сразу в ночь после матча отправлялся, вечером в воскресенье на Казанский вокзал причапывал. Рабочий понедельник не пропустишь, и без того пришлось на четверг и пятницу отгулы брать.

Ну что теперь оставалось? Надо ехать.

3

Как ни странно, весь околофутбольный антураж Татьяне сразу понравился. И даже очень.

Начнем с того, что еще при посадке в поезд, следующий в город М., в Москве, на Казанском вокзале, оказалось — едет много достойных людей. Не какая-нибудь гопота уркаганская и не бритые английские фаны, а интеллигентные товарищи разных возрастов и наций. А полу в основном (что дополнительный бонус) мужского.

Были все милы, предупредительны, водки, как правило, не пили — в основном нажимали на пивасик. В купе с Таней и отчимом оказались два молодых парня — категорически отказались пускать ее на законное верхнее место (где она вообще-то езживать любила) и принялись наперебой за ней ухаживать. И хоть оба были явно не герои ее романа — молоды, вчерашние студиозы, — но то, как они таскали ей от проводницы кофе и печенье, говорили комплименты, рассказывали анекдоты и вообще всячески распушали перья, не могло девушке не понравиться.

Вагон тоже оказался чистенький, проводницы милые и предупредительные, по поезду, во избежание эксцессов, то и дело проходил взад-вперед полицейский наряд. В остальных купе помещались и китайцы (что странно — их команда вообще на чемпионате не играла), и колумбийцы, и аргентинцы, и мексиканцы, и французы, и пара немцев. Натуральный Ноев ковчег. Можно было и английский свой потренировать, и полузабытый французский освежить. В итоге за дорогу Татьяне десяток визитных карточек насовали. Можно будет впоследствии рассортировать и продолжить с подходящими кандидатурами знакомство.

Приволжский М. тоже произвел приятное впечатление.

На вокзале играл живой оркестр, милые волонтеры протягивали «дай пять» и раздавали бесплатные карты города.

«Яндекс-такси» работал, шофер лишку по дороге до отеля не взял.

Гостиница и впрямь оказалась на самом берегу, называлась, ясное дело, «Волга», и из окон ее открывался широкий вид на главную российскую реку.

Улицы, выходящие к судоходной артерии, здесь называли спусками. Вдоль набережной тянулся длиннющий песчаный пляж — как с гордостью говорили, самый большой в Европе. По отреставрированному чистенькому променаду фланировали гости из самых разных уголков земли: в сомбреро, беретах, пилотках, каскетках, кокошниках, шапокляках; с лицами, изрисованными в разные цвета радуги, полузавернутые в свои и чужие флаги. Никто никого не бил, не домогался — напротив, все были милы и экстремально дружелюбны, наперебой фотографировались, обнимались и желали друг другу победы — если даже болели за противоположные команды, которым завтра предстояло сойтись в поединке.

На набережную в поисках веселья и перспективных знакомств выходили и местные — в основном девушки. Гости, украшенные бейджиками болельщиков, пользовались особым вниманием — как двадцать лет назад те, кто вытаскивал на публике первые сотовые телефоны.

И вообще в городе царила атмосфера, каковой никогда не видывали на нашей земле, — та, которую Ходасевич встречал только в Южной Америке, а Татьяна, скажем, в Венеции или в Испании: дух карнавала, беспричинного веселья, беспечного праздника, и это было так необычно, так приятно!

День приезда путешественники провели на пляже. Ходасевич, несмотря на возраст, очень прилично, как оказалось, плавал кролем.

Таня составила партию в пляжный волейбол немцу и двум французам.

За завтраком в пятницу Садовникова с отчимом познакомились с милейшей, интеллигентнейшей английской четой: от пятидесяти до шестидесяти, никаких болельщицких закидонов типа татуировок и неумеренного пива, прекрасный аристократический акцент. Живут, правда, в какой-то дыре — Престон, графство Ланкашир, зато работают в крупной научно-исследовательской компании. Звали их типично по-английски, как оба над собой подтрунивали: Джон да Мэри. Футбол они да, любили, причем оба, даже жена, однако чемпионат оказался для супругов только поводом, чтобы побывать в России. После М. они еще собирались в Нижний Новгород, Самару, Саранск, а потом посетить Краснодар, Сочи и, наконец, как жемчужину в короне — Санкт-Петербург.

Старички (разумеется, с точки зрения Тани, для отчима оба новых знакомца были в самом соку) девушке так понравились, что она даже предложила стать для них на время нахождения в М. проводником и гидом — разумеется, бесплатным.

Предложение было с восторгом принято. Отчим тоже решил принять участие в экскурсиях.

Он был с англичанами совершенно очарователен, развлекал и веселил всю компанию. Язык у него оказался на прекрасном уровне, только с небольшим (как показалось Тане и как отметили новые знакомцы) латиноамериканским акцентом. Экс-полковник отшутился тем, что у него школьная учительница была родом из республиканской Испании.

В итоге все вчетвером взяли на день кар-шер или дели-мобиль (англичане изумились, что в российской глубинке эта услуга тоже доступна) и осмотрели все основные достопримечательности приволжской жемчужины: кремль, музей космонавтики, бункер Сталина, Печёрский монастырь.

В субботу дружба упрочилась совместным пикником на другом берегу Волги — или, как тут говорили, в «заволге» (ударение на «а»). Переплыли реку на катерке, который местные называли «омиком», расположились вчетвером на полузаброшенной турбазе. Немногословный служитель притащил провизию и кухонные аксессуары, разжег мангал — и тут отчим продемонстрировал настоящий класс в приготовлении shashlik, а также сварил ведро «русских речных лангустов» — раков.

Несмотря на возраст, казалось, что и длительные прогулки, и постоянное общение даются отчиму легко. Он вообще посвежел и помолодел лет на десять.

Однако перед матчем с английской парой расстались — билеты у них оказались на разные трибуны, а сразу после игры Садовникова и Ходасевич отправлялись на вокзал. Мэри с Джоном еще оставались в М. до утра, а потом отправлялись в Самару на арендованной машине.

Прощались со слезами на глазах. Естественно, обменялись адресами — электронными и реальными. Обещали держать друг с дружкой связь.

4

О самом матче Англия — Коста-Рика мы рассказывать не будем. Он с разных ракурсов показан по телевидению, разобран по косточкам спортивными комментаторами и профильными изданиями во всех странах мира. Да, игра получилась выдающаяся! После того как костариканцы вели 2:0, англичане сжали волю в кулак и на протяжении одного тайма залудили латиноамериканцам три банки, причем последнюю — в добавленные четыре несчастные минутки. Бедные веселые свободолюбивые заокеанские гости натурально плакали. Английские болельщики бурно ликовали и прямо на трибунах швыряли вверх бокалы с пивом, обливая себя и всех окружающих. Эмоционально зрелище очень вдохновляло и даже в итоге опустошало[4]. Тане тоже очень понравилась игра и весь огромный, дышащий и ворочающийся, как невиданное животное, красавец-стадион с его сорокатысячным разноплеменным народонаселением; понравилось быть в этом эмоционально напряженном поле, да рядом с любимым старшим товарищем-родственником, отчимом.

Но мы ведь пишем не о футболе — нет, совсем не о футболе. Поэтому давайте лучше немедленно перенесемся в специальный литерный поезд ФИФА, который после матча, в два часа и пять минут ночи, отправился прямиком в Москву.

У Ходасевича и Тани билеты были в седьмой вагон, сразу после ресторана. Вследствие последующих трагических событий (а также, простите за каламбур, того следствия, которое Садовникова совместно с отчимом вела) это обстоятельство, равно как и другие события и персоны, сопровождавшие поездку (и предварявшие убийство), запомнились девушке ярко, выпукло — навсегда.

Поезд отходил среди ночи, многие истомились его ждать, поэтому на крытом перроне главного вокзала М. образовалось даже нечто вроде очереди, которую встречали у дверей купированного вагона проводницы. Одетые в безупречные фирменные платья со значками, они стояли навытяжку — исключительно любезные, натренированные и даже знающие пару-тройку фраз по-английски. Одну из них звали Люба, вторую — Наташа. Люба была высокая, худая, даже болезненно худая, и чуть сутуловатая, притом с очень милым лицом, милой улыбкой и рыжеватыми волосами, собранными в две косички.

Наташа — маленькая, беленькая, однако, если присмотреться, можно было увидеть в ее лице и красоту, и ум, и силу. На заигрывания и даже на откровенное хамство преимущественно мужского населения вагона они реагировали вежливо, но непреклонно, ни малейшего повода перевести отношения в игривую плоскость не давали.

Первыми на борт ступили пятеро англичан. Они, подогретые игрой и победой, выглядели (в отличие от интеллигентных Джона и Мэри) как натуральные фанаты-островитяне (каковыми их Татьяна всегда себе представляла): бритые, татуированные, с невнятным кокни-прононсом. Четверо мужичков около сорока и к ним прибилась одна совсем юная деваха — все в белой форме своей сборной, в разноцветных русских ushanka, украшенные значками советского периода. Все, откровенно говоря, не вязали лыка. Пытались прямо на перроне петь боевые песни с припевом «It's coming home!»[5], заигрывали с девочками, проверявшими билеты, но настолько невнятно, что не только те, но и Таня с отчимом ничего в их бормотании не понимали.

Помимо вещей у саксов имелись с собой вставленные один в другой пластиковые сувенирные бокалы из-под пива, в которые на стадионах разливали пенный напиток. На стаканах значилось, на каком конкретно матче и в каком городе пиво из него было испито. А если у бокалов выдернуть пластинку-ограничитель, они во имя рекламы фирмы-производителя начинали мигать-переливаться красными огоньками. Вот и сейчас островитяне озаряли ночной перрон пивным цветением. По количеству стаканов в лапах каждого можно было составить представление, сколько они сегодня приняли — получалось по четыре-пять литров на душу, однако Таня была уверена, что стадионным напитком дело не ограничилось, и в пассажирах с Альбиона плескалось еще немало огненных жидкостей, включая Russian vodka. Кроме того, в полиэтиленовых пакетах, которые они тащили с собой, тоже что-то побулькивало и позвякивало.

Следующая компания была русская, и в ней также было нарушено гендерное равновесие: двое мужчин и одна девушка. И они тоже были весьма нетрезвы — во всяком случае, мужчины. Один — болезненно толстый, неопрятный и даже вонючий (когда проходил мимо, Таня это отметила). Второй, напротив, очень худой, с ввалившимися скулами — и с лицом не то чтобы пьяным, но каким-то, как говаривал отчим, «малахольным»: в его глазах просвечивала определенная безуминка и то, что называется «не от мира сего».

Впрочем, и пьяны оба были, конечно, изрядно. Толстый даже задирал стоявших впереди англичан — бормотал нечто вроде: «Ну чё? Выиграли, да? Думаете, вы тут главные, да? А вот тут хрен вам! Англичанка гадит! Мы вам еще воткнем фитиль в одно место!» Не понимая ни слова, островитяне от него отмахивались — впрочем, довольно беззлобно. А он все продолжал и продолжал к ним вязаться. Второй, худой, глядел на спутника зло и гневно, глаза его, как пишут в старых романах, метали искры — однако он тоже не вмешивался, метал свои искры и метал.

Женщина, спутница обоих, была, в отличие от них, почти совсем трезва. И еще что бросилось Тане в глаза — она выглядела совсем не расслабленной (как все в М., кто имел отношение к футболу, в тот день, ночь и вечер), а, напротив, весьма напряженной: губы плотно сжаты, брови нахмурены. В тот момент Татьяна списала суровость в ее лице на состояние спутников — кому охота, спрашивается, быть нянькой при двух пьянотах? Судя по кольцам на безымянных пальцах, толстый и самый невменяемый был ее муж, а вот что тут делал второй — болезненно худой, с болезненными глазами?

Причем эта молодая дама, лет тридцати с небольшим, была настоящей русской красавицей: высокая, статная, с хорошими руками и плечами, с пышной гривой волос и с мощными, несколько грубыми, но очень правильными чертами: большим ртом, точеным носом, ослепительными глазами. На нее поглядывали все мужчины вокруг — но никто, включая англичан, которым море по колено, не смел даже заговорить с ней. Чувствовалось, что она знает себе цену — и цена эта высока. «Вот женщина в русских селеньях! — мелькнуло у Татьяны. — Охота ей была таскать с собой этих двух пьяных засранцев да и вообще связываться с тем толстым идиотом! Ладно, первый — муж, а второй ей кто?»

А толстяк все цеплял сегодняшних победителей, бормотал нечто уж совершенно несвязное. И тут дама, наконец, подала голос — тихо, но до чрезвычайности строго произнесла: «Гарик, ну-ка немедленно прекрати!» — и толстяк тут же увял.

С громадным трудом, чуть не срываясь, гости из-за Ла-Манша, наконец, один за другим преодолели высокие ступеньки и загрузились в вагон.

За ними последовала странная семейка из трех персон.

Отчим тем временем стоял на перроне в сторонке, чтоб никому не мешать, и покуривал. После сегодняшнего насыщенного дня он слегка сдулся. Еще бы! Столько событий и впечатлений! Шашлык и раки с англичанами на правом берегу, потом матч, и теперь — отъезд среди ночи. А ведь лет Валерию Петровичу ох немало — и все они стали теперь заметны на его лице и обрюзгшей фигуре.

Таня тоже не спешила садиться в поезд — приятная ночная прохлада освежала после длинного жаркого дня. Девушка с любопытством рассматривала подходивших пассажиров.

Оказались в их вагоне и трое вездесущих китайцев с одной китаянкой; и необычная компания из трех интеллигентных старичков, лысеньких и седых, с мальчиком лет двенадцати — видимо, внуком одного из них. Появились здесь и двое брутальных, коротко стриженных (но с окладистыми бородами) парней, похожих на исландских болельщиков, — но нет, то были не скандинавы, говорили они по-русски и татуировками были покрыты отечественного извода, все больше на языческо-героическо-славянские темы. Ждал своей очереди и одинокий молодой человек, высокий и очень красивый, и грустная молодая и очень милая пуэрто-риканская парочка.

В итоге латиноамериканцы как раз достались в соседи Валерию Петровичу и Тане. А купе им выпало самое крайнее, беспонтовое, у туалета. Впрочем, надо отдать должное проводницам Любови и Наташе, а также ОАО «РЖД» (или, в трактовке отчима, МПС): из мест общего пользования совершенно не пахло и дверь там не грохотала.

Пуэрториканцы немедленно забрались на верхние полки. Таня опустила для них плотную шторку, прокомментировала с улыбкой: «Чтобы создать у нас романтическую атмосферу», — латиноамериканцы посмеялись и почти сразу уснули. А Садовникова поинтересовалась у отчима: «Валерочка, а почему ты с ними по-испански не разговариваешь? Ты ведь знаешь язык прекрасно».

Отчим пробурчал в ответ: «Никогда не надо выдавать лишнюю информацию».

Татьяна заправила постели ему и себе с присказкой: «Феминизм феминизмом, а есть вещи, которые женщины изначально делают лучше мужчин», — и отчим немедленно переодел свое тело в пижамку и отдался в объятия Морфея.

Падчерица еще сходила, заказала у проводниц чаю. Попутно осмотрела, кто как разместился. Двери купе, накалившихся в течение дневной стоянки под солнцем, во всем вагоне были раскрыты, и девушка с любопытством посматривала, кто где расположился и что поделывает.

В купе рядом с ними оказалась давешняя троица: красавица-девица плюс двое мужчин — толстый-пьяный да худющий с малахольными глазами. К ним в довесок поместили одного англичанина. Остальные четверо гостей с Альбиона заняли купе по соседству. Они не то чтобы угомонились, но завод и у них, похоже, кончился, и они угасали над пластиковыми бутылями доброго жигулевского пива. Еще одно помещение заняли китайцы. В следующем обосновались старички с ребенком. Мальчик уже тихо спал на верхней полке, а пенсионеры разложили на столике снедь и чинно обсуждали шансы и сильные стороны российской сборной в предстоящем матче с Хорватией.

Остальные купе заняли двое неформалов — поклонников Перуна и разные люди, с бору по сосенке, все мужички, в том числе тот красавчик, который, как обидно, на Татьяну не обратил ни малейшего внимания.

Когда она возвращалась к себе, произошла еще одна неприятная история.

Толстый пьяный мужик (тот, что в компании с красавицей-женой) чем-то в вагонном коридоре задел татуированного «славянина». (Начала свары девушка не слышала.) «Язычник» разозлился. Произнес тихо, но отчетливо угрожающе: «Будешь тут мне выступать — перо в бок получишь, понял?» Красотка-жена выбежала в коридор, зашипела: «И впрямь, Гарик, хватит уже! Всех достал! Пошел спать!» И тот покорно потек в купе.

Постепенно все угомонились.

Таня включила ночничок и выпила свой чай. Отчим на соседней лавке самозабвенно храпел. Примерно с такой же силой кто-то храпел из соседнего купе, вероятно, тот самый жирный алконавт — толстые люди склонны спать шумно.

То ли от этих звуков, то ли от многочисленных впечатлений дня, то ли от выпитого чая Татьяне не спалось. Пару раз она выходила в коридор. На улице уже светало — июньские ночи коротки. Все в поезде дрыхли — Морфей одолел даже самых заядлых.

В некоторых купе двери были не заперты, в других и вовсе полуоткрыты, но спали, казалось, все. Но, наконец, сон таки сморил и Садовникову.

А когда она, наконец, заснула — казалось, не прошло и минуты, — благостную тишину вагона прорезал дикий крик.

5

Ей, похоже, все-таки удалось забыться капитально, потому что в первый момент Татьяна не могла понять, где она. Что происходит? Кто кричал? Потом, в несколько секунд, пришло осознание: поезд. Болельщики. Возвращаемся в Москву. Но что случилось?!

Вверху заворочались костариканцы. На соседней койке проснулся отчим. Не крутился, не сопел, только спросил удивительно трезвым и незаспанным голосом: «Таня, ты в порядке?» — «Да».

А она уже вскакивала, быстро натягивала шортики.

Поверх майки накинула тунику и выбежала в коридор.

Крик не повторялся, но его сменил женский плач, почти вой. Доносился он из соседнего купе. Дверь туда была полуоткрыта.

Таня заглянула внутрь. На нижней койке навзничь лежал все тот же толстый мужчина. В грудь его по рукоятку был всажен нож. Вся постель залита кровью. А около безутешно рыдала, спрятав лицо в ладонях, красавица-жена.

Через минуту рядом появился отчим. На удивление, он оказался уже не только переодет в цивильное, но и причесан, собран и даже, как могло показаться на первый взгляд, свежевыбрит.

Почти сразу же возникли проводницы, обе встрепанные, заспанные, с безумными глазами. Ходасевич коротко и тихо скомандовал им: «Вызывайте наряд. В купе никого не пускать». Сила его личности оказалась такова, что худенькая Любовь немедленно бросилась исполнять.

С верхней полки вытаращился, проснувшись, англичанин. Долго не мог осмыслить происходящее и, наконец, произнес: «Bloody hell».

А потом с противоположной полки выглянул худой малахольный спутник. Посмотрел, ахнул, закрыл лицо руками — и снова в ужасе спрятался.

Еще через минуту явилась полиция — все трое с расстегнутыми воротниками, вкривь-вкось нахлобученными фуражками. От них попахивало с вечера принятой водочкой.

— Освободите помещение! — гаркнул первый, старшой — молоденький лейтенант. Потом всмотрелся в лицо Ходасевича: — О! Валерий Петрович! Как вы здесь?!

— Узнал? — усмехнулся отчим.

— Да кто ж вас не знает! — А потом всмотрелся в диспозицию в купе и чуть не всхлипнул: — Боже мой! Труп! Да за что ж мне такое наказание?! — Он готов был схватиться за голову от отчаяния, однако на полпути сообразил, что этот жест позорит честь мундира, снижает его личный авторитет перед подчиненными и гражданскими лицами, да и за фуражку на голове не больно-то удобно хвататься, поэтому остановил свои руки и выдохнул: — Да почему ж именно мне-то? Во время чемпионата! Здесь! В литерном поезде! Как некстати!

А проводница Любовь, влезая, торопливо отрапортовала:

— Все двери, ведущие в вагон, были на ночь закрыты! С обеих сторон! На технический ключ!

— Видите, товарищ лейтенант? — усмехнулся полковник в отставке. — Значит, никого постороннего здесь не было. Только мертвец и мы, тридцать пять оставшихся пассажиров. Да две проводницы. Куда как просто вычислить убийцу.

— Валерий Петрович! Зачем вы смеетесь! У нас приказ: ни при каких обстоятельствах литерный поезд не останавливать! Должен прибыть в Москву по расписанию при любом раскладе. И что я буду теперь делать?! С трупом?!

Красавица-жена в купе перестала плакать, но сидела на нижней полке, закрыв лицо руками. Ее второй спутник, «малахольный», а также испуганный англичанин со своих верхних полок не показывались. А в коридор уже стали выходить пассажиры седьмого вагона, а самые смелые даже подбирались ближе: китайцы, молодая пуэрто-риканская парочка, двое «славян», пожилые интеллигенты. И только мальчугана видно не было — то ли спал, то ли деды категорически запретили ему любопытствовать.

Ходасевич меж тем вполголоса наставлял лейтенантика, учил уму-разуму:

— Прежде всего выгони всех свидетелей из купе. Организуй осмотр места преступления. И пусть один из твоих пригласит всех до единого пассажиров вагона, включая проводниц, пройти в вагон-ресторан — без вещей, но с документами.

Мальчишка-лейтенант внимал, постепенно светлея лицом.

6

Татьяна все время находилась рядом с отчимом. Не отступала ни на шаг. Поэтому слышала, как тот шепнул лейтенанту:

— После осмотра места преступления проведи негласный обыск багажа всех пассажиров. И всего вагона.

— А что искать?

— Откуда же я знаю! Всё подозрительное. Только будь предельно осторожен, не демаскируй себя. Полон поезд иностранцев.

А пока перебирались в вагон-ресторан, бывший шпион дал указание Тане:

— Будешь записывать абсолютно всех. Составь табличку. Фамилия, имя, отчество. Возраст, адрес. И обращай внимание на то, какие между ними связи.

— Связи? Какого рода?

— Не знаю. Но спящих людей не убивают просто так, ни за что. Одним смертельным ударом в грудь. Это не разборка по пьянке. Тогда была бы борьба, ссадины, беспорядочные порезы.

— Может, это жена мужа порешила? Надоел он ей, пьянот, хуже горькой редьки.

— Вряд ли. Нож — нехарактерное для женщины орудие убийства.

— А какое характерное?

— Яд. И потом, если он действительно муж, она имела десять тысяч возможностей расправиться с ним в домашних условиях. Почему здесь, в поезде?

— Может, кто-то другой из пассажиров? На почве внезапно возникших личных неприязненных отношений? — торопилась внести свою лепту в расследование Таня. — Например, англосакс из купе его пырнул? За то, что тот к нему на перроне приставал? Или кто-то из братков-«славян», с которыми он в коридоре повздорил? Угроза ведь пырнуть была? Вот он и осуществил, так сказать, свое преступное намерение!

Пока они шли в вагон-ресторан, переходили тамбур, раскачивались над бешено несущимися путями, девушка вольно или невольно подделывалась под деловой, лапидарный стиль полковника, даже лексику старалась использовать, как ей казалось, из арсенала следователей: «неприязненные отношения», «преступные намерения».

— Это вряд ли, — чрезвычайно весомо ответствовал шпион в отставке.

Постепенно в ресторан подтянулось все народонаселение вагона номер семь. Двое полицейских в младших чинах, которые сопровождали и вежливо подгоняли пассажиров, способствовали тому, что собрались достаточно быстро. Пассажиры занимали свободные столики, негромко переговаривались встрепанные, неопохмеленные, многие в дезабилье.

Уже совсем рассвело, и поля и рощи — мокрые от росы, зябкие со сна, туманные

— неслись за окнами вагона.

Из ресторации предварительно выгнали ночевавших тут, на банкетках, официанта и уборщицу.

Народ занял столики. Расселись — напуганные, настороженные: все пятеро англичан, четверо китайцев, двое пуэрториканцев. А до кучи — жители родной сторонушки: жена убитого с перевернутым лицом и жмущийся к ней худой малахольный парень непонятного статуса. Трое старичков и мальчонка. Двое служителей культа Перуна (или кому там поклоняются язычники?). И еще — четверо парней разного возраста, в том числе тот красавец лет тридцати пяти, что ни разу даже не взглянул на Татьяну. Плюс обе проводницы. Плюс, разумеется, Таня и отчим. И бригадир поезда. И один полисмен в чине то ли старшины, то ли сержанта (Садовникова в мелких воинских званиях не разбиралась, те, кто ниже лейтенанта, для нее были солдаты).

Когда, наконец, все расселись, Ходасевич встал перед народом и, не представляясь и никак не обозначая себя и свои полномочия, сделал заявление, а потом повторил спич на своем прекрасном английском. По-испански он выступать не стал — шухарился почему-то, однако пуэрториканцы и без того инглиш поняли. Насколько уразумели китайцы, неясно, но один из них прочирикал по-своему — видимо, перевел сказанное товарищам и единственной товарке.

Таня горделиво отметила, что выглядел Валерий Петрович настолько адекватно взятой на себя роли и настолько внушительно, что ни у кого даже не возникло вопроса, кто он, собственно, такой и по какому праву тут распоряжается.

Произошло убийство, поэтому просьба ко всем присутствующим зарегистрироваться в качестве свидетелей. — И ни слова ни о каком частном расследовании, которое он намеревается произвести. — Просьба каждому подойти и записать свои соцдемографические данные у моей помощницы.

Татьяна возгордилась, конечно, что Ходасевич чуть не официально возвел ее в ранг своей помощницы, и приняла по возможности внушительный вид.

По совести говоря, в новообретенной должности доктора Ватсона ее несколько смущали сланцы на босу ногу. Вдобавок не хватало макияжа, да и просто умыться тоже бы не помешало. Но где и когда, спрашивается, убийство происходило в комфортных условиях!

Таня явочным порядком устроилась за барной стойкой. С одной стороны, тяжело, что не сидя, а на ногах. Зато хорошо видно всю игровую площадку и — внушает уважение.

Один из полисменов дал ей обгрызенную, замусляканную авторучку и пару листов бумаги. Садовникова быстренько расчертила таблицу: в каком купе ехал свидетель-подозреваемый, номер его места, фамилия-имя-отчество, пол, год и место рождения, адрес по прописке, семейное положение, дети. Если вдуматься, огромное количество информации можно считать по самому обыкновенному паспорту.

К ней стали поочередно подходить, и она записывала, краем глаза подмечая, что происходит и кто как ведет себя в обеденном зале.

Отчим как бы невзначай прогуливался по салону, подходя то к одному, то к другому из столиков и обмениваясь с пассажирами репликами. Таня понимала, что он, во-первых, исподволь регулирует сам процесс регистрации, а во-вторых, своими невинными вопросами прокачивает присутствующих на предмет убийства.

И совершенно не случайно (а наверняка волею Ходасевича) первыми в очереди оказались спутники убитого по купе: красавица-женщина с заплаканными глазами и худющий молодой человек с ввалившимися щеками. Молодой человек этот все время совершал какие-то странные движения: то приглаживал рукой волосы, то оправлял рубаху на груди.

Да-да, он оказался в рубашке, застегнутой на все пуговицы, включая верхнюю. И глаза у него, как и вчера, были странные

— тогда-то можно было списать это на алкоголь, но теперь ночь прошла, было время протрезветь.

И еще Таня заметила: да ведь они с красоткой похожи! Похожи — но так, как бывает сходен прекрасный портрет со злой карикатурой, даже шаржем. Всё, что в молодой женщине притягивало и привлекало — большой рот, прямой нос, высокий лоб, красиво очерченные скулы, — представало в облике парня в мелком и непропорциональном виде. «Родственники? Брат и сестра?» — промелькнуло в голове у Садовниковой. И практически сразу эта гипотеза получила свое подтверждение.

Девушка в паспорте значилась как Качалова Ольга Семеновна 1983 года рождения. А молодой человек оказался Черевикиным Олегом Семеновичем 1988-го. Да, фамилии разные. Но отчество-то одно.

И еще: прописаны они оказались по одному и тому же адресу! Город М., улица Авроры, дом 129, квартира ***.

— Вы родственники? — спросила Татьяна.

— Да, он мой брат, — отвечала красотка с некоторым почему-то вызовом.

Она же принесла с собой паспорт убитого.

Он оказался Качаловым Игорем Юрьевичем, 1978 года, прописанным там же, где и предыдущие два персонажа, — на улице Авроры, дом 129 в городе М. Штамп в паспорте гласил, что убитый с красоткой поженились девять лет назад, в 2009-м, в загсе города М.

Итак, имелся странный триумвират персон, проживавших под одной крышей: жена, муж, брат.

Один из них убит. Логично подумать на кого-то из двух оставшихся, кто находился с ним в одном купе.

Кроме того, Татьяна заметила еще кое-что, о чем движением бровей просигнализировала отчиму, когда тот мельком глянул в ее сторону, — присмотрись, мол. Тот увидел ее «маячок» и понял без слов.

Да, на рубашке у брата, на груди, — крохотное ярко-алое пятнышко. Причем каплевидной формы, вытянутой вверх — как бывает, когда капля вылетает снизу вверх.

Брат отошел, стали записываться другие. Сначала англичане. Протягивали паспорта со своими, как писал Маяковский, «двуспальными лёвами», которые при ближайшем рассмотрении оказались украшены не двумя львами (как виделось поэту), а львом и единорогом. Потом записались старички-болельщики с ребенком (оказались из Петербурга), поклонники бога Перуна (москвичи), китайцы…

Механически заполняя графы своей доморощенной таблицы, Татьяна постоянно видела, как бы на втором плане, кто в зале чем занят.

Народ, поначалу пришибленный, помаленьку приходил в себя. Начались громкие разговоры. Англичане ржали на своем кокни, что стали персонажами истории в духе Агаты Кристи: убийство в Восточном экспрессе, да. «Этот толстяк, — удалось разобрать ей, — выполняет роль Пуаро, а та красотка за стойкой — очевидно, капитан Гастингс».

Разговорился и один из россиян. Он занял место за столиком рядом со «славянами» и тем красавчиком, что сразу привлек внимание Татьяны.

— В двенадцать, в двенадцать ночи надо за билетами на сайт ФИФА заходить! — горячился он. — Я так — р-раз — и с ходу четыре билета на разные матчи купил! Дорого, конечно, как чугунный мост, да ладно, такой чемпионат раз в жизни бывает. Спасибо, как говорится, нашим партии и правительству, что провели у нас сначала Олимпиаду в Сочи, а затем это первенство!.. Ну, я сразу на самолет

— я в Кемерове живу — и сюда, в Европу. В Москве на бесплатный поезд ФИФА попал, сначала съездил в Ростов, увидел, как бельгийцы японцев раскатывают. Потом — снова в столицу. Два дня в ВИП-зале Казанского вокзала ночевал. Потом на «Ласточке» в Нижний Новгород, на матч Бельгия — Хорватия. Как хорватский вратарь пенальти послематчевые тащил, а?! Потом из Нижнего на бла-бла-каре — сюда, в М. Не, ну клевый вчера матч был!.. Кстати, не пора ли нам уже выпить? Помянуть, так сказать, покойного? В ресторане мы находимся или где?… А кстати, мужики. Что-то у меня все смешалось. Вы не помните, какое сегодня число?

Постепенно появились повара и официанты. Стали возиться в кухне за спиной Татьяны.

А что делать? Как говорится, война войной — а обед по расписанию.

Вроде всех девушка в таблицу занесла, включая проводниц. Худенькая Любовь оказалась родом из Ульяновска, разведена, сыну двенадцать лет, а ей самой — тридцать восемь.

Таня сложила листочки, сделала пометку вверху, против Качаловой и Черевикина, «брат и сестра», вышла из-за стойки, подала отчиму.

Он как раз с англичанами балагурил. Обсуждали ночной храп. Валерий Петрович самоиронично заметил, что он и сам наверняка сегодня воздух сотрясал.

Мужик-островитянин, который ехал в соседнем отсеке вместе с убитым, засмеялся: «Мы тоже не молчали! Тот парень, которого зарезали, знатный храпун. А потом вдруг, в один момент — раз, и оборвалось».

— Дверь снаружи кто-то при этом открывал?

— Да вроде нет.

Ходасевич бегло и как бы наискосок просмотрел Танины заметки. Сунул в карман брюк.

Потом вышел на середину вагона, воздел свою мощную длань, призывая всех к порядку, и провозгласил:

— Господа! Я прошу поднять руку тех из вас, кто приехал на вокзал и сел в поезд непосредственно после матча, прямо со стадиона, со своим багажом.

Таковых оказалось немало: старички с мальчиком, китайцы, пуэрториканцы, англичане и тот заядлый любитель из Сибири, что ночевал в ВИП-зале вокзала. Не прямо с футбола прибыли лишь уроженцы М., семья убитого, парень-красавец да двое мускулистых с языческими татушками.

— Кто-то при этом оставлял свои вещи в камерах хранения вокзала или стадиона?

Да, и такие нашлись: пенсионеры с внуком и китайцы.

В первый момент Татьяна не могла понять, зачем это, а потом до нее дошло: на стадионах — строжайшие меры безопасности. Никто не сможет туда ни в коем случае пронести кинжал типа того, каким был убит несчастный Гарик Качалов. Поэтому те, кто после матча сразу с вещами отправился на вокзал (и не оставлял их предварительно в камере хранения), могут быть вне подозрений. Существует, конечно, вариант, что некто третий, неизвестный соучастник, передал им оружие по дороге или в самом поезде, но слишком уж это получается затейливо.

Итак, пуэрториканцев, англичан и сибиряка из списка подозреваемых можно вычеркивать?

Татьяна всю дорогу следила за красавицей Ольгой и ее братом. Они представлялись ей самыми подозрительными, особенно после той маленькой детали — капельки крови, которую она заметила. Вдобавок у женщины имелся мощный мотив: избавиться от опостылевшего мужа. Но боже мой, почему так сложно? Зачем в вагоне, после футбола, с кучей свидетелей и огромным риском?

Качалова выглядела заледенелой, будто бы замороженной. Виновата она или нет? Было трудно представить, что творится в ее душе. Она только что потеряла мужа. Но прав Ходасевич: вообразить, что молодая женщина хладнокровно вонзила нож ему в грудь, под шею, да с одного удара, да сразу насмерть, было трудно.

А брат ее Черевикин пребывал в явном неадеквате. Вдруг, не обращаясь ни к кому конкретно, он довольно громко, сбивчиво и сумбурно заговорил:

— Я сколько ему говорил: хватит храпеть! Не храпи!

Красавица Ольга цыкнула на него:

— Перестань! Замолчи!

Лицо ее стало по-настоящему злым.

Но тот, не обращая на нее внимания, продолжал:

— Я говорил ему: иди, лечись! Что ты храпишь, как грузчик?! Молодой ведь вроде человек. Да и пьянство бесконечное. Как говорится, о мертвых ничего, кроме хорошего, но в самом деле! Доколе, как говорится, можно терпеть!

— Заткнись!! — гаркнула Качалова и даже чуть не замахнулась на брата.

Но Ходасевич, казалось, не обратил на инцидент ни малейшего внимания. К нему как раз пришел из седьмого вагона давешний полицейский лейтенантик, отозвал в узкий коридорчик рядом с кухней и стал что-то докладывать. Таня поспешила к ним. Помощница она, как ее, в конце концов, объявил Ходасевич, или нет? Имеет право знать.

Успела услышать лишь обрывок:

— …у него под подушкой — психотропный препарат. Галоперидол в таблетках.

Татьяна влезла:

— Имеется в виду брат жены убитого?

Лейтенантик кивнул, с некоторым даже удивлением от ее осведомленности.

А полковник в отставке проговорил, обращаясь к нему, одними губами:

— Думаю, вам пора его брать. И пожалуйста, пошумнее. Вам же этот шум в итоге поможет.

Юный полицейский сосредоточенно кивнул, подозвал к себе сержанта (или старшину), и они вдвоем отправились к столику, за которым сидели красавица-вдова и ее брат. Когда достигли цели, лейтенантик не без пафоса обратился к странному молодому человеку:

— Гражданин Черевикин, вы задержаны по подозрению в убийстве вашего зятя Игоря Качалова. Пройдемте.

Сестра его закричала — несколько, как показалось Тане, ненатурально:

— Вы не имеете права! Где ваши доказательства?!

А Черевикин театрально захохотал:

— Я ведь ему говорил! Говорил! Я предупреждал его! Хватит! Хватит, Игоряша, говорил я ему! Перестань, говорил, храпеть!

7

Процессия отправилась в противоположную сторону от ресторана, нежели «родной» седьмой вагон, — в штабной, под номером восемь. Группу возглавлял лейтенант, за ним следовал преступник, руки за спину — спецсредства в виде наручников решили не применять. Дальше шел полисмен мелкого звания, потом Ходасевич и, наконец, Татьяна. Она решила, что раз столько сделала для расследования, то никто не имеет права ее гнать и рассказывать сказки про тайны следствия.

На ходу, над дрыгающейся сцепкой, девушка бросила отчиму:

— Ты ведь заметил?

— Еще бы.

— А кто был первый, ты или я?

— Тебе сильно вредит, — пробурчал в ответ экс-полковник, — излишнее тщеславие.

Таня не осталась в долгу, съязвила:

— А тебе, Валерочка, сильно вредит твоя старческая близорукость.

Да, они поняли друг друга без слов и разглядели на застегнутой на все пуговицы рубашке убийцы крошечную капельку красного цвета — возможно, крови.

Расположились в одном из штабных купе. Судя по тому, как в нем попахивало — мужиками, казармой, — то было постоянное пристанище полицейских.

Лейтенант объявил:

— У нас допрос неофициальный, просто опрос, поэтому присутствие посторонних лиц является допустимым. А вам, гражданин Черевикин, я советую сейчас, как говорится, облегчить душу. И, что называется, отрепетировать ваши будущие показания, с тем чтобы в итоге суд и приговор как можно более полно учел смягчающие дело обстоятельства. Итак, рассказывайте. С какого времени вы состоите на учете в психоневрологическом диспансере?

Черевикин вздрогнул от неожиданности, вышел из того ступора, в который его повергло задержание, и автоматически проговорил:

— С девятого года.

— Две тысячи девятого? — уточнил лейтенант.

— Да.

— В стационаре лечились?

— Да. Три раза. Или два.

— Ну вот! — воскликнул полицейский, сменив тон и переходя на гораздо более панибратский: — Самое время тебе косить под невменяемое состояние. Да ты, наверно, в нем и находился? Выпил лишку? Или таблеток наглотался?

Черевикин не отвечал.

— Ты почему зятя своего убил? Личные неприязненные отношения? В одной квартире жили? Затрахал он тебя, грубо говоря? Доставал? Издевался? Давай, говори, тебе ж зачтется, если окажется, что у тебя мощный мотив его порешить.

— Нет. Все хорошо у нас с ним. Мы с ним друзья были.

— Почему ж ты его на перо посадил?

— Я говорил ему: не храпи. Сто раз говорил. Иди, говорил, лечись. А он все равно. Его Олька из своей комнаты выгоняла, когда он пьяный был. И он ко мне в залу ночевать являлся. И храпит, храпит. Я спать не мог. На кухне на табуреточке закемаривал. В ванную залезал, от него прятался.

— Хотите сказать, вы своего зятя за храп порешили?

— Выходит, так. Переполнилась чаша терпения.

— Где вы взяли орудие убийства? — вдруг вклинился отчим.

— А? — растерянно откликнулся обвиняемый.

— Нож где взял?! — гаркнул лейтенант.

— Я… я не знаю…

— Скажите, Черевикин, — сменил тему Ходасевич, — ваша сестра успехом у мужчин пользовалась?

— Ну конечно, такая красавица! — разулыбался убийца.

— А любовники у нее имелись?

— Я не знаю. Нет.

— Вы ее ни с кем никогда не видели? Я имею в виду — с посторонними мужчинами? На улице или домой к ней приходили?

— Нет.

— Кем она работает?

— Медсестрой.

— Где? В больнице, поликлинике?

— В больнице. Областной клинической, — сказал подозреваемый с гордостью.

— Отлично. А ваш бывший зять?

— Он слесарь, на заводе. Был.

— А вы? Заняты общественно полезным трудом? Или на инвалидности?

— Работаю. Курьером.

— Хорошо. А теперь расскажите подробно, шаг за шагом, как вы убили своего зятя. По пунктам. Где взяли нож. Где его хранили. Как пронесли в поезд. Где он у вас лежал в купе. Как вы спустились со своей верхней полки. Как взяли в руку орудие преступления. Как ударили ножом гражданина Качалова. Куда ударили. Сколько раз. Мы еще ведь и следственный эксперимент проведем. То есть вы наглядно покажете, как дело было.

— Я не помню… Я ничего не помню… Он храпел, храпел… У меня голова раскалывалась… И тут я что-то сделал, и он раз — и перестал.

— Понятно, — удовлетворенно сказал Ходасевич, а потом, покряхтывая, встал и поманил Таню в коридор: — А ну-ка, давай выйдем.

8

— Таня, у меня к тебе будет ответственное задание. Как я тебе уже говорил, надо искать связи, — начал отчим. — Связи между убитым и другими пассажирами. Разыскивай давай, как хочешь. Используй свой любимый Интернет. Главным образом меня интересуют этот Черевикин, его сестра Качалова и кто-то третий. Ты поняла?

— Вполне. А ты что будешь делать?

— Другими делами займусь, — уклончиво ответил Валерочка.

Татьяна отправилась в свое купе, устроилась на собственной нижней полке.

Отчим где-то шлялся. Допрашивал Черевикина? Или искал другие доказательства?

Вернулись латиноамериканцы. Залезли наверх и продолжили дрыхнуть. Штору они так и не поднимали, поэтому в купе царила приятная темень. А оно девушке на руку. Ничто не беспокоит, не отвлекает. И дверь она заперла. Придет Ходасевич или кто-то еще — постучится.

Правда, с Интернетом в экспрессе дело обстояло не очень. Временами — но короткими, — когда едешь через более-менее крупные города или поселки, на дисплее появляется значок «LTE». В другие часы — хорошо если «3G». А то ведь и просто «Е».

Да, просторы Родины велики и далеко не все покрыты надежной мобильной связью!

Временами покрытие вовсе исчезало — даже обычная телефонная сеть. Начнешь открывать сайт, или фотографию, или карту — и тянуться этот процесс может бесконечно.

Вдобавок компа под рукой нет, один смартфон с крошечным дисплейчиком.

Но все равно главный инструмент — голова на плечах — имелся.

Первым делом Татьяна поглядела карту раскинувшегося на берегу Волги города М. Нанесла на нее метку, где была прописана на улице Авроры семейка Качаловых-Черевикиных.

Глянула, далеко ли Ольге Качаловой было ездить в свою областную клиническую больницу. Потом просмотрела адреса остальных пассажиров вагона.

Помнится, ведь был среди них м-ский уроженец. И впрямь, им оказался тот самый красавчик, на которого девушка сразу обратила внимание: Илья Ходыженцев, 1977 года рождения, разведенный с 2011 года, двое детей — шестого и восьмого года. Адрес по прописке — М., улица Гагарина, дом 24А.

Таня взглянула на карту. А они-то, две прямые и длинные городские артерии, Авроры и Гагарина, на карте города рядом! Пересекаются под прямым углом. И от дома Качаловых-Черевикина до дома Ходыженцева — пара километров!

Но, с другой стороны, подобная географическая близость ничего не доказывает. Мало ли кто с кем рядом живет в городе-миллионнике!

Тогда Татьяна стала штудировать соцсети. Искать в них Качалова, Качалову, Черевикина, Ходыженцева.

В Фейсбуке — нет. В Одноклассниках — нет. А вот ВКонтакте нашлись и Ольга Качалова, и Илья Ходыженцев.

И — опа! — они, Ходыженцев и Качалова, оказывается, числятся друг у друга в друзьях!

Значит, знакомы? Почему же тогда в поезде и позже, в ресторане, когда началось следствие, делали вид, что друг дружке неведомы?

Правда, никаких больше свидетельств их связи в соцсети не находится. Никаких совместных фотографий. Никаких перекрестных лайков. Ничего.

Тогда Таня решила подробнее изучить личность гражданина Ильи Ходыженцева. Забила в поисковике его фамилию — благо не самая распространенная — и пометку, откуда он.

И — ничего себе! — в раздаче появилось: врач, хирург. Правда, больница другая, нежели та, где служит Ольга, — М-ская городская номер три (та, помнится, медсестра в областной клинической). Но все равно вторая сцепка между обоими налицо — единая профессиональная среда.

Изображение каждого, соло, в Сети имелось. И не одно.

Но совместных — ни единого. Значит, все-таки незнакомы? Или шифруются?

Берегутся? Опасаются?

Опасаются — кого? Ее мужа? Его бывшей жены? Детей? Коллег?

И тогда Татьяна запустила в поисковике: «Отыскать по изображениям». Глаза уже вытекали, когда, спустя несколько часов интернет-серфинга, на сайте минздрава М-ской области, наконец, обнаружилось их совместное фото: молодые, красивые, улыбающиеся — и главное, рядышком, плечом к плечу! Подпись: научно-практическая конференция, сентябрь 2017 года.

Значит, наверняка-таки знакомы лично.

Правда, на том фото присутствовали еще пять человек, врачей и медсестер.

Поэтому и от снимка влегкую можно отбояриться, и это не доказательство.

Но основания хотя бы задать вопрос подозреваемым имеются: если они знакомы, почему тут, в вагоне, и позже, в ресторане, упорно не обращали друг на друга внимания?

И еще одно. Отчим очень просил вспомнить — ночью она ведь не спала, бродила по коридору, — была ли заперта дверь соседнего купе. Того самого, где произошло убийство. Это ведь видно снаружи — повернута защелка внутри или нет.

И — да, Татьяна вспомнила: дверь соседнего купе заперта не была.

Уже можно было с чем идти к Валерию Петровичу.

9

Спустя семь часов после того, как крик Ольги Качаловой прорезал ночное пространство вагона и литерный поезд подбирался к станции «Рязань», отчим и Татьяна во второй раз за сегодняшний день переступили порог вагона-ресторана. Их сопровождал полицейский наряд в полном составе: лейтенантик и два чина помладше.

В ресторане дым стоял коромыслом. Садовникова непроизвольно отметила, что многие из пассажиров седьмого вагона, которые по вынужденным обстоятельствам заняли там места еще рано утром, оттуда, кажется, и не уходили. Например, пятерка англичан, к которым присоединились еще столько же соотечественников с других посадочных мест — они оккупировали два столика и продолжали горланить свое: «It's coming home!» Увлеченный футболом сибиряк уже изрядно нагрузился и громко вспоминал эпизоды чемпионата тысяча девятьсот лохматого года.

Но самое главное — за тем же столом, что утром, рядом друг с другом преспокойненько помещались оба героя Таниных изысканий: медсестра и новоиспеченная вдова Ольга Качалова и м-ский хирург Илья Ходыженцев! Мило беседовали друг с дружкой! И — самый первый взгляд! — Таня отметила, как они сидели. Как смотрели друг на друга. Как касались друг друга плечами. И перестала сомневаться: нет, они не просто знакомы. И не просто познакомились здесь и сейчас и у них что-то наклевывается. Нет, они любовники — давние и тайные.

Отчим подошел к ним первым. С приятной улыбкой, обращаясь к женщине, процитировал:

— Как говорится, башмаков еще не износила, в которых шла за гробом[6]…

Лицо Ольги сразу закаменело.

А лейтенант полиции — тут как тут — тоже проявил недюжинную эрудицию:

— Муж в могиле, брат в тюрьме, помолитесь обо мне![7]

Садовникова прям его зауважала — Ахматову цитирует!

Качалова немедленно окрысилась:

— Что я, в ресторан теперь никогда не смогу сходить?! И где мне прикажете сидеть? В мое купе меня не пускают! Место преступления, видите ли!

— В деле убийства вашего мужа, — спокойным тоном, не обращая внимания на ее вопли, продолжил лейтенант, — открылись новые обстоятельства. Я прошу вас следовать за нами. Вас обоих.

Любовники (а Таня, да, не сомневалась, что они любовники) переглянулись. Поднялись из-за стола.

Тут вступил отчим. Диапазон эмоций, которые он демонстрировал на публике, обычно бывал весьма широк. Артист настоящий — в этом его падчерица не раз убеждалась. Вот и сейчас он произнес дурашливым голосом:

— Как говорится, мальчики — налево, девочки — направо.

И — так, видимо, было заранее договорено с полицейскими — один младший чин оттеснил Ольгу от хирурга Ходыженцева и в сопровождении лейтенанта повел ее в сторону восьмого, штабного вагона.

Второй старшина (сержант?) указал дорогу мужчине-подозреваемому в прямо противоположном направлении.

За ним пошел Ходасевич. Татьяна, не будь дурой, увязалась за отчимом.

Они остановились на площадке своего седьмого вагона. А тут как раз поезд стал замедлять ход. Замелькали дебаркадеры, гаражи, бетонные заборы, граффити и многоэтажки довольно большого города. На площадку вышла проводница Любовь. Бросила любопытствующий взгляд на живописную группку: младший полицейский чин, Татьяна, пожилой и толстый Ходасевич, эффектный (но заметно нервничающий) хирург. Валерий Петрович, наступая своим животом, практически оттеснил задержанного к противоположной двери.

Меж тем рыжеволосая худышка в отглаженной форме РЖД распахнула дверь вагона и откинула прикрывавший ступени порожек.

— Остановка? — крикнул ей отставной полковник.

— Не остановка, но на малой скорости пройдем. Станция, — радушно откликнулась проводница и встала на ступеньки, держа в руке свернутый красный флажок.

— Лучше бы вам тут выпрыгнуть и деру дать, — неожиданно обратился отчим к Ходыженцеву.

Тот окрысился и покраснел:

— С чего бы это?

— Да с того, что с какой стати вы сегодня в поездной душ в шесть ноль пять утра ходили?

— Вам-то какое дело?! Захотел и пошел!

— Правильно. Убийство, как мы установили в ходе осмотра, произошло ориентировочно около пяти тридцати, а в шесть вы вдруг решили воспользоваться единственным на поезд душем. Не знали, что каждого моющегося в спецжурнальчик записывают, когда денежку с него берут? А вы, когда мыться пришли, еще так глупо врать стали. Дескать, я из десятого вагона и фамилия моя Квасов. Зачем, спрашивается, лгать, если вы ни при чем?

— Никакой душ ничего не доказывает!

— А капелька крови?

— Какая еще капелька?

— Которую вы после убийства спящему гражданину Черевикину на рубашечку нанесли? Капнули сверху со своей перчаточки — очень правдоподобно.

— Откуда я знаю про его рубашечку? И где он в крови вымазался! При чем здесь я!

— А перчаточки?

— Какие еще перчаточки?

— Окровавленные. С вашими отпечаточками пальчиков.

— Не понимаю, о чем вы.

— Выкинули вы их. В окошко вагона. Непосредственно после убийства. Тонкие, белые, хирургические. Думали, Россия большая, путь из города М. в Москву длинный — никто и не найдет. А ведь наши люди их нашли. Прочесали пути да и обнаружили. И теперь только вопрос времени — провести экспертизу, отыскать там ваши отпечатки и кровь несчастного Черевикина.

На лицо хирурга было жалко смотреть. Он слушал Ходасевича в оцепенении, с неизбывным ужасом.

Поезд вздрогнул и все-таки остановился на станции.

— Так что все для вас кончено, — продолжал полковник в отставке. — Вы знаете, остановка здесь не запланирована, однако поезд притормозил по моей просьбе. И вот прямо сейчас и здесь, на станции «Рязань», к нам на борт поднимается судмедэксперт, а у него в руках — криминалистический чемоданчик, в коем находится в том числе прибор типа «блюстар» для обнаружения слабовидимых пятен крови. Знаете, такой с люминолом, плюс инфракрасный фонарик. Наверняка в сериалах видали. И знаете поговорку — черного кобеля не отмоешь добела? Это как раз про вас. Потому что как бы вы в душе ни плескались, никогда следы и пятна крови не отмоете, не ототрете, чтоб совсем незаметно стало. Вот мы их и зафиксируем.

Состав снова тронулся и очень медленно начал набирать ход.

— Прямо тут, в поезде, и запротоколируем вас, не доезжая до Москвы… Так что вы лучше сразу скажите, кому инициатива принадлежала. Организовать убийство и свалить на брата вашей любовницы Черевикина, якобы невменяемого. Вам? Или Качаловой? Я вам, откровенно говоря, очень советую прямо сейчас мне сказать, что организатор преступления — она, и впоследствии этих своих показаний придерживаться. Большая вам скидка выйдет. А Ольга ведь женщина, ей суд априори меньше срок даст. Глядишь, одновременно с нею на свободу выйдете. Годков-то всего через десять, что, учитывая тяжесть совершенного вами деяния, совсем немного. Вы человека убили все-таки.

В продолжение монолога Ходасевича Таня внимательно следила за тем, как меняется лицо Ходыженцева. Нет, сделать «покер-фейс» у того не получилось. Все оттенки чувств — страх, обида, ненависть — отчетливо на нем читались, и будь девушка присяжной, она бы без раздумий вынесла вердикт: «Виновен!»

А хирург вдобавок подтвердил свою вину действием. Оттеснив массивного Ходасевича, он оторвался от глухой двери, проскользнул мимо Татьяны и полицейского (тот не сделал ни малейшей попытки остановить преступника), подскочил к противоположному, до сих пор распахнутому проходу и отпихнул в сторону худенькую проводницу.

Та ахнула и брякнулась на железный пол тамбура — хорошо, не наружу! А поезд меж тем уже снова набирал ход. Все быстрее неслись за окном пристанционные постройки. Но преступник безоглядно оттолкнулся от ступенек и прыгнул вниз. Таня ахнула и подскочила к двери. Ходасевич поднимал упавшую Любовь и участливо спрашивал: «Вы не ушиблись?» — «Да нет, ну что вы, спасибо, все в порядке», — смущенно отвечала девушка.

А Ходыженцев, упав с размаху на убегавший асфальт, с усилием поднялся и попытался бежать в сторону от путей. Одна нога его неестественно завернулась, и он сильно хромал.

К нему уже спешили по перрону трое полицейских.

Литерный экспресс шел все быстрее и быстрее, и Ходыженцев вскоре пропал из поля зрения.

Последнее, что увидела Татьяна, пока вся сцена не исчезла за поворотом, — сидящий на асфальте убийца в окружении троих полисменов.

10

Годом ранее

У Ольги Качаловой случались интрижки.

Она довольно легко к этому относилась.

Особенно после того, как поняла и убедилась, что муж ее, Качалов, человек глупый, никчемный и ничего собой не представляющий.

А еще он был страшно ревнив, отчего наставлять ему рога оказалось особенно сладостно.

Вот она и наставляла. И с коллегами, и с пациентами, и просто с красивыми парнями, которые не давали ей проходу в автобусах и на улицах.

Ей бы, конечно, развестись — но уходить ведь надо не в пустоту, а куда-то. К кому-то. А никого очевидно прекрасного во всех отношениях — или такого, чтобы сердце екнуло, — ей не встречалось.

Вдобавок квартира. Хрущевскую двушку с маленькой кухней и смежными комнатами особенно не разменяешь. Снова ютиться в коммуналке или общаге Ольге совсем не хотелось.

А еще брат. Ее крест.

Тянуть его заповедали родители. Черевикин-младший, считай, инвалид. Да вдобавок скорбен головою. Такого никому не предъявишь. Такого мало кто из мужчин терпеть будет. И мало кто с ним уживется.

Муж Гарик уживался и терпел. Может, потому что он и сам все мозги пропил и по уровню не сильно от Олежека отличался.

Но однажды, прошлым летом, в жизни Ольги Качаловой появился он.

Красивый, как бог, умный, веселый. К тому же врач.

К врачам Ольга всегда испытывала почтение. Это было профессиональное.

Да не в том дело! Главное, когда Илья был рядом — а тем более прикасался к ней, — она растекалась, балдела, плыла. Когда он оказывался около, солнце светило ярче, и трава казалась зеленее, и Волга превращалась из сероватой, тускловатой, свинцовой в яркую небесно-синюю гладь, как на Мальдивах.

И даже когда Ольга просто думала-вспоминала о нем, мир словно обогащался кислородом, как из кислородной маски, и расцветал.

Короче, Ольга влюбилась.

И Илья в нее вроде тоже.

И все время говорил, что такую, как она, поискать: красотка, умница и хитрая бестия.

Им бы жить да жить вместе, ей уйти от постылого мужа — но надо иметь в виду, что у нее на руках брат. Считай, инвалид. И его-то никуда не денешь, с ним-то не разведешься.

А у Ильи — ни кола ни двора. Квартиру оставил бывшей жене, детишкам своим малолетним. Кантовался по знакомым, снимал комнаты или квартирки задрипанные, что подешевле.

И эти встречи — тайком, украдкой. Наспех и будто у кого-то что-то воруешь. Значит, после суточного дежурства надо наврать, что задержишься на собрании или идешь в спортклуб или в магазин, и мчаться на такси к Илье домой, в съемную конуру со скрипучей тахтой. Договориться еще, чтобы и у него в больнице ночная смена была, и у нее. И не заснешь блаженно в объятиях друг друга — приходится пробуждаться через тридцать минут по будильнику и ехать домой: муж бдит, брат требует надзора. И никуда не сходишь вместе: город М. хоть и миллионник, да, по сути, маленький, у каждого сотни знакомых, не дай бог, увидят, заложат.

И с каждым разом Ольге все более мерзким и отвратительным казалось возвращаться домой, где вечно пьяный и вонючий Гарик. И болезненный чистюля Олежек, который, напротив, по два часа проводит в ванной, намывая руки, и от которого непонятно чего ждать, и надо следить, чтобы он вовремя принимал пилюли, и убеждать в необходимости ехать к врачу.

Моральных тормозов у Ольги не было.

Бога нет, это она поняла давно. И никакой вечной жизни тоже нет. Она слишком часто видела, как бытие утекает из пациентов. И видела, что ничего от них не остается, только дряхлая оболочка.

Никакого воздаяния (или порицания) за гробом не существует.

Никакого возмездия за дурные помыслы и поступки.

Никакой награды за добродетель.

Поэтому еще до встречи с Ильей она много раз думала, сладостно фантазировала, как убьет мужа. И даже не просто мечтала, а преобразовывала свои видения в практическую плоскость. Даже настоящий план сложился — великолепный, никто бы не подкопался.

А именно: надо подмешать супругу Гарику в водочку, когда тот в последнем градусе будет, братнины психотропы.

Даже если проведут экспертизу (а ее все равно проведут), всегда есть отмазка: сам отравился, случайно. А может, покончить с собой по пьянке захотел. И никто ничего не докажет.

Но когда у них с Ильей все началось… И становилось все серьезней и серьезней, и встречи урывками, среди дня, в случайных квартирах, гостиницах на час… Эти поездки в его авто за город, на дальний девятый просек… Соития не раздеваясь и без горячей воды… Когда все это трудное, как говорится, счастье удовлетворять перестало и захотелось долгой счастливой жизни, она, в какие-то моменты от любви переставая самой себе принадлежать, с любовником этой идеей поделилась: «Я хочу убить своего мужа».

Илья все воспринял серьезно, с пониманием.

Но сказал: ты его хочешь травить — а если не насмерть? Если после такой попытки Гарик инвалидом станет? Если почки откажут? Или инсульт? Ты же добить не сумеешь. Будешь потом с ним вечно мучиться.

Вместе мы будем мучиться.

Нет, сказал Ходыженцев, план надо модернизировать.

Вот что значит — мужчина! Системно мыслит.

Надо, сказал Илья, чтобы одним ударом — двух зайцев. Чтобы мужа — в могилу. А брата — в тюрьму. Ну, или в спецпсихушку, что одно и то же.

А они останутся вдвоем в квартире, где сделают прекрасный ремонт и заживут красиво.

Дело оставалось за малым: чтобы брат Олежек Черевикин действительно мужа Гарика Качалова реально убил.

Беда была в том, что они в хороших отношениях состояли. Вместе футбол по телевизору смотрели, пиво пили и даже на стадион ходили.

И тогда Илья — он говорил, что где-то вычитал, в специальной литературе, — сказал, что надо потихоньку внушать Черевикину, что зять его — зло. Даже с большой буквы: Зло. Что он его мучает. И специально извести его хочет.

— Есть что-то, — спросил Илья, — что брат в муже прямо-таки ненавидит? Что его безумно раздражает?

— Есть.

— И что?

— Как Гарик храпит. Я серьезно! Олег прямо-таки исходит на гамно, по тридцать раз за ночь этого идиота пьяного будит, а тот снова храпеть. А брательник бесится.

— Прекрасно! — обрадовался любовник. — Вот на эту кнопочку и будем давить.

— Не слишком ли просто? — засомневалась Ольга.

— Просто все гениальное! Внушай ему помаленьку, когда-нибудь да сработает. Особенно когда брательник твой под психотропами или под выпивкой.

Вот она и стала потихоньку брата обрабатывать. Сначала смехом, а после серьезно. Пожалуется Черевикин на мужнин храп — Качалова ему: а ты его убей! И так — каждый раз: убей, убей, убей!

Чтобы выработать устойчивый рефлекс: храп — убийство!

Да только ничего не получалось. Неделя прошла, две, месяц.

Черевикин будил мужа, шпынял, расталкивал, ругался матерно — а руку на него все-таки не поднимал.

И однажды Ольга, жарко шепча, сказала Илье:

— Олегу надо помочь.

Тот сразу понял:

— Помочь убить?

— Да.

— Помочь — но как?

Она сразу сказала:

— Я не смогу.

А он, Илья, как ей в этом поможет?

Весь город в видеокамерах. Как Ходыженцев к Качаловым, в их дом на улице Авроры, в их квартиру проберется, чтобы по ходу дела под видеонаблюдение не попасть?

И потом, у брата чуткий сон. Как выбрать момент, когда оба, и муж, и брат, спят? Как любовнику проникнуть к ним в квартиру, убить, да еще потом несчастного психа убедить, что это именно он зятя зарезал?

А тут — чемпионат.

Брат Черевикин с мужем Качаловым давным-давно, еще в марте, билеты на матч в Москве сумели купить. Относительно дешевые, третьей категории. Загорелись: поедем вместе! На бесплатном поезде прокатимся, футбол поглядим, на столицу позырим. Благо в Белокаменной двоюродная сестра проживает. Перекантоваться можно пару ночей забесплатно.

Ольга, когда услышала об идее совместной поездки, сразу смекнула: вот он, способ, чтобы любовник подобрался к обоим, мужу и брату, как можно ближе!

И тоже купила билеты на тот самый матч.

На тот же матч и на тот же поезд.

И себе, и Илье.

Футбольные билеты вышли на круг страшно дорогие, но дело того, считала Ольга, стоило.

11

Прошла пара месяцев.

Чемпионат мира забылся — как и не было его.

В столицу постепенно приходила осень. С каждым днем все больше желтых прядей появлялось на березах. Вечера стали холодными, и темнело с каждым днем раньше и раньше. На дорогах возобновились пробки, детишки потащились в школу, начался новый футбольный сезон.

В один из первых сентябрьских дней Татьяна зарулила однажды к отчиму на Сельскохозяйственную.

Спортивные газеты с пометками на букмекерских страницах по-прежнему валялись по квартире, но в меньших количествах.

Валерочка привычно обрадовался падчерице, до отвала накормил ее собственноручно приготовленными яствами. Сначала — баелдой из баклажанов и свининой с красно-смородиновым соусом, на десерт — собственноручно испеченной шарлоткой.

Когда девушка смаковала кофе, а отставник закурил свою вонючую сигаретку, зашел разговор о происшествии, имевшем место быть в литерном экспрессе.

— Получил я послание от Осянина, — мимоходом заметил экс-полковник.

— А это еще кто?

— Начальник МВД М-ской области.

— Вот кто у тебя, оказывается, в друзьях!

— Теперь да.

— Что пишет?

— Друзья наши, Ольга Качалова и Илья Ходыженцев, пока в СИЗО парятся. Однако следствие закончено, вот-вот передадут дело в суд.

— Сколько им грозит?

— Откуда ж я знаю? Я не прокурор.

— А Черевикин?

— Брат погибшей? А что ему будет? Живет, работает. Говорят, началась стойкая ремиссия.

— Скажи, Валера, а ты с самого начала понял, что он невиновен? И арест сумасшедшего был с твоей стороны только отвлекающим маневром? Чтоб настоящие преступники успокоились?

— Ох, Татьяна. Что ж ты за пытливый такой человечек! Обязательно тебе: хочу все знать!

— Ну, Валерочка-а-а! — капризно протянула девушка.

— Таня! Вот ты знаешь, в футболе есть такое понятие: играть по счету?

— Это как?

— Ну как? Если вдруг команда выигрывает два — ноль, она сушит игру, старается не рисковать, особо вперед не идет, отдает инициативу противнику. А когда вдруг проигрывает — все наоборот: вперед, в атаку, с шашкой наголо!.. Так и тут.

— Что сей образ значит?

— А то, что на самый первый момент Черевикин являлся единственным неоспоримым подозреваемым. Вот мы его и задержали. Впоследствии ситуация изменилась.

— Благодаря моим изысканиям и находкам? — лукаво напомнила Таня.

— И этому тоже.

— Ладно. Но расскажи вот что. Про душ — понятно. Ты разыскал и установил, что хирург, дурак, туда после убийства отправился. А вот перчатки? Неужели их и вправду на путях нашли?

— Нашли. Но не их.

— То есть?

— Когда я сказал лейтенанту негласно обыскать багаж пассажиров, он обнаружил в сумке Ходыженцева пару неиспользованных белых хирургических перчаток. Зачем, спрашивается, человеку, который на футбол в столицу едет, перчатки?

— А всю ту мизансцену? В тамбуре? Это ты подстроил? Спровоцировал, чтобы хирург себя выдал?

Побежал? Договорился, чтобы поезд замедлил ход? И чтобы проводница вышла в тамбур и дверь стала открывать? Ты, кстати, ее предупредил? Или использовал втемную?

— Таня, Таня! Ну как же можно в столь опасных играх людей втемную использовать! Я не то что предупредил — Люба сама вызвалась.

— Героиня!

— Кстати, грамоту недавно наша проводница получила. И именные часики. За участие в задержании особо опасного преступника.

— А это-то ты откуда знаешь?

— Я, как тебе известно, человек свободный. Могу поддерживать отношения, с кем хочу.

— Вот как?! — вылупилась падчерица.

— Ты только матери своей, Юлии Николаевне, ничего все-таки не говори. А то заревнует.

— Смотри, она из Ульяновска, разведена, сын-подросток. Я не зря у нее паспорт смотрела.

— Я тоже внимательно прочел составленный тобой список.

— Валера, Валера! Старый ты сатир!

— Сатир — еще может быть. Но не такой уж и старый… Кстати, и еще кое-кто — из тех времен, чемпионата, и тех мест, города М., - приветы тебе передает.

— Кто же? Неужели мент-лейтенант вдруг решил в меня втрескаться?

— Нет-нет, про него мне Осянин ничего не сообщал, не тот уровень для генерал-майора полиции. А вот ты ту благообразную английскую парочку, с которой мы в М. познакомились, помнишь?

— Джон и Мэри? Естественно! Как они?

— Получил имейл от них. Приглашают нас с тобой в гости. Ну, не прямо к себе домой, а в принципе в Англию. Повидаться. Жить мы, естественно, станем в гостинице, но почему бы не повстречаться? А? Я думаю, может, махнем? В Музей восковых фигур сходим, в Национальную галерею, на собор Святого Павла поднимемся.

На «Уэмбли», в конце концов, побываем. Не все же в России футбик смотреть.

— Н-да, Валера. Теперь мне все понятно.

— Что — все?

— И твое странное, вдруг возникшее пристрастие к футболу. И знакомство с этой парочкой с Туманного Альбиона.

— И что же тебе, спрашивается, стало ясно?

— То, что я с данными в Интернете могу работать, я тебе уже доказала, не правда ли? Так вот: ничего, что эти двое, Джон и Мэри, в городе Болтон живут? Не такой уж большой сити, кстати. Может, они еще в корпорации «Би-Эй-И-Системз»-работают? Или в научно-исследовательском центре компании, что именно там, в Болтоне, расположен? Или на заводе, где тактические истребители собирают? Да и вообще случайно ли ты с ними обоими, товарищ полковник, в городе М. познакомился?

— Таня, Таня! Боже мой! Что вдруг за приступ паранойи?!

— Продолжаешь работать, дедуля? Нести трудную службу? Я не против, Валерочка, но только прошу: в эти шпионские игры меня не втягивай. Это дела серьезные, не то что незадачливых любовников по поездам ловить!

— Таня! — укоризненно и раздраженно воскликнул отчим. — Да за кого ты меня принимаешь? Неужели я тебя, самого дорогого мне человека, буду в наших разведчицких играх использовать! Да еще без твоего позволения, втемную? Даже не думай об этом!

Таня смягчилась. Ей маслом по сердцу пришлись слова Валерочки о том, что она самый дорогой для него человек. И ведь похоже было, что говорит он очень искренне!

— Ладно. Бог с тобой, Валерий Петрович. Если сам, без меня, то можешь вынюхивать и выслеживать на благо Родины сколько угодно. Горбатого могила исправит.

— Спасибо, что разрешила, — усмехнулся Ходасевич.

— Конечно, куда тебе деваться? Я ведь знаю вашу чекистскую присказку:

однажды шпион — всегда шпион.

Авторы благодарят Марину Стройкину, начальника отдела маркетинга самарского филиала издательской группы «Эксмо-АСТ», за неоценимую помощь в работе над рассказом.

Татьяна Устинова

Если выпало в империи родиться

Звонит знакомый редактор и приглашает на интервью. Я отказываюсь, и редактор понимающе вздыхает: «Ах, ну конечно, начало лета, вас никого теперь до октября не соберешь, вы ведь все уезжаете!..» Не сразу, но я понимаю, что «мы все» уезжаем, видимо, в душистый лавандовый Прованс, или пахнущую взморьем, свежей малиной Тоскану, или по нынешним временам в сухую и ветреную Ялту, где под белой балюстрадой маячат «лезвия и острия агавы».

Я не знаю, как вы, а мы-то никуда не уезжаем! Мы остаемся в Москве. Отпуск, как и в предыдущие годы, смутен, перспективы неясны. Нас ожидает то, что в статьях модных журналистов и блогеров называется «лето в городе». Подавать с чашкой эспрессо, лимонным чизкейком и винным спритцем под полосатым тентом летнего кафе. Рецепты спритца и его фотографические изображения в изобилии присутствуют тут же, в журнале или блоге.

Не знаю, может, я себя уговорила, но я очень полюбила это самое «лето в городе».

В Тоскане никогда не была, Прованс далек от меня, приблизительно как планета Марс, а вот Москва… Москва все время со мной — или я все время в Москве.

Как мы научились любить это время, когда немного пустеет на дорогах и до центра можно добраться всего за какие-нибудь два с половиной, а то и два часа! Как мы научились гулять по всем этим Кривоколенным и Спасоналивковским переулкам! Когда в нашем городе лето, можно пролезать между машинами, всунутыми плотно, одна к одной, как сельдь иваси в железной банке, не рискуя попасть в селедочный рассол, — то есть в лужи и кашу из снега и химикатов! Лезешь себе и лезешь, и под ногами не хлюпает, и мокасины сухие, красота!

Мы научились заглядывать в старые московские дворики, в которых почти ничего не сохранилось от Поленова, но вдруг в каком-нибудь обнаруживается дровяной или каретный сарай, сложенный из неровного камня, а возле него лопухи и одуванчики, а на столбушке непременно кот. Пыльный, облезлый, серый московский кот-хулиган, который смотрит на нас со снисходительным презрением в желтых глазах.

Мой муж не любит Москву. Он родился в Прибалтике, взрослел и учился в Питере, а это совершенно другая история. Вольный ветер, просторы, чайки. То и дело принимающийся дождь, рваные облака, над которыми всегда синее, как полоса на флаге, небо. К Москве он… привык, как привыкают к неудобствам любого рода, человек же ко всему привыкает!.. Для него прогулки по Воротниковским и Спасопесковским переулкам — блажь романтической супруги, которую несет вечно невесть куда. Да и машину поставить негде — банка переполнена сельдью, еще одну не втиснешь. Впрочем, куда ему деваться!..

Зато когда побродишь как следует в районе Мясницкой, обойдешь дом, где жил Маяковский, заберешься еще поглубже — а пусто в центре, в городе лето, никого не соберешь до октября! — а там серый дом в стиле модерн, и по углам сидят четыре каменные собаки, почему-то повернутые к нам, зрителям, спиной, а в нишах каменные вазы, и непременно маска над входом, и наличники все разные, и где-нибудь на балконе обязательно ящик с цветами — красота! Цветы не выживают в Москве, но есть трогательные энтузиасты этого дела, которые продолжают выставлять на свои балконы ящики с гиацинтами и анютиными глазками, вот спасибо им за это.

После такой прогулки — шут с ним со всем! — я согласна и на чизкейк, и на спритц. Мне уже все это кажется вкусным.

Евгения Михайлова

Столичная штучка

Диана по паспорту была Евдокией. Проще говоря, Дуней. Но кому какое дело до ее паспорта. Туда вообще вписана такая страшная неприятность, как место рождения — село Хренаково. Всякий раз, когда Диана открывала свой главный документ, она со злостью думала о родителях: «Это надо не иметь головы, чтобы записать ребенка в Хренаково. Да еще назвать Дуней. Ну, случилось, ну, занесло, ну, родилась я в этой жуткой дыре… Но неужели так трудно было потерпеть со свидетельством о рождении. Или хотя бы оставить прочерк. Они же потом выбрались в областной центр. Тоже не фонтан, но не настолько».

Короче, паспорт надо переделать. Диана просто еще не осмотрелась как следует в Москве, не знает полезных людей, но не сомневается, что такие везде есть. С детства, с этого чертова Хренакова, Диана видела себя светской дамой, каких рассматривала на снимках в ярких журналах. Их привозил ее папа, водитель-дальнобойщик, в подарок маме — продавщице в местном сельпо — из поездок в разные города. Родителям удалось накопить какую-то сумму и переехать в областной центр. Мама быстро нашла работу продавщицы, затем стала директором маленького магазинчика, вошла во вкус и открыла небольшой, вполне приличный и, главное, доходный ресторан.

Папа продолжал «бомбить» дальнобойщиком. Они купили неплохую квартиру, дачу. Дуню-Диану отдали в хорошую школу, параллельно в музыкальную по классу фортепиано, записали в разные кружки. Маленькая девочка была симпатичной и очень забавной: она так мило и непосредственно старалась копировать поведение и манеры светских дам. Теперь она их видела не только в журналах и по телевизору, но и в мамином ресторане. Это сейчас она презрительно думает о том, какая глухая провинция казалась ей высшим светом в мамином ресторане. Теперь она москвичка. Коренная, как говорит всем своим новым знакомым.

Она живет в старом доме с окнами на Тверскую в не очень удобной и довольно запущенной квартире и всем объясняет:

— Надо бы переехать в новый дом и более зеленый район. Но корни, знаете, как это держит. Тут жили еще мои прадед и прабабушка. Он был известный композитор, прабабушка — художница. С бабушкой и дедушкой я редко вижусь: они эмигрировали в Париж. А мне подарили эту квартиру. Здесь стены дышат чем-то глубоким, исконным, знаете, таким родным и магическим. А уж этот наш семейный рояль… Я иногда ночи провожу за ним. Вижу всю нашу династию. Балы при дворе, полет в зимнюю стужу на тройке лошадей. Все это живет во мне, если вы понимаете, о чем я.

На самом деле паспорт выдавал еще одну неприятность: Диана была зарегистрирована в комнате коммунальной квартиры в Люберцах. Это была ее первая преодоленная вершина на пути к Москве. После школы Диана окончила музыкальное училище в своем городе. Поработала несколько месяцев музвоспитателем в детском саду и поехала попытать счастья в Люберцах, на подступе к столице.

Там одна ее одноклассница работала официанткой в кафе. Диана остановилась в ее съемной квартире. Устроилась посудомойкой в кафе. А затем по щадящей цене оформила фиктивный брак с местным спившимся бывшим интеллигентным человеком. У него были два достоинства: трехкомнатная квартира и вполне дворянская фамилия — Воронцов. Вот он наверняка был потомком какой-то династии, даже что-то говорил об этом, но Диане эти подробности были ни к чему. Получив штамп в паспорте и фамилию Воронцова, она стремительно занялась решением других проблем. Бедный фиктивный муж ахнуть не успел, пропивая свой гонорар за сделку, как сам, судя по всем подписям, продал трехкомнатную квартиру и купил комнату в коммуналке. С этой новой регистрацией и приличной суммой доплаты Диана и появилась в Москве. Снять старую квартиру в центре оказалось проще простого: одряхлевшие и обнищавшие владельцы уезжали на маленькие дачки, чтобы дышать свежим воздухом над грядками с картошкой и кустами с малиной.

С регистрацией в ближнем Подмосковье, музыкальным образованием, хорошей характеристикой с работы музвоспитателем Диана без труда устроилась учительницей пения в московскую школу. Для нормальных денег Диана быстро освоила рынок интернет-заработка и услуг. Работала диспетчером на телефоне сразу нескольких фирм и магазинов, предлагала сама помощь на дому — репетиторство, забирать из школы детей. И особая статья — «Молодая, образованная женщина с хорошим вкусом окажет помощь одинокому мужчине в создании уютного интерьера квартиры и улучшении собственного имиджа (выбор одежды, уход за внешностью)».

Дела пошли очень неплохо. Круг общения Диана тоже создавала для себя сама. Она регистрировалась в социальных сетях, вписывалась в обсуждения самых громких тем и пространно выдавала легенды о своей придуманной судьбе. Находила единомышленников и, главным образом, единомышленниц. Таких же «дворянок», как она сама. Это были условные подруги, которых после общения в личках и по телефону Диана отбирала для реальных контактов. Мужчин выбирают для других целей, не так явно и по другой программе — точно знала она.

В субботу Диана убрала квартиру, поменяла постельное белье, тщательно почистила серебряные рамочки старых фотографий на желтоватом плотном картоне.

Это были бабушки-дедушки хозяев квартиры. Прекрасные дамы в длинных платьях и шляпах с вуалью, стройные и красивые мужчины, похожие на героев английских сериалов. Диане очень нравился снимок, на котором яркая молодая женщина с волнистыми распущенными волосами, в белой блузке, приоткрывающей полную грудь, протягивала руки к прелестному младенцу, смотрела на него, лаская темными бархатными глазами, нежно улыбалась. Это, наверное, мать Нины Петровны Груздевой, хозяйки квартиры. А сияющий младенец в белой распашонке — она сама. Засушенная и нудная старая карга. Разумеется, своим гостям Диана говорила, что это ее предки. Младенец — ее мама, мадонна — бабушка. К каждому снимку она придумывала свою историю с подробностями, не особенно стараясь их запоминать. Разным людям Диана могла рассказывать разные истории, вычитанные в Сети. Ее обретенные в Интернете подруги чаще всего не знали друг друга.

Она налила ванну с пеной и отдушкой с запахом ландыша. Отдавалась воде с приятным ощущением, с истомой человека, который больше всего на свете ценит свое удовольствие. Затем внимательно осмотрела в зеркале лицо и фигуру. Она немного полновата, но очень пропорциональная, лицо почти без морщин и отеков. Не красавица, но вполне привлекательная женщина, которой не дашь даже ее тридцати лет. Небольшие глаза — светло-карие, яркие, выразительные губы всегда готовы к загадочной и манящей полуулыбке. И то, что заметит лишь особый человек: Диана в своем роде уникальна. Она мало кому открывается полностью. Но сама находит в себе все таланты, которыми природа может наградить женщину. Диана знает, что она неотразимо обаятельна, она, можно сказать, не встречала никого умнее. Она хорошо поет, у нее отличный слух. У нее получаются милые стихи и даже прозаические миниатюры. И самое главное — Диана может выстроить интригу собственной жизни и подчинить ей обстоятельства и других людей. Она способна победить этих людей. Если понадобится, она распорядится и их жизнями. А это понадобится однозначно: ведь она на одной из своих главных остановок — Москва, Тверская. Дальше, конечно, Париж, Лондон, весь мир.

Семен позвонил в дверь в начале одиннадцатого. Он никогда не опаздывает меньше чем на два часа. «Быдляцкая натура», — с привычным раздражением подумала Диана и открыла дверь. И, конечно, от него уже пахнет алкоголем. На свидание пришел, мать его.

Так уверен, что она никуда от него не денется. Ничего, не за горой времена, когда он получит отставку по всем статьям их отношений. Пока они достаточно сложны, и Диана не готова отказаться ни от чего.

Она никогда не предлагает Семену помыть руки перед ужином. Знает, что он скажет: «Они у меня чистые с рождения». Так остряк же и неряха, само собой. На ужин Диана приготовила, как всегда, то, что любит сама. Если спросит у Семена — он такую гадость закажет, что одно название блюда отобьет у Дианы аппетит. На этот раз у нее мясо с черносливом, тушенное в красном вине. И другое красное вино в бутылке она поставила на стол. Семен уже что-то употребил и для него выпивка — не главное. Есть такая проблема.

Ужин прошел в полном молчании: у них с Семеном мало общих тем. А те, которые есть, не обсуждают за едой. Затем Семен походил по квартире. Пощелкал пультом телевизора, остановился у полочки с фотографиями.

— Серебро хорошее, — со знанием дела сказал он.

— Конечно, — ответила Диана. — Этим рамкам может быть лет сто или больше, некоторым минимум пятьдесят. Я их очень берегу. Память о предках, об истоках, так сказать.

— Чего-чего? — Семен уставился на нее с радостной и злой насмешкой. — Мать, ты хоть поняла, кто к тебе пришел? Кому лапшу свою вешаешь? У вас там в Хренакове одни князья с баронами, я правильно понял?

И он зашелся в приступе наглого, отвратительного, такого оскорбительного смеха.

Диана взяла со стола пустую бутылку и с силой шваркнула ее о стену. Осколки разлетелись по полу.

— Закрой пасть, — спокойно сказала она.

— Ладно, не впадай, — миролюбиво отреагировал Семен. — Давай по дорожке и помиримся?

— Я с тобой не ссорилась, и я не употребляю наркотики, — отрезала Диана. — Мне нужно быть похожей на человека, в отличие от тебя.

— А чем же я так плох, что могу быть не похожим на человека? — заинтересовался Семен.

— Да чем… — Диана даже рассмеялась. — Твое дело быть скотиной, как правило, и преступником, если понадобится.

— А твое?

— Мое — жить красивой и чистой жизнью, в которую тебя не всегда будут пускать с твоими немытыми руками и носом в коксе.

— Интересно будет поглядеть, — хмыкнул он. — Ладно, переходим к культурной части.

Их секс был коротким, грубым и привычным, как заношенные шлепанцы. То есть удобным. Никаких эмоций. Диана получила необходимую разрядку и растолкала сразу уснувшего любовника.

— Вставай. Мне нужно выспаться. Завтра у меня подруга в гостях, а в понедельник едем в Немчиновку, пора решать вопрос. Позвоню утром, и чтобы был как стеклышко.

Засыпая, Диана думала о той загадке, которой стала для нее новая виртуальная подруга. Как-то она стала писать в личку автору интересных комментариев, рассыпаться в признаниях и комплиментах типа: «У меня такое ощущение, что это пишет родной мне человек или у нас вообще одна душа». Она щедро выдавала легенды о себе и задавала встречные вопросы. Читая ответы, искренне смеялась: «Во дает. Такого мне еще не придумывали. Преподаватель МГУ, кандидат психологических наук. А сама, наверное, торгует трусами на вещевом рынке». Но письма Марины Григорьевой, которая явно заинтересовалась тревогой Дианы о детях-сиротах, были такими четкими, грамотными, содержали столько фактического материала, что Диана задумалась. Поискала информацию в интернете, нашла список преподавателей психологического факультета. Там есть преподаватель Григорьева М. А.! Затем поискала фото, сравнила с фото на аватарке Фейсбука. Это она. Конечно, остается вариант, что кто-то украл и профессию, и работу, и снимок, такого мошенничества в Интернете пруд пруди. Но тем забавнее станет личная встреча. Днем Диана была практически уверена в том, что к ней придет самозванка и аферистка. Собственно, и сама Диана, мягко говоря, кое-что приукрасила. Подобное притягивает подобное, и никак не иначе.

Тем забавнее будет встреча и вытекающее из нее сотрудничество. Словом «дружба» Диана не злоупотребляла. Она использует людей в своих интересах и держит их про запас: зачем, время покажет.

К семи часам вечера у Дианы все было готово, стол накрыт. Она открыла дверь на звонок и мысленно ахнула. Мама дорогая, елки ж моталки, это та самая Марина Анатольевна Григорьева, преподаватель психологии в МГУ. Ей, видимо, под сорок, выглядит отлично, одета очень просто, но во всем та неуловимая элегантность, которой Диана добивается, как ей самой кажется, без особого успеха. И собственные легинсы с блеском и дизайнерская кофта с массой клевых деталей показались ей пошлыми. Лучше бы осталась в халате.

А разговор за столом пошел очень легко и непринужденно. Они ведь знали друг друга по взглядам, по очень личной переписке. Обе думали, как помогать детям-сиротам, одиноким старикам и бездомным животным. Подписывали одни петиции, призывали бороться с теми, кто несет опасность слабым и беззащитным. Марина писала, что после развода живет одна. Ее сын недавно поступил в Университет Лос-Анджелеса. Он у нее вроде вундеркинд по математике, за него все университеты боролись. Теперь Диана начинает думать, что это правда. Марина очень даже смахивает на мамашу вундеркинда.

Марина с аппетитом ела хорошо приготовленный Дианой польский бигос, хвалила его, запивала красным вином. Разговор на уже отработанные темы шел нормально, но при непосредственном контакте Марина легко определила тот предел, за которым у ее собеседницы не было ничего. Она могла лишь эмоционально подхватывать чужую идею, наполнять ее наигранным состраданием или таким же восторгом. Но она явно ничем подобным по жизни не занималась. Собственно, именно это Марину сейчас профессионально интересует: процент мыслящих и деятельных людей из разных слоев общества, который и есть надежда прогресса и цивилизации страны. Ей хочется изучать не дефекты психологии, а феномен полноценно мыслящей личности, которую не собьют с толку и направления ни пропаганда, ни многоголосое, эмоциональное влияние Интернета. Вновь не тот случай, но Диана не совсем банальная трепачка, тут что-то еще. У человека явно есть и выношенные планы, и решимость их осуществить. И зачем-то требуется свой круг.

После ужина Марина с интересом рассматривала семейные фотографии и слушала легенды Дианы о своих предках — о дедушке-композиторе, бабушке-художнице.

Она ничего не уточняла: концы с концами настолько не сходились, что усугублять не имело смысла. Марина остановилась перед большим портретом молодого мужчины на стене и спросила:

— Это и есть твой муж-физик?

— Да, это Гоша. Он дома почти не бывает. Он же не просто физик, он участник всяких секретных программ, только тебе и говорю. Его вызывают то в НАСА, то в ООН, то в НАТО на всякие форумы и для консультаций.

— Понятно. Интересное лицо.

Марина открыла книжный шкаф. Обычный набор классики интеллигентной семьи. Собрания сочинений старые, но очень качественные, дорогие. А на одной полке лежат тоненькие брошюрки, автор один. Николай Васильевич Груздев, доктор наук. «Основы почвоведения и земледелия». Вряд ли кто-то покупает такие книги для библиотеки художественной литературы. Они могут быть только у автора.

Когда они прощались, глаза Дианы блестели от слез:

— Мариночка, я так счастлива, что мы встретились, что нашли друг друга. Ты мне сразу стала как сестра. Так не хочется расставаться.

— Так о расставании и речи нет, — ответила Марина. — Я доехала к тебе за двадцать минут. До встречи в эфире, звони, пиши. Будет время, еще посидим.

…Нина Петровна в отчаянии сжимала худые ладони с длинными пальцами пианистки и смотрела на непримиримую спину своего Коли, на его упрямый затылок. Такой родной затылок. Настолько изученный за многие годы, которые он провел за письменным столом и своей работой, что у нее привычно перехватывает дыхание от любви. Им никогда не нужно было много слов, чтобы объясниться. Вообще, кажется, не нужно было объясняться. Они одинаково думали, вместе все переживали, слышали и чувствовали друг друга на расстоянии. А после смерти их единственного сына, прекрасного, доброго Пашеньки, они вдвоем несли драгоценную, единственно важную ношу памяти, боли и бесконечной преданности своему мальчику. Таким бывает только плод любви — красивый, талантливый, обаятельный, общительный… Слишком хорош, чтобы не позавидовала сама судьба.

Павел Груздев умер от рака легких в тридцать пять лет. Он уже успел пройти часть пути блистательного ученого с большим будущим…

И вот сейчас, впервые в их супружеской жизни, Нина Петровна не просто не находит нужных слов — все, что она говорит, Николай воспринимает как оформление поступка, который враждебен их существованию в принципе. И это для нее катастрофа. Она просто не решается сказать ему главное: все, что она пытается придумать и сделать, — ради него. Ради его здоровья, покоя, жизни. Ей ничего не нужно, кроме двух чашек чая за день и нескольких кусочков хлеба с домашним вареньем. А Коле необходима операция на глазах, хорошее питание, дорогие лекарства. У него диабет, одна нога стала почти багровой: может быть гангрена, понадобится ампутация. И чтобы сохранить какое-то не мучительное качество жизни, нужны совсем не те деньги, которые у них сейчас есть от сдачи в аренду квартиры.

— Коля, посмотри на меня, ты за целый день не сказал ни слова, ты не хочешь даже повернуться ко мне, — Нина Петровна встала рядом с мужем. — Это невозможно, ты меня не слушаешь, а я даже не знаю, что ты думаешь. Просто вижу, что я для тебя чуть ли не враг. Я думаю о нас, о том, что мы можем теперь только сами о себе позаботиться. Многие так поступают.

— Нина, — муж посмотрел на нее измученным взглядом, — перечислять достоинства того рая, который ты для нас нашла, больше не нужно. Я все понял и проанализировал. Эту бумагу с печатями, на которой нарисована действительно большая сумма так называемой ежемесячной ренты вместо нашей квартиры и даже собственности на эту крошечную дачу, — ее в наше время может изготовить любой мошенник. Ты понимаешь, о какой зависимости идет речь? Ты ничего не знаешь об этой Диане кроме того, что она сама тебе наплела. А ее риелтор и, как он себя называет, юрист Семен — типичный бандит.

— Я в шоке от того, как ужасно ты думаешь о людях. Диана — прелестная девушка, Семен — обычный трудяга, они, как все, пытаются зарабатывать. Но в отличие от многих хотят при этом и другим помогать. Таким одиноким людям, как мы. И потом, если мы согласимся, то подписывать все будем у нотариуса. Какой толк нам от нашей квартиры на Тверской, если мне не на что купить тебе лекарства? Я стараюсь откладывать часть денег, которые привозит Диана за квартиру, на больницу, операцию, восстановление.

Но без продажи квартиры мы просто не справимся. Да и здесь нельзя жить круглый год. Скоро наступят морозы. Диана сказала, что мы можем жить в своей квартире, когда захотим. Она просто записана будет на нее.

— Боже, какой кошмар, — выдохнул Николай Васильевич. — Диана сказала, что мы можем жить в своей квартире. Ты себя слышишь, Нина?!

Марина ночью прочитала все, что нашла, о профессоре Николае Васильевиче Груздеве. Тяжелая биография. Родители — ученые, репрессированы в тридцать седьмом. Подробности смерти и место захоронения неизвестны. Сам Николай Груздев был отправлен в ГУЛАГ в шестнадцать лет, в пятидесятом, за «участие в заговоре против власти». К счастью, наступил пятьдесят второй… Десять лет назад умер единственный сын Груздева, перспективный ученый. Марина нашла снимок Павла Груздева на международном экономическом форуме. Да, это его портрет на стене квартиры, в которой живет Диана.

По адресу этой квартиры зарегистрированы два собственника — сам профессор и его жена Нина Петровна. А Диана открыто называет эту квартиру своей. Значит, снимает. Пока. Она — человек с планами. Утром Марина позвонила знакомой, она работала в «Жилищнике».

— Катя, не окажешь одну услугу? Мне очень нужен один старый ученый, у него квартира в Москве, по такому адресу… Но он с женой, видимо, живет на даче, в квартире никого нет. А мне дали только адрес, без мобильного телефона. Домашний я узнала по справке, но он, кажется, отключен, раз никто не живет. Это проблема — узнать, какая еще на них собственность? Наверняка это и есть адрес дачи. Николай Васильевич Груздев. Только у него и есть та работа, которую я ищу.

— Без проблем. Перезвоню, как узнаю.

Через пятнадцать минут Марина записывала адрес дачи Груздевых в Немчиновке.

…Диана и Семен курили в саду под яблоней.

— Мне кажется, ты ведешь себя как полный козел, — раздраженно говорила Диана. — Ты хоть понял, что это не обычные маразматики, что это вообще не маразматики, он, к примеру, наоборот, ученый, чуть ли не известный.

Ты мог лучше подготовиться? И если он сомневается в твоих бумагах и печатях, то надо было ехать к нотариусу. Мы же в Люберцах ездили к какому-то твоему нотариусу, помню, сколько я ему отстегнула. Чуть ли не больше, чем тебе.

— Как партнер ты невыносима, — меланхолично произнес Семен. — Так всегда. Вместо того, чтобы решать проблемы, ты проедаешь мне мозг. Да у меня этих нотариусов на любой вкус. Но ты представь себе: мы их привозим в контору, нашу, заметь, контору, то есть она уязвима. Это во всех случаях арендованное помещение в жилом доме. И вдруг старик начинает вопить, скандалить, хватать телефон… Ты такое палево себе представляешь, мадам Гуськова из Хренакова со штампом фиктивного брака? А у меня вообще условный срок. Попался — сел.

— Ладно, поняла. Значит, главное, чтобы сейчас поставили подписи, потом мы с ними разберемся. Приступаем к плану Б. Я завариваю чай, ты рассказываешь истории за жизнь, надо, чтобы выпили, желательно весь стакан. Пирожные у меня есть.

— Слушай, ты дозу нормально рассчитала? Старик совсем плох. Мне трупы сейчас не нужны.

— Так именно сейчас они и мне не нужны. Для начала все должно быть, как полагается, пусть едет любая проверка соцзащиты. Заметь, этим спиногрызам я не собираюсь платить, как в прошлый раз. Они никому не нужны.

— Так ты у нас крутая стала. Круче только яйца. Ладно, пошли. Байки есть у меня, заваривай свой чай.

Марина открыла незапертую дверь одноэтажной избушки на самом краю поселка. Сразу оказалась в просторной кухне с добела намытым деревянным полом. Диана и Семен стояли у стола с озадаченными физиономиями. А Нина Петровна склонилась над креслом мужа. Пыталась влить ему в рот сердечные капли, растирала грудь, искала пульс. Затем она бросилась к подоконнику, на котором лежал мобильный телефон. Успела дрожащими руками набрать одну цифру, как Диана вырвала его из рук:

— Ты кому звонить собралась? Он просто переел пирожных, а нас заметут как отравителей за то, что я собираюсь жизнь положить, чтобы вас содержать? Есть еще лекарства, вливай в него. Все пройдет, я знаю.

— Диана, оставь в покое Нину Петровну. Нина Петровна, я уже всех вызвала. — Марина вошла в кухню.

— Это еще что за явление? — посмотрел на нее почти белыми глазами Семен и взял со стола нож.

— Успокойся, придурок, — спокойно отреагировала Марина. — Дача окружена, «Скорая» в пути. И ты не просто отсидишь свой срок, поверь, мало не покажется.

Диана метнулась к чашкам с остатками чая, схватила их и попыталась разбить о пол.

— Не делай лишних движений, — сжала ее руки Марина. — Эксперт и по осколкам все определит. Плохо иногда бывает необразованным самозванкам. А вот и мой хороший знакомый, он же полковник отдела по расследованию убийств Вячеслав Михайлович Земцов. Спасибо, Слава, что так быстро приехал. Врачи и эксперт с тобой?

— Да, надеюсь, вовремя успели, — вошедший мужчина повернулся к оперативникам, — ведите этих в наручниках.

— Меня за что?! — истерично завизжала Диана. — Я просто хотела помочь этим больным и старым людям. Я не знала, что этот Семен такой бандит. Он им что-то в чай подсыпал, я видела, после этого Николай Васильевич вроде стал умирать. Я только собиралась позвонить в «Скорую». Я… я… я…

— Стукачка и провокаторша, блин, — сплюнул себе под ноги подельник столичной штучки Дианы.

Профессора Груздева спасли от тяжелого отравления сильным наркотическим веществом. Марина рассказала в интернет-публикации о достойной и страшно горькой судьбе одного ученого, который столько сделал для науки и едва не погиб от рук мошенников. Откликнулись люди с разных концов земли, которые знали труды Николая Васильевича, а друзей и соратников его покойного сына оказалось вообще очень много. Получилось и отремонтировать квартиру на Тверской, и утеплить дачу… А главное, Груздевы сумели поехать в Израиль, где Николаю Васильевичу сделали операцию на глазах и сохранили ногу.

Когда они вернулись, немного даже загорелые, и пили чай с Мариной на своей кухне, Нина Петровна вдруг в приступе благодарности выпалила:

— Мариночка, а давай мы на тебя все запишем, просто так, без всякой ренты?

Николай Васильевич поперхнулся чаем, а Марина расхохоталась до слез.

— Милые вы мои! Доверчивые люди неисправимы. Самая неподвижная категория. Я просто вас полюбила. Надеюсь, и вы ко мне хорошо относитесь. Будем просто с этим жить. Вам уже просто от меня не избавиться.

Меньше всего Марине хотелось что-то знать о Диане и Семене. Но от таких сведений не увернешься, конечно. Он получил приличный срок по совокупности открывшихся следствию преступлений. А Диана вывернулась. Каким образом, можно только гадать. Но, похоже, этот уголовник Семен прикрыл ее, взяв все на себя.

…Прошел примерно год, и Марина в одном бурном обсуждении острой темы в социальной сети наткнулась на комментарии, в которых ей был знаком даже порядок знаков препинания, не говоря о специфических словах и накале наигранных страстей. Ник комментатора был — Дина Трубецкая.

— Привет, Диана, — произнесла про себя Марина. — Ты — тот самый продукт, который не тонет.

Просмотрела профиль, публикации, снимки. Диана стала яркой блондинкой. Очень активно вписывается в темы моды и внешности звезд. Выносит приговоры всеобщей безвкусице и вульгарности. Да, она по-прежнему коренная москвичка, но «мой район» уже другой. Есть снимок ее новой машины — «Лексус». И муж у нее уже не секретный физик, а кардиохирург, имя которого уже стараются скрывать из-за его невероятной популярности. И главное: Дина-Диана лезет из своей жалкой шкурки хамелеона, распинаясь в «патриотизме», верности «памяти предков» и «нашим святыням».

Марина закрыла ноутбук, сначала долго умывалась и терла с мылом руки, а затем выпила на кухне рюмку коньяка. Только не это бесполезное волнение в крови, не желание исправить то, что просто существует на земле рядом с человеческим счастьем, горем, полетами души и мысли. Зло, подлость, мелкий и ядовитый след, который тянется за всем, что по-настоящему ярко и ценно. Да, как хорошо, что существует крестик — закрыть. Но понаблюдать за новоявленной Трубецкой придется.

Ольга Тарасевич

Белые дни

Если бы я умела писать криминальные романы, я бы начала свой рассказ примерно так: «О, господи! Ничто ведь не предвещало этого дурацкого трупа на коврике у моей двери!»

Я не пишу романов. Но труп был — словно попал сюда из книжки в яркой мягкой обложке. Мне казалось: в реальной жизни такого произойти не может. Или если вдруг случается — то с кем-то другим, не со мной…

— …Аничков мост, наведенный в 1715 году по указу Петра I, получил свое название в связи с фамилией подполковника, возглавлявшего строительство. Достопримечательность моста — четыре скульптурные группы, объединенные темой укрощения коня. Это уникальный в истории русского искусства пример: скульптор, Петр Карлович Клодт, явился и литейщиком своих моделей…

Я слышу собственный голос, как всегда чуть хрипловатый (сырой ветер с Невы мне обходится слишком дорого, но я погибну без наркотика серо-синих волн). Слышу и с ужасом понимаю: мне снится этот рассказ о вечно ускакивающих то в Пруссию, то в Италию скульптурах. Совершенно неправильный сон — вместо отдыха я почти работаю, провожу экскурсию, может, даже меня чуть раздражают шушукающиеся молодожены (такие есть в каждой группе, и я искренне недоумеваю, зачем они вообще выбираются из постели; никогда не видела парочку, слушающую гида, ребята или хихикают, или вкусно целуются).

— Наталия Витальевна, я вами очень недоволен! Почему вы опять отказываетесь работать на экскурсии «Ночной Петербург»?! Вечно мне приходится подстраиваться то к болезням ваших детей, то к графику работы няни…

Нет, это просто караул! С нашими белыми ночами с ума сойти можно! Хотя окна задернуты плотными шторами, на улице слишком светло, и комната — я с раздражением открываю глаза и сразу же их зажмуриваю, чтобы не видеть этого безобразия, — наполнена серовато-розовым киселем, всегда безумно восхищающим туристов.

Ох, мне сложно понять, как можно жить без Дворцовой площади, Исаакиевского собора или грязных питерских дворов.

Не представляю, как это — застрять в пробке и не любоваться Медным всадником или кромкой Петропавловки. Однако отсутствию белых ночей я бы только радовалась. Мне и так очень плохо спится в их молочной дымке. А уж внедрение в хлипкий сон руководителя нашего туристического агентства — вообще кошмар. Лучше бы Фредди Крюгер приснился, честное слово! На работе более чем достаточно такого начальственного «счастья» — лысого, с маслянистыми глазками, вечно читающего мораль.

Впрочем, он прав — я действительно вынуждена постоянно вносить корректировки в свой рабочий график. Я плохо работаю. И я, наверное, все-таки отвратительная мать. Потому что это няня увидела, как Кристина сделала первый шаг, это няня услышала первое Машкино слово (она сказала «дай», что мне очень понравилось — излишней скромностью малышка, в отличие от мамы, не обременена). Тяжело быть матерью-одиночкой. Я страдаю оттого, что большая часть жизни моих детей проходит мимо меня — а как по-другому зарабатывать деньги? Наверное, мне было бы чуть проще, если бы с детьми сидела мама, на сердце было бы спокойнее. Но мама точно так же работает гидом, как и я. На пенсию ведь прожить сложно… В общем, я откровенно халтурю с экскурсантами, и сокращая рассказ, и просто приберегая эмоции для общения с доченьками. Впрочем, нагоняев за нерадивое исполнение служебных обязанностей можно было бы избежать. Представляете, при наличии симпатичной интеллигентной супруги наш директор открытым текстом намекает мне, как можно получить большую премию! Иногда, если Кристе нужны новые ботинки, а Машка снова выросла из комбеза (беда с этой детской одеждой, правда? Стоит ненамного дешевле взрослой, но детки же растут, и им все время требуются обновки!), я задумчиво смотрю на лысину начальника. Смотрю, и… И отвожу взгляд, беру дополнительную работу, стреляю пару тысяч у приятельниц. Ничего, мы с малышками — сильные девочки. Мы продержимся, выкрутимся, что-нибудь придумаем. Бог дает не только детей, но и на детей. И чистая совесть дорогого стоит. Не нужен нам с девчонками никакой начальник, пусть катится куда подальше со своими премиями, лысиной и похотливыми глазками…

— А Кристина писается! Прямо в колготки!

Наконец-то! Хоть что-то хорошее я увижу этой ночью. Мои родные малявки, врединки!

Они погодки — Кристе четыре, Машке три.

Как странно мы с бывшим мужем перемешались в детях… У старшей — его ярко-синие глаза, русые волосы, вишневые крупные губы, но мой характер, спокойный, нерешительный. Младшая — моя копия, льняные кудри, серые раскосые глазки, но за этой невинной ангельской внешностью скрываются огонь, кипящий сгусток энергии, непредсказуемость. Машка — совсем козявка, но ехидна-а-а, вся в бывшего! Кристи недавно так бурно радовалась велосипеду (еще бы, год о нем мечтала, и вот он перед ней, пахнущий маслом и кожей, с блестящими стальными спицами, красной рамой и дзинькающим на руле звонком!), что с ней случилась непредвиденная оказия. Вообще мои девчонки рано отучились от памперсов, обе годика в полтора. Поэтому Машка, заметив такую пикантную подробность, вся просто исходит ядом. Ну, как же, старшая сестра — и мокрые колготки! Поэтому стоит только появиться у нас дома соседке, подруге, кому угодно — Машенция летит в прихожую и сообщает животрепещущую новость. За ней — храня стыдливое молчание — топает сопящая Кристи. Внимательно выслушав сестру и почесав русый затылочек, она принимает стратегическое решение — драться за свою честь. Кристина — человек прямой, она не ходит вокруг да около, а сразу пытается ударить вредную сестру по макушке. Машке увернуться от кулачка Кристи проще простого, а еще она ловко трясет головой, предупреждая попытку вцепиться в волосы, и продолжает вопить:

— Кристина писается!

Единственное, что получается у старшей метнуть в младшую, — это обиженный взгляд: «Ладно-ладно, я не злопамятная, но память у меня хорошая!» Кристи дуется, Машка хохочет…

Мои солнышки, мои звездочки. Я улыбаюсь сквозь сон и думаю, что надо бы утром не проспать и обязательно успеть позвонить маме. Летом, когда у мамы отпуск, я отвожу детей на дачу, малышкам там хорошо, но как же я по ним скучаю!

А потом… Потом мне ничего уже не снится. Сон разлетается вдребезги от пронзительных трелей дверного звонка.

С закрытыми глазами я топаю в прихожую, интересуюсь: «Кто там?»

Послушав тишину, решаю все же открыть («Дура, ты когда-нибудь плохо кончишь, или врежь в дверь глазок, или прекрати ее распахивать неизвестно перед кем!» — дребезжит внутри шарманка упреков самой себе).

Впрочем, я не то чтобы совсем дура, мне кажется, я знаю, кого принесло ни свет ни заря. Меня атакуют риелторы, уговаривают продать нашу огромную четырехкомнатную квартиру на улице Марата. Обычное дело для жильцов центральной исторической части Санкт-Петербурга. Почти всех соседей расселили уже! На первом этаже теперь офис турагентства, на втором — миниотель. А из моей квартиры хотят сделать салон красоты. Не знаю, как клиенты будут пешком добираться сюда, под крышу, на последний этаж (пользоваться лифтом в нашем доме просто опасно для жизни). Но идея явно не покидает сознание нувориша, нанятые им риелторы ходят ко мне, как на работу. А я вежливо объясняю молодым ребятам, что не уеду из центра из принципа, и размером доплаты меня не прельстить. Хочется, чтобы мои девочки жили среди красоты и истории. От нашего дома ведь всего два шага до Невского проспекта или собора Иконы Владимирской Божией Матери, такую ауру, такую атмосферу не купишь за любые деньги. А что увидят мои детки в спальном районе? «Интеллектуальные» лица пьяных пролетариев?… Девочки еще совсем малявы, а я уже панически боюсь, что они попадут в плохую компанию, свяжутся с алкоголиками или наркоманами. В центре в этом плане обстановка намного спокойнее, поэтому и упираюсь, хотя деньги нужны всегда…

Но на сей раз это оказался не риелтор.

К сожалению…

У моей двери распластался катастрофически мертвый мужик (он лежал на спине, из разбитой головы текла темная густая кровь, а лицо его, интенсивно фиолетовое и застывшее, сразу же отметало все предположения о возможном ранении). Убитый был одет в засаленный ватник, грязные, в пятнах, короткие брюки и зимние ботинки без носков, а еще он отчаянно вонял мочой и перегаром…

Я тупо смотрела на немытую, в потеках грязи шею бомжа и никак не могла понять вот какой штуки. Если человек убит — а он, судя по виду, убитее не бывает, причем случилась с ним эта беда явно давно, — то кто звонил мне в дверь?

Убийца? Очень мило с его стороны. Да, он бы сам вызвал милиционеров, но такая досада — в телефоне села батарейка. Ха-ха-ха. Впрочем, не смешно. Это нервное. Может, на звонок нажал свидетель преступления? А зачем? Испугался, что его обвинят в убийстве? Но почему он решил, что если я вызову милицию и расскажу про этого бедного бомжа, то у меня таких проблем с обвинением не возникнет?

Так, стоп. Вот она, истина где-то рядом. Да ведь меня, похоже, действительно специально подталкивают к тому, чтобы я позвонила в милицию. И тогда я могу попасть под раздачу: путь от нашедшего труп до обвиняемой в убийстве весьма короткий. А потом… О, у меня — небо в клеточку, а риелторы получат возможность делать с моим жильем все, что заблагорассудится. Да ведь точно! На поддельные документы при соответствующей финансовой «смазке» никто и не посмотрит. А как я смогу противостоять махинациям, находясь в тюрьме? Никак! Разве сможет мне помочь мама — немолодая, со слабым здоровьем? Она будет пытаться, но безрезультатно. А эта схема с фальшивыми бумагами, к сожалению, работает. Вон, по телевизору показывают, целые заводы так теряют. Что уж говорить о моей несчастной квартире?!

Или, может, речь вообще идет об игре посерьезнее?… И новая пассия моего бывшего разворачивает активные боевые действия? А повод тот же, квартирный вопрос. Классик прав: люди им безнадежно испорчены…

Квартира, в которой мы с девчонками живем, моя, она мне досталась от бабушки. Однако оформляли мы ее с мужем после регистрации брака, и она формально является совместно нажитым имуществом. Бывший хоть в этом плане оказался человеком порядочным, не стал требовать свою часть средств за жилье, которое не приобретал, не вынудил меня с детьми переезжать в хрущевку. Но вот его новая девица, питающая почему-то ко мне стойкую ненависть (как будто бы это я у нее мужа увела!), не столь великодушна. Как-то я подслушала, как она пытается соблазнить моего бывшего оттяпать свою долю от квартиры — бывший к идее остался равнодушным, посоветовал не лезть не в свое дело. Но с такой станется! Стерва запросто может начать действовать самостоятельно. И попытаться устроить провокацию.

Ну уж дудки! Думает, нашла в моем лице наивную глупышку?! Так вот нет!

Презрительно посмотрев на ржавую ажурную решетку лифта (больше демонстрировать презрение было некому), я сделала глубокий вдох, схватила труп за край ватника и рывком втащила в свою квартиру.

…Господи, а ведь ничто не предвещало. Я спала, мне снились ненавистная работа и обожаемые детки… А потом — как в бульварном дамском романе, труп под дверью. Впрочем, наверное, такие романчики — не самое бесполезное чтение. Оказывается, и в них можно почерпнуть полезную информацию, перенять методы бесстрашных героинь. Интуиция мне подсказывает, что, действуй я так, как полагается действовать на месте происшествия законопослушной гражданке, я получила бы проблемы. Куда более значительные, чем труп воняющего бомжа на чистом светлом паркете…

* * *

Мой балкончик — темное витое литье, ограничивающее узкую серую плиту, совершенно не подходит для хранения трупов. Но я все равно перетащила тело (не очень тяжелое. А ведь мог бы достаться богатырь! В любой ситуации надо стараться мыслить позитивно…) в гостиную, это самая дальняя комната в нашей квартире. Распахнула и дверь на балкон, и окно. Потом завернула бомжа в старое покрывало (чтобы не кровил пробитый череп. Бр-р, в ране даже виднелись белые осколки кости), замыла бордовые следы в коридоре и на лестничной клетке. На автопилоте набрала номер мамы. И только тогда, услышав родной голос, рассказывающий об очередных проделках моих красавиц, я почувствовала горький комок, застрявший в горле. Рука, державшая телефонную трубку, задрожала…

— Я рада, что с девчонками все хорошо, — как трудно говорить, когда стараешься не разрыдаться. — Одевай их потеплее. Наше питерское лето — одно название. Скажи Кристине и Маше, что я скоро приеду.

Мамуля возмущенно затарахтела:

— Какое скоро? Сегодня только среда, а у тебя выходной в понедельник! Почему в днях путаешься, температура? Ты не простудилась? А то я тебя знаю, пять порций мороженого слопаешь, а потом ангина! Взрослый человек уже, сама давно стала матерью, а ведешь себя, как ребенок!

— Нет, мам, что ты, ситуация под контролем, мороженым не объедаюсь!

От маминой гневной проповеди мне значительно полегчало. Действительно, я сама — мать, мне еще доченек на ноги ставить, так что я просто не могу себе позволить ни страха, ни апатии!

Мысль о решительных действиях поприветствовал неожиданный звонок в дверь. Меня мигом прошиб холодный пот. Думая: «А может, не открывать?» — я побежала в коридор. Все, что угодно, лишь бы прекратить эти истошные, врезающиеся в мозг трели.

Я схожу с ума. Нервы ни к черту. Только бы не милиция, только бы…

Вот теперь на пороге действительно стоял риелтор — блондин с голубыми глазами (меня мучают двое светловолосых братьев, худощавые, в одинаковых серых костюмчиках, они различимы только по цвету глаз — зеленому или голубому). Сегодня меня решил почтить своим присутствием голубоглазый.

Парень с такой искренней заинтересованностью стал говорить про в очередной раз увеличенную сумму доплаты за переселение и так подозрительно морщил курносый нос (пикантный запах убиенного бомжа явно рвался на свободу), что я окончательно все поняла. Риелторы ни при чем. Ну не настолько мальчишка хороший актер, чтобы, подсунув мне труп, появиться через полчаса. И с лицом совершенно ни в чем не виноватого человека уговаривать меня продать квартиру. Парни хитроватые, стремящиеся заработать, не боящиеся надоедать несговорчивым жильцам вроде меня — но они слишком молоды для того, чтобы быть такими хладнокровными мерзавцами.

Значит, все-таки без вариантов — во всем виновата новая жена моего бывшего мужа. Она меня ненавидит лютой ненавистью. Вызвать еще чью-то антипатию такая курица, как я, просто бы не сумела!

Вообще-то у нее вполне интеллигентное имя — Таня, огромный мясистый бюст (а ведь мой бывший — врун, говорил, что ему нравится моя небольшая грудь!) и черные волосы до пояса. Но как можно звать просто Таней женщину, разбившую твою семью?! Для меня она — дрянь, наглая тварь, гадкая стерва! Я до сих пор не понимаю, как мой бывший муж мог уйти в принципе. Допустим, он разлюбил меня — замотанную от хронического недосыпа, сильно похудевшую, нестриженую, в вытертых джинсах. Период «лохушки» бывает у каждой молодой мамы, однако это же временно!

Впрочем, ладно: чувства мужа ко мне умерли. Допустим. Но ведь была Кристя — а у нее его глаза. И Машка — она начала демонстрировать свой холерический, как у папочки, темперамент прямо в родовом зале. Я еще не родила послед, когда Машка, быстро осмотрев медсестру и врача, с воплями попыталась выпрыгнуть из, к счастью, крепко сжимавших ее рук. Бывшему мужу тоже все не сиделось на месте. «Нет движухи, пойду потусуюсь», — говорил он мне, устав метаться по квартире. Я, измученная домашними хлопотами, не протестовала — сил не было, очень хотелось спать. И вот милый дотусовался. Додвигался… Я не понимаю, почему он нас бросил. В моей голове не укладывается, как можно было променять меня, с чуткостью собаки улавливающую любое его желание, на злобное инфернальное чудовище. И, по своей воле отказавшись от наших чудесных доченек, получить пустоту бездетных отношений. Впрочем, похоже, его новая баба с точки зрения жизненной хватки умнее меня — она не детей рожает, а доит бывшего, как корову. Экс-милый уже купил ей машину, еще она думает вынудить его оттяпать часть моей квартиры или даже получить ее целиком — я-то буду сидеть в тюрьме за убитого бомжа. Интересно, что именно она устроила? Стянула какую-нибудь мою вещь и подбросила ее на помойку, где тусовался бомж? Забралась в мою квартиру и подложила мне окровавленный ломик, которым бомжа укокошили? А может, дрянь подкупила собутыльников опустившегося дядьки, и они уже готовы дать показания против меня? Думаю, барышня она сообразительная, могла придумать все, что угодно. Только ничего из ее мерзопакостных планов не выгорит. Я буду умнее, справлюсь, смогу.

ВЫХОД ЕСТЬ ВСЕГДА!

НАДО ЕГО ИСКАТЬ!

ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ!

Аутотренинг — великое дело. Мне всегда помогают такие бодрые мысли и энергичные установки. Но вот одежду я, занимаясь самовнушением, выбрала совсем неправильную. Только вышла из парадного — и сразу же покрылась гусиной кожей. Холодный ветер нагло зашарил под расклешенным розовым платьицем. С безоблачного синего неба почему-то засочились редкие капли дождя, обжигающего, как кислота, кожу обнаженных плеч. Впрочем, последняя проблема решаема — несмотря на полный душевный раздрай, я умудрилась прихватить с собой белую трикотажную кофточку.

Самая нужная часть гардероба при нашем скудном северном лете. Сейчас укутаюсь — и станет хотя бы немного теплее… Если честно, никогда не понимала, как в питерском климате умудряется зеленеть листва, откуда столько сил у бутонов цветов — расти, раскрываться, расправлять ароматные лепестки. Мне лично даже летом хочется сжаться, съежиться в комок. Я бы в шубке ходила — но тогда, конечно, с работы вылетишь в два счета, экстравагантность экскурсовода хороша в разумных пределах. Впрочем, если бы не труп, обнаруженный с утра пораньше, все было бы по-другому. Обычно я тороплюсь на работу и радуюсь — солнцу и синему небу, хоть это дарит петербуржцам скупой климат. Мне нравится, что офис турагентства расположен на площади Восстания, всего в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. У нас работают «живой рекламой» очень удачливые женщины, как правило, никогда ни автобусы, ни микроавтобусы, принадлежащие агентству, не стоят без дела. Несмотря на большую конкуренцию, наша «живая реклама», вооруженная громкоговорителями, всегда набирает экскурсии и по городу, и в пригороды.

— Привет! Что у меня сегодня? — спросила я у нашей секретарши Светочки, с наслаждением вдыхающей аромат дымящегося кофе. — Сделаешь и мне чашечку? Мне с утра было совсем не до кофе.

— Наталия! Тебе все бы чай-кофе пить! Можно подумать, ты только для этого на работу ходишь!

Какой же он все-таки противный, наш директор. И он шпионит за мной, точно! У меня тихий голос, и я уверена, что он не слышен через двойные двери кабинета шефа. Только если специально прислушиваться…

Начальник окинул меня таким взглядом, что сразу стало неуютно всему моему телу — кромке загорелой кожи в вырезе платья, обнаженным тонким коленкам, сдержанному бежевому лаку на пальчиках ног, виднеющихся в босоножках на невысоком каблуке.

А наш дурак все пялится да пялится, кретин!

Но ведь мой вид более чем скромен и приличен! Я ношу на работу классические вещи и ничем не провоцирую подобные взгляды! Хоть ты в скафандр облачайся с таким шефом-маньяком, честное слово!

От дальнейших плотоядных разглядываний меня спасла стайка японских туристов. Они просочились в нашу маленькую приемную и, не выключая своих видеокамер, залопотали:

— Достоевский, экскурсия, сейчас можно?

Света, быстро сосчитав темные головы, утвердительно кивнула:

— Пожалуйста. Я проведу вас к микроавтобусу, вашего гида зовут Наталия.

Директор заскрежетал зубами. Он знал, что я живу на Марата. А экскурсия по местам Достоевского заканчивается в Кузнечном переулке, и оттуда до моего дома всего минут пятнадцать ходьбы. О да — будь воля шефа, он из вредности послал бы работать с японцами другого экскурсовода. Просто девчонки, в отличие от меня, не столь пунктуальны и не приходят на работу за четверть часа до официального начала рабочего дня…

Я думала быстро показать японцам Инженерный замок, где учился Достоевский, провести их по всем угловым домикам, в которых любил селиться Федор Михайлович, а потом, добравшись до дома-музея, перепоручить группу тамошнему персоналу. Это позволит освободиться пораньше и съездить в авторемонтную мастерскую, где уже, должно быть, починили мои вечно бастующие старые «Жигули».

Забрать машину, вывезти тело бомжа, потом съездить к гадкой стерве…

У меня было так много планов. Но все они не осуществились.

— Наташ, тут тебе из милиции звонят, — растерянно зашипела Светка, прикрыв рукой динамик телефонной трубки. — Говорят, труп какой-то нашли, и ты им нужна. Что им отвечать? Ты есть в офисе или тебя нет?

— Какое нет! Ни стыда, ни совести! Милиция просто так звонить не станет! — заорал директор, выхватывая телефон. — Здравствуйте, уважаемый милиционер. Да, работает у нас гражданка Петрова Наталия Витальевна. А зачем она вам понадобилась? Ах, труп… Конечно, конечно, сейчас она придет, я лично прослежу, даю вам слово…

Он швырнул трубку на рычаг. Выражение лица из заискивающе-подобострастного вмиг стало злобным:

— Мало того что у тебя вечно болеющие дети и ты плохо работаешь! А теперь еще и трупы перед твоей входной дверью находят! Вот объясни мне, почему все это именно с тобой происходит?

Я ослышалась? Или он действительно сказал «перед твоей дверью»? Но тогда что все это значит? Ничего не понимаю…

* * *

Чем ближе я подходила к своему дому, тем больше портилось настроение.

Все ясно: директор просто оговорился. Или не расслышал сотрудника милиции. Ну а как могли найти труп, который я заботливо спрятала в собственной гостиной, перед входной дверью? Кто его туда положил? Сам бомж прийти и распластаться на пороге никак не мог. У него голова разбита, руки-ноги не гнутся, да и холодный он, короче, мертвее не бывает. Во временно оживающих призраков, трансформирующихся потом в трупы, я тоже не верю. Дрянь-стерва-воровка чужих мужчин, которая как-то так устроила, что мужик оказался на моем коврике, ни за что не стала бы бомжа вытаскивать — не в ее интересах. Если у меня дома тело найдут — подозрений в мой адрес больше.

Значит, директор просто оговорился. Спермотоксикоз вообще плохо сказывается на умственных способностях. А с «моим» бомжом, скорее всего, произошло вот что. Я открыла все окна, чтобы не превращать дом в газовую камеру. «Аромат» стал распространяться, и соседи, обеспокоенные вонищей, вызвали милицию. Милиционеры вскрыли дверь, и вот…

Невероятно, но… Никакого «вот».

Мертвый мужчина действительно лежал перед моей дверью! Я поднималась к своей квартире и с изумлением понимала, что, кажется, ставший еще более вонючим труп (хоть и питерское лето, но все-таки лето) находился именно в том положении, в каком я его первый раз и увидела! Действительно, тело располагалось на лестничной площадке, вверх синюшным лицом, из разбитой головы текла кровь. Все в точности как утром!

— Наталия Витальевна? — бросился ко мне высокий темноволосый парень в синем форменном костюме. — Вам плохо? Пожалуйста, успокойтесь, я постараюсь не отнять у вас много времени. Да не волнуйтесь вы так, на вас прямо лица нет!

Я машинально посмотрела на протянутую ко мне руку. Обручального кольца на безымянном пальце не было. А ведь, похоже, у меня формируется рефлекс: в любой ситуации присматриваться к холостякам. Но я действительно хочу снова выйти замуж, найти моим малявкам хорошего отца, себе — надежного друга и прекрасного любовника, и не вижу в этом ничего плохого! В конце концов, если одна попытка оказалась неудачной — это же не значит, что и вторая окажется такой же. Наоборот, у меня есть опыт, и я сумею им правильно распорядиться! А под лежачий камень вода не течет.

Потом я посмотрела на лицо парня и… расстроилась, сразу же выбросила все мысли о замужестве из головы. В мужья такие красавцы не подходят. Этот парень — сиамский близнец моего бывшего, потеря Голливуда, мечта девичьих грез всех девушек мира. Такие красавчики только играют с женщинами, в лучшем случае дарят им детей, а потом уходят дальше в поисках приключений. Плавали, знаем. Спасибо, больше не надо.

Кстати, красивое лицо парня мне показалось смутно знакомым. И я даже быстро догадалась почему. Внешность броская, не заметить такого невозможно. Работает явно рядом — я так понимаю, на убийства приезжают милиционеры и следователи из соответствующих контор, расположенных поблизости. Мы просто уже сталкивались с этим красавцем, и я наверняка признавала его негодным для возможного знакомства.

— Наталия, меня зовут Дмитрий Александрович Смирнов, я — следователь и должен взять у вас показания. Но здесь, на лестнице, неудобно, может, пройдем к вам в квартиру? А то тут негде присесть, и запах… Я-то привычный, а вам, наверное, плоховато, вы такая бледная.

Я пожала плечами, полезла в сумочку за ключами.

Следователь не знает — у меня дома пахнет не лучше. А еще там бордовые следы, пропитанное кровью бомжа покрывало, всякие там частицы волос-кожи-одежды трупа. Но разве я могу отказаться? У меня нет выбора!

— Прошу, — мой голос невольно дрогнул. Я распахнула дверь, посторонилась. — Проходите, обувь можно не снимать. Правда, мне совершенно нечего вам рассказать, — быстрый осмотр пола меня порадовал — следов крови не заметно. Похоже, кто-то не только перетащил труп на лестницу, но и вымыл пол?! — Мне кажется, я не знаю убитого и перед уходом на работу не видела и не слышала ничего подозрительного.

Что? Нет, раньше я этого мужчину никогда не встречала. Уверена.

— Значит, так и запишем, — бодро откликнулся следователь, присаживаясь на пуфик в прихожей. Он положил на колени папку, водрузил сверху лист бумаги. — Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения…

Отвечая на вопросы, я напряженно ожидала какого-нибудь подвоха. В фильмах и книгах о таком часто рассказывают — в ходе допроса человек расслабляется, думает, что его ни в чем не подозревают и что все самое неприятное уже позади. А следователь в этот момент раз — и говорит о какой-нибудь неопровержимой улике или свидетеле, который все видел.

— С моих слов записано верно. Мною прочитано. И ваша подпись. — Дмитрий протянул мне папку с протоколом и ручку. — На каждой странице надо написать эти предложения и оставить автограф.

— Что, и все? — недоверчиво поинтересовалась я, глядя в умопомрачительные, как у Джорджа Клуни, глаза стража порядка. — И я могу быть свободна?

— Да. То есть нет. Видите ли…

Вижу. Я все вижу: парень чуть краснеет. Наверное, передо мной стоит не самый последний мерзавец, и ему стыдно так вероломно поступать с женщиной. Но, как говорится, это его работа; кто на кого учился. Теперь он должен сообщить, что я задержана, мне предъявляется обвинение в убийстве и самое время подумать об адвокате…

— Наталия Витальевна… Наташа… Может, вы… согласитесь поужинать со мной сегодня?

Я прислонилась к стене. Слишком много событий для одного дня: перемещающийся труп, красивый следователь… Даже странно, что он обратил на меня внимание. Когда-то я была очень хорошенькой, но вечные заботы и предательство никого не украшают. Что ж, приятно удивлена, польщена: оказывается, могу нравиться таким красавцам. А впрочем, наверное, многие женщины себя недооценивают. Мы зацикливаемся на какой-нибудь ерунде: морщинке на лбу, паре лишних килограммов, не самой дорогой и стильной одежде.

А парни на это и внимания не обращают! Надо просто быть увереннее, стремиться к своей цели. Думать о том, что хочешь получить, а не о том, что этому мешает. И тогда все будет хорошо…

— Наташа, как вы себя чувствуете? Может, вы присядете?

Бывший тоже заботливым притворялся, — не без удовольствия я смотрела на красивое напряженное лицо следователя. Он явно волнуется в ожидании ответа. Что ж, помучаю его, отыграюсь за девушек, которых он наверняка бросал без всякого сожаления. Если бы не труп, я бы, конечно, не согласилась с ним встретиться. Но вдруг он мне расскажет о том, как продвигается расследование? Наглая тварь — дама опасная, а я слабее, и я одна…

— Спасибо за приглашение. С удовольствием его принимаю. — Улыбка, подозреваю, у меня вышла резиново-неискренняя. — Как это все неожиданно!

Он просиял, словно мальчишка, получивший вожделенный футбольный мяч. И, кажется, начисто забыв от счастья о моем существовании, выбежал из квартиры, стал разговаривать с каким-то мужчиной, стаскивающим резиновые перчатки.

Закрыв за следователем дверь, я бросилась в зал. Покрывало, в которое было завернуто тело, исчезло. Балконная дверь оказалась закрытой. К окну, кажется, никто не прикасался — оно по-прежнему распахнуто.

Как же неприятно осознавать, что по твоему дому кто-то шарил. Наверное, мне не стоит здесь ночевать — а вдруг грудастая разлучница, сделав слепки с моих ключей (замок ведь не поврежден! Я только что открывала дверь своим комплектом), соберется ночью решить вопрос радикально?! Ну уж нет, не хватало мне только помереть в серо-сиреневой дымке противной белой ночи…

Выйдя из квартиры, я с особым вниманием закрыла дверь (ключ провернулся легко). А потом поинтересовалась у стоящего возле трупа следователя:

— Дмитрий! Я могу идти на работу?

— Конечно, — он весело подмигнул. — Я же говорил, вы можете быть свободны! — И все-таки не удержался, выдал нашу страшную тайну своим коллегам: — Но только до вечера. Я позвоню!

* * *

— Ох, девка, в рубашке ты родилась. Днем позже бы приехала… То есть, выходит, не приехала бы, уже неживая была бы. С такими проблемами — это вообще чудо, что до сервиса добралась. Тут такое дело — первый столб должен был быть твоим. Не жалеешь ты себя совсем! О чем только думаешь!

Мастер у меня такой: все время морали читает. Впрочем, не без оснований, есть повод — я знаю, что в автомобиле имеются руль, педали сцепления, газа и тормоза. Две последние я иногда путаю. Механик никогда не был в восторге от моей манеры вождения, и я с ним полностью согласна. С автомобилем у нас, безусловно, нет понимания. И такая женщина, как я, за рулем — действительно мартышка с гранатой и перманентная угроза безопасности дорожного движения. Но должен же кто-то отвозить малышек на дачу! Я после развода намекнула бывшему, что нам надо помочь, из меня ведь шофер тот еще. А он напомнил мне о наличии собственного водительского удостоверения и великодушно оставленном ведре с гайками, на котором прикреплена ржавая табличка «Жигули». Но, в конце концов, это не так уж и плохо. Вон, когда наша секретарша Светочка со своим козлом разводилась, он не то что ей авто не оставил — даже кастрюли потребовал разделить. Всегда рядом есть те люди, которым повезло еще меньше, чем тебе. Я стараюсь ценить то, что у меня есть. Лучше думать о хорошем, чем грустить…

— Иванович, ну не ворчи. — Моего мастера лучше заранее успокоить, иначе он как разорется, начнет перечислять все то, что я в авто сломала. — Запчасти, которые пришлось заменить, конечно же, оплачу. Когда я тебя с денежкой обижала? Сколько скажешь — столько дам, я же все понимаю. Езжу я отвратительно, сцепление сожгла, бампер поцарапала. Мадам паркуется по звуку. Знаешь такую поговорку? Так вот, это про меня.

Во взгляде автослесаря, обычно алкогольно-просветленном (интересно, как он автомобили при таком образе жизни умудряется ремонтировать? А ведь даже подшофе работает отлично — без него моя машина уже давно развалилась бы), промелькнула досада.

— Ох, ду-у-ура! Какое сцепление! При чем тут бампер! — Он негодующе махнул каким-то длинным узким инструментом, может, отверткой. — Ты соображалку свою включи!

Тебя убить хотели! Шланг от бачка с тормозной жидкостью подрезан. Еще день — и ты бы в аварию попала. Смотри. — Иванович обошел мой местами уже конкретно прогнивший лимузин, поднял капот. — Видишь?

— Вижу, — я с готовностью кивнула. Все, что находилось под капотом — какие-то баночки, проводки и большой закопченный прямоугольник (Иванович, помнится, называл его двигателем), я и правда видела отлично. — Только мне не очень понятно, для чего оно все нужно. И еще я очень боюсь, Иванович. Мне же умирать нельзя, понимаешь? Дети у меня, мама их не поднимет…

Хм, а ведь я переоценивала степень своей некомпетентности. Здесь, в общем-то, и разбираться особо не в чем.

Иванович показывает на шланг — там явный надрез. Действительно, не механическое повреждение, а именно надрез, трубочка не перетерлась, не лопнула — кто-то аккуратно провел по ней ножом, оставляя тонкий незаметный разрез. Баночка, к которой прикреплен шланг, почти пуста… И мне, кстати, по дороге на сервис даже казалось, что машина тормозит как-то уж очень тормознуто, медленно, не торопится останавливаться. Но я тогда не обратила на это внимания. Очень переживала, что придется оставить машину в мастерской, а в детских магазинах начинаются распродажи, и, значит, придется выбирать обновки для моих красавиц, рыская по городу на своих двоих…

Машину я оставляю под окнами, паркую на обочине дороги. Сигнализации нет — такие развалюхи угонщиков не интересуют. И вот, выясняется, кто-то очень умело поковырялся под капотом…

Могла ли гнусная дрянь повредить шланг от тормозной жидкости? Сама лично — не думаю. А вот нанять какого-нибудь наркомана, который за дозу маму родную убьет, а не только какую-то там деталь автомобиля повредит, — это запросто. Он даже мог подсказать ей вариант, чтобы наверняка меня укокошить — сама-то она вряд ли во всех этих автомобильных нюансах разбирается. Ей мой бывший муж подарил новенькую красную «Мазду», стерва, поди, даже капот еще ни разу не открывала!

Пока Иванович, причитая, менял шланг и доливал в бачок тормозную жидкость, я обдумывала план действий.

Получается, у дряни-воровки есть сообщник. Не сама же она в автомобильных внутренностях копается и трупы таскает!

Значит, они встречаются — а как иначе она деньги ему передает? Через банк — «концы» остаются, а вот при личной встрече, без свидетелей — как раз все шито-крыто. Значит, мне нужно выследить злоумышленников. Может, даже спровоцировать. А потом рассказать обо всем симпатичному следователю — и пусть он ловит преступников и сажает их в тюрьму. Да, пусть сажает! Я, что ли, пыталась устроить тяжелую аварию и труп под дверь подкладывала?! Нет. За свои действия взрослые люди должны отвечать. Мое человеколюбие заканчивается там, где начинается угроза для моих самых лучших, самых прекрасных доченек…

Сумма за ремонт оказалась как раз эквивалентной той, которую я отложила для себя на хозяйство. Значит, меня ждет диета, диета и еще раз диета. Ну и ладно. В районе талии наличествует маленькая складочка — вот я от нее и избавлюсь. Буду есть рис и качать пресс — через пару недель девчонки моей фигуре обзавидуются!

Я осторожно ехала по городу и пыталась придумать, как лучше организовать слежку за наглой стервой.

В книгах все просто: героиня сидит возле дома объекта наблюдения и караулит. А если вдруг сегодня гнусная стервь не думает встречаться со своим сообщником? Ага, так она и разогналась светиться как раз в тот момент, когда я устрою засаду. Таких совпадений в жизни не бывает! Что же придумать с работой? Сегодня, допустим, я смогу не появляться в агентстве, наврав директору, что допрос занял не каких-то полчаса, а целый день. А что делать завтра? Или даже послезавтра?

Впрочем, все оказалось намного проще, чем я думала. Даже не понадобилось доезжать до гнездышка моего благоневерного. Сначала я заметила припаркованную на обочине эффектную алую «Мазду». А потом, через окошко кафе — знакомые длинные черные волосы и огромную грудь, обтянутую вызывающе плотной фиолетовой кофточкой.

В глазах потемнело. Бывший муж, красивая легкая небритость, крупные вишневые губы. По какому праву наглая мерзавка все это украла, а теперь еще и целует?! А я тупо смотрю на эту ужасную картину, и сзади мне уже сигналят машины, а я умираю и вместе с тем не могу тронуться с места…

Когда они закончили целоваться, мне стало еще хуже. За столиком с тупой сучкой был не мой бывший муж! А следователь Дмитрий Александрович Смирнов собственной персоной! Просто в профиль он очень напоминает моего экс-милого, я элементарно обозналась. Да уж, следователь похож на предателя не только внешне — вкусы по отношению к девицам у него тоже аналогично примитивны! Скотина! Все мужики — сволочи! Все как один!

Отъехав, наконец, от злополучного кафе, я зарулила в какой-то двор, заглушила мотор возле песочницы, где малыши под пристальным контролем мам лепили куличи, и задумалась.

Пожалуй, мои дела обстоят еще хуже, чем я предполагала.

В сообщниках у наглой твари следователь. Не знаю, кому понадобилось вытаскивать труп из моей квартиры. Может, доброму барабашке — дом старый, вдруг там обитают невидимые человеческим глазом существа, которые решили спасти такую дуру, как я, от уголовной ответственности. Не знаю, почему переместилось тело. Но я точно знаю, что произойдет сегодня вечером. У сообщников не получилось ни устроить мне аварию, ни засадить меня в тюрьму. Мой ангел-хранитель трудится без устали. Поэтому милый симпатичный следователь с сексуальным взглядом и голливудской улыбкой меня убьет. Вот так все просто. И обращаться в милицию бессмысленно, все они друг друга покрывают. Мне не поверят. Или расскажут Смирнову о моих подозрениях, и он придумает план позаковыристее.

Что же делать? Я так часто твержу себе: безвыходных ситуаций не бывает, что я уже свято верю в это!

Надо срочно что-то придумать. Ради Кристи, ради Машки. Но где же он, свет в конце тоннеля?…

* * *

— Наташа… Ты такая красивая! Я в тебя с первого взгляда влюбился, как мальчишка. Совсем голову потерял, все никак не мог решиться подойти и познакомиться. А ты такой деловой, даже чуть надменной выглядела. Я идиот, столько времени потерял…

Мы кружимся в танце. Отгородились плотными шторами от белой ночи.

Горящие свечи отражаются в бокалах, наполненных красным вином. Дима, не умолкая, говорит мне о своей любви.

Какой прекрасный был вечер! Он начался букетом белых свежих роз. Потом — ужин в уютном ресторане, осторожно-вкрадчивое: «Пригласи меня в гости», и вот от мужских горячих объятий у меня кружится голова.

Сто лет ни с кем не танцевала, сексуальный аромат «Фаренгейта», обещающий нежную страсть взгляд, мне нравятся горячие Димины ладони, лежащие на моей талии…

Хочется, чтобы губы начали жадно знакомиться, чтобы никакой одежды, и воздух закончился, а сердце стало биться часто-часто — и еще быстрее.

Дима действительно милый. Он позаботился о том, чтобы я умерла красивой и счастливой. В роскошном синем атласном платье, длинном, но низко открывающем спину, с изысканным макияжем и красиво уложенными локонами, полная надежд, фантазий, любви…

Но только у меня другие планы. Сегодня действительно мой и только мой вечер! Ровным счетом ничего из затеи сообщников поквитаться со мной не выйдет!

— Наташа… Ты сводишь меня с ума… У тебя такое тело красивое… Когда я представляю, что можно к нему прикоснуться…

Губы Димы нежно защекотали мою шею. Я почувствовала, как тонкие сильные пальцы ласкают затылок, и испугалась, хотя уже начинала плавиться в огне вожделения. Пальцы — затылок — шея — неужели он меня теперь задушит, сукин сын — нет, все же в порядке, я все предусмотрела…

А потом вдруг раздался оглушительный треск.

Голова взорвалась яркой вспышкой боли.

И мир выключился, и я выключилась вместе с ним.

* * *

Мутная нечеткая дымка. День, ночь? В этом петербургском лете так сразу и не разберешь.

Мой бывший — в двух экземплярах? Какой кошмар, меня и от одного тошнит.

Два следователя? Ужас! Два убийцы, зачем так много?

— Наталия, слава богу, ты пришла в себя! Я так волновался! Извини, это я во всем виноват.

— Глупенькая, ты все неправильно поняла. Я сейчас тебе все объясню. Когда оперативники проводили опрос жильцов твоего дома…

Наконец-то я начинаю приходить в себя и соображать. Со мной, похоже, и правда все в порядке. Галлюцинаций нет, просто в больничной палате их, сладких темноволосых красавцев, двое — и бывший муж, и несостоявшийся любовник.

Кому мне было звонить с учетом сложной ситуации, как не экс-супругу? Решила, что, в конце концов, я — мать его детей, и если он мне не поможет, то где вообще искать защиты? Не в милиции же! Смешно, ей-богу!

Сначала муж мне не верил. Говорил, что я придумываю всякие небылицы — лишь бы заставить его вернуться в семью. Пришлось притащить недоверчивого в то кафе, где его краля целовалась со своим сообщником. К счастью, одна из официанток запомнила эффектную пару и подтвердила, что я не вру. Лишь тогда бывший понял, насколько все серьезно…

План наш заключался в следующем. Заманить Диму в квартиру, провоцируя тем самым на совершение преступления. Снять попытку покушения на камеру мобильного телефона, помешать довести задуманное до конца, вызвать милицию

— теперь-то, с доказательствами на руках, пусть попробуют его покрывать, оборотни несчастные! Хороший был план. Только я одного не учла. Кому он поручен! Рассеянному, самовлюбленному, ненадежному болвану! Похоже, меня опять спасло только чудо — Дима явно собирался проломить мне голову. Ловко так по затылку шахнул, я прямо сразу вырубилась. Может, он на бомже том вонючем уже потренировался? Вот только непонятно, почему его в больницу впустили, он уже в тюрьме давно сидеть должен, преступник паскудный. Впрочем, наверное, в нашей жизни всегда так. Говно (извините, обычно я таких слов не употребляю, но когда по черепу схлопочешь — возмущению нет предела!), как говорится, не тонет…

— Наташ, это я во всем виноват, — вздохнул бывший. У меня проблемы со зрением? Но нет же, карие глаза действительно наполнились слезами!

Я только один раз такое видела — когда проиграла какая-то особо дорогая его сердцу футбольная команда! — Как заметил, что этот тебя душит…

— Да не душил я ее, а целовал! — возмущенно перебил следователь, посылая мне аналогичный взгляд — обожающий до слез. — Мы ведь с тобой уже все выяснили, тема закрыта. Ты просто приревновал! Ты хотел ударить меня! А мы с Наталией танцевали, резко повернулись — и удар пришелся на Наташеньку.

— Слышишь, ты! — бывший, сжав кулаки, подскочил к Диме. — Ты по какому праву ее Наташенькой называешь! Сначала с моей новой женой целовался, потом на бывшую переключился. Что ты себе позволяешь, в конце концов?!

От происходящего перед моими глазами я окончательно пришла в себя. Никакого упадка сил, даже перекусить бы не отказалась!

Вот было бы хорошо, если бы мужики еще и подрались.

Счастья в жизни пока нет, так хоть повеселюсь от души!

— Да не я целовался с твоей новой женой, а она со мной! — заорал Дима, хватая моего бывшего за грудки. — Мне оперативники доложили: так и так, есть свидетель, который видел, как твоя драгоценная Таня ковырялась в авто Наталии. У вас, чувствуется, та еще семейка, весь двор в курсе ваших взаимоотношений. Подозреваю, Мексика рядом с вами отдыхает! Соседи все про вас рассказали — как разводились, кто куда переехал… Я — человек мирный. Понравилась мне Наташа, ну а ты ей — человек не чужой, и жена твоя новая — в какой-то степени. Чего обостряться?! Уголовное дело возбудить — проще простого. А как закрыть? Легче человека под суд отдать, чем оформить его вдруг выяснившуюся невиновность! Думал по-человечески подъехать, поговорить, на путь истинный наставить. Предупредить твою дуру, чтобы против Наталии козней не строила — иначе за решетку сядет, как миленькая. А Татьяна что учудила?! Сначала взятку мне предлагала, потом, говорит, если нравлюсь, натурой бери. Тут я понял, что не с тем человеком разговоры решил разговаривать, и собрался уходить. А она как присосется ко мне, я ее еле оторвал. Наверное, все-таки соблазнить хотела. Дрянь у тебя новая баба, прежняя лучше, если хочешь знать мое мнение!

Они все-таки подрались, надавали друг другу по физиономиям, разорвали одежду…

До того, как прибежала медсестра, успели — оба — признаться мне в любви и предложить руку и сердце. Я тоже кричала, чтобы они убирались, придурки бешеные.

А потом, когда медики вытолкали этих смешных помятых петухов, довольно хихикала в подушку. Надо же: то ни одного парня не было, а то целый комплект нарисовался. Что ж, выходит, в любом случае в одиночестве не останусь…

* * *

— Я наблюдал за тобой месяца три. Ты бежала в магазин или гуляла с детьми — а я не мог решиться с тобой заговорить. Ты ведь такая красивая, такая необыкновенная! Ты для меня как инопланетянка. Как мечта… Я на твои экскурсии пару раз ездил. Вижу — ты возле микроавтобуса стоишь, с водителем болтаешь. Тогда я мчусь в ваш офис, билет покупаю, а потом назад, через дорогу, на красный свет, все равно, только бы не опоздать к моему любимому гиду. Вопросы я тебе задавал, то про Пушкина, то про Лермонтова. Ты отвечала

— глядя мимо меня. Я все понял: ты не знакомишься с мужчинами ни на улице, ни на работе. Шансов у меня нет. И тогда мне повезло. Знаешь, а ведь в твоем доме на чердаке живут бомжи. Их оттуда периодически выгоняют, замки меняют — а все без толку, ненадолго этих мер хватает. И вот, подрались они накануне, один другого ранил. Пьяные, не поняли, что к чему. Утром один мужик просыпается — а рядом труп. Сначала он его вроде к врачу решил нести. С чердака стащил, понял, тело холодное, тут не помочь уже. Он сам в отделение позвонил, сказал, где тело, пообещал дожидаться приезда милиции. Я дежурным был в следственном отделе, как адрес услышал — чуть не запрыгал. Понял, что с тобой познакомлюсь… Это чудо, что я на место происшествия первым приехал. Убийца возле трупа сидел, слезы размазывал. Но как меня увидел — дал деру. Логики и здравого смысла в поведении этих алкашей нет. Могут в милицию позвонить, а потом убежать. Или — тоже часто бывает — самоубийством жизнь заканчивают. Когда мозги водкой спалены, там уже психиатрия по большому счету начинается, ни о какой адекватности поведения речи нет вообще. Короче, бомж сидел возле трупа — я, обмирая, позвонил в твою дверь — и тут пьяный придурок почесал на чердак. Я бросился его догонять, минут пятнадцать за ним носился, не поймал. Спускаюсь к твоей двери — ни трупа, ни следов.

И тут опергруппа подтягивается… Я стал врать, говорить, что адрес перепутали, отправил всех в соседний дом, потом на крышу… Ну что ты на меня так снисходительно смотришь? Я хотел с тобой познакомиться. А теперь только один вопрос вырисовывался — гражданка, вы почто труп уперли? В общем, как только ты на работу ушла, я замок твой вскрыл (мы по долгу службы всем таким штукам обучены). Тебе надо, кстати, замки поменять, они любой зубочисткой открываются. И балкон нараспашку не оставляй — грабителю на него перебраться с крыши проще простого! Да, я хозяйственный. Я буду о тебе заботиться. Если позволишь… Но слушай, что дальше было. Покрывалом, в которое ты бомжа закрутила, я сначала пол протер, потом в портфель его сунул. Тело вытащил на лестницу… Это чудо, что у тебя последний этаж и одна квартира на площадке. Потому что если бы кто-то заметил, как ты трупы туда-сюда таскаешь… Кстати, — Дима приподнялся на локте и с притворной суровостью нахмурил брови, — ты можешь мне объяснить, зачем тебе все-таки понадобилось прятать бомжа?!

Вместо ответа я притянула Диму к себе и закрыла его рот поцелуем.

Что, как, почему — все это совершенно не важно.

Меня выпустили из больницы, я влюбилась, наши чувства взаимны — вот о чем хочется говорить и думать.

Мы не вылезаем из постели. Мы все продумали до мелочей — где отпразднуем свадьбу, какие обои поклеим в детской, когда приступим к производству третьего детеныша. Правда, я так и не научилась спать долгими белыми ночами. Но нам есть чем заняться в это время. И я совсем не чувствую усталости. Потому что у меня есть главное — белые дни, наполненные ослепительной любовью и сияющим светом. Я так долго мечтала о них. Верила, что достойна счастья, как и любая женщина. И теперь мне так хорошо, что даже немного страшно, и на глаза набегают слезы. Тогда Дима начинает смеяться, и я тоже хохочу, как сумасшедшая…

Елена Логунова

Прогноз погоды в доме

— Ух ты! — воскликнул Вадик, резко затормозив у директорского кабинета.

Дверь в приемную была открыта, и там на мягком стульчике скучала незнакомая девушка сказочной красоты: пшеничная коса, смородиновые глаза, малиновые губы, щечки — румяные яблочки и арбузные груди.

Вадик застыл на одной ножке и уставился на эту плодово-ягодную красоту с недоверчивой радостью уличного кота, обнаружившего в сточной канаве свеженькую золотую рыбку. Мой напарник славен в нашей телекомпании не столько своим операторским мастерством, сколько неуемной любовью к противоположному полу.

Вадик облизнулся и сделал шаг вправо, к приемной. Я подтолкнула его в спину, чтобы дал мне пройти, но тут приоткрылась дверь по левую сторону коридора, и перемежающийся здоровым чавканьем голос нашего главного редактора Мамаева произнес:

— Елена, зайди! У меня есть для тебя кое-что.

— Съедобное? — повернул голову Вадик.

Отличный аппетит — его второе большое мужское достоинство. Или первое — по ситуации. Полчаса назад мы с напарником закончили съемку в Комитете по виноделию, где после брифинга была дегустация весьма неплохих вин. Пили, как положено уважающим себя дегустаторам, без закуски, что Вадик счел досадной ошибкой, которую ему не терпелось исправить. Теперь уже он подтолкнул меня в спину и вломился в кабинет главреда на моих плечах.

— Ну, что тут у нас? — вырвавшись на оперативный простор, Вадик потер ладони и устремил взор на тарелочку в руке Мамая.

Тот непроизвольно отодвинулся, тоже посмотрел на тарелочку, потом на Вадика, с подозрением принюхался и спросил:

— Рябушкин, чем это от вас пахнет?

— Трудовым потом! — без запинки ответил оператор. — Только что со съемки, работал как вол, а во рту с утра маковой росинки не было! А что это вы кушаете, Геннадий Владимирович?

— Отруби, — машинально ответил Мамай.

— Отруби? — заметно огорчился Вадик.

— Отруби — прекрасный диетический продукт! Они очень полезны для здоровья! — строго сказал наш эрудированный главный редактор.

— И для фигуры, — ляпнула я, о чем тут же пожалела, потому что Мамай, именуемый также Большой Мамочкой, похож на циркового слона, обученного носить костюм и ходить на двух ногах, но в отличие от добродушного животного жутко обидчив.

Главред насупился, я поняла, что нужно срочно поменять тему, и спросила:

— Что-то от меня нужно, Геннадий Владимирович? Зачем звали?

Лицо Мамая светлее не стало, но тарелочку с диетическими отрубями он отставил подальше и взял со стола исписанный лист бумаги.

— Даю тебе особо важное задание! — объявил главный, буравя меня своими слоновьими глазками. — Вот заявление телезрительницы Тихоньковой Клавдии Яковлевны. Она утверждает, что просмотр наших программ неблагоприятно сказывается на ее здоровье, и грозится наслать на нас строгую комиссию для проверки качества телевизионных продуктов.

— Бред какой-то! — неуверенно хохотнула я. — Геннадий Владимирович, вы шутите?

— Мне, Елена, сейчас не до шуток! — вспылил Мамай. — Мне лицензию на вещание продлять! У меня новый Закон о рекламе! В бухгалтерии аудиторы сидят! Акционеры роста дивидендов требуют! Мне в такой ситуации лишняя жалоба — что последняя соломинка, которая может сломать спину верблюду! Держи бумажку и разберись с этой Тихоньковой, чтоб я ее больше не видел и не слышал!

— Но почему я? — возроптала я, вынужденно принимая листок с заявлением чокнутой гражданки.

— Потому что в современной российской действительности женский сыск результативнее мужского, — заметно спокойнее ответил Мамай.

Я выразительно покосилась на работающий телевизор. Вместо того чтобы контролировать, как ему полагается, наш собственный эфир, главный редактор смотрел по столичному каналу детективный сериал про самородную и самобытную сыщицу с посудо-хозяйственным именем Вилка. Понятненько, откуда у Большой Мамочки святая вера в победы феминизма!

— Отнесись к этому заданию со всей ответственностью, — строго сказал Мамай. — Освобождаю тебя от основной работы до вторника. Действуй!

Услышав об освобождении от работы, заскучавший было Вадик встрепенулся и запоздало кинулся отстаивать права мужчин:

— Геннадий Владимирович! Правда, почему это задание для Ленки? Дайте его мне!

— У Елены аналитический ум, — шеф изволил меня похвалить. — Она даже в шахматы играет!

— Я еще и на рояле умею! — сердито напомнила я. — Может, отправите меня в гастрольный тур по побережью сшибать рубли акционерам на дивиденды?

— И я хочу по побережью! — немедленно заявил Вадик. — У меня голос, я петь могу!

Он расправил плечи, сложил руки в замок, отставил ножку, скороговоркой пробормотал:

— Слова и музыка народные, «Миленький ты мой»! — и пронзительнейшим голосом заблажил: — Ми-и-и…

— Кто пустил в студию кошку?! — гневно гаркнул в отдалении наш режиссер Славик.

— …ленький ты мой! — как ни в чем не бывало закончил Вадик. — Ну, как?

— Шикарно! — похвалила я и похлопала себя по уху, выбивая из него эхо скрипучей рулады. — Пойдем запишем тебя в кружок хорового пения.

Потрясенный вокалом Вадика Мамай еще не ожил, а я уже утащила неразумного напарника прочь из кабинета. В коридоре он снова затормозил: навстречу нам из приемной выступила незнакомая красавица.

Ее теснила дама, имеющая с юной девой отчетливое фамильное сходство, но похожая на атомный ледокол: такая же большая, могучая и взрывоопасная. На фоне ее сердитого рокота особенно ясно звучал голос нашего директора Гадюкина, выводящий с пронзительной задушевностью Робертино:

— Конечно, Клавдия Яковлевна, мы разберемся и примем меры, вы только не волнуйтесь, берегите здоровье!

— Это она! — резко осадив назад, шепнул мне Вадик через плечо.

Я и сама уже поняла, что термоядерная дама — моя жалобщица Тихонькова, и почувствовала себя спасателем, в одиночку брошенным на идущий вразнос энергоблок. Однако тут же выяснилось, что я недооценила самоотверженность своего напарника.

— Здравствуйте, Клавдия Яковлевна! — браво козырнул Вадик, одним глазом глядя на суровый лик Тихоньковой-старшей, а другим кося на арбузный бюст прелестной девы. — Разрешите представиться: я Вадим, а это Елена! Мы уполномочены разобраться в данной ситуации и сделаем это, к вашему полному удовлетворению, чего бы это нам ни стоило!

Я выразительно кашлянула. Мотивы, которыми Вадик руководствовался, добровольно вызываясь разбираться и удовлетворять, были очевидны. Только слепой не заметил бы роскошных форм Тихоньковой-младшей, однако я к женской красоте вполне равнодушна.

— С вашего разрешения, мы встретимся для предметной беседы чуть позже! — вежливо сказала я Клавдии Яковлевне и дернула Вадика за руку, увлекая его в глубь коридора.

В редакторской я достала из тайника за кассетами свой НЗ — пакет пряников — и велела Вадику заваривать чай, а сама села читать заявление гражданки Тихоньковой и неожиданно увлеклась. Клавдия Яковлевна оказалась не чужда литературного таланта. Она живо описала свои страдания, проистекающие от просмотра вечернего выпуска наших телепередач. Худшим и главным из них была необоримая бессонница, но упоминались также нарушение сердечной деятельности, расстройства пищеварения и памяти, падение давления и депрессивное настроение.

— И все из-за каких-то пятнадцати минут у телика? — усомнился Вадик, которого я ознакомила с заявлением Тихоньковой в режиме громкой читки.

Продолжительность вечернего выпуска наших телепередач всего четверть часа. Мне тоже казалось, что нажить массу расстройств за такое незначительное время нереально. Мы же не фильмы ужасов показываем! В вечернем выпуске у нас вполне благопристойные новости, реклама и прогноз погоды.

— А помните Кашпировского? — попивая чай, приготовленный Вадиком на всех, спросила редакторша Любовь Андреевна. — Он гипнотизировал народ с телеэкрана! Кремы заряжал, рубцы рассасывал! Помню, мой свекор, царство ему небесное, нас всех из комнаты выгонял и тет-а-тет с телевизором лечил застарелый геморрой. Может, и наши программы по неизвестным причинам оказывают на телезрителей какое-то такое влияние, только не лечебное, а наоборот?

— Почему же тогда никто, кроме Тихоньковой, не жалуется? — резонно спросила журналистка Наташа.

— А просто не смотрит нас никто! Нечего у нас смотреть! — наш гениальный режиссер Слава включился в беседу и сразу же свернул на свою любимую тему. — Где у нас креатив? Где концептуальность?

Любовь Андреевна и Наташа из патриотических соображений с ним заспорили, а Вадик под шумок захватил пакет с пряниками и сказал:

— Пойдем отсюда! В таком гвалте хорошую концепцию фиг найдешь!

— Для хорошей концепции приличный объем информации нужен, — заметила я и посмотрела на недостаточно объемный манускрипт Клавдии Яковлевны. — Придется пообщаться с заявительницей.

— Щащ! — сказал Вадик, давясь пряником. — Я ужнаю телефонщик!

Он сбегал в приемную и вернулся с листочком, на котором Гадюкин начертал семь цифр и резолюцию: «Не разрулите — урою!» Наш директор пришел на телевидение год назад, а до этого был топ-менеджером бандформирования и еще не избавился от профессионального сленга.

— Уроет он нас, как же! — обиженно бормотала я, набирая номер.

— Ирина, диспетчер! — отозвался низкий женский голос.

— Пардон, — сказала я и положила трубку. Сверяясь по бумажке, снова набрала номер и опять услышала тот же дамский бас. — Ирина, извините, я почему-то к вам попадаю, а мне квартира Тихоньковых нужна. Может…

— Это и есть квартира Тихоньковых, а я не Ирина, а Клавдия! — оборвал мои вежливые извинения неласковый голос. — «Ирина» — это ремонтно-строительная компания, а я в ней диспетчером работаю, на дому!

Недоразумение разрешилось, я представилась и договорилась с Клавдией Яковлевной о встрече. Вадик по собственной инициативе отправился со мной, размечтавшись о разделении труда:

— Ты опросишь старшую Тихонькову, а я поработаю с младшей!

Однако приятное возбуждение Вадика вмиг улеглось, когда нам открыл дверь высоченный, под потолок, дядечка с пышной бородой и осанкой Ильи Муромца, который только-только слез с печи после тридцатитрехлетнего на ней сидения. Нестарый еще мужчина приволакивал ноги, сутулился и смотрел тоскливо и настороженно, как потерявшийся пес, однако природная его стать впечатляла. Смекнув, что перед нами папа красавицы Тихоньковой-младшей, Вадик перестал настаивать на разделении труда и стер с лица обольстительную улыбку. Так что беседовали мы все вместе, одной большой компанией, с подавляющим присутствием в ней Тихоньковых. Семейство представляли Клавдия Яковлевна, ее супруг Петр Ильич, их дочь Александра и кот Филимон. Младший сын Витя отсутствовал по уважительной причине: он занимался в школе во вторую смену.

Вадик засматривался на Сашеньку, а я изумленно и восторженно таращилась на Филимона. Этот кот потрясал воображение. Он был такой толстый, что позорно застрял в табуретке, под которой хотел проскочить, спасаясь от моих приставаний.

— Филя весит восемь шестьсот, — сказала Клавдия Яковлевна, обласкав взглядом торчащий из-под табуретки фрагмент домашнего любимца.

— Он жирный, потому что кастрированный! — бесцветным голосом добавил Петр Ильич.

Вадик воззрился на Филимона с ужасом, мне тоже стало жаль бедного зверя, но развивать тему кошачьей асексуальности я не стала и попросила Клавдию Яковлевну рассказать нам, чем ей не нравятся наши телевизионные продукты.

При этом Сашенька выразительно закатила глаза, а Петр Ильич беззвучно вздохнул.

Через пятнадцать минут после начала эмоционального монолога хозяйки Петр Ильич сослался на необходимость срочной домашней работы и удалился. Пятью минутами позже откланялась и Сашенька, которой пора было ехать в бассейн. После этого Вадик потерял всякий интерес к происходящему и откровенно скучал, пока я стенографировала речь Клавдии Яковлевны. Это было утомительно, потому что стервозные интонации голоса страдалицы меня сильно нервировали. К тому же разговор поминутно прерывали звонки граждан, нуждающихся в услугах ремонтно-строительной компании «Ирина». Я уже почти потеряла терпение, когда мадам Тихонькова неожиданно попросила нас удалиться, так как у нее ровно в четырнадцать ноль-ноль запланирован послеобеденный сон. До него, правда, еще оставалось минут сорок, но их Клавдия Яковлевна, по всей видимости, собиралась потратить на урочный прием пищи. Нас с напарником к столу не позвали, и это отнюдь не улучшило Вадику настроения. В прихожей он мрачно зыркнул на украшающий дверцу кладовки школярский плакатик «Мой распорядок», в котором уже знакомым нам почерком мадам Тихоньковой были расписаны все значимые моменты дня, включая четырехразовую кормежку. Соседство плаката с солидными курантами не позволяло усомниться, что режим в этом доме соблюдается неукоснительно.

— Думаешь, она чокнутая? — спросила я, когда мы отошли от двора на десяток метров и присели на лавочку у кинотеатра «Варяг».

— Нет, — убежденно сказал Вадик. — Я женщин знаю, я так скажу: эта тетка нормальная домашняя тиранша. Гитлер в юбке! Мне жаль ее мужа и кота.

Он подумал немножко и добавил:

— Особенно кота!

— Кота жалко, — согласилась я. — И нас с тобой тоже. Гадюкин обещал нас урыть, если мы не разрулим дело, а я даже не знаю, с чего начинать. Ерунда получается! Предположим, тете становится дурно после просмотра наших телепрограмм. Тогда почему ей дурнеет только по пятницам?

— Она же сказала, что по пятницам обязательно смотрит вечерний прогноз погоды на выходные, — напомнил Вадик, слегка меня удивив. Я-то думала, он вообще ничего не слышал. — В другие дни тоже иногда интересуется предсказаниями метеорологов, но нерегулярно, а по пятницам — железно, потому что в субботу все семейство едет на дачу.

— Ну а чем пятничный прогноз отличается от всех других?

Ответить на этот вопрос напарнику было гораздо легче, чем мне, потому что я телевизор смотрю редко, а уж наш канал вообще никогда не включаю. Вадик же по долгу службы присутствует на записи программ в студии.

— В пятницу мы даем прогноз не на один день, а сразу на два. Это во-первых. Во-вторых, в другие дни прогноз зачитывает Наташа, а по пятницам вещает сам Левин.

— Вот как? — Я задумалась.

Марк Михайлович Левин — умнейший дядька из университета, специалист по гидрометеорологии, кандидат наук и замечательный рассказчик. Он провозглашает прогноз погоды с вдохновенным лицом и ораторским пылом библейского пророка, так что по окончании его речи хочется кричать «Аллилуйя!» и восторженно бить в ладоши.

— Слушай! А может, у Тихоньковой на Левина аллергия? — оживилась я.

— Или, наоборот, слишком нравится ей харизматическая личность Марка Михайловича! — подхватил Вадик. — А что? Марк — видный мужчина, кудрявый, бородатый, с горящим взором! Тихонькова как насмотрится на него — перевозбуждается и потом уснуть не может, томима смутными мечтами! Ха! Я знаю, что ей нужно прописать! Сеанс хорошего секса!

— Возьмешься? — съязвила я.

Вадик не взялся, и я предложила другое решение:

— Сегодня у нас пятница. Значит, вечером Клавдия Яковлевна опять воссядет перед телевизором. Что, если в урочный час она не увидит Левина и не услышит его вдохновенное метеорологическое предсказание? Подурнеет ей, как обычно по пятницам, или нет?

— Понимаю, к чему ты клонишь. — Вадик посмотрел на часы. — Если ты хочешь, чтобы вечерний прогноз в порядке эксперимента начитал кто-нибудь другой, нужно торопиться в студию. Хотя я заранее знаю, что многочисленные поклонники Левина не скажут тебе за это спасибо.

Я прикинула, сколько народу будет не в восторге от моей идеи, и приуныла. Ладно, Мамая поломать заведенную традицию я уговорю без труда, он в нейтрализации скандальной Тихоньковой заинтересован не меньше моего. Операторскую работу сделает Вадик, куда ему деваться. А что скажет видеоинженер, которому заново программу монтировать, титры перебивать? И как отреагирует на «отставку» сам Левин?

Оказалось, что зря я переживала, обижать Марка Михайловича не пришлось. Свой монолог он записал в студии еще вчера, в четверг, потому как дежурный прогноз погоды мы, оказывается, показываем дважды в день, утром и вечером.

— Первый выход в семь утра, второй в двадцать тридцать, — объяснил мне видеоинженер Дима.

Я пообещала ему пиво, а Наташе, которая начитала текст прогноза, шоколадку, и позвонила Тихоньковой, едва дождавшись окончания ее «тихого часа». Мадам Тихонькова пообещала сообщить мне о своей реакции на видоизмененный прогноз погоды, и для пущей оперативности связи я даже оставила ей номер своего мобильного телефона, которым обычно не разбрасываюсь, так как терпеть не могу, когда меня беспокоят в свободное от работы время. Я даже имею привычку выключать телефон на выходные, потому что все важные для меня люди знают мобильный моего мужа и при необходимости могут найти меня через него.

Клавдия Яковлевна номера Коляна не знала и поэтому дозвонилась мне только в понедельник. Я уже напрочь забыла о проблематичном прогнозе погоды, наслаждалась утренним чаепитием в редакторской и не сразу узнала сердитый голос, басящий в телефонной трубке:

— Дурью маетесь! Мужика девчонкой заменили, а я опять всю ночь не спала! Давление упало, тахикардия началась, желудок расстроился!

— Клавдия Яковлевна, это вы? — Я уронила печенье и мысленно выругалась. Чертова баба, чем же ей не угодил несчастный прогноз погоды?! Никаких конструктивных идей у меня не было.

Не зная, что сказать, я снова стала задавать вопросы: — Скажите, а как ваши родные? На их самочувствие наша программа не влияет?

— Может, и влияет, — буркнула мадам. — У мужа упадок сил, он в субботу на участке работал еле-еле, одну грядку вскопал и отдыхать запросился. У Сашки круги под глазами, и нервная она была с утра, один Витька в норме, да он-то к телевизору не приближался, весь вечер играл у себя в мансарде. Между прочим, вечером в пятницу и Филька бывает сильно не в духе, он шипит, дичится, на прошлой неделе даже мужа поцарапал!

— Это очень ценная информация, — сказала я с уверенностью, которой не испытывала. — Я обдумаю ее, а потом обязательно с вами свяжусь.

С опозданием примчался на работу Вадик. С разбегу проглотил печенье, запил его чаем и поинтересовался, какие у нас сегодня съемки.

— Съемки сегодня без меня, я на спецзадании, — напомнила я.

Дождалась, пока коллеги разойдутся работать, взяла бумагу, ручку и принялась думать, автоматически рисуя рожицы. Итак, Левин ни при чем, страдалицу Тихонькову мучит что-то другое. Что же не так в этом прогнозе? Заставка программы и компьютерный фон всякий день одни и те же, но Тихонькова болеет только в пятницу. Фантастика какая-то!

Я бросила разрисованную бумажку в урну и пошла искать Славу.

Режиссер сидел в монтажной, отнюдь не безучастно наблюдая за процессом создания заставки для новостной программы.

— Вот здесь, где все человеческие фигурки выстраиваются в одну линию, нарушается темпоритм! — горячо говорил Слава, тыча пальцем в монитор компьютера.

Видеодизайнер Женя морщился, бил его по руке и очень нехорошо отзывался о темпоритме, человеческих фигурках и самом Славе.

— Господа, у меня к вам каверзный вопрос по технической части! — сказала я, встав так, чтобы закрыть собой монитор. — Скажите мне, как большие специалисты по созданию хитрых телевизионных эффектов, что новенького придумано за последнее время по части кодирования, зомбирования и иного оболванивания широкой зрительской аудитории?

— Прогрессивно мыслишь! — похвалил меня Женя. — Я давно говорю: не так плох двадцать пятый кадр, как его малюют!

— Двадцать пятый кадр — это от лукавого! — немедленно заспорил с ним Слава. — Зрителя нужно брать творческой фантазией, а не психотропными средствами! И не возражай мне! Пока я тут режиссер, никому не будет позволено утраивать великую силу искусства вредоносными допингами!

— То есть у нас в студии никаких таких экспериментов над зрителем не ставится? Негуманных методов повышения зрительских симпатий мы не практикуем? — настойчиво спросила я.

— Могу поклясться тебе в этом на Библии! — сказал Слава и в отсутствие Библии возложил руку на талмуд «Руководство по пользованию видеокурсом Би-би-си "Как делать телевидение"».

Я ему поверила и пошла к Мамаю просить кассеты с записью нашего эфира за последний месяц. Мониторинг телевизионного эфира — обязательное требование, предъявляемое к телекомпании. Мамай инструкции свято чтит, кассеты с «пятничными» эфирами он нашел и выдал мне одновременно с наставлением:

— Смотри не потеряй!

— Когда я на этой работе теряла что-нибудь, кроме здоровья? — обиделась я.

На сей раз пришлось потратить немало времени. Битых два часа я гоняла в видике четыре пятнадцатиминутные записи, пытаясь установить хоть какую-нибудь закономерность. Установила: новости каждую неделю были разные, что совершенно естественно, в метеопрогнозе отличались только погодные характеристики, а вот в примыкающем к прогнозу рекламном блоке среди других регулярно присутствовал один и тот же ролик предприятия по производству безалкогольных напитков «Волна». Разумеется, я сосредоточила свое внимание на этом произведении рекламного искусства.

Ролик, сделанный не в нашей студии, был так себе, средней паршивости. Возможно, фантазии его создателей просто негде было разгуляться: ролик длился всего пять секунд. За это время в той части экрана, которая символизировала собой море, успевала вскипеть серебристая волна. Она с шипением накатывала на желтый песок, отступала, и в полосе прибоя немедленно вырастали ландыши.

Бред чистой воды! При этом за кадром ласковый девичий голос журчал рекламный стих: «"Волна" прохлады полна!» Интересно, какую отметку имели авторы ролика по ботанике? Пробовал ли кто-нибудь из них поливать ландыши морской водой? Может, дурное самочувствие Клавдии Яковлевны вызвано ее переживаниями за нежные цветочки? Однако в доме Тихоньковых я не видела горшечных растений, да и единственная клумба у крыльца выглядела бедновато.

Подумав немного, я позвонила Ляльке. Когда-то мы с ней вместе учились на филфаке, а потом она завела салон магических услуг.

— Лялюшонок, привет! — сказала я, услышав в трубке чарующее контральто Олимпии — так Лялька представляется в рабочее время. — Мне срочно нужна твоя консультация. Ты ведь у нас специалист по заговорам?

С университетским дипломом, что большая редкость! — напомнила приятельница своим нормальным писклявым сопрано.

Разумеется, я знала, что темой Лялькиной дипломной работы были заговоры, привороты и прочий мистический фольклор. Еще бы мне этого не знать, я сама сочинила для однокурсницы с полдюжины роскошных заговоров, которые очень украсили ее работу! В связи с этим я обоснованно сомневалась в чудесной силе всех и всяческих заклинаний, но считала необходимым рассмотреть каждую возникающую у меня версию.

— Ляль, у меня тут есть текст, который, как я подозреваю, может быть заговором. Похоже, одной тетке от него регулярно становится жутко нехорошо. Вот послушай.

Я поднесла трубку к динамику телевизора и включила запись.

— «"Волна" прохлады полна» — и точка? Если это весь текст, то на заговор он никак не тянет, — заявила Ляля. — Слишком уж мало слов. Максимум — какая-то магическая формула.

— Может, проклятье? — оживилась я.

— На проклятье не похоже, по-моему, настрой отчетливо позитивный, — возразила приятельница. — Сказано ведь, что волна полна прохлады, а прохлада в жару — это хорошо.

Я попрощалась с Лялькой, положила трубку, почесала в затылке и решила взять помощь зала, для чего пошла в народ со смиренной просьбой посмотреть лишний раз ролик «Волны» и сказать мне, что в нем странного и неладного. Могла бы заранее догадаться, что отзывы сведутся к критике!

Слава, по своему обыкновению, посетовал на нарушения столь дорогого его сердцу и слуху темпоритма. Любови Андреевне не понравилась непатриотичная цветовая гамма, живо напоминающая расцветку украинского флага. Вадик раскритиковал слоган.

— Это не рекламный посыл, это рвотный позыв! — кривясь, объявил он. — Не понимаю, с чего создатели ролика решили, что зритель побежит покупать эту минералку только потому, что она, их «Волна», полна прохлады?

— Точно! Вот если бы нам сказали, что эта их «Волна» полна водки… — мечтательно протянул Дима. — Или хотя бы пива…

— Это окончательно испортило бы темпоритм! — поморщился трезвенник-язвенник Слава.

Вадик и Дима выразили свое несогласие со сказанным эмоциональными возгласами, смысл которых сводился к тому, что хорошее пиво (тем более водку) никаким темпоритмом не испортишь. Спасаясь от дискуссии, я убежала в уединенную каморку выпуска прямого эфира и там наконец услышала нечто толковое.

— Самое странное в этом ролике — принцип его размещения, — сказал дежурный выпускающий Вова.

— И что это за принцип? — заинтересовалась я.

— Очень популярный в нашем народе, но крайне неудобный для верстки рекламного блока принцип «Как бог на душу положит», — объяснил он. — Во-первых, «Волна» выходит только два дня в неделю, но зато подряд: в четверг и в пятницу. По-твоему, это эффективно?

— С повторами выходит? — уточнила я. — Тогда они захватывают и утро субботы, ведь вечерний блок мы повторяем на следующий день утром.

Вова поморщился — я затронула больную тему. Наши коммерческие агенты постоянно жалуются на несознательность клиентов, которые все как один желают размещать свою рекламу исключительно в прайм-тайм, так что непопулярный утренний повтор им приходится навязывать в нагрузку к вечернему выходу. В свою очередь, наши выпускающие очень недовольны, когда им приходится перемонтировать готовый блок, а это случается, если клиент наотрез отказывается от повтора. Ролик «Волны» Вова и его сменщики дружно невзлюбили за то, что с его показами нет определенности. То его ставят два раза в день, то только по вечерам.

— В прошлом месяце я лично дважды в дикой спешке выбрасывал эту самую «Волну» из утреннего блока, — с досадой сказал Вова. — Интересно, какой идиот занимается у них рекламой?

Мне тоже это стало интересно, поэтому из кельи выпускающего я переместилась в бухгалтерию и задала главбухше простой и понятный вопрос:

— Кто приносит нам «Волну»?

— Наталья Сергеевна. Не вздумай встревать! — ответили мне.

— Да что я, самоубийца? — хмыкнула я.

Отбивать у Натальи Сергеевны клиентов я не стала бы ни при каких обстоятельствах. Чур меня! Наш рекламный матриарх Наталья Сергеевна Кошелева — женщина очень серьезная. Она держит в кулаке полсотни рекламодателей и обирает их методично и бестрепетно, как жестокий ордынец мягкотелых удельных князей. В нашей телекомпании Наталья Сергеевна появляется непредсказуемо, потому что в штате не числится и размещает рекламу в самых разных СМИ города. Мне повезло: я случайно столкнулась с деловой дамой в коридоре.

— Наталья Сергеевна, добрый день, у меня к вам вопросик по поводу «Волны», можно? — скороговоркой спросила я, не смея надолго задерживать женщину, у которой время — деньги и с которой разговаривать небезопасно: не ровен час, и меня раскрутит на рекламу (трехсекундный ролик со взрывом сразу после слогана: «Елена! Полна ацетилена!»)!

— ЧП «Волна» — мой клиент с позапрошлого года! — не угадав мои мысли, предупредила Наталья Сергеевна.

— Знаю, знаю! — я замахала руками. — Меня интересует, кто им рекламный ролик сотворил. Редкостная гадость!

— Не знаю, я изготовлением не занималась, мне только размещение заказали. — Уверовав, что я не покушаюсь на ее кормушку, Наталья Сергеевна успокоилась. — Мне дали готовый ролик, а кто его делал, Виолетта Игнатьевна должна знать. Если хочешь, спрошу у нее.

— Виолетта Игнатьевна — это директриса «Волны»?

— Да куда там! — Наталья Сергеевна фыркнула. — Виолетта Игнатьевна — супруга директора, типичная домохозяйка, заскучавшая без дела! Заняться ей нечем, вот и лезет в рекламные дела предприятия, а муженек ей потакает, не иначе на зарплате промоутера сэкономить хочет. «Волна»-то эта — маленькая фирмочка, так, кустарное производство.

— Телефончик Виолетты Игнатьевны не дадите?

— Зачем тебе? — вновь напряглась Наталья Сергеевна.

Пришлось беззаботно сказать: «Действительно, незачем!» — и вежливо раскланяться с насторожившейся деловой дамой. Ладно, телефончик «Волны» и ее хозяев я и без Натальи Сергеевны раздобуду, мало ли на свете добрых и при этом хорошо информированных людей?

В поисках самаритянина, который поделился бы со мной сведениями, я просматривала свою записную книжку, когда в редакторскую с гиканьем и посвистом вломился Вадик, прибывший со съемки. С камерой на одном плече и штативом на другом он был похож на добычливого махновца.

— Р-распрягайте, хлопцы, коней! — голосом, еще вчера впечатлившим нас с Мамаем (и Славика, который до сих пор с подозрением приглядывался к темным углам в поисках приблудной кошки), пропел Вадик, после чего распряг себя сам

— хлопец и конь в одном лице — и бодро спросил меня:

— Обедать будем? — Тут его снова пробило на песнопение: — Бери ложку, бери хлеб, и садимся за обед!

— А есть что поесть?

— А нету? — Вадик расстроился, но ненадолго. Созерцание моей пасмурной физиономии вкупе с упоминанием столового прибора сподвигло его на вопрос:

— Кстати, о ложках и вилках. Ты уже посрамила телевизионную сыщицу темпами нашего детективного расследования?

— Я стремлюсь к этому, — уклончиво ответила я.

— Ха! Стремится она! Видали? — вскричал напарник, обращаясь почему-то к чайнику, заведомо не отличающемуся зоркостью. — Стоя на месте, делает дело только почтовый ящик! Предлагаю немедленно поехать в бассейн и пообщаться с Сашенькой, у нее как раз через полчаса тренировка заканчивается.

— А зачем нам Сашенька? — вяло затрепыхалась я.

Вадик выгнул брови мавританскими арками:

— Как это — зачем Сашенька? Ну и вопросы ты задаешь! На что-нибудь да сгодится! — И он послал воздушный поцелуй все тому же чайнику.

— Вадь, а ты не мог бы свои личные дела решать по телефону? Зачем ехать через полгорода? — с досадой спросила я.

— По какому телефону? — сердито отозвался товарищ. — Я уже проверял, на звонок стационарного домашнего аппарата коршуном слетает мамаша-диспетчерша, а мобильник Сашенькин дома не работает. У них там под вышкой и в окружении высотных домов мертвая зона, связь хуже, чем с тем светом.

Делать мне было совершенно нечего, до очередного шага в расследовании я еще не дозрела, а потому не видела, почему бы не развлечь себя прогулкой. Мы поехали в бассейн, сели в кафе у входа, пообедали, а тут и сеанс аквааэробики закончился. Вадик коршуном спикировал на группу слегка отсыревших девушек и тетушек, выхватил из толпы Сашеньку Тихонькову и с торжествующим клекотом притащил ее за наш столик. Напарник пришел в восторг оттого, что Сашенька оказалась дивно хороша даже без прически и косметики, а меня искренне порадовало наличие у красавицы здравого смысла.

— Вы все с хворями нашей святой великомученицы разбираетесь? — сочувственно спросила она. — Бросьте вы это дело, я думаю, наша маман выкамаривает, чтобы внимание к себе привлечь и жалость вызвать.

— Клавдия Яковлевна притворяется нездоровой? — уточнила я.

— Не притворяется, но… У кого в ее возрасте не бывает бессонницы? Даже я, бывает, в полнолуние подолгу не могу уснуть, а ведь мне всего девятнадцать! — ответила Сашенька.

Вадик тут предложил в ближайшее полнолуние ознакомить барышню со своим собственным высокоэффективным способом борьбы с бессонницей, но я толкнула самозваного лекаря локтем в бок и заглушила его слабый стон вопросом по существу:

— Давно ли Клавдия Яковлевна страдает бессонницей?

— Уже два месяца! — Сашенька вздохнула. — Почти каждую пятницу сама не спит и нам не дает!

— Что значит «почти каждую»? — я уцепилась за слово. — Из правила бывают исключения?

— В этом месяце таких приятных исключений, увы, не было, — любящая дочь вздохнула. — А вот в прошлом мамуля аж две пятницы пропустила!

— Даты помните? — быстро спросила я.

— Даты? Да нет, конечно… Хотя… — Сашенька оживилась. — В прошлом месяце моя однокурсница замуж вышла, мы всей группой у нее на свадьбе гуляли, так это было в субботу, четырнадцатого. Помню, накануне маман дрыхла, как сурок, хотя была как раз пятница, да еще тринадцатое число! И еще раз мне посчастливилось выспаться через две недели после этого.

— Значит, тринадцатого и двадцать седьмого, — быстро подсчитала я.

Пока я записывала исторические даты в блокнот, Вадик завел с красавицей душевную беседу «за жизнь». Я не стала прерывать их диалог, потому что детские жалобы Сашеньки на тяготы существования в лоне семьи проясняли моральный климат в доме Тихоньковых. У меня было ощущение, что эта информация может пригодиться.

У Сашеньки Тихоньковой были строгая мама и добряк-отец, при этом главой семьи, безусловно, являлась Клавдия Яковлевна. Нетрадиционное распределение ролей казалось тем более странным, что папа Тихоньков в свое время был военным, хотя и ушел в отставку всего лишь в майорском звании.

Клавдия Яковлевна много лет занималась домашним хозяйством и после увольнения мужа в запас нашла и себе, и супругу непыльную работу на дому. Петр Ильич числился в фирме «Ирина» столяром-плотником, но работал не на объектах, а в собственном сарайчике: точил на старом станке детальки и собирал из них кукольные домики и мебель. Рукоделие отставного майора брал на реализацию дорогой магазин игрушек, так что на жизнь семейству хватало, тем более что главную для всех экс-военных проблему — жилищную — удалось решить вовремя и без затрат. Петр Ильич очень кстати унаследовал за стариками домик в родном Екатеринодаре. Теперь папа Тихоньков радовался возвращению в город своего детства и юности, мама Тихонькова была счастлива тем, что у нее есть свой дом и в нем безотлучно присутствует трудяга-муж, а вот неблагодарные Тихоньковы-дети изо всех сил старались проводить в кругу семьи как можно меньше времени.

— Папа пилит деревяшки и строит кроватки, мама пилит папу и строит нас! — вкратце описала ситуацию в доме Сашенька. — Вы пробовали жить на лесопилке? Я лучше лишний раз в спортзал или в бассейн схожу, это будет полезнее для здоровья, чем наши «тихие» семейные дни и ночи!

Вадик Сашенькины занятия спортом горячо одобрил, заметив, что и он знает несколько упражнений, чрезвычайно полезных для здоровья. Он готов был поделиться своими знаниями с Сашенькой, но я безапелляционно заявила, что нам пора возвращаться на работу: мне нужно было проверить возникшую идею. Обиженный Вадик обозвал меня предательницей и вредительницей и по возвращении в студию оставил меня с детективной задачей один на один. Я не роптала, на данном этапе мне был совершенно ни к чему горластый и не в меру любвеобильный Ватсон.

Я отправилась к Мамаю и напрягла его требованием срочно найти и выдать мне видеозаписи эфирных программ за все пятницы предыдущего месяца.

— И чтоб завтра же доложила о выполнении задания! — напутствовал меня Мамай. — Иначе Василий Онуфриевич не знаю что с нами сделает!

— Уроет, — понятливо кивнула я.

А про себя подумала: хорошо бы, Гадюкин начал этот процесс с Мамая!

Если я правильно понимаю термин «урыть», он должен иметь отношение к земляным работам. Чтобы закопать мамайскую тушу, придется потрудиться даже при наличии бульдозера, авось Гадюкин притомится и до нашего с Вадиком погребения дело дойдет не скоро. Я опасалась, что в отпущенные мне на расследование два дня не уложусь, и хотела выиграть время.

До конца рабочего дня я изучала «пятничные» записи за прошлый месяц и сделала открытие, которое не стало для меня неожиданностью: тринадцатого и двадцать седьмого сентября в утреннем выпуске ролика «Волны» не было! Однако в вечернем блоке «Волна» серебрилась и журчала, как обычно, и это поставило меня в тупик. С одной стороны, вроде бы подтвердилась версия о мистической связи рекламного ролика с самочувствием мадам Тихоньковой, раз Клавдия Яковлевна прекрасно спала именно тринадцатого и двадцать седьмого. С другой стороны, ситуация совсем запуталась, потому как было решительно непонятно: какое значение имеет то, что ролик не показывали в семь, если Тихонькова все-таки посмотрела его в двадцать тридцать? Со слов Сашеньки я знала, что в семь ноль-ноль у Тихоньковых просыпается только Петр Ильич. Вот он-то в обязательном порядке смотрит утренние новости и за завтраком проводит с домашними политинформацию.

— Одно с другим не вяжется! — досадливо пробормотала я, и болтавшийся поблизости Вадик осчастливил меня очередной сексуально-философской сентенцией:

— Нужно, чтобы одна с другим или один с другой, тогда они будут вязаться о-го-го как!

Я обещала обдумать эту мудрость эротомана на досуге и покинула трудовой пост, чтобы принять вахту дома. Няня с Масей уже вышли на вечернюю прогулку, я перехватила их в парке.

— Вел себя нормально, ел хорошо, но спал всего полчаса, — коротко отчиталась она.

Я посмотрела на сынишку. Мася с большим энтузиазмом колотил сломанной веткой по воде фонтана и не выглядел усталым.

— Он вечером рано лег, а утром встал аж в половине девятого! — объяснила я.

И замерла с раскрытым ртом, пораженная простой, как холстина, мыслью. Няня, не заметив моего превращения в подобие скворечника, попрощалась и ушла, а я присела на бортик фонтана и рассмотрела явившуюся мне светлую мысль со всех сторон.

Ну конечно! Как это я сразу не подумала, что у периодической бессонницы Тихоньковой могло быть самое простое и естественное объяснение? Женщина имеет обыкновение заваливаться на боковую белым днем! Что, если именно по пятницам ее послеобеденный сон особенно крепок? Тогда она замечательно высыпается и закономерно не может уснуть ранним вечером, но всеми средствами принуждает свой организм к неукоснительному соблюдению режима. Она пьет таблетки, капли и теплое молоко с медом, нюхает корень валерианы, вслух считает овец, обматывает голову мокрым полотенцем и разными иными способами издевается над собой и несчастными близкими, которые в результате всей этой суеты тоже лишаются сна. И наутро все семейство (за исключением счастливчика Витьки, который спокойно спит в мансарде) страдает от головной боли и общей слабости!

Порадовавшись своей сообразительности, я улыбнулась и тут же снова нахмурилась. В этой простой и понятной версии не было места ролику «Волны» с его необъяснимым воздействием на нежный организм Клавдии Яковлевны! Ведь ролик вкупе с метеопрогнозом она смотрела уже после того, как обеспечивала себе очередной приступ бессонницы особо крепким дневным сном! Значит, ролик ни при чем? Но ведь я уже выяснила, что тринадцатого и двадцать седьмого, когда «Волну» изымали из утреннего эфира, Тихонькова спала, как младенец! Может, значение имеет как раз утренний, а не вечерний показ? Может, именно от наличия или отсутствия ролика в семичасовом блоке зависит, спать или не спать Клавдии Яковлевне днем и, как следствие, ночью? Однако установлено, что по утрам страдалица телевизор вовсе не смотрит…

— Может, она его слушает сквозь сон, в полудреме? — подумала я вслух. — И в таком состоянии оказывается особенно восприимчива к загадочному негативному воздействию? Кто бы мне еще объяснил его природу…

С вопросами о природе рекламного ролика имело смысл обращаться к его авторам, а на них мне могла ответить супруга директора «Волны». Как ее? Виолетта Игнатьевна.

Будь у меня при себе ноутбук, я мигом нашла бы координаты ЧП «Волна» в Интернете. В отсутствие компьютерной техники мне показалось наиболее естественным отыскать эту мужнюю жену с амбициями бизнес-леди через ее супруга. Я, правда, даже имени его не знала, но это не должно было помешать: еще днем, копаясь в своей записной книжке, я решила, что мне поможет Сашка Галкин — мой бывший коллега-журналист, перековавший перо на поварешку. У Сашки свой ресторанчик, при котором он организовал престижный в деловых кругах клуб «Кому за миллион». Удачное название провинциальных бизнесменов пленяет и завораживает. Конечно, поднять планку на должную высоту Сашке не удалось, он не учел инфляции, при которой миллионеров у нас развелось, как тараканов, зато картотека членов клуба почти так же обширна, как база данных налоговой службы. И в отличие от налоговиков Галкин с удовольствием поделится со мной своими знаниями, ему даже лестно будет, что действующий журналист обращается к нему за помощью.

Я увела Масяню от фонтана к каруселькам, отправила ребенка в трехминутный полет на игрушечном истребителе и без помех позвонила Сашке.

— ЧП «Волна»? Как же, знаю! — не обманул моих надежд экс-коллега. — Директор и владелец — Панченко Андрей Николаевич, активнейший член моего клуба. Ни одного заседания без уважительной причины не пропускает! Если не может прибыть, обязательно предупреждает.

— Ты ведешь журнал учета посещаемости? — съязвила я.

— Не посещаемости, а финансовых поступлений! — хохотнул Сашка. — Они же у меня, помимо ежемесячных членских взносов, за каждое посещение платят дополнительно! А как иначе? Это официально действо называется скучно и чопорно — «заседание», а на самом деле у нас такие знойные тусовки — куда до них бразильскому карнавалу!

— Оргии, что ли?

— Ну, почему сразу — оргии? — Сашка сначала обиделся, но живо развеселился. Чувствовалось, что человек соскучился по нормальному журналистскому трепу с подколками и смешками. — Не оргии, а тематические мероприятия, с культурной частью и бескультурной!

— Бескультурная — это попойка, сауна и девочки?

— А также мальчики и пальчики, то есть всякая там мануальная терапия и прочий тайский массаж, — разоткровенничался Сашка. — Но это уже в частном порядке, в уединении комфортабельных номеров и только после обязательной программы. Сначала я своих миллионеров хоть немножно культурно воспитываю и интеллектуально подращиваю: профессоров привожу, чтобы лекции им читали, блиц-семинары устраиваю, ролевые игры организую. Иной раз такие интересные диспуты случаются, аж с мордобоем! Ты приди как-нибудь, посмотри, не пожалеешь!

— И по каким дням у тебя семинары с мордобоем? — хмыкнула я.

— В оптимальное для восприятия время, еженедельно в канун уик-энда! — Сашка загнул изящную фразу, но я не дала ему поважничать:

— Про оптимальное восприятие ты своему бизнес-бомонду вкручивай, а мне попросту скажи, когда вы заседаете и в каком часу!

— Да по пятницам же! Только время у нас плавающее: зимой мы в семнадцать часов собираемся, летом в два.

— А почему так рано? — удивилась я. — В теплое время года у бизнесменов меньше работы, что ли?

— В теплое время года у них больше желания умотать на уик-энд из города на свои дачки у моря и в горах! — объяснил Сашка. — Дяди все, как один, на своих колесах, а на дорогах в курортный сезон дикие пробки, господа начальники норовят закончить рабочую неделю в пятницу к обеду и выехать пораньше. А я должен еще до этого момента их перехватить и нацелить на иное времяпрепровождение, иначе укатят мои миллионеры тратить свои денежки в другом месте.

— Сашка, ты стал жадным, беспринципным и циничным! — посетовала я.

— Так ведь с кем поведешься! — ничуть не огорчился Галкин.

Я вытянула у него домашний адрес и телефон Панченко и в режиме ответного приглашения позвала в гости к нам в студию.

— Посмотришь, какой у нас монтажный стол собрали, Вадик тебе свою новую камеру покажет, Слава расскажет про темпоритм…

— Да-а-а, темпоритм — это вещь! — с тоской сказал Галкин и грустно откланялся.

А я подумала: умного человека не портит даже общение с миллионерами! Хоть и обуржуился наш Галкин, но все-таки помнит, что темпоритм хорош не только с пивом. С этой мыслью и с приятным сознанием собственной принадлежности к племени интеллектуалов я оставила размышления о детективном расследовании на завтра.

Рабочий день я начала позже обычного и в приятном одиночестве. Когда мои коллеги разбежались на съемки, я села на телефон и позвонила Панченко. В десять часов утра я не рассчитывала застать Андрея Николаевича дома, хотела поговорить с его супругой, по совместительству — замдиректора по рекламе, но она тоже упорхнула из семейного гнезда.

— Виолетта Игнатьевна к парикмахеру поехала, а потом к портнихе, — легко выдала мне хозяйские тайны простодушная домработница.

— Вы могли бы ей передать, что звонили с телевидения?…

— Я тут только до полудня работаю и Виолетту Игнатьевну нынче уже не увижу, — огорчила меня собеседница.

К счастью, женщина знала, что ее хозяйка обслуживается в «Брюсселе». Я тут же отправилась в эту цирюльню, умеренно радуясь, что наконец-то составлю представление о творческой манере тамошних мастеров. Прежде я никогда не пользовалась услугами «Брюсселя», потому что название этой парикмахерской четко ассоциируется у меня с капустой, а данный овощ никогда не казался мне прототипом стильной прически.

На ближних подступах к «Брюсселю» я разминулась с клиенткой. Дама лет сорока пяти, очевидно, остро тосковала по чудесным школьным годам: ее волосы были заплетены в две косицы с лентами из дымчатой органзы. Прелестная девичья прическа плохо сочеталась с телосложением матрешки, но вряд ли дама рисковала услышать шокирующую правду о своей внешности. Модный костюм, дорогие туфли, бриллианты в ушах и собственный «Пежо» позволяли предположить, что мадам вращается не в тех кругах, где ценят простодушие, искренность и откровенность. Это соображение помогло мне успешно переконвертировать зависть по поводу «Пежо» в сочувствие, и в салон я вошла с грустной улыбкой на устах.

— Вы по записи? — без восторга оглядев мой наряд (майка с капюшоном, укороченные джинсы, высокие кеды и сумка на длинном ремне), поинтересовалась особа, на голове которой красовался превосходный муляж термитника из медно-красных волос неизвестного происхождения.

— Виолетта Панченко здесь? — я оглядела полупустой салон.

— Отъезжает! — медноволосая мечта бесприютных насекомых накренила свой термитник в сторону окна.

Я увидела широкую корму отчалившего «Пежо» и поняла, что только что разминулась с самой госпожой Панченко. Далее по маршруту у нее была портниха, но я не знала ее адреса, а бросаться вдогонку за иномаркой с криком «Погоди, постой!» казалось мне унизительным. Поэтому я быстро поменяла планы и сказала медноволосой особе:

— Хочу такие же косички, как у нее! Кто плел?

— Алла, ты свободна? — крикнула медноволосая. — Возьмешь французские косички прямо сейчас?

— Возьму! — донеслось из-за низкой стенки, перегораживающей зал.

Термитник качнулся, указывая мне направление, и я проследовала за перегородку.

— Из своих волос плетем? — усаживая меня в кресло, спросила симпатичная девушка с лохматой головой в отменном капустном стиле.

— Из своих, из своих! Нам чужого не надо! — испугалась я, вспомнив красный термитник. Страшно подумать, сколько медной проволоки на него ушло! Сколько аккумуляторов рассталось со своей обмоткой!

— А мне знакомо ваше лицо! — улыбнувшись моему испугу, сообщила мастерица. — Вы не с телевидения?

— С него, родимого! — призналась я, надеясь, что эта информация сделает наше общение более теплым и искренним.

Так и случилось. Алла похвалила мою работу, я — ее, и от разговора о французских косичках, украсивших голову госпожи Панченко, мы плавно перешли к обсуждению самой Виолетты Игнатьевны. Разговорчивая Аллочка между делом рассказала мне о ней все, что могла.

Мне осталось только слушать и удивляться, что мастерица, обслуживающая клиентку какой-то год, знает чуть ли не всю ее жизнь!

Сведения, которые сообщила словоохотливая Аллочка, по большей части были мне совершенно не нужны, но пришлось слушать, уйти я не могла: болтая языком, парикмахерша совершала движения руками, заплетая мои волосы в затейливые косицы. Кстати, мне такая прическа шла гораздо больше, чем мадам Панченко. К тому моменту, когда я смогла в этом убедиться, я уже знала, что Виолетте Игнатьевне сорок девять лет, она скрипачка, но никогда не концертировала, тихо-спокойно работала в музыкальной школе, пока ее супруг не раскрутил свое дело. У Виолетты Игнатьевны нет детей, но есть две прелестные собачки чихуа-хуа. Ее любимая еда — вареники с вишней, любимая книга — «Анжелика — маркиза ангелов», любимое место — площадь у кинотеатра «Варяг», где стоит старый дом с колоннами, в котором Виолетта жила в детстве. Скверных вещей в комфортной жизни мадам Панченко две: проблема лишнего веса и аллергия на амброзию. А делами мужней фирмы она занимается потому, что ей скучно. О последнем я, впрочем, и сама уже догадалась.

Вернувшись в студию, я первым делом позвонила Виолетте Игнатьевне. Она уже была дома и с робким интересом выслушала мое предложение встретиться, чтобы записать небольшое интервью для телевизионной программы «Женское дело». То, что такой программы на самом деле не существует, не имело значения — во всяком случае, для меня. Виолетта Игнатьевна, впрочем, не рвалась на телеэкран, хотя могла бы, с новой-то прической. Но нет, бизнес-леди сослалась на занятость и медлила назначить встречу. С большим трудом я уговорила ее принять нашу съемочную группу в пятницу, в полдень, пообещав, что мы отнимем у деловой женщины не более получаса. Положив трубку, я погрузилась в размышления, которые прервал своим появлением Вадик.

— Ух, какое хитросплетение! — с опасливым уважением сказал он, увидев мои франко-бельгийские косички.

— Не то слово! — отозвалась я, думая о другом.

Потом встала, поманила напарника пальчиком и привела прямиком в кабинет главного редактора. Против обыкновения, Мамай был занят делом — считал на калькуляторе.

При этом он тряс головой, дергал носом, шевелил губами, ерзал на стуле и, как никогда раньше, был похож на дрессированного слона, натужно занимающегося арифметикой.

— Геннадий Владимирович! — позвала я.

Слон поднял на меня затуманенный взгляд, и я, устремив гипнотический взор в нервный узел между чакрой и основанием хобота, веско сказала:

— Дело Тихоньковой можно считать законченным успешно и с опережением графика. Полдня из отпущенного мне срока я сэкономила, но возьму это время в пятницу. И еще мне понадобится Рябушкин с камерой.

— Э-э-э… Елена! — проснулся шеф. — Так в чем же была проблема?

— Знаете, Геннадий Владимирович, чем меньше людей будет в курсе этой истории, тем лучше, — неосторожно ляпнула я.

Мамай надулся, и я поспешила внести дипломатическую коррективу:

— Конечно, вам-то я все расскажу, но не сейчас. Позже, когда Василий Онуфриевич убедится, что мы с Вадимом все разрулили.

Напрашивавшееся далее по тексту «и откажется от намерения нас урыть» произнесено не было, но Мамай и без того смекнул, что ему выгоднее не вникать в курс дела раньше времени, чтобы в случае неудачи не быть урытым за компанию.

— Хорошо, поговорим позже! — постановил он и отпустил нас величественным взмахом руки.

Разумеется, с Вадиком я поделилась и своими выводами, и своими планами.

— А я о чем тебе все время твердил? — выслушав меня, пожал широкими плечами напарник. — Я тебе с самого начала говорил, где корень зла, а ты меня и слушать не стала!

— Не говорил ты ничего подобного! — возмутилась я, но на этот раз уже Вадик не стал меня слушать и ушел, насвистывая, очень довольный своей воображаемой ролью в истории.

Кто сделал ролик «Волны», я так и не узнала, но это уже не представлялось мне важным. В среду и четверг я занималась своей обычной работой, а в пятницу мы с Вадиком приехали к Панченко со всем операторским снаряжением.

В дверь позвонили с королевской точностью — в двенадцать ноль одну. Виолетта Игнатьевна ждала нас, прическа у нее была новая, наряд и макияж парадные, настроение приподнятое.

Вадик немного побегал по квартире в сопровождении очень довольных неожиданным развлечением собачек, выбрал наилучшее место для съемки — им оказалась гостиная, и еще четверть часа мы двигали мебель и переставляли с место на место предметы быта, выстраивая картинку в кадре. Разумеется, свое обещание уложиться с интервью в полчаса мы нарушили и в половине первого только начали запись. Беседовали о роли женщины в укреплении отечественной экономики, и важность темы побудила госпожу Панченко продлить время нашей встречи еще на двадцать минут. Однако около часа дня она начала проявлять признаки беспокойства, а в начале второго откровенно занервничала и попыталась вежливо выпроводить нас с Вадиком вон. Мы притворились, что прозрачных намеков не понимаем, и дождались прямого и откровенного предложения закончить съемку и расстаться. После этого еще несколько минут я тянула резину, закругляя беседу, а затем эстафету принял Вадик: он сматывал шнуры так неторопливо, словно намеревался посвятить этому занятию весь остаток жизни. Виолетта Игнатьевна тихо скрежетала зубами и ерзала в кресле. Звонок в дверь заставил ее подпрыгнуть.

— Сидите, я открою! — с беспримерным нахальством вскричала я и заторопилась в прихожую.

Вадик побежал за мной, схватив камеру, которую и не подумал упаковать. Виолетта Игнатьевна роптала, но мы не обращали на нее внимания. Ловко управившись с замком, я открыла входную дверь и приветливо сказала гостю:

— Добрый день, заходите, не стесняйтесь!

— Простите, я ошибся адресом, — после секундной заминки сказал мужчина.

Он попятился, а я распахнула дверь шире, и Вадик поверх моего плеча сунулся в проем с камерой и деловито молвил:

— Спокойно, не двигаемся, попрошу улыбочку… Снято! Здравствуйте, Петр Ильич! Заходите, заходите, мы только вас и ждем!

Я (и собачки со мной) выскользнула на лестничную площадку, обежала остолбеневшего Тихонькова и подтолкнула его в спину. Вадик попятился и впустил Петра Ильича в прихожую. Я вошла за ним (резвые чихуа-хуа рысили рядом, как эскорт мотоциклистов), захлопнула дверь, закрыла ее на замок и для пущей надежности положила ключ в карман. Тихоньков ожил, Виолетта Игнатьевна явилась из гостиной, и каждый из них задал нам по вопросу: он поинтересовался, что происходит, а она — что мы себе позволяем. Вопрос дамы можно было считать риторическим, поэтому ответили мы джентльмену.

— Детективные истории по телевизору смотрите? А мы их делаем! — объявил Вадик, видеокамерой, как автоматом, подгоняя Виолетту Игнатьевну и Петра Ильича в гостиную. — Как раз сейчас снимаем новую серию под названием… Лен, как она будет называться?

— «Прогноз погоды в доме», — ответила я, безмятежно улыбнувшись Тихонькову. — Хорошее название, правда?

— Присядем! — дружелюбно сказал Вадик и мягко толкнул на диван сначала Петра Ильича, а потом Виолетту Игнатьевну.

— Выключите камеру! — хрипло попросил Тихоньков.

— Выключи, — кивнула я напарнику.

Села в кресло, подождала, пока Вадик устроится на стуле, и спросила парочку на диване:

— Хотите узнать сюжет этой серии?

По гримасе Виолетты Игнатьевны было видно, что она больше всего хочет вышвырнуть нас вон. Мимика Петра Ильича была менее выразительной и плохо читалась под бородой.

— Действие нашего фильма начинается в семидесятые годы прошлого века, — сказала я. — Место действия — наш город. Герой — юноша-подросток, назовем его, например, Петя.

— А героиню, например, Виолетта! — предложил Вадик.

Я согласно кивнула и продолжила:

— Виолетта и Петя жили в одном дворе, учились в одной школе и дружили, а может, у них была первая любовь, которая, как говорят, не забывается.

Действительно, много лет спустя уже немолодые Виолетта и Петр возобновили роман, что было непросто, так как к этому моменту оба уже состояли в браке и отнюдь не друг с другом.

— Они стали встречаться, — подсказал Вадик.

— Над организацией свиданий пришлось поломать голову. У Петра дети, жена-командирша, режим дня, работа на дому и никаких поводов для продолжительного отсутствия. У Виолетты полно свободного времени и денег, но проклятая аллергия вынуждает ее сидеть в кондиционированном помещении. Правда, детей у дамы нет, домработница уходит в полдень, и муж-бизнесмен своим присутствием не надоедает, хотя теоретически может нагрянуть домой в любое время. Точнее, почти в любое: по пятницам он посещает заседания клуба «Кому за миллион». Муж заседает с коллегами-миллионерами с четырнадцати ноль-ноль и до упаду, так что жена со спокойной душой может потратить пару часов на собственные любовные утехи. Таким образом, самый подходящий день для встреч Виолетты и Петра — пятница, время — четырнадцать часов, место — квартира дамы. Единственная сложность заключается в том, что изредка муж-миллионер пропускает одно-другое буржуйское заседание, и тогда Виолетте нужно предупредить возлюбленного о том, что их свидание не состоится. А как это сделать? Строгая жена днем и ночью держит Петра под наблюдением, даже к телефону не подпускает, всякий раз снимает трубку сама, потому как работает диспетчером. Он мог бы втайне от супруги обзавестись мобильником, но в доме, как на грех, из рук вон плохая связь.

— Зато у подкаблучника есть доступ к телевизору! — вставил реплику Вадик.

— И великим конспираторам этого достаточно! — подтвердила я. — Каждый день, по пятницам — с особым вниманием, Петр смотрит по местному каналу утренний выпуск новостей. Новости выходят в связке с метеопрогнозом и рекламой. В пятничном выпуске обычно присутствует ролик ЧП «Волна». Для Петра это знак, что свидание состоится, и одновременно сигнал к действию.

— К какому действию? — не выдержала Виолетта Игнатьевна.

Она с недоумением посмотрела на Тихонькова, а тот отвел взгляд.

— Ага, так вы не знаете? Тогда вам будет особенно интересно послушать! — обрадовался Вадик.

— Специальных действий было два, — объяснила я. — Первым делом Петр, улучив момент, переводил куранты в прихожей на час вперед. Думаю, он это делал сразу после того, как уходил на занятия сын-школьник. Дочери к тому моменту тоже уже не было дома, а Клавдия Яковлевна вела нескончаемые телефонные разговоры с клиентами в гостиной и диверсии в прихожей не замечала. В результате спать она укладывалась не как обычно — в четырнадцать часов, а на час раньше, но засыпала быстро и крепко, потому что за обедом супруг щедро прикармливал ее снотворным.

— Петя! — ахнула Виолетта Игнатьевна.

Тихоньков дернул себя за бороду и раздраженно сказал:

— А что мне было делать? Я еду к тебе через весь город, сорок минут на дорогу туда, сорок минут обратно, а у Клавки весь-то тихий час — с двух до четырех! Да и дремлет она обычно вполглаза, как тут сбежишь? А со снотворным спит, как мертвая! Я и уйду, и вернусь, и часы уже обратно переставлю, а она только-только глаза продирать начинает!

— А потом бедная женщина ночью уснуть не может! — укоризненно сказала я. — Борется, бедняжка, с бессонницей и всем вокруг спать мешает!

— Вам-то какое дело? — огрызнулся Тихоньков.

— Нам, Петр Ильич, за державу обидно! В смысле, за телекомпанию нашу родную! — сказал Вадик с таким чувством, что Мамай прослезился бы. — Мы не хотим, чтобы зрители считали наши телевизионные продукты вредными для здоровья! Охота вам грешить — грешите, а нас не позорьте!

Собственно, на этом наша встреча закончилась.

— Зачем ты сказал: «Грешите, если вам хочется!» — из мужской солидарности? — попеняла я напарнику, когда мы устроились за столиком в ближайшем кафе, чтобы отметить успешное завершение дела плотным обедом. — Испортил душеспасительную беседу!

— Я реалист, — ответил напарник, но тему осмотрительно сменил, спросил с преувеличенным интересом:

— Я вот чего не понял: кот-то почему был не в духе? С какой стати он шипел на Тихонькова именно по пятницам, завидовал, что ли? Не верится мне, что суета вокруг бессонной хозяйки и на животном сказывалась!

— Бессонница Клавдии Яковлевны Фильке была безразлична, — согласилась я. — А вот запашок, который приносил из гостей Петр Ильич, коту решительно не нравился. Собачками от него пахло!

— Понятно, — ухмыльнулся Вадик. И неожиданно похвалил меня: — А ты молодец! Не зря Мамай понадеялся на тебя. Не скомпрометировала ты женский сыск! Не опозорила наследниц славы мисс Марпл! Награждаешься орденом Нержавеющей Вилки третьей степени! — И он вручил мне упомянутый прибор с наколотой на него сосиской.

И колбасное изделие, и насмешку я проглотила и переварила без ущерба для здоровья. Не причинил мне вреда и Гадюкин, который остался вполне доволен тем, как я «разрулила» дело. В претензии ко мне могли быть только жаждущие дивидендов акционеры, лишившиеся малой толики прибылей из-за того, что ЧП «Волна» прекратило сотрудничество с нашей телекомпанией. К счастью, обида Виолетты Игнатьевны на нас с Вадиком не нанесла ущерба финансовым интересам Натальи Сергеевны, которой в подобном случае следовало опасаться больше, чем толпы акционеров и директора Гадюкина с целым парком землеройной техники. Наталья Сергеевна продолжает размещать рекламу предприятия Панченко на местном ТВ, недавно я видела незабываемый ролик «Волны» на другом канале. Теперь его показывают по понедельникам. К чему бы это?

Я думаю позвонить Сашке Галкину. Спрошу, не изменился ли в его клубе день заседаний.

Дарья Калинина

Нескучный дед

Нудный летний день подходил к концу, близился вечер. Все семейство Дубовых расположилось под тенью огромного шатра в белую и зеленую полоску и наслаждалось ароматом молодого вина, разлитого по графинам. Аромат вина дивно смешивался с запахом жарящегося шашлыка на мангале, и все вокруг казалось удивительно замечательным и прекрасным.

Возле мангала хлопотал Семен Фадеевич — отец и глава семейства. Жарить мясо он в этом доме не доверял никому. Но никто и не думал протестовать. Во-первых, потому, что никому не хотелось возиться с щепками на растопку и березовыми дровами. А во-вторых, потому, что шашлык у Семена Фадеевича неизменно получался сочный и с красивой поджаристой корочкой.

— Лучше тебя, папа, все равно никто не приготовит, — льстиво произнесла Ларочка — дочь и любимица.

— Лучшее — враг хорошего! — поддержала ее мать. — Жарь, Сенечка, это твоя вотчина!

За столом, накрытым безупречной белоснежной скатертью, восседало пять человек. Ларочка, ее мать Стефанида Альбертовна, их бабушка — Марфа Сергеевна и молодая пара счастливых влюбленных — Леонтий и Ирина. Леонтий был сыном Стефаниды Альбертовны и Семена Фадеевича. А Ирина являлась его невестой.

Сегодня Леонтий впервые привел свою девушку в дом, знакомиться с семьей. И по этому случаю был заколот бычок. То есть бычок был заколот сам по себе, но мясо с него было куплено исключительно в честь Ирины. И молодое вино с рынка тоже. О приезде Ирины было известно загодя. И все семейство в нетерпении ожидало визита дорогой гостьи.

— Нельзя ударить в грязь лицом перед невестой нашего сына. Все должно быть по высшему разряду. Пусть девушка видит, что в этом доме ей рады.

Семья действительно радовалась за молодых. Их Ленечка, дорогой и любимый Ленечка, увы, не был писаным красавцем.

Очки на его длинном носу были как бы продолжением его самого. Он не расставался с ними никогда, ни днем, ни ночью. Увы, без очков молодой человек был почти слеп. Минус восемь — это вам не шуточки.

Но сейчас молодой человек сиял, словно начищенный медный пятак. Ведь рядом с ним сидела Ирина, Ира, его дорогая Ирочка. И Леня был совершенно счастлив. Мать, бабушка и сестра наблюдали за ним со снисходительно-ласковыми улыбками. Их мальчик наконец-то нашел себе подругу сердца. Какое счастье! Как они рады за него! Да и девушка красавица! И милая! И приветливая! И явно получившая хорошее воспитание.

— Умеет держать себя в обществе.

— Прекрасная партия для нашего Леньки.

— Вот уж нежданно-негаданно. Я уж и надеяться перестала, что увижу правнуков, а тут…

Бабушка взмахнула рукой и не договорила, потому что как раз в этот момент Ирина охнула и вскочила со своего места. На ее красивом выходном платье из сжатого шелка расплывалось уродливое бордовое пятно.

— Ленька! — ахнула Лара. — Какой же ты неуклюжий!

— Но я нечаянно. Меня мама толкнула.

— Не хотела я тебя толкать. Меня саму бабушка толкнула.

— Я тост собиралась сказать. И никого не толкала.

— Я нечаянно, — виновато повторил Леня, но сестра ему не поверила.

— Ври больше! — возмутилась она. — Все знают, что ты неуклюжий тюлень. Сам перевернул, сам и отдувайся. Не вали на мать, не маленький уже.

— Что у вас там? — подал голос от мангала Семен Фадеевич. — Что за катастрофа?

— Ленька облил вином Ирину!

— Ну, так переоденьте Ирочку! Лариска, дай Ирине что-нибудь из своей одежды.

— Ага. Хорошо, папа.

— Только быстро, — скомандовал Семен Фадеевич. — Сейчас уже шашлыки будут готовы.

Виноватый Леня тоже поплелся вслед за девушками. Но в комнату к Ларе, где должна была переодеваться Ирина, его не пустили.

— Вот женишься, тогда и будешь наслаждаться! — шутливо толкнула его в мягкий живот сестра. — А пока иди… Погуляй!

Гулять молодой человек не пошел. Он вышел в холл и остановился перед большим напольным зеркалом. Оно висело на дедовой даче с незапамятных времен. С годами стекло стало тусклым и мутным, да еще покрылось по всей поверхности некрасивыми коричневыми оспинками. Несколько лет назад бабушка отвезла зеркало в мастерскую, откуда его привезли сверкающим новеньким серебром. Конечно, это было уже другое зеркало. Но рама оставалась прежней. И Лёне нравилось думать, что это их прежнее старое зеркало.

Леня посмотрелся в зеркало и вздохнул. И что Ирина нашла в нем? Полное, рыхловатое его туловище не имело ни талии, ни плеч. Просто упитанный кусок мяса со складками жира там, где у нормального парня должны быть мускулы. Кожа у Лени была нечистой, даже сейчас, летом, его лоб украшала россыпь юношеских прыщиков.

А ведь Леня давно перестал быть юнцом. Он закончил университет. И уже несколько лет трудился в одном научно-техническом предприятии. Там требовались хорошие математики. И Леню, который на курсе считался лучшим студентом, приняли с распростертыми объятиями.

Зарабатывал Леня прилично. Но отдавал себе отчет, что в мире полно людей с зарплатами и повыше, чем у него. Не говоря уж о тех, кто имеет свой успешно развивающийся бизнес, квартиру и шикарную машину. Почему же Ирина все-таки обратила внимание именно на него?

Сама Ирина на этот вопрос отвечала просто:

— Да ведь я полюбила тебя, котик ты мой ненаглядный. А любовь — это страшная сила. Когда любишь, уже не глядишь ни на животик, ни на прыщики. Ты для меня самый красивый в целом мире!

Лене очень бы хотелось верить своей невесте. Но его прагматичный ум математика подсказывал, что такое вряд ли возможно. Впрочем, Ирина ведь была женщиной.

А мысли женщин всегда оставались для Леньки тайной за семью печатями. Да и с чего бы Лене было хорошо разбираться в женщинах, если ни одна из них, за исключением матери и сестры, не обращала на бедного толстого Ленечку никакого внимания?

Впрочем, так было лишь до встречи с Ириной. Эта черноволосая и черноглазая красавица перевернула весь мир Леньки. Он мог смело признаться, что Ирина вскружила ему голову.

В этот момент из комнаты появилась Лара.

— Погоди, — озабоченно произнесла она, глядя на брата. — Я попытаюсь застирать платье Ирины. Боюсь, все мои вещи оказались ей несколько великоваты.

Ленька виновато вздохнул. Что поделаешь, все в семье Дубовых отличались крупным телосложением и некоторой полнотой. А его сестра Лара была откровенной толстушкой. И за последнее время она еще очень сильно прибавила в весе. Неудивительно, что любящая комфорт Ирина отказалась одеваться в безразмерные тряпки его сестрицы!

— Можно я зайду к Ирине?

— Не стоит. Она не одета. Впрочем, как хочешь.

Сестра унеслась, прижимая к груди испачканное платье. А Ленька остался ждать. В ванной лилась вода, Лара изо всех сил терла платье, добиваясь первозданной чистоты и свежести. Внизу слышались голоса отца и матери. Леня выглянул к ним. Но мама уже куда-то ушла.

— Эй, вы там скоро? — крикнул ему отец. — Шашлык уже совсем засох!

— Сейчас, мы уже сейчас закончим.

— Поторопитесь! Нельзя же так долго переодеваться! Скажи Ирине, что она ослепительна в любой одежде и даже без нее.

Ленька вздрогнул. Его отец уже порядочно выпил. А иногда, выпив, Семен Фадеевич становился развязным. Только не хватало, чтобы Ирине пришлось выслушивать сальные шуточки его папаши. Ну и знакомство получилось! Сначала сестрица испортила новое и наверняка дорогое платье Ирины. А теперь еще и папочка примется сыпать пошлостями. Слава богу, что мама и бабушка держатся с Ириной нормально.

Может быть, чуточку натянуто, но, по крайней мере, приветливо ей улыбаются и глупостей не говорят.

— Скоро там? — снова крикнул отец снизу, разбудив слегка задремавшего Леньку. — Мать уже час как ушла к вам. Что у вас там? Бермудский треугольник? Куда вы все пропали?

Леня обратил внимание, что теперь внизу нет и его бабушки. Наверное, отец достал ее и она пошла искать их всех. Но ведь они все тут. Он в холле. Лариса в ванной. А Ирина в комнате Ларисы. Чего их искать столько времени? Но обдумать этот вопрос у Лени не получилось, потому что из комнаты, где пряталась Ирина, внезапно раздался громкий крик.

— Ира! Ирина! — вскочил Леня на ноги. — Что с тобой?

Он бросился в комнату, но наткнулся на запертую дверь. Странно. Зачем Ирине было запирать ее? Бросившись на нее всем телом, молодой человек больно ударился плечом, а дверь как стояла, так и продолжала стоять.

— Леня, что случилось?

Это прибежала из ванной Лариса, все еще сжимающая мокрое платье в руках.

— Не знаю.

— А Ира где? Кто кричал?

— Ира в комнате! Ира! Ирина! С тобой все в порядке?

Но из комнаты не доносилось ни звука.

— Что у вас тут происходит?

Это пришла бабушка.

— Что за крики? Леня, зачем ты ломаешь дверь?

— Ира! Она там! Не открывает!

— Ну и что? — спросила поднявшаяся по лестнице Стефанида Альбертовна.

— Она кричала!

— В самом деле?

И, оттолкнув сына в сторону, мать постучала в дверь.

— Ирочка, деточка. Ответь нам. Мы беспокоимся за тебя. У тебя все в порядке?

И снова ни звука. Но зато в этот момент со двора раздался еще один вопль. Кричал отец:

— Твою м… Это что тут такое? Эй! Кто-нибудь! Живо все сюда! И возьмите телефон, Ирке нужно вызвать врача!

Леня первым выбежал из дома. Следом за ним устремились остальные. Последней ковыляла бабушка, взволнованно охающая и сжимающая в руках телефонную трубку. Она оказалась единственной из всех, кто не потерял присутствия духа. И в точности выполнила указания зятя.

Семен Фадеевич застыл с шампурами в руках неподалеку от извилистой дорожки, выложенной белыми кирпичом. А возле дорожки лежала Ирина. Леня машинально отметил, что девушка все же переоделась в Ларину белую футболку и серые спортивные брюки.

Но сейчас это было совершенно не важно, потому что Ирина лежала в такой позе, некрасиво подогнув под себя одну ногу, что сразу же становилось очевидным — случилось ужасное несчастье.

— Ира!

— Не трогай ее! — Бросив шампуры прямо на траву, кинулся на перехват сына отец.

— Может быть, она еще жива! Ей надо помочь!

Но Семен Фадеевич мрачно покачал головой.

— Я же врач. Поверь мне, надежды нет.

— Нужно проверить пульс!

— У нее проломлена затылочная кость! При чем тут пульс? Она разбилась насмерть. Разве не видишь? Тут всюду кровь!

Семен Фадеевич все же опустился на колени рядом с пострадавшей и попытался нащупать на ее шее пульс.

— Бесполезно, — повторил он. — Девушка мертва.

— Но как такое могло произойти?

— Она упала из окна.

— Тут совсем невысоко!

— Вероятно, она ударилась головой об один из кирпичей на дорожке. Бедняжка. Упади она немного в стороне, осталась бы жива. Вероятно, обошлось бы даже без переломов. Всюду мягкая земля и газон. А тут… Да, не повезло девушке.

Ленька стоял, словно окаменев. Он никак не мог поверить, что все это происходит именно с ним. Ирина! Его Ирина! Такая живая и обаятельная всего несколько минут назад — и вот уже лежит на садовой дорожке. И под ее головой расплывается алое пятно. Отец прав. Она мертва, мертва, мертва!

— Нужно вызвать милицию, — первой произнесла бабушка. — И врачей. Сеня, какой номер у Виктора Александровича? Напомните мне, а то мой склероз сегодня что-то особенно разбушевался.

Но никто не помнил наизусть телефон их семейного доктора Виктора Александровича.

— Мама, тут нужен не твой милейший Виктор Александрович, а «Скорая помощь».

— А я все-таки позвоню и ему тоже, — упрямо возразила бабушка и заковыляла обратно к дому.

Никто не стал останавливать Марфу Сергеевну. С тех пор, как год назад скончался их дед — профессор и академик, самой старшей в семье стала бабушка. Марфа Сергеевна была еще крепка и телом, и духом. И если артрит иногда мешал ей вести привычно активный образ жизни, она не падала духом. И твердила, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы самой вести хозяйство да еще и помогать дочери и внукам.

Дед скончался год назад и оставил семье приличное наследство. Тут была и роскошная городская квартира. Четыре большие комнаты — подъезд, на лестничной площадке которого легко мог развернуться небольшой танк. Кроме того, хотя дед и был физиком, но имел хобби — живопись. И он оставил семье небольшую, но весьма ценную коллекцию живописных полотен.

И наконец — дача. Та самая дача, где вся семья Дубовых и собралась сегодня днем. Не обычные шесть соток, а шикарные две десятины в окружении старых сосен. Сам дом был еще при жизни деда перестроен на одну из многочисленных премий, которые дед собирал целыми десятками.

Одним словом, семья могла чувствовать себя совершенно уверенно. Продавая полотна деда, они могли жить и не знать никаких лишений еще долгие годы.

— Ларочке нужно купить квартиру, — утверждала бабушка. — Будет у девочки свое жилье, и женихи появятся.

Лене и Ирине тоже планировалось купить к свадьбе квартиру и новую машину. А также оплатить им одной из дедовых картин шикарное свадебное путешествие. Но теперь не будет ни свадьбы, ни свадебного путешествия. Ничего не будет. Ведь Ирина мертва.

— Просто ужасная ситуация.

— Еще бы не ужасная! Невеста приехала впервые в дом жениха и тут погибла! Что скажут люди?

— Наверное, мы должны сообщить родителям бедной девушки.

Говоря это, Стефанида Альбертовна вопросительно взглянула на своего сына. Но Леня лишь молча помотал головой в ответ.

— Нет? Но почему нет?

— У Ирины никого из родных нету. Она похоронила мать полгода назад.

— О! Бедная девушка! А ее отец?

— Отца она вообще никогда не знала. Кажется, он умер, когда Ирина была еще совсем крошкой.

— Ужасно! Ужасно! Мы погубили сироту!

— Что ты говоришь? При чем тут мы? Это несчастный случай! Ирина слишком далеко выглянула в окно, не удержалась и выпала вниз! Вот и все! При чем тут кто-то из нас?

Но приехавшие на место трагедии оперативники не были столь однозначно уверены в том, что произошел именно несчастный случай.

— Положение тела какое-то нетипичное, — пробурчал один из них. — Похоже, жертва летела по дуге.

— И что это значит?

— А значит это лишь то, что ее из окна вытолкнули!

Услышав это, бабушка схватилась за голову, мама за сердце. Отец побледнел и пошатнулся. А Ларочка взвизгнула. Один лишь Леня умудрился сохранить остатки разума и не поддаться охватившему всех других ужасу.

— Но как это возможно? — пробормотал он. — Ведь в доме были только мы и никого посторонних!

— Вот именно, — зловеще произнес один из оперативников, оглядев притихших Дубовых.

— Другими словами, вы хотите сказать, что Ирину… что Ирину убил кто-то из нас?

— Раз в доме других людей не было…

И оперативник не договорил, но зато выразительно развел руками. Услышав это заявление, Ларочка заплакала навзрыд:

— Но кому могло прийти такое в голову? Мы все были рады за Леню! И готовы были полюбить Ирину, кем бы она ни оказалась!

Оперативник вступать в дискуссию с Ларочкой не стал. Он лишь повторил, что его дело — собирать улики. А выводы будет делать следователь. Ждать приезда следователя долго не пришлось. Он приехал уже через полчаса. Успел осмотреть тело, которое в этот момент забирали с собой медики. А затем пожелал побеседовать со всеми, кто присутствовал в момент несчастного случая в доме.

Впрочем, вопросы он задавал стандартные. И все они так или иначе касались личности Ирины. Кто из родных Лени был прежде знаком с невестой сына? Не пересекались ли их пути прежде? И кажется, следователь ничуть не удивился, когда услышал от всех одинаково отрицательные ответы. Нет, не встречались, не пересекались, не общались.

— И тем не менее кто-то в вашем доме желал зла этой девушке. Поэтому и вытолкнул несчастную в окно. И как только я узнаю, кто мог это сделать, я вернусь и арестую виновного.

Весь остаток вечера семья провела в тягостной неизвестности. Никто не решался первым завести разговор на тему убийства. И каждый страдал молча и в одиночестве.

Спать все разошлись очень поздно. Но как только голоса в доме совсем стихли, Леня вышел из своей комнаты и постучал в дверь комнаты сестры.

— Это ты? — почти сразу же откликнулась Лара. — Заходи!

Обняв брата за плечи, Лариса воскликнула:

— Ленька, мне так жалко Ирину! Поверить не могу, что это все-таки с ней случилось!

— Все-таки? Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — покраснела Лариса. — Только то, что ужасно умереть такой молодой.

— Лара. Ты ничего от меня не скрываешь?

— О чем ты? — захлопала глазами сестра.

— Когда сегодня следователь расспрашивал вас всех о том, не встречались ли вы с Ириной, что ты ему сказала?

— Правду!

— Но ведь ты была с Ириной одного года рождения.

— Ну, наверное, и что?

— И ты недавно училась на курсах испанского языка.

— И что с того?

— Ирина тоже училась испанскому языку!

— Боже мой! — засмеялась Лариса. — Да ты хоть знаешь, сколько таких курсов сейчас открыты по всему городу? Десятки! Да нет, не десятки, сотни!

— Нет, — упрямо покачал головой ее брат. — Я помню, как мы проезжали с Ириной возле того старинного особняка, в котором училась испанскому ты. И Ирина сказала, что ходила сюда на курсы испанского. Вы ходили с ней в одно и то же место. Я еще тогда удивился столь странному совпадению, но значения ему не придал. А вот теперь вспомнил.

— Я не знала Ирину!

— Лариса, не нужно мне лгать. Ты — моя сестра и не должна скрывать от меня правду.

— Да какую правду? Какую? Ты что, думаешь, что я убила твою невесту? Прокралась из ванной комнаты, пока ты дрых в холле, и вытолкнула ее в окно?

— Ну… У тебя ведь были причины, чтобы ненавидеть Ирину?

Лариса помотала головой.

— Лара! Учти, я сегодня звонил на курсы испанского и разговаривал с твоей преподавательницей.

— Ты… Ты не должен был этого делать!

— Но ведь сама ты бы ни за что не рассказала мне правды!

— Потому что я невиновна!

— И ты не крала кошелек у своей подруги?

— Нет! Она сама мне его подарила!

— Ирина? Значит, вы все же были с ней знакомы?

— Ну да! Признаюсь, я знала эту Ирину и прежде! Мы вместе учились на курсах испанского и одно время даже дружили. И однажды она сделала мне подарок — дорогое портмоне. И сказала, что хочет, чтобы я его приняла, потому что мы подруги, и она желает сделать мне приятное, подарок. Но, Леня… Эта девушка была лгуньей! Она оболгала меня в глазах всей нашей группы! Обвинила в воровстве! Это дошло до одного молодого человека, который тоже учился на наших курсах, и он… Он отвернулся от меня. Ирина специально это сделала. Как она хохотала, когда я прибежала к ней и просила сказать тому человеку правду. Она все подстроила! Все! Она была гадиной! Сукой! Дрянью!

Лариса почти задыхалась от охвативших ее эмоций. Слезы лились из ее глаз, когда девушка заново переживала охватившее ее тогда чувство унижения и беспомощности.

— Я тебе не верю, — тихо произнес брат. — Ирина не могла этого сделать.

— Ну, конечно, твоя драгоценная Ирина была белей снега! Но я тебе говорю, что это было! Она опозорила меня, унизила… И самое главное, я уже никогда не смогла бы оправдаться перед Колей!

Леня задумчиво замолчал. Действительно, где-то несколько месяцев назад сестра частенько упоминала в разговоре одного молодого человека по имени Коля.

А потом вдруг это имя словно пропало из ее словаря. А сама сестра сначала перестала учить испанский, от которого была вначале в таком восторге, потом целую неделю пролежала в постели, лопая сладости и мороженое. И лишь затем Лариса вроде бы пришла в себя, но стала молчалива, и еще она стала стремительно толстеть.

Она и прежде была толстушкой, но обаятельной и хорошенькой. А теперь ее вес приближался к девяноста килограммам. И Лариса больше напоминала собой розовощекого бегемота. Видимо, только сейчас сообразил Леня, сестра заедала сладким свое горе.

— Значит, Ирина поссорила тебя с твоим молодым человеком? Наверное, ты очень переживала?

— Словами этого не передать.

— Но зачем она это сделала?

— Не знаю! Когда я спросила у нее о том, зачем она это сделала, она притворилась, что вообще не понимает, о чем я ее спрашиваю! Назвала меня воровкой. И еще наставительно добавила, что воровкам никогда не видать личного счастья с порядочными молодыми людьми.

— Но ты не брала у нее этого кошелька?

— Никогда! В жизни не зарилась на чужое. Ты же меня знаешь!

— Знаю.

— Да я могла купить себе десяток таких кошельков! Зачем мне было воровать его у Ирины? Ты же знаешь, папа с мамой не стесняют меня в средствах. И бабушка всегда подбрасывает мне денежек. Да и дед… когда он был жив, то обязательно дарил мне крупные суммы на все праздники. Почти все они так и остались у меня нетронутыми. А тот кошелек стоил от силы две, ну, три тысячи рублей. И это была дорогая вещь в первую очередь для самой Ирины. Она не выглядела хорошо обеспеченной девушкой. И я долго не решалась принять этот ее подарок. Сдалась лишь после долгих ее уговоров.

— Значит, ты знала Ирину? — повторил Леня. — Но ты и глазом не моргнула, когда она появилась в нашем доме и я представил ее вам как свою невесту.

— Знаю, — опустила голову Лариса. — И только я одна знаю, чего мне стоило сохранить лицо и не вцепиться этой мерзавке в волосы!

Леня немного помолчал, а потом печально произнес:

— Лара, мне очень жаль, что тебе пришлось перенести по вине Ирины. Но пойми, если узнал я, может узнать и следователь.

— А мне все равно! Пусть узнает! Я Ирину не убивала!

— Но ты была рядом.

— Да! Стирала ее платье! Ради тебя, дурак, я пошла бы и не на такое унижение. Ты же мой любимый брат. И если ты наконец-то нашел себе девушку, то я должна была сделать все от меня зависящее, чтобы ты был с ней счастлив.

— Очень трогательно. Но, Лара, следователь обязательно заподозрит тебя в убийстве Ирины.

— Не заподозрит.

— Ты была рядом. А из ванной есть дверь в твою комнату.

— Не заподозрит меня следователь, — угрюмо повторила Лара.

— Нет? Но почему ты так в этом уверена?

— Потому что был еще один человек, который ненавидел Ирину сильнее, чем я.

— И кто же он?

— Наша мама!

Лара выпалила это с такой яростью в голосе, что Леня невольно отшатнулся от сестры. Это искаженное ненавистью лицо было ему незнакомо. Неужели его сестра превратилась в чудовище? В жестокую убийцу? Но как такое возможно? И что она такое говорит про Стефаниду Альбертовну? Мама тоже знала Ирину?

— А что наша мама? — пробормотал Леня. — Что с ней? За что маме ненавидеть ее?

— За что? Да за то, что Ирина была любовницей нашего папы!

Такого удара Леня не ожидал. У него даже в глазах потемнело.

— Этого не может быть!

— Может!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! Я их видела вместе.

— Вместе? Где? На улице?

— Да. На улице.

— Но это же еще ничего не значит! Мало ли где они могли познакомиться.

Но, говоря это, Леня понимал, что ситуация становится все более и более странной. Ирина была знакома с Ларой? И с его отцом? Была подругой его сестры и любовницей отца? А потом стала еще и его невестой? Но что за странная привязанность была у Ирины именно к семье Дубовых? Почему она искала общения именно с ними?

Вслух же Леня добавил лишь следующее:

— Если ты видела на улице отца и Ирину в обществе друг друга, это еще не говорит о том, что они состояли в интимной связи друг с другом.

— Ах, не говорит? А что должно говорить об этом? Они целовались! Понятно тебе? Целовались как любовники!

— Ты уверена? Это точно был наш отец?

— Да! Он самый!

— Но Ирина и глазом не моргнула, когда увидела его сегодня днем.

— И это говорит лишь о том, что она прекрасно знала, куда едет и с кем ей предстоит сегодня знакомиться. Это мы все чуть было не упали, когда увидели твою невесту! Ты разве не заметил, как побледнела мама? А у папы из рук выпал тазик с маринадом!

— Я видел, видел, — смущенно забормотал Леня. — Но я значения этому не придал. Верней, решил, что вы поражены красотой моей невесты. Ведь вы всегда смеялись над моей внешностью. И говорили, что мне трудно будет найти себе пару — такой же прыщавой и неуклюжей девушки, чтобы была мне под стать, на свете просто не найти.

— Но это же была шутка!

— Очень обидная шутка. И да, я понимал, что Ирина преследует какие-то свои цели, встречаясь со мной и принимая от меня предложение выйти замуж. Но мне так хотелось, чтобы вы все мной гордились! Хотелось поразить вас всех.

— И тебе это удалось, — грустно произнесла Лара.

— Значит, ты думаешь, что мама знала о романе отца и Ирины?

— Ты же знаешь, какая она ревнивая! Она сама пришла ко мне и рассказала о том, что у нее есть подозрения. Что отец стал слишком часто задерживаться на работе. И от него пахнет чужими духами. И длинные темные волосы у него на рубашке мама тоже несколько раз находила.

Леня подавленно молчал. У его Ирины были очень красивые длинные волосы. Она много раз говорила, что брюнетка — это ее естественное состояние. И что такие волосы достались ей от матушки-природы, которая хоть и не одарила девушку деньгами и влиятельными родителями, но зато не поскупилась на другие свои дары — красоту, ум и предприимчивость.

Впрочем, о последнем своем качестве Ирина вслух не распространялась. Но Леня, хоть и был влюблен в свою невесту без памяти, ничего не мог поделать со своим рациональным разумом. Он понимал, что Ирина далеко не так проста, как хочет казаться. И, встречаясь с ним, преследует какие-то свои, тайные цели.

— А что ты вообще знаешь про свою бывшую невесту?

— Что?

Леня был в растерянности. Он знал ее имя, фамилию и домашний адрес. Но вот подробности своей личной биографии Ирина ему не рассказывала.

— Это будет слишком грустная история, — говорила она обычно. — Не стоит тебе слушать об этом!

А когда Леня пробовал настаивать, Ирина обычно ласково отвечала жениху:

— Что было, то было. Теперь у меня есть ты. И у меня наконец-то все хорошо. Я очень счастлива, что встретила тебя.

Обычно после таких заверений Леня успокаивался. И только теперь он понял, что поступил опрометчиво и неосторожно. Нельзя было вводить в дом и называть своей невестой девушку, которая утаивала от него свое прошлое. Это и привело их всех к беде!

— Нам придется пойти к родителям и все им рассказать.

— Не думаю, что они расположены сейчас к разговорам.

— Им придется нас выслушать! — упрямо произнесла Лара. — Если они не хотят, чтобы мы все оказались в еще большей беде. Нам нужно поговорить, покаяться друг перед другом. И наконец выработать единую стратегию поведения. Довольно таиться и прятаться. Мы — одна семья. И в момент опасности мы должны выступить единым фронтом.

Брат и сестра тихо, чтобы не потревожить покой спящей бабушки, проскользнули в спальню родителей. Они были уверены, что в столь поздний час те все равно еще не спят. И оказались совершенно правы. Еще из-за двери они услышали голос матери:

— Только не лги мне, Сеня! Я знаю, что эта девица была твоей любовницей! Это ты познакомил ее с Леней?

— Нет. Как ты могла такое придумать!

— От человека, который бегает от хорошей жены налево, можно ожидать и не таких безумств. Возможно, девушка тебе надоела и ты решил «сосватать» ее своему сыну?

— За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто врет и обманывает!

— Ты знала про нас с Ириной?

— Знала.

— Так, может быть, это ты и убила Ирину?

— Не говори таких вещей!

— Но ты была в доме, когда это случилось!

— А может быть, это ты ее убил?

— Я был внизу!

— Один! Никто не может проверить твои слова! Ты вполне мог незаметно проскользнуть в дом, вытолкнуть девушку в окно и так же незаметно вернуться вниз.

— Зачем мне было убивать Ирину?

— Возможно, это не ты расстался с ней. Возможно, это она бросила тебя! И ты убил ее из чувства мести.

— Я сам бросил Ирину. Понял, что люблю только тебя. И не хочу обманывать. А эта Ирина… Это было какое-то затмение. Наваждение. Морок. Девица прилипла ко мне, словно банный лист! Конечно, она была хороша. Но угар прошел, и я понял, что мне никто другой, кроме тебя, не нужен.

— И ты познакомил ее с нашим сыном?

— Нет же! Какая ты, право, упрямая!! Не знакомил я ее с Ленькой. Если ты не веришь мне, то спроси у самого Лени. Я не имею к его знакомству с этой девушкой никакого отношения.

— И спрошу!

На какое-то время в спальне стало очень тихо. А затем раздался тихий голос отца.

— Хорошо, дорогая, — устало произнес Семен Фадеевич. — Признаюсь тебе, у меня с Ириной был маленький романчик. О! Не сверкай так глазами. Ничего особенного не было. Несколько невинных объятий и… и все! Я был и остаюсь верен тебе одной, дорогая.

— Ну, конечно! А на съемной квартире в Дегтярном переулке вы вдвоем тоже мне верность блюли?

— Откуда ты знаешь про Дегтярный переулок? — встрепенулся Семен Фадеевич. — Ты что, следила за мной?

— Сейчас это не важно.

— А что важно?

— Хочу понять, как получилось, что эта девица намертво присосалась к нашей семье? Сначала ты, потом Ленька! Какую цель преследовала эта девушка?

Переглянувшись, брат и сестра толкнули дверь и решительно вошли в комнату к родителям.

Им предстоял серьезный разговор с ними. И еще им нужно было принять какое-то решение относительно того, как дальше вести себя со следователем и оперативниками.

Следующее утро брат и сестра встретили возле квартиры Ирины. Менты сюда еще не приезжали. А возможно, и не собирались приезжать. Зачем? Ведь трагедия произошла в другом месте. Во всяком случае, дверь была не опечатана. А у Лени на правах жениха имелись ключи от квартиры Ирины. И им предстояло узнать то, что так тщательно скрывала Ирина от Лени, — ее прошлое.

Дверь открылась без малейшего скрипа. И сердце у Лени дрогнуло. Он вспомнил, как заботливо смазывал безжалостно скрипящие прежде петли специально принесенным с собой машинным маслом. И как радовалась Ирина тому, что дверь у нее больше не скрипит.

— Что с тобой? Ты уснул?

— Просто задумался.

И, стряхнув усилием воли странное оцепенение, Леня вошел внутрь. Все ему было тут хорошо знакомо. Ведь он провел в этой квартире столько счастливых часов и дней. И сейчас ему невольно подумалось: кем бы ни была на самом деле Ирина, какую бы страшную тайну она ни скрывала от него в своем прошлом, он навсегда останется благодарен этой женщине за ту иллюзию счастья, которую она ему подарила.

— Ты снова задумался? О чем?

— Так, — отмахнулся от сестры Леня. — Давай искать.

— Давай. С чего начнем?

— Я пороюсь у нее в компьютере, а ты… Ты возьмись за сервант. В его ящиках Ирина хранила свои документы.

Лара послушно пошла к серванту. А Леня подсел к компьютеру. Его невеста много времени проводила за экраном монитора. И почти всегда, стоило Лене подойти к ней, она либо выключала компьютер, либо отвлекала Леню каким-нибудь посторонним вопросом.

И вот теперь он с интересом рылся на сайтах, которые посещала его невеста. Преимущественно все они были юридическими и касались прав наследования. Но за кем собиралась наследовать Ирина? Она всегда говорила, что она и ее мама жили очень скромно. Мама получала за отца пенсию, но совсем небольшую. Да Леня и сам видел, что живет девушка небогато. Но ведь и он не был богат! Все деньги в семье принадлежали его родителям и бабушке. Сам он не имел даже своей собственной крыши над головой.

Но все же, за кем и что собиралась унаследовать его Ирина?

— Что у тебя там? — спросил он у Лары, которая перебирала бумаги.

— Ничего особенного. Обычные документы. Аттестат зрелости. Метрика. Какие-то справки из школы и поликлиники. Да, медицинская карта! Совсем тоненькая. Похоже, Ирина была очень здоровым человеком.

— Диплом есть?

— Что-то не вижу.

Леня тяжело вздохнул. Выходит, и университет его дорогая подруга не заканчивала. Это была очередная ложь. Казалось бы, ерунда, но все равно это новое открытие больно царапнуло Леню за живое. Он встал и подошел к сестре.

— В метрике в графе отца стоит имя?

— Нет. Прочерк.

— Странно. За кого же тогда мать Ирины получала пенсию?

Лара пожала плечами. И, указав на снимок в простой рамке, который стоял на столе, спросила:

— А кто эта женщина?

— Мать Ирины.

— Какое странное у нее лицо.

— Почему? — удивился Леня. — Обычное лицо. Вполне заурядное. Ирина совсем на нее не похожа.

— Мне оно кажется знакомым. А тебе?

— Нет. Мне не кажется. Уверяю тебя, ты ошибаешься. Ты не могла знать мать Ирины.

— Мне это лицо кажется знакомым, — повторила Лара. — И я уверена, что я не ошибаюсь. Вот только я никак не могу вспомнить, где же я видела эту женщину.

— Этой фотографии лет двадцать.

— Ну и что? Говорю тебе, я помню эту женщину. И помню ее именно такой, какой она запечатлена на этом снимке. Это же самое синее платье и воротник в горошек!

Леня пожал плечами и перешел к следующему ящику. Пусть Лара фантазирует, сколько ей заблагорассудится. Возможно, ей надоест самой.

— А тут у нее что?

— Фотографии.

— Мы будем их смотреть?

— Если хочешь.

Лара взяла несколько альбомов со старыми и не очень снимками и пересела на диван. А Леня продолжил осмотр квартиры. Что он искал тут? Ведь он бывал здесь много раз и отлично знал, что никаких тайников в этой стандартной однушке не было и быть не могло.

Ирина говорила, что даже получить эту квартиру им с мамой помогло только чудо.

— Иначе ютиться бы нам до сих пор вместе с ней в коммуналке. А так отдельная квартира. Не бог весть что, но все равно лучше, чем всем коллективом по утрам в туалет очередь занимать. Спасибо одному хорошему человеку, он очень помог тогда нам.

И вот теперь Леня с острым и каким-то щемящим чувством думал о той неизвестной ему женщине, матери его любимой девушки, которая жила тут вместе с Ириной. Кто она была? Как получилось, что они остались вдвоем с дочерью? Куда делся отец Ирины?

Внезапно до его слуха донесся вскрик Лары.

— Что?

Но сестра не отвечала. Она сидела на диване, словно громом пораженная. И, вцепившись в старый, в плюшевой обложке журнал, беззвучно шевелила губами.

— Что с тобой?

— Иди сюда! Посмотри сам!

Леня подошел.

— Зачем ты закрываешь снимок руками? Я же ничего не вижу.

— Смотри.

И Лара убрала одну руку. Леня пригляделся и даже присвистнул от изумления.

— Ни фига себе! — вырвалось у него. — Да это же…

— Вот именно! — перебила его Лара, все еще загораживая руками часть снимка. — Ты узнал? А теперь посмотри, кто стоит рядом?

И она убрала и вторую руку.

— Ну? Кто эта женщина?

— Мать Ирины!

— Вот именно! Понимаешь теперь, в чем тут дело? Они были знакомы! Больше того, они были близки! Вот почему лицо этой женщины показалось мне знакомым! Я видела ее! Точно видела. В детстве!

— И что же это доказывает?

— Я пока что и сама не понимаю, — призналась Лариса. — Но точно знаю человека, который может и должен помочь нам.

Обратно на дачу брат с сестрой вернулись уже к вечеру. Дом стоял какой-то унылый и пустой. Родители были на работе. Несмотря на случившееся несчастье, они не могли позволить себе прогуливать службу. Дома была одна лишь бабушка.

Марфа Сергеевна вышла из дома, чтобы приветствовать внуков. Но одного взгляда на их встревоженные лица ей хватило для того, чтобы понять: случилось что-то еще! Что-то очень и очень скверное.

— Вы что-то узнали?

— Узнали, бабушка.

— И находимся в большой растерянности.

— Может быть, ты нам объяснишь, что все это значит? — произнесла Лара, вытаскивая из сумочки найденную в квартире Ирины фотографию.

Марфа Сергеевна зябко передернула полными плечами, закутанными в шаль.

— Проходите, — произнесла она. — Расскажите мне все, что вы узнали.

И пока внуки поглощали пирожки с грибами и рисом, печь которые была такая мастерица Марфа Сергеевна, она рассматривала фотографию, которую выложили перед ней Лариса с Леней.

— Да, я прекрасно помню и эту женщину, и ее историю, — произнесла она наконец. — Она работала на кафедре у вашего деда.

— Она была его любовницей?

— Ваш дед был святой человек. Все его мысли были устремлены в науку. Он не сознавал, что существуют корыстные, жадные люди. А эта женщина была именно такой. Конечно, она сильно нуждалась. Но со стороны это выглядело очень некрасиво. Сколько я себя помню, она всегда требовала себе дополнительные премии, тринадцатые зарплаты и оплачиваемые выходные дни. Именно что не просила, а требовала! Громко и нагло! А на каком, позвольте спросить, основании? Единственным ее подвигом было лишь то, что она сумела родить внебрачного ребенка. Подозреваю, что она и сама точно не знала, кем был отец девочки. Но ей нравилось распускать сплетни о том, что это мог быть ваш дед!

— А он не мог?

— Этот святой человек? Никогда! Я прожила с вашим дедом всю свою жизнь. И могу поклясться вам на чем угодно, будь у него с этой женщиной связь, он никогда не оставил бы ее саму и ребенка в таких стесненных жизненных условиях, в каких они существовали. Конечно, ваш дед сделал для них немало добра, но это была капля в море. А ведь мать девочки была лаборанткой на кафедре, которой руководил ваш дед. И уж ваш дед нашел бы способ, чтобы помочь своей любовнице и родному ребенку.

Заставил бы ее получить высшее

образование, написал за нее кандидатскую, выхлопотал хорошее местечко. Но нет! Ничего этого не было. И я уверяю вас, Ирина не была нашей родней, хотя сама она и думала иначе.

Когда бабушка произнесла эту фразу, пирожки так и попадали из рук Лары и Лени.

— Бабушка! — через силу выдохнул Леня. — Выходит, ты тоже знала Ирину? Разговаривала с ней?

— Ирина зарилась на наследство вашего деда! — воскликнула Марфа Сергеевна.

— Да? Наследство! В нем все дело! Это из-за него она липла к нам? Сначала к Ларке! Потом к отцу! А затем уже и ко мне! Она подбиралась к наследству деда?

— Увы, — сурово произнесла Марфа Сергеевна. — Эта нахалка вздумала заявиться ко мне и потребовать, как она выразилась, честного дележа наследства. Разумеется, я указала ей на дверь. И тогда она заявила, что будет мстить и вредить нашей семье. Но рано или поздно своего все равно добьется. Она так и сказала: «Скоро ты, старая сука, подохнешь. И на тот свет с собой ни картины, ни квартиру, ни дачу не утащишь. Все останется тут. А я уж позабочусь, чтобы справедливость наконец восторжествовала!»

— Когда? Когда она это сказала?

Не отвечая, Марфа Сергеевна отвернулась к окну.

— Не знаю, — произнесла она затем. — Возможно, мне и следовало рассказать все вам еще раньше. Но мне было стыдно. Мне казалось, что таким образом я могу невольно замарать доброе имя вашего деда. И вы будете думать о нем дурно. А он этого не заслуживал. Эта мерзкая женщина втерлась к нему в доверие. И пользовалась многими, вовсе не полагающимися ей по уставу благами. А когда она умерла, то ее доченька проявила себя с еще более худшей стороны! Стала требовать то, что ей не принадлежало ни в каком виде!

— Но, возможно, дедушка не сказал тебе всей правды, — предположил Леня.

— Мне не нужно было ничего говорить. Повторяю вам, если бы Ирина была плодом связи вашего деда и этой женщины, то девочка получила бы равные права с дочерью, рожденной в браке.

— Но почему ты так в этом уверена?

— Потому что…

И, видя, что ни Лара, ни Леня ей не верят, она тяжело вздохнула и произнесла:

— Я это знаю, потому что в нашей семейной жизни был такой прецедент.

— Что? У нашего деда был еще ребенок?

— Да. Мальчик. И дед хорошо позаботился о нем. Когда мать этого ребенка сказала, что хочет строить свое счастье с другим мужчиной, ваш дед не стал противиться. Напротив, он выхлопотал молодым квартиру. И всегда помогал материально этому мальчику. Не его вина, что мальчик пошел по скользкой дорожке. Стал пить. И рано умер. Но дед всегда очень переживал по этому поводу.

— И ты все это знала?

— Да. И еще поэтому я уверена, раз ваш дед один раз покаялся передо мной в своем грехе, значит, и во второй раз он поступил бы точно так же. Но в случае с Ириной он все отрицал. И я уверена, что он говорил мне правду.

И, закончив свою речь, Марфа Сергеевна взглянула на замерших перед ней внуков.

— Я не хотела ее убивать, — произнесла она, не обращая внимания на ойкнувшую Ларису. — Это получилось случайно. Наверное, в моих руках осталось чуть больше силы, чем я думала.

— Бабушка! Так это ты вытолкнула Ирину в окно?

— Мы с ней разговаривали. Я хотела понять, что она затеяла, приехав в наш дом под видом невесты Лени. Потом она начала шептать мне в лицо ужасные вещи. Наклонилась совсем близко. Я просто хотела, чтобы она отодвинулась от меня. Но я никак не ожидала, что она так сильно откинется назад и выпадет в окно. Поймите, это был несчастный случай. Но я знаю, что следствие этой версией не удовольствуется. Ирина умудрилась втянуть в эту гнусную историю всех вас. И чтобы уберечь вас, мои дорогие, от тюрьмы, куда вам отправляться совсем не нужно, я уже написала подробное чистосердечное признание. И сейчас за мной приедут.

Марфа Сергеевна оказалась права. Стоило ей произнести эти слова, как возле дома послышался звук затормозившей машины. А через минуту на веранду поднялся тот самый следователь, который приезжал и вчера.

— Вы мне звонили, — произнес он, глядя на Марфу Сергеевну.

— Да, — поднялась старая женщина со своего стула. — И я готова. Едемте.

Следователь некоторое время с интересом смотрел на нее.

— Куда? — спросил он затем.

— Как куда? — с достоинством спросила она. — В тюрьму! Я совершила убийство и призналась вам в нем. Мое письменное признание лежит на столе. Вот оно. Возьмите. Не уверена, что оно написано по всем правилам, которые требует ваш протокол. Но я готова переписать в любой удобной для вас форме. Поедемте.

Но, несмотря на настойчивость старой женщины, следователь медлил увести ее за собой. Он стоял, нерешительно перебирая листки с исповедью в совершенном убийстве. А потом вдруг сказал:

— Дорогая Марфа Сергеевна. Я безмерно восхищен вашей храбростью и готовностью к самопожертвованию. Но тюрьмы у нас и без того переполнены. Всех этих правонарушителей приходится кормить и поить. И совсем ни к чему сажать на шею государству еще одну пожилую нахлебницу. К тому же в своем преступлении вы уже признались. И помещать вас в следственный изолятор нет никакой необходимости.

— Так что же? Вы оставляете меня дома?

— Во всяком случае, до суда вы останетесь дома. Думаю, что прокурор, узнав все обстоятельства вашего дела, согласится со мной. И никаких проблем в связи с этим у нас не возникнет.

И, произнеся эти слова, следователь сгреб со стола листки с признанием Марфы Сергеевны и вышел прочь. Немного погодя в темноте заурчал двигатель его машины и зашуршали шины. Но спустя несколько минут все стихло. И в опустевшем вновь доме остались лишь внуки со своей старой бабушкой.

Состоявшееся несколько месяцев спустя судебное заседание присудило Марфе Сергеевне пять лет условного заключения.

Ее подробная и чистосердечная исповедь тронула судей. И учтя более чем преклонный возраст ответчицы, а также моральный облик потерпевшей, бабушку оставили на свободе.

Как ни странно, эта ужасная история сделала семью Дубовых только еще более сплоченной и дружной. Они сумели простить друг другу былые ошибки и обиды и снова выступают против всех жизненных трудностей единым фронтом.

Узнав о том, что за фрукт была Ирина, к Ларисе вернулся ее Коля. Он просил прощения столь искренне, что девушка согласилась вновь попытаться полюбить его. Ведь судьба ее бабушки и родителей ясней всяких слов говорила о том, что членам одной семьи нужно уметь понимать и прощать друг друга. Только тогда семья действительно останется тем, чем ей и положено быть. Семья. Семь — Я! И больше прибавить тут просто нечего.

Марина Крамер

Шрам

Мой ангел-хранитель либо вечно пьян, либо просто впал в кому.

Иначе как, как он мог допустить такое? Как мог не увидеть, не угадать, не предотвратить? Почему так случилось? Хотя… ведь я жива — а это значит, что мой ангел все же оказался в нужном месте в нужное время. Но вот честное слово, я с удовольствием поменялась бы местами с мамой или с мужем. А еще лучше — с обоими сразу…

Я просыпаюсь от собственного крика и боли в голове. Даже не понимаю, что сильнее — страх, вырвавший меня из объятий сна, или боль, раздирающая виски. Оглядываю комнату и понимаю — нет, ничего не изменилось: та же пыль, те же разбросанные вещи, те же пустые кофейные чашки. Ничего не поменялось, все точно так же, как вчера, позавчера, неделю назад, месяц… Сегодня ровно сорок дней, и мне пора бы встать и начать собираться — скоро приедет Инка, моя единственная подруга, и мы поедем на кладбище.

Я бреду к зеркалу. Тоже без изменений — всклокоченные волосы, синяки под глазами, правая бровь сбрита — там свежий шрам, тонкий, едва затянувшийся розовой кожей. Это единственное, что осталось у меня на память об аварии. У меня — шрам, а мамы и Олега больше нет.

Инка ворвалась как сквозняк, принеся с собой свежесть июльского утра, букет тигровых лилий и аромат «Armani Diamonds». Даже такую обыденную процедуру, как свое появление где-либо, Инка умеет превратить в карнавальное шествие или мини-спектакль. Инка — актриса нашего местного театра, «прима», по здешним меркам. Красивая, яркая, рыжеволосая, с идеальным макияжем и прической, моя подруга везде и всюду привыкла быть королевой. Правда, личная жизнь не складывается — мужчины, привлеченные броской Инкиной внешностью, как бабочки — огнем лампы на вечерней веранде, очень быстро понимают, что не смогут справиться с темпераментом и запросами капризной красотки. В результате Инка в свои тридцать все еще одна.

— Ника, ну что ты? Еще не готова? — восклицает она, оглядывая мой халат и тапочки.

Я понуро бреду в ванную, предложив Инке самой сварить себе кофе. Моя подруга — единственный, пожалуй, человек, который никак не хочет признавать имя, которым меня с маминой подачи называют абсолютно все. Для окружающих я — Нюша, хотя полное мое имя, как ни странно, Вероника. Но мама с самого рождения звала меня только Нюшей, а вслед за ней и друзья, и муж. Только для Инки я Ника с первых дней знакомства — я думаю, просто из чувства протеста.

— Ник, ты бы поторопилась! — снова напомнила Инка из кухни, и я со вздохом встала под душ.

— Долго ты собираешься себя гробить? — поинтересовалась она позже, когда мы пили кофе и ели хрустящие гренки с абрикосовым джемом — все это проворная подружка успела изобразить за время моего утреннего туалета.

Гробить? — машинально переспросила я, вяло помешивая ложечкой коричневую жидкость в фарфоровой чашке. Сама я никогда не пью из них кофе по утрам, но Инка настойчиво достает этот сервиз из шкафа всякий раз, когда ей доводится хозяйничать на моей кухне. Тяга к прекрасному, знаете ли…

— Гробить, Никуся. Отпуск у тебя закончился, так ты еще без содержания выпросила — может, хватит? Среди людей-то легче будет.

Отпуск, будь он неладен… Именно этот самый отпуск, который я решила провести с мамой и Олегом в нашем местном санатории на лечебных озерах, в один миг лишил меня двух самых родных людей. Если бы я не придумала эту поездку за пятьдесят километров от санатория! К чему мне сдалось это суперсоленое озеро, в которое я из природной брезгливости даже ногу бы не окунула?!

Я работаю в салоне красоты администратором, чего-чего, а людей предостаточно, но сейчас я меньше всего нуждаюсь в их обществе — неужели Инка этого не понимает? А она продолжает, держа двумя пальцами гренку и пытаясь еще и помаду не смазать, откусывая:

— Ника, я все понимаю — Олег был прекрасным человеком, идеальным мужем и все такое. Мама опять же… Ты ведь знаешь — я любила Галину Петровну, очень уважала… Но, Ника, даже они сказали бы тебе то же самое: нельзя сидеть в одиночестве и хоронить себя.

Нет, она все-таки не понимает… Да и как одинокая женщина может понять меня, прожившую с мужем десять лет! Инка никогда не была замужем и не знает, что это такое — лишиться своей половинки.

Однако Инка и сама догадалась, что переборщила, а потому подошла ко мне, обняла и пробормотала куда-то мне в волосы:

— Никусь… ну не надо… пойдем, я помогу тебе собраться.

Она утащила меня в комнату, принялась колдовать над волосами, даже макияж сделала, но я только равнодушно бросила взгляд в зеркало и не выразила никаких эмоций. Да, руки у Инки золотые, из моих длинных тяжелых волос соломенного цвета она ухитрилась соорудить сказочного вида прическу, умело подвела глаза, даже синяки замаскировала так, словно их и в помине нет. Но что с того? Разве двум могильным холмикам не все равно, как я выгляжу?

Инка уже сидела в машине, а я задержалась у могилы Олега, чтобы поправить сползшие венки, когда сзади вдруг услышала мужской голос:

— Так это ты, значит, потерпевшая будешь?

Я разогнулась и резво отскочила за деревянный крест. Передо мною стояли двое мужчин с такими рожами, что создатели голливудских фильмов про монстров зарыдали бы от восторга. Один из незнакомцев, тот, который, наверное, и задал вопрос, оказался маленького роста, но с такими громадными бицепсами, что голова казалась неправдоподобно крошечной. Кожаная куртка едва не лопалась на плечах. Второй, словно в насмешку, оказался худым, высоченным, каким-то белесым, будто вылинявшим. Кошмарная парочка…

— Ну, че молчишь-то? Подавилась чем? — продолжил маленький, и я сглотнула, сделав неопределенное движение головой. — Я спрашиваю — ты, что ли, Мансурова жена?

— Я…

— Понятно. Короче, телка. Никаких судов, никаких исков. Идешь в ментовку и пишешь заяву, что мужик твой был пьян в дрова, а потому сам в джип влетел, усекла?

— Но Олег не был пьян… — пробормотала я.

— Не, ну ты совсем тупая… — расстроенно проговорил маленький. — Я ж по-грамотному тебе говорю — делай как велят, и всем счастье будет.

— Ка… какое счастье?

— А такое — сын нашего босса останется на свободе и с правами, а тебе бабла отвалят. Поняла?

— Не поняла…

— Так, Кира, че мы с ней тут возимся? — вдруг вмешался неожиданным басом худой. — Не хочет по-хорошему — будет по-плохому. Босс шутить не станет, Никитка у него — единственный.

Он сплюнул прямо на могилу Олега, дернул второго за рукав, и оба удалились вразвалочку. Я опустилась прямо на землю и завыла от ужаса. Так вот, оказывается, чей джип смял нашу «Тойоту»… То-то мне лицо водителя показалось знакомым! А это не кто иной, как сын нашего мэра, Никита Колчев…

Я вспомнила, что в машине, кроме Колчева, сидели еще человек шесть, хотя это категорически запрещено правилами. Да, точно — оттуда ведь вывалила целая ватага молодых людей, и еще две девушки в символических шортиках и купальниках-бикини. Теперь понятно. Никакого уголовного дела не будет, никого не накажут, а виновным признают моего мужа. Ну да — с мертвого какой спрос…

— Ника, ты чего тут? — голос Инки вернул меня к действительности, я подняла заплаканное лицо, и подруга присвистнула: — Ого! Опять ревела?

Я не ответила, поднялась, забросала землей плевок на могиле Олега и, не глядя на Инку, пошла к машине.

Подруга догнала меня уже у выхода с кладбища, схватила за руку, развернула к себе:

— Ника! На тебе лица нет, что произошло?

Я поколебалась несколько мгновений и решилась. Все равно больше мне надеяться не на кого. Инка выслушала молча, прищурила глаза и вдруг заявила:

— А вот уж фиг!

— В каком смысле?

— В прямом. Чего ради этот молокосос должен безнаказанно ездить на своем джипе, а твой Олег — лежать в земле?! — раздула ноздри Инка, становясь в гневе ослепительно хороша. — Короче, Ника. Есть у меня один знакомый… словом, он… как бы тебе покультурнее, а то еще в обморок упадешь…

— Инна, ты не могла бы не трепать мне нервы? — устало попросила я, и Инка решилась:

— Он бандит, дорогуша. Да-да, не таращи глазенки, настоящий бандит, отсидел больше, чем ты прожила.

— Это, выходит, ему лет семьдесят? — У меня, как всегда в критических ситуациях, случился приступ «висельного юмора», но Инка, к счастью, не обиделась.

— Садись в машину, едем к нему, — решительно сказала она, и я вконец опешила:

— Ты в уме? Хочешь сказать — мы вот так, за здорово живешь, прикатим в гости к бандиту?

Инка смерила меня с ног до головы презрительным взглядом, покрутила у виска пальцем и уселась за руль. Я поняла — дальше разговор она продолжит только в машине, а потому села на переднее сиденье.

Водит Инка кошмарно, я всякий раз вспоминаю все известные молитвы, если вдруг приходится оказаться в машине подруги. Как она ухитрилась ни разу не попасть даже в мелкую аварию, оставалось полной загадкой.

Я задремала, как обычно после эмоциональной перегрузки, а открыв глаза, увидела высокий кирпичный забор. Инка курила, открыв дверцу машины. Услышав, что я зашевелилась, подруга повернулась и, улыбаясь, проговорила:

— Отдохнула, Никочка? Так спала, как ребенок, даже жаль было будить. Мы тут минут тридцать сидим, под воротами, уже и сам Михась выходил, а ты все спишь и спишь.

— Михась? Кто это? — потягиваясь, поинтересовалась я, а Инка, выбросив окурок, пояснила:

— Тот самый человек, к которому мы с тобой ехали. Идем, Ника, он очень занят, спасибо, что нашел для нас время.

Что-то подсказало мне, что подобные одолжения Инке загадочный Михась делал частенько — уж больно уверенно и почти по-хозяйски моя подруга поплыла в сторону огромного дома по мощенному брусчаткой двору. Я покорно брела следом, хотя на самом деле больше всего на свете мне хотелось оказаться дома, в постели. Лечь и уснуть — тогда собственная жизнь не будет казаться такой ужасной.

— Ты посмотри, какие лилии, — остановилась возле огромной поляны Инка, и я по инерции воткнулась ей в спину. — Ника, осторожнее, что ты как сомнамбула какая-то, — зашипела подруга, прыгая на одной ноге и поправляя ремешок босоножки, соскользнувший с пятки.

Лилии в самом деле оказались удивительно красивые — огромные белые, желтые, оранжевые цветы с аккуратной «тигровой» разметкой узких длинных лепестков. Они изумительно пахли, над ними с гудением кружились шмели, а вокруг каждого куста были высажены тонкие кустики спаржи — получались живые букеты.

Я постояла пару минут, вдыхая дурманящий аромат, и вспомнила, что моя мама на своей маленькой дачке выращивала почти такие же лилии, особенно любила желтые… Слезы непроизвольно покатились из глаз, и Инка зашипела:

— Ника, ну хватит! Сколько можно реветь?

Я виновато отвернулась и попыталась вытереть глаза, но Инка решительно вернула меня в прежнее положение и достала из сумочки влажные салфетки:

— Что ты за размазня такая, Никуся? Слезами горю не поможешь, тут не плакать нужно, а быстро и решительно действовать! — Она говорила, а руки проворно поправляли остатки макияжа, пока еще не смытые слезами.

— Как прикажешь действовать? Пойти к мэру и попросить, чтобы эти уроды отстали от меня? И он согласится, конечно, и сына своего в тюрьму упрячет — чтобы, не дай бог, мой голос на выборах не потерять!

Инка прищурила глаз, критически осматривая свою работу, и проговорила насмешливо:

— Юмористка, да? Думаешь, смешно, да?

— Нет. Абсолютно не смешно. Только больше ничего мне в голову не приходит, я теперь домой ехать боюсь — вдруг меня там эти двое ждут? — Меня передернуло при мысли о возможной встрече с кладбищенскими незнакомцами.

— Вот поэтому мы с тобой сюда и приехали, — Инка бросила салфетку в кованую урну возле крыльца и со всей решительностью потянула меня в дом.

Нас встретила женщина средних лет, с аккуратной гладкой прической, в темно-синем брючном костюме, поверх которого был повязан белый передник. Я, как ни была расстроена и напугана, все же не смогла не отметить про себя, что хозяин дома явно насмотрелся каких-то фильмов из жизни аристократов. В углах просторной прихожей высились две статуи — Аполлона и Венеры. Люстру впору было вешать в фойе нашего театра, а паркет темного дерева был натерт до ослепительного блеска. Во всем чувствовалась роскошь — но не помпезная и вычурная, а тонкая и уместная. «Надо же… Интересно, он сам это подбирал или дизайнера нанял?» — думала я, следуя за Инкой и встретившей нас женщиной по широкой лестнице на второй этаж.

Комната, в которую мы вошли, оказалась вытянутым кабинетом с огромным столом, книжными шкафами по обе стороны двери и большими напольными часами в простенке между окнами. В большой нише, огороженной шкафами, располагались диван, два кресла и небольшой журнальный столик с кальяном. Хозяин кабинета стоял на стремянке у одного из книжных шкафов и перелистывал, едва удерживая в руках, толстый том в кожаном переплете.

— Проходите, я сейчас, — отрывисто бросил он густым басом, и я удивилась — внешность мужчины не предполагала такого голоса. Был он явно невысок, но хорошо сложен. Светлые волосы, остриженные коротко, открывали породистый лоб. Маленькие и изящные руки и ноги. Словом, раскатистый бас звучал диссонансом.

Он легко спустился со стремянки, зажав под мышкой фолиант, и подошел к нам. Инка преобразилась, засияла, явно включив все свои актерские способности, а мужчина, чуть улыбнувшись, небрежно поцеловал ее в щеку:

— Здравствуй, Инуля. Прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Михась, — прожурчала та бархатным голосом. — Познакомься, пожалуйста…

— Я и так понял. Это и есть твоя подруга Ника, у которой проблемы? — Он перевел на меня цепкий взгляд прозрачно-серых глаз, несколько секунд изучал мое лицо, и я смутилась.

— Да, это она. — Инка делала мне из-за плеча Михася страшные глаза, призывая мобилизоваться, но я никак не могла совладать с неприятным ощущением, будто меня прилюдно раздели.

— Странная подружка у тебя, Инуля, — изрек Михась, закончив рассматривать меня. — Не думал, что такие еще водятся.

Меня как кипятком обдали, я повернулась, чтобы уйти, но крепкая рука ухватила меня за локоть и вернула на прежнее место.

— А нервная такая чего? Хоть бы дослушала, — с усмешкой проговорил Михась, не отпуская меня. — Глаза у тебя несчастные, девочка. Горе в них. А душа светлая.

— А вы и душу рассмотрели? Через глаза? — выдавила я, не обращая внимания на Инкину жестикуляцию, которая уже стала напоминать движения матроса, подающего сигнал SOS.

— А ее и так видно, — ничуть не рассердился Михась. — Добрая ты и чистая.

«Прямо психолог!» — Слова этого человека почему-то ужасно разозлили, показались неискренними и фальшивыми, театральными. Только вот роль свою он исполнял, на мой взгляд, совсем плохо, хуже последнего статиста в труппе Инкиного театра. Михась, словно ничего не замечая, подтолкнул меня к креслу, а сам расположился напротив, небрежным кивком указав Инке место на кожаном диване. Потянулся за кальяном, предложил мне, но я затрясла головой, отказываясь, и тогда хозяин кабинета сам задумчиво приложился к мундштуку губами. По комнате поплыл сладковатый персиковый аромат.

— Рассказывай, — после паузы произнес Михась.

Я, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, выложила историю с аварией, добавив то, что сегодня услышала на кладбище. Михась не перебивал, слушал внимательно, изредка потягивая кальян. Инка, скрестив длинные красивые ноги, напряженно перебегала глазами с меня на моего собеседника, и я вдруг почувствовала, что подруга… ревнует. Открытие неприятно поразило меня — как она может, зная, что со мной произошло, думать о том, что я вдруг проявлю интерес — к бандиту!

Михась задумался ненадолго, потом изрек, глядя на меня в упор:

— Я понял твою проблему. Езжай домой и ничего не бойся. С тобой ничего не случится. Скажи только — а ты не в курсе, кто-то снимал на месте аварии? Ну, менты снимали что-то?

— Кажется, да… — Но в моем голосе не было уверенности — я не очень хорошо помнила мелочи, в тот момент мне было не до наблюдения за действиями посторонних.

— Хорошо, разберемся. Оставь мне номер мобильного.

Я послушно написала свой телефон на протянутом листке и встала, вопросительно глянув на Инку. Та сидела не шелохнувшись. Я почувствовала неловкость — похоже, моя подруга планировала остаться здесь, а это значило, что мне придется выбираться из совершенно незнакомого поселка самостоятельно.

— Извини, Инуля, у меня встреча через полчаса, — раздался голос Михася, и ошарашенная Инка покорно поднялась с дивана.

Хозяин проводил нас ровно до порога кабинета, походя чмокнул мою подружку в щеку и закрыл дверь. Оскорбленная Инка рванула вниз по лестнице так, словно за ней гнались. Я едва успевала перебирать ногами, чтобы не споткнуться и не пересчитать ступени головой. У машины Инка круто развернулась, раздула ноздри и зашипела:

— Ну, подружка, вот спасибо тебе! Я, значит, по-человечески с тобой, а ты?!

— А что я?

— А ты решила мужика у меня увести?!

— Инка, да ты в уме ли? — изумилась я, отойдя на шаг. — Он ведь сам тебя выставил, я-то тут при чем?

Инка вдруг затопала и истерично взвизгнула:

— Я видела, как он на тебя смотрел!

Это заявление повергло меня в шок — я абсолютно не заметила ничего «такого» во взгляде Михася, более того — меня он не заинтересовал совершенно.

— Инка… — Но та не стала слушать, прыгнула за руль и уехала.

Я осталась одна на пустой дороге, даже не представляя, где может находиться железнодорожная станция — звук электрички доносился, казалось, отовсюду. Ладно, пойду прямо, там, может, встречу кого и спрошу.

Я побрела по дороге между домами. То и дело из-за глухих заборов раздавался злобный собачий лай, и мне пришло в голову, что местные жители, очевидно, здорово опасаются за себя и свое имущество — раз даже за такими стенами еще и собак держат. Я так погрузилась в размышления, что едва не угодила под колеса вывернувшей из переулка машины. Взвизгнув тормозами, она остановилась буквально в метре от меня. Я шарахнулась в сторону, угодив ногой в выбоину и охнув от нестерпимой боли в лодыжке. Из машины выскочил высокий темноволосый мужчина в светлых джинсах и ослепительно-белой футболке, бросился ко мне:

— Ушиблись?

— Н-нет… — проговорила я, рассматривая сломанный каблук.

— Позвольте я. — Он решительно взял меня за лодыжку и сильными пальцами ощупал ее. — Нет, все в порядке, перелома нет, возможно, просто легкое растяжение, совсем не страшно.

— Вы врач? — чуть поморщившись, спросила я.

Незнакомец поднял голову, и я увидела серые смеющиеся глаза и… шрам на правой брови.

— Что… откуда это у вас? — Я даже не заметила, что не получила ответа на предыдущий вопрос.

— Это? — незнакомец коснулся пальцем шрама и усмехнулся: — Память, знаете ли. И я не врач, а массажист в баскетбольной команде. Что еще вас интересует?

Я смутилась — действительно, что за вопросы…

— Простите…

— Ничего, все в порядке. Вы куда-то шли, я вас задерживаю, наверное?

— Я пытаюсь найти станцию, чтобы выбраться отсюда.

— Были в гостях?

— В некотором роде, — уклонилась я. В самом деле, не распространяться же о причинах моего визита в этот поселок!

— Так давайте я вас подвезу.

Я подумала пару минут и согласилась. Да, мама в детстве говорила мне, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям, но ведь мне уже давно не пятнадцать, да и незнакомец не производит впечатления маньяка или охотника за легкой добычей. Приличный такой парень, отзывчивый к тому же.

— Кстати, меня Андреем зовут, — помогая мне сесть в машину, сообщил он.

— Вероника.

— Красивое имя.

Андрей сел за руль и, повернувшись ко мне, спросил:

— Можно теперь мне задать бестактный вопрос?

— Попробуйте. — Я пожала плечами и чуть улыбнулась.

— А откуда шрам у вас?

Я почему-то окаменела, застыла, не в силах пошевелиться и открыть рот, чтобы произнести хоть слово. Слезы сами хлынули, в который уже раз за сегодняшний день. Лицо Андрея, расплывавшееся перед моими глазами из-за влаги, стало растерянным:

— Вероника, простите…

— Нет-нет, все в порядке, — пробормотала я, очнувшись и вытирая глаза. — Просто сегодня такой день…

— Давайте оставим эту тему, — Андрей повернул ключ в замке зажигания, и машина тронулась с места.

Я постепенно успокоилась и повернулась к Андрею, с расстроенным видом следившему за дорогой:

— Извините меня. Я просто… вы не подумайте, это не из-за вас…

— Да я догадался. У вас что-то случилось, наверное. Я не должен был влезать.

Мы снова замолчали. Мне показалось, что к станции мы едем слишком долго, и я спросила об этом Андрея. Тот покачал головой:

— Я везу вас в город.

— В город?! Но вы ведь куда-то ехали…

— У меня не было неотложных дел. А вам лучше не оставаться одной в таком состоянии. К тому же каблук сломан — как пойдете?

Это был резонный вопрос — каблук действительно сломан, а от вокзала даже до такси далековато.

Я назвала адрес. Не знаю почему, но этот человек не вызывал у меня никаких опасений или отрицательных эмоций. Простой, ненавязчивый, отзывчивый — такие редко встречаются сейчас. Он довез меня до самого крыльца, помог выйти из машины и открыл дверь подъезда.

— Будьте осторожнее на лестнице, Вероника, — сказал Андрей на прощание, и я почему-то пожалела, что он не спросил номер телефона.

Дверь захлопнулась. Вздохнув, я поставила ногу на ступеньку, и в тот же момент меня схватили сильные руки, волоком втащили по лестнице на площадку, толкнули в темный угол у лифта — там у нас никогда не горит свет.

— Ну что, овца, где шаталась? — зашипел мужчина в спортивном костюме, нависая надо мной, как утес. Лица я не видела — во-первых, темно, во-вторых, капюшон кофты натянут почти на самые глаза нападавшего. — Гуляем, значит? А тебе о чем велено подумать?

Я поняла: это кто-то из тех же людей, что встретили меня на могиле Олега. Такого страха я не испытывала, кажется, никогда. Кричать? Бесполезно — вечер, никто не высунется, я прекрасно знаю своих соседей… И тут распахнулась дверь, кто-то быстро и легко взбежал по ступенькам, и в ту же секунду нападавший оказался на полу. Голову его моментально придавила нога в светлом ботинке. Я подняла глаза и увидела… Андрея. Он тяжело дышал и смотрел на меня:

— Ну надо же! Как почувствовал — дай, думаю, провожу до квартиры, а тут — такое! Кто это?

Бандит не подавал признаков жизни, и я даже испугалась — не умер ли он, например, от неожиданности, но Андрей, присев на корточки, пощупал пульс и заверил, что нападавший жив:

— Я в болевую точку ударил, кратковременная потеря сознания. Ничего, в милиции очухается. — Он достал мобильный, но я, окончательно придя в себя, вцепилась ему в руку:

— Нет!!! Не надо милицию, пожалуйста!

Андрей слегка опешил, а потом решительно взял меня за руку:

— Идемте к вам, Вероника. Теперь я точно не смогу уехать, не узнав, в чем дело.

Я не была уверена в том, что стоит посвящать этого человека в свои дела, но он не оставил мне никаких шансов к сопротивлению, и я сдалась.

Мы поднялись на мой этаж, Андрей вышел из лифта первым и обошел всю площадку, убеждаясь, что у мусоропровода никто не ждет.

Защелкнув замок входной двери, я почувствовала себя немного увереннее, хотя присутствие почти незнакомого мужчины в квартире все-таки нервировало. Андрей не проходил, ждал, пока я суну ноги в мягкие тапочки.

— Пойдемте на кухню, — пригласила я и отправилась ставить чайник.

Пока я суетилась, доставая чашки, сахарницу и печенье, Андрей успел устроиться за столом, и, повернувшись, я замерла от изумления — он сел на то самое место, где обычно вечерами сидел мой Олег, увлеченно разгадывая японские кроссворды. Целая пачка тонких брошюрок так и лежала на столе, у меня не поднималась рука убрать их с глаз долой…

— Что-то не так? — чуть смутившись, спросил Андрей, и я замотала головой, чтобы опять не заплакать. — Вероника… скажите честно — мое присутствие вам неприятно?

— Н-нет, что вы… напротив… я так благодарна вам за помощь, — забормотала я, ставя перед ним чашку.

— Тогда… может, вы присядете и мы перейдем на «ты»?

— Конечно, давайте… давай, — исправилась я. Определенно, Андрей внушал какое-то спокойствие и вызывал доверие. И я вдруг поняла, что могу ему рассказать обо всем.

И рассказала — про аварию, про сына мэра, про визит в дом Михася и даже про Инкину обиду. Андрей молчал, и только при упоминании о Михасе его лицо вдруг чуть изменилось — или мне просто показалось?

— Вот, значит, как… — протянул он, когда я замолчала. — Похоже, влипла ты в историю, Вероника…

— Да… — отозвалась я эхом.

— Послушай… а тебе некуда уехать отсюда? Хотя бы на какое-то время?

Уехать мне было некуда. Мама жила с нами, других родственников не имелось, а единственная подруга Инка вряд ли теперь будет рада приютить меня. Так что, кроме этой квартиры, у меня не было никакого убежища. Да и что даст бегство? Временную отсрочку? Глупости… Эти люди не остановятся, и у них масса возможностей найти меня. Андрей истолковал мое молчание совершенно правильно:

— Я так и думал. В принципе, если хочешь, можешь пожить у меня, мне есть куда перебраться.

— А ты часто предлагаешь пожить в своей квартире едва знакомой женщине?

— Нет, впервые, — серьезно ответил Андрей. — Соглашайся, Вероника. Эти люди не остановятся.

И я согласилась…

Квартира Андрея оказалась небольшой, но очень хорошо обставленной и уютной. Даже странно для одинокого мужчины. Хотя… судя по его безупречной одежде и аккуратной стрижке, он тот еще педант.

— Не боишься оставлять меня тут? — неловко пошутила я. — Вдруг нарушу твой стерильный порядок?

Про стерильность я не преувеличила — даже тряпочка, которой Андрей, разувшись, протер свои ботинки, была белоснежной.

— Ну что ты! Не обращай внимания, я с детства привык к порядку, папа был военным, дрессировал нас с братом как солдат.

— У тебя брат есть? — Я прошла вслед за Андреем в просторную кухню, обставленную светлой мебелью, и села на заботливо отодвинутый стул.

— Есть.

Что-то в тоне Андрея подсказало мне, что эта тема ему не очень приятна, и я не стала расспрашивать.

Он уехал, оставив меня одну и пожелав спокойной ночи. Какая там спокойная ночь… Мне вдруг стало так страшно, что я не сомкнула глаз. Так и просидела, поджав ноги, на застеленном диване до утра. Новый день не сулил мне ничего приятного…

Так и случилось. Включив телевизор, я наткнулась на местный новостной канал и там с удивлением увидела свою квартиру. Вернее, то, что от нее осталось…

— …Сильный пожар, возможно, был спровоцирован взрывом бытового газа. Число жертв уточняется, — сказала молодая журналистка, и следом пошел другой сюжет.

Я обхватила руками голову. Вот оно, началось… Что мне теперь делать? Даже жить негде…

Звонок мобильного заставил меня подпрыгнуть от неожиданности. Я глянула на дисплей — Инка.

— Алло…

— Ника, Никуся, где ты, что с тобой? — затараторила подруга, совершенно забыв вчерашнюю размолвку.

— Я в порядке, Инуля, не волнуйся. Меня не было дома…

— А… где ты была? — чуть запнувшись, спросила она.

— Я в квартире одного человека… На меня вчера в подъезде напали, он спас меня и предложил помощь. Видишь, как хорошо — осталась бы дома, и все…

— Господи, Ника, что ты творишь! — выдохнула Инка, немного придя в себя. — Я утром чуть с ума не сошла. Включила новости — а там твою квартиру показывают. Все в клочья… С тобой точно все в порядке?

— Точно, Инуля.

— Я побегу тогда, у меня читка роли. Позвоню вечером.

После разговора с подругой я испытала некое облегчение — все-таки Инка легкий человек, не умеет держать зла, вспыхивает, как спичка, но быстро приходит в себя и никогда не смущается заговорить первой.

Едва я положила трубку, как она снова заверещала. Номер оказался незнакомым, я долго сомневалась, отвечать или нет, но звонивший проявил редкую настойчивость. Это оказался Андрей.

— Как переночевала, Вероника? Не страшно было?

— Какое там… вообще не спала. А ведь ты оказался прав вчера, когда предложил мне уехать…

— То есть?

— Сегодня ночью в моей квартире газ взорвался.

— Что?!

Андрей помолчал пару минут и произнес, будто даже и не ко мне обращаясь:

— А братца-то придется побеспокоить…

Я не успела спросить, чем именно может помочь мне его таинственный братец. Андрей положил трубку.

За телефонными переговорами я успела отвлечься от мысли о сгоревшей квартире, но сейчас, когда меня оставили наедине с собой, я отчетливо поняла, что оказалась в ловушке. Жилья нет, из вещей — только то, что сейчас на мне. Хорошо еще, что вчера догадалась сунуть в сумку документы. Надо ж, как я попала.

Осознание этого заставило меня расплакаться. Я потеряла абсолютно все — сначала семью, теперь дом. Я одна. Одна. Господи, как же страшно…

Я прорыдала довольно долго, голова заболела, затошнило — но это скорее от голода. Кое-как заставив себя успокоиться, я побрела в кухню, включила чайник. В замке входной двери повернулся ключ — это приехал Андрей. Он стремительно вошел в кухню и с порога заявил:

— Собирайся, Вероника, мы едем к моему брату, он ждет.

По дороге Андрей неожиданно разговорился. Так я выяснила, что отец воспитывал двоих сыновей один, мать умерла, когда родился Андрей.

— Представляешь, отцу предложили оставить меня в роддоме — мол, куда в гарнизон с ребенком. А он ни в какую. Сказал — мы с Мишкой сами вырастим. А Мишке было двенадцать лет. — Андрей помолчал, вглядываясь вперед и прикидывая, сможет ли обогнать плетущийся впереди грузовик. — Словом, так я и оказался «сыном полка». В гарнизоне женщин много было, офицерские жены, ну вот они Мишке и помогали меня воспитывать, пока отец то на учениях, то еще где.

— А сейчас ваш отец на пенсии? — Я внутренне поразилась тому, что мужчина, уже имевший одного маленького ребенка, не побоялся трудностей и не бросил новорожденного.

— А сейчас наш отец уже почти двадцать лет как в могиле.

Я вздрогнула:

— Прости, я не знала…

Андрей махнул рукой и чуть сбросил скорость.

— Перестань, откуда ты могла знать? Просто… понимаешь, как вышло… Мишке было двадцать три, он с компанией связался — в карты играли, на деньги. Хорошо играли, много выигрывали. Он машину купил, иномарку подержанную. Представляешь — в маленьком городке такое чудо? Отец ругал его, грозился собственноручно в милицию отвести — мол, откуда деньги такие у автослесаря? Мишка только смеялся. И вот поехали мы с ним однажды кататься. Сама понимаешь — мне одиннадцать лет, я пацан сопливый, мне приятно, что такой брат рядом. А за нами в хвост пристроилась какая-то «восьмерка». И начинает вдруг нас к обочине прижимать. Я испугался, а Мишка говорит — мол, не дрейфь, братан, сейчас оторвемся. Дал по газам, да не справился, машина в кювет, я через лобовое вылетел, головой сильно ударился. — Андрей замолчал на несколько минут. Я же сидела, боясь пошевелиться — надо же, насколько похоже, меня ведь тоже едва не выбросило из машины при столкновении…

— Ну, очнулся я только в больнице, рядом со мной Мишка в белой накидке, а лицо… Ты знаешь, Вероника, в книжках правду пишут — краше в гроб кладут, действительно бывает такое.

Он сидел как мертвый, разве что дышал. Увидел, что я в себя пришел, и вдруг заплакал. Ты только представь — взрослый мужик, старший брат, и плачет. Я только через месяц причину узнал… Все время лежал и думал: почему отец не приходит, не навещает? У Мишки спрошу, а он — на учениях, мол, отец. И только после выписки сказал мне правду. Отцу позвонили из приемного покоя больницы и сообщили, что я умер. Совпадение, понимаешь? Ошибка. Умер-то пожилой человек с такой же фамилией, даже инициалы совпали. Отец на Мишку с кулаками кинулся, но даже ударить не смог — упал и… все. На месте. А через десять минут из больницы снова позвонили и сказали, что со мной все в порядке. Вот так…

Я только сейчас поняла, что мы уже давно никуда не едем — настолько меня захватила эта история. Надо же — бывает и похлеще, чем у меня… Переведя взгляд за окно, я с удивлением обнаружила, что прекрасно знаю этот дом. Я была тут вчера. Неужели… Точно: Михась — от «Михаил»! Господи, какая земля круглая…

— Андрей… а ведь я знаю твоего брата, — призналась я, тронув его за локоть, и Андрей встрепенулся:

— Откуда?

— А ты не помнишь, где мы познакомились вчера?

Он посмотрел на меня недоумевающе. А потом хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

— Тем лучше! Значит, он уже в курсе всего, осталось только подтолкнуть его в нужном направлении. Пойдем.

Я снова оказалась в доме Михася, но уже без Инки. Андрей уверенно шел к дому и вел меня за руку, как маленькую. И мне почему-то было очень спокойно рядом с ним.

Михась нас не ждал. Мы застали его за занятием, никак не вязавшимся с тем, что я о нем слышала. Он ходил с небольшой пластиковой лейкой вдоль огромных подоконников на застекленной террасе и… поливал фиалки. Да-да, обычные фиалки — их было множество, всех цветов, какие только можно себе представить. На звук открывшейся двери обернулся, явно недовольный тем, что его потревожили, а когда узнал меня, и вовсе лишился дара речи.

Он недоуменно переводил взгляд с меня на Андрея и, видимо, никак не мог понять, почему мы явились вместе.

— Миш, я тебя никогда ни о чем не просил, — начал Андрей сразу, не теряя времени на приветствие. — Это будет единственный раз, и потому я прошу тебя — помоги.

— Погоди, Андрюшка, — поморщился Михась, отставляя лейку и вытирая руки висевшим на крючке белоснежным полотенцем. — Давай по порядку и без галдежа и аффекта. Где ты девушку подцепил?

— Цепляют венерические болезни! — вдруг огрызнулся Андрей. — А с Вероникой я вчера познакомился на выезде из поселка.

— Ну, что она делала в поселке, я помню, — усмехнулся Михась. — Пойдем в кабинет, жарко тут.

Терраса и в самом деле походила на раскаленную сковороду для блинов, дышать становилось все труднее. Жаркое выдалось лето — в буквальном и в переносном смысле…

В кабинете было несравнимо прохладнее, к тому же буквально сразу пришла девушка с подносом, на котором красовался кувшин с соком и две бутылки минералки. Михась дождался, пока она расставит стаканы на журнальном столике и выйдет, и только потом заговорил:

— Суть проблемы мне понятна. Непонятно пока, как ее решить…

— Миша, надо скорее. Сегодня ночью квартиру Вероники сожгли. Обставили как взрыв газа, — перебил Андрей, и глаза Михася стали вдруг жесткими.

— Та-ак… совсем распоясались. — Он взял телефон и набрал номер: — Мухтар, зайди ко мне.

Я как-то вдруг разволновалась. Меня вообще стало пугать все, что связано с тем миром, о котором я имела весьма смутное представление, сформированное в основном телесериалами. Оказаться внутри я никогда не планировала — и надо же, попала все-таки.

Вошел хмурый высокий мужчина с седыми, коротко остриженными волосами.

— Звал, Михась?

— Звал. Пора тряхнуть нашего мэра, не кажется? Сколько он нам должен, посмотри, и к вечеру пусть ответ даст, когда и как будет рассчитываться.

— Но…

— Все, разговор руби, да? — сверкнул глазами Михась, и седоволосый, склонив голову, ретировался. — Теперь с вами, — тяжелый взгляд уперся мне в лицо, и я поежилась. — Объясните, с какой радости я вдруг втравлен в разборку с мэром города? На какой почве?

— Я…

— Миша, я влюбился, — вдруг совершенно буднично сообщил Андрей, и мы с Михасем оба онемели. — Ну, что уставились? Я не могу полюбить с первого взгляда красивую девушку?

— Ты — можешь. Я — не могу! — выпалила я и бросилась вон из кабинета.

Кажется, я даже не особенно разбирала дорогу, просто бежала к воротам, стараясь как можно скорее убраться из этого дома. Не знаю почему, но я чувствовала себя оскорбленной. Как он мог сказать такое? Зачем? За что мне это унижение?

Андрей нагнал меня уже у ворот, схватил за плечи и развернул к себе:

— Вероника, прости… Я не думал обижать тебя. Но… понимаешь, я…

— Зачем? Зачем ты? Я ведь тебе все рассказала… Олег — его нет на свете чуть больше месяца…

— Ника… Поверь, он не возражал бы, узнав, что в такой ситуации, как у тебя сейчас, кто-то протянул тебе руку помощи и поддержал, — перебил Андрей, осторожно вытирая пальцами слезы с моих щек. — Я ведь не настаиваю, я просто обозначил свое отношение к тебе. Ты вольна поступить как угодно.

Я молчала, совершенно запутавшись в своих мыслях, чувствах, в том, что происходило вокруг меня. Слова Андрея поражали. Мне казалось, что со смертью Олега и моя жизнь тоже закончилась. Кто я теперь? Вдова, обреченная остаток жизни носить черные одежды в знак траура, — а как иначе? Ведь все иное — предательство. И вот — так быстро, так ужасно быстро — появился человек, который смял все мои представления о дальнейшей жизни.

Оказывается, в меня можно влюбиться, можно подарить мне надежду на то, что я еще не умерла внутри. Что все еще может быть…

Андрей не отпускал меня, чуть печально смотрел сверху, и в его глазах я видела острое желание услышать от меня хоть слово. От этого безмолвного диалога нас отвлек голос Михася:

— А ты везучая, девочка, я ведь говорил, что ты особенная.

Мы с Андреем вздрогнули и обернулись. Михась курил, облокотившись о перила балкона, и насмешливо смотрел на нас.

— Ну что, братишка, пришлось соврать мэру, что он на невестку мою будущую наехал. А за это, мол, решил я получить с него, родимого, все, что он мне за предвыборную кампанию должен. Залебезил наш красавчик, извинялся дико, клятвенно обещал, что «разберется и накажет» — и все такое. Так что ты уж не подведи меня — мэр подарок на свадьбу обещал! — Михась раскатисто захохотал и, выбросив окурок, ушел в дом.

Мы еще пару минут смотрели друг на друга, а потом вдруг расхохотались.

— Видишь, Ника, сам мэр благословил! — еле выдохнул Андрей, вытирая выступившие от смеха слезы. — Теперь у тебя просто нет выхода.

А я про себя подумала: надо же, как все просто. Один звонок — и мои неприятности рассеялись. А ведь если бы я уехала вчера с Инкой, все получилось бы совершенно иначе. И я не встретила бы Андрея. И в живых бы меня уже не было. Эта мысль приволокла за собой другую — а как же Олег? Нет, я не забуду его, ведь нельзя выбросить из памяти столько счастливых лет, прожитых вместе. Но и Андрей прав — разве муж хотел бы, чтобы я перестала существовать? Конечно нет…

Сын мэра Никита бесследно исчез где-то за пределами России. Поговаривали, будто отец отправил его учиться, но точно никто сказать не мог. Инка так и не перешла в разряд официальной любовницы Михася и уж тем более не стала его женой, однако неизменно получала в своем театре все главные роли. Как судачили ее товарки по сцене — «через койку спонсора», но Инка плевала на эти слухи с высоты своего величия и по-прежнему ходила королевой.

Андрей сделал мне предложение — сперва просто поселиться у него, а потом и выйти замуж. Мы поженились через год, следующим летом, в конце июля. Когда мы выходили из дверей Дворца бракосочетаний, я подняла голову и увидела в небе пару голубей. Они выписали круг и скрылись за домами.

— Все будет хорошо, Ника, — шепнул Андрей мне на ухо, и я счастливо прижалась к нему, дотянулась рукой и погладила шрам на правой брови — такой же, как у меня.

Теперь я точно знала — все будет хорошо. Потому что за черной полосой непременно следует белая — ведь жизнь, как ни говори, все-таки справедливая штука. И на каждую пролитую слезу непременно приходится один грамм счастья.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

СВР — служба внешней разведки.

2

См., например, романы Анны и Сергея Литвиновых «Девушка без Бонда», «Парфюмер звонит первым».

3

МПС — министерство путей сообщения.

4

В реальности матча Англия — Коста-Рика на чемпионате мира не происходило, сам его факт и все перипетии являются домыслом авторов.

5

Гимн болельщиков английской сборной «Он возвращается домой!». Под местоимением «он» имеется в виду кубок мира, а «домой» — потому что именно Англия считается родиной и колыбелью футбола.

6

Цитата из «Гамлета» У Шекспира (в переводе Н. Полевого).

7

Изложенная цитата из «Реквиема» Анны ахматовой: «Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне».

Content

Устинова Татьяна и др Лето&Детектив

Анна и Сергей Литвиновы, Татьяна Устинова, Евгения Михайлова, Ольга Тарасевич, Елена Логунова, Дарья Калинина, Марина Крамер

Лето&Детектив

Литвинова А.В., Литвинов С.В Карнавал насмерть

Татьяна Устинова Если выпало в империи родиться

Евгения Михайлова Столичная штучка

Ольга Тарасевич Белые дни

Елена Логунова Прогноз погоды в доме

Дарья Калинина Нескучный дед

Марина Крамер Шрам

Примечания