Евгений Бовкун

Три Германии

Воспоминания переводчика и журналиста

© Бовкун Е., 2020

* * *

Евгений Бовкун

Предисловие

Мир постоянно меняется. Изменения радуют или пугают нас, но, пытаясь их осмыслить, актёры спектакля «Жизнь-игра», переживают те же превращения, что и окружающие живые декорации. Потому что приспосабливаться к метаморфозам бесполезно, а плыть по течению опасно. Но даже в неустойчивости общественных порядков при длительных, а временами длящихся при жизни нескольких поколений реформах, даже в периоды утраты идеалов, можно попытаться найти свою точку опоры. Для одних — это внутренняя эмиграция, для других — общественно полезный труд, интерес к познанию нераскрытых тайн истории или природы, поездки и путешествия, изучение архивов или повседневные наблюдения за поведением людей. Такой точкой опоры стала для меня профессия журналиста-международника, пробудившая интерес к пересечению судеб людских в Германии и России, хотя степень и качество интереса тоже менялись.

Записки мои с редкими иллюстрациями в виде отрывков из полученных писем — субъективное отражение творческих поисков переводчика-германиста на зыбком поприще международной журналистики. В моей жизни было три Германии. Первая — далёкая страна поэзии, философии и музыки, почти виртуальная, существовавшая в воображении моего отрочества и юности, но имевшая страшного реального двойника. Вторая — вполне земная, быстро промелькнувшая, словно увиденная из окна вагона вследствие быстротечных транзитов и случайных контактов. Третья — предельно реальная, у которой словно окроплённая живой водой на глазах срасталась с нею и оживала часть её туловища. И эту третью, прошедшую через многие испытания Германию, не пощадило время. Переломные события неделикатно повлияли на представления немцев о самих себе и ввергли их в испытание единством. В стране стали происходить изменения, трудно совместимые с идеалами, которые я рисовал когда-то в своём воображении.

С началом перестройки весной 85-го я уехал в Германию собственным корреспондентом «Известий», а вернулся в Москву 20 лет спустя, в октябре 2005 года свободным журналистом, пережив за рубежом распад СССР, крах перестройки, провал антиалкогольной кампании, необычные мутации друзей по лагерю, мирное германское объединение, начало колонизации Европы бывшим «третьим миром» и многое другое. Если считать прежние короткие поездки в ФРГ и Западный Берлин, учёбу в Институте иностранных языков и годы работы в московских редакциях (журнала «За рубежом», Агентства Печати Новости и «Известий»), то более 40 лет своей сознательной жизни в наиболее продуктивном возрасте я увлечённо изучал эту страну, её историю, язык, обычаи, нравы политической, экономической и культурной жизни и региональные языковые особенности. С неожиданных сторон открывалась мне «Алемания». Были встречи с интересными людьми. Записная книжка заполнилась бесчисленными адресами и телефонами граждан с разными политическими и художественными пристрастиями, темпераментами и характерами. Пожалуй, не осталось интересного уголка, куда не приводили бы меня журналистские обязанности и любознательность германиста. И значительную часть интереса к этой замечательной стране я уделял проблемам, которые связаны были с формированием у русских и немцев представлений друг о друге, включая «образы врага». Я написал немало очерков, репортажей и статей для российских и зарубежных газет и журналов, сотрудничал с русскоязычными изданиями Германии, работал стрингером на «Немецкой волне» и «Радио Свобода», путешествовал по немецким городам и весям и другим странам, но вспоминаются, конечно, отдельные эпизоды и встречи. И не всегда — в хронологической последовательности. На протяжении столетий русские и немцы были носителями ошибочных или искажённых представлений друг о друге и о себе. На примерах русских и немцев я постигал условия, в которых наши народы создавали национальные и мировые духовные ценности, передавая из поколения в поколение объективную потребность бережно хранить зёрна истины. Во многом мы еще продолжаем обманывать себя, держась за догмы и версии, кому-то выгодные. Левые и правые, коммунизм и фашизм, национализм и интернационализм, Сталин и Гитлер, Холокост и геноцид, изгнание и миграция, религиозный фундаментализм и террор, свобода и равенство, созидательная анархия рынка и мёртвый прядок плановой экономики, интеграция и сепаратизм… Аналогии и контрасты субъективны. Но истина познаётся в сравнениях.

Примечание: в официальных письмах и других документах моего личного архива обращения и заключительные слова заменены многоточием (…).

Приближение

Аборигены и чужестранцы. Бывает, услышишь в детстве рождённое обмолвкой смешное слово и будешь помнить его до старости. В пионерском детстве мое воображение поразило обращение «тавчикосы», напоминавшее о приключениях племени индейцев, но я никак не мог понять, какая может быть связь между воинственными тавчикосами и симпатичной девчонкой в исполнявшейся по радио песне Н. Рыленкова. Для меня это звучало так: «Ходит по полю девчонка. Тавчикосы, я влюблён!» На самом деле индейцы были ни при чём. Поэт из-за авторской глухоты (ею эпизодически страдали даже такие мастера слова, как Пушкин и Лермонтов), создал косноязычное словосочетание, которое невозможно было внятно спеть: «та, в чьи косы». Я не раз вспоминал несчастных тавчикосов, читая книги об отношениях туземцев и иноземцев. Суть возникавших между ними конфликтов всегда состояла в том, что они неадекватно воспринимали (видели) одну и ту же страну. У аборигенов и чужестранцев разные точки зрения.

Дальним соседям большое видится на расстоянии. Но порой и прозорливые граждане иного государства отказываются понимать, что происходит в соседнем и даже в их собственном доме. Из-за бурных общественных преобразований в Германии и России немцы и русские неоднократно теряли с таким трудом обретенное доверие к соседям, да и к самим себе. Набеги татар и предательство князей, интриги царедворцев и временщиков, ссылки и тюрьмы, гонения и доносы, войны, революции и капризы вождей побуждали Гоголя, Пушкина, Короленко и Бунина сожалеть: «Боже, как грустна наша Россия!» Гейне в отчаянии не узнавал современную ему Германию, которой никак не удавалось совместить понятия «нация, народ и государство» потому, что подданные её долго не размещались в одном отечестве; носители её культуры жили в Веймаре и Вене, Берлине и Базеле, Франкфурте и Праге. «Германия? Но где её искать? Я не могу найти страну такую!» — с горечью признавался впечатлительный романтик Шиллер. Гёте был уверен, что в немцах живёт мораль двузначности, стремление к размежеванию. На протяжении веков Германию по-разному воспринимали сами немцы и чужестранцы. Соседи решали германский вопрос в соответствии с тем, через какие очки наблюдали они за действиями немцев. Отношение к ним играло всеми оттенками чувств: от восхищения до ненависти. Жермена де Сталь находила их равнодушными к свободе. Британский историк Томас Чарли в 1870 году писал в «Таймс» о благородной, терпеливой, благочестивой и основательной Германии. Проезжавший по немецким городам и весям Салтыков-Щедрин с присущим ему неповторимым сарказмом и склонностью к парадоксальным сравнениям иронически замечал: «здесь все башни таковы, что в каждой кто-нибудь кого-нибудь убил или замучил». И он же по-детски удивлялся: «Природа, которая открывалась перед нами, мало чем отличалась от только что оставленной мною». Американский адвокат Луис Ницер был убеждён, что немцы в состоянии сделать из войны религию, а из массовых убийств — культ. С тех пор, как в 919 году Генрих I стал кайзером первого германского рейха, страна дала миру выдающихся мыслителей. Но та же земля стала ареной двух мировых войн. Тёмные силы, питаемые эликсирами средневекового мракобесия, пробуждались, чтобы пробудить Европу: католики резали протестантов, феодалы колесовали восставших крестьян, общество изгоняло поэтов, короли казнили мятежников, инквизиция охотилась за ведьмами. Тевтонский меч поднимался на землю Русскую. Города и княжества шли друг на друга. Жгли леса, разрушали замки, грабили ризницы. Ярче, чем сказал в своём замечательном сонете средневековый поэт Андреас Грифиус, подводя итог 30-летней войне, не скажешь: «ограблена душа, украден дух народа». Генриху III, который властвовал над Римом и папством от датской границы до юга Италии, в XI веке, удалось объединить сразу три королевства — Германию, Италию и Бургундию, но, начиная с позднего Средневековья, раскол и междоусобицы определяли ход германской истории. Столетиями искала Германия формулу единства, не будучи в состоянии осознать свою собственную идентичность. Бисмарк, став прусским посланником при бундестаге во Франкфурте, писал жене: «Каждый из нас делает вид, будто знает о другом, что тот полон мыслей и проектов и только ждёт повода, чтобы об этом рассказать. Но мы всё же не знаем, что будет с Германией». Некоторые историки объясняли крах Второго рейха как раз объединительной политикой самого Бисмарка, одержимого паническим страхом перед экспортом революции из соседней Франции и потому с реформами не торопившегося. После покушения на Вильгельма II в июне 1878 года великий реформатор принял карательные меры: распустил Рейхстаг и ввёл патрулирование на улицах. Наведение порядка твёрдой рукой создавало общественные проблемы и в России — опричнина, Гулаг, запреты на инакомыслие, дурдома для диссидентов и … неторопливые реформы.

Среди великих европейцев, сумевших высоко подняться над шаблонами мышления своего времени, одним из наиболее проницательных был «сторонний наблюдатель» — Генрих Гейне. Работая в Париже корреспондентом «Аугсбургер Альгемайне», для которой писал потом и Фёдор Тютчев, он сумел из эмигрантского далека разглядеть нехоженые подступы к объединению Европы и предвосхитил споры о преодолении европейского раскола. «Немцы работают над своей национальностью, только приступили они к этому слишком поздно. Когда они её создадут, идея национального суверенитета прекратит своё существование во всём мире, и они вынуждены будут вновь отказаться от собственной национальности», — писал поэт и журналист. Не происходит ли это уже с Германией, национальность которой в прогрессирующей степени «разжижается» мигрантами из Азии и Африки?

Властители и политики осуществляли свои представления о государственном устройстве, взору просветителей и поэтов представали иные картины. Германии признавались в высоких чувствах наши выдающиеся соотечественники. Своя Германия была у Марины Цветаевой. Книги Гауфа, Гёте, Гейне и Гёльдерлина она называла в числе самых любимых. С началом Первой мировой, в разгар ура-патриотических настроений в России она демонстративно прославляла свою Германию — страну Канта, Гёте и Лорелеи. Первым посвящением в поэме «Крысолов», написанной в Чехии, были строки — «Моей Германии». Своей Германии, той романтической стране, которую она воспевала в юности, находясь под впечатлением увиденного за несколько месяцев, проведенных в 1914 году под Фрайбургом, посвящала Цветаева и другие зрелые стихи. «Сегодня хожу по твоей земле, Германия, и моя любовь к тебе расцветает романнее и романнее», — записывал другой мой любимый поэт, Владимир Маяковский. «Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам его разрешить, без немцев и без труда», — говорил в «Бесах» Достоевский устами российского либерала-западника. Признательность пробуждала ответные чувства. Рильке, которого глубоко поразили творческая мощь и глубокая религиозность русских, вернувшись в Германию из России, перевёл на немецкий чеховскую «Чайку». Без ярких немецких реалий оскудели бы многие сочинения наших классиков. Глубоко волновала российских интеллектуалов и тема германского единства. Трактат, посвящённый возможностям объединения Германии, опубликовал в немецкой печати в 1844 году наш великий поэт и дипломат Фёдор Тютчев, много лет прослуживший посланником российского императора при баварском дворе. Он воспитывался на лучших образцах немецкой поэзии, переводил на русский Шиллера, Гейне, Ленау и Айхендорфа и был блестящим знатоком европейской культуры, но Германия, пожалуй, даже в большей степени интересовала его как историка и политика. Он первым обосновал для российской монархии необходимость мирного объединения немцев, полагая, что это поможет России осуществить историческую миссию единения славянских народов; славянских, а не арабских, интересы которых заботили советских интернационалистов. При этом панславизм Тютчева не имел агрессивной составляющей. Единомышленники Тютчева из числа панславистов не разделяли его увлечений западной и, в частности, немецкой культурой. Но именно консервативно настроенному поэту довелось стать зачинателем одного из важнейших направлений отечественной дипломатии. Как свидетельствовала впоследствии в мемуарах дочь поэта Анна Тютчева, император видел в российском самодержавии «единственный принцип порядка и прочности, еще не поколебленный революционными идеями Европы». Однако, сожалела она, государи и народы Европы предали Россию. Одни потому, что были унижены покровительством, другие потому, что видели в России врага прогресса. Прогремели две войны, развалилась советская империя, и рукотворное чудо на Западе свершилось — Германия объединилась бескровно. Но не разорвут ли её вновь противоречия интеграции?

Германия… Какая же она на самом деле? Зарубежные мыслители изучали её с глубочайшей древности. Чтобы лучше понять чужую страну, нужно попытаться взглянуть на неё глазами тех, для кого она — родина. Корнелий Тацит осуществил это намерение, создав капитальный труд о жизни немцев. Но это был его взгляд. Это была его Германия «с неприютной землёй и суровым небом, безрадостная для обитания и для взора, кроме тех, для кого она родина». Иначе видел Германию граф Мирабо, патриот Великой Французской революции, а затем тайный агент королевского дома, открывший в германцах дух независимости. Его соотечественница Жермена де Сталь находила немцев равнодушными к свободе. Бесконечны свидетельства, субъективны оценки… Я тоже полюбил свою Германию, приняв близко к сердцу её поэзию и культуру. Там учились и выросли мои дети. Там я провёл на корреспондентской работе почти четверть века, разделяя радость новых открытий с друзьями и близкими, и тропа их не зарастала к дому на Вулканштрассе в Бонне, даже когда он перестал быть корпунктом «Известий». Но родина сердца там, куда стремится душа и в минуты наивысшего благополучия в другой стране, где завершается твой жизненный путь, куда возвращаешься после долгих странствий к тому самому «дыму отечества», который не ест глаза, даже если власть имущие не вовремя топят печку. Для меня — это Россия.

Первая Германия

Разбойник Лейхтвейс. Пленные немцы и «образ врага». «Моя» Германия началась в Москве на Большой Ордынке, в доме 49, кв. 2. Прошедший Сталинград отец, окончивший до войны Политехникум связи, получил эту квартиру, когда был назначен начальником первой московской АТС, затем кончил Академию им. Подбельского и работал в ГРУ. Войну кончил гвардии инженером-подполковником, начальником связи 3-го Украинского фронта с орденами за бесстрашие и личную храбрость, а после войны работал в Москве, в Штабе войск связи. Он ценил приключенческую литературу (Буссенара, Жаколио, Эмара и Хаггарда), мама — поэзию и классику, и в доме всегда было много книг. Нередко нам перепадали книги из домашней библиотеки старшего папиного брата дяди Вити, инженера-гидролога, после войны направленного работать в Берлин, но репрессированного по доносу в 49-м. Тётя Лина (Ангелина Ивановна), находясь у него в подчинении, печатала документы. Работы было много, она засиживалась допоздна и некоторые бумаги, не имевшие грифа секретности, допечатывала дома, но ночам, в том же здании, на территории военной части. Сослуживцы донесли в НКВД. Дядя Витя взял вину на себя и оказался в Гулаге. До 53-го с другими зеками строил Куйбышевскую ГЭС, после смерти Сталина был реабилитирован. Из заключения вышел замкнутым, избегал шумных сборищ. Высокий, похожий на Блока, а на самом деле — на отца (дедушку Георгия), он почти ни с кем не общался, за исключением близких. Но, бывая на Ордынке, всегда дарил мне какую-нибудь книгу. А отец как-то принёс домой разлохмаченный фолиант, без начала и конца, разобранный по листочкам, и вручил его мне, шутливо заметив: «Вот какие приключения бывают, в том числе с этой книгой». Начиналась она с 17-й страницы, на которой мелкими буквами внизу указывалось название. Это был дореволюционный перевод авантюрного романа В. Рёдера «Пещера Лейхтвейса или Тринадцать лет любви и верности под землёй». Книга настолько меня увлекла, что я читал её на уроках, а в целях конспирации поместил в красную обложку «Вопросов ленинизма», для чего «обезглавил» упомянутое политическое творение. Улики преступления уничтожил на месте, мелко изорвав начинку и спустив в унитаз. Родителям признался в «шалости» много лет спустя. История благородного разбойника с берегов Рейна пробуждала воображение описанием романтических отношений Лейхтвейса и его возлюбленной на фоне сказочных красот Среднего Рейна, и я заочно влюбился в них, не дерзая предположить, что когда-нибудь проведу на берегах этой великой реки два десятка лет на корреспондентской работе. А летом того же года я поехал в пионерский лагерь министерства обороны в Марьино, где, познавая азы мальчишеской дружбы и любознательности, познакомился с настоящим немцем. Его звали Фрицем. Мы с приятелем Витькой «подкармливали» пленных немцев, восстанавливавших по соседству историческую усадьбу, и называли каменщика, избранного нами объектом гуманитарной помощи, Фрицем, хотя, возможно, звали его иначе. Мои сверстники всех немцев звали фрицами. Во всяком случае, наш Фриц улыбался, когда я обращался к нему по имени — Фридрих. В благодарность за хлеб и масло, тайком принесённые из столовой, он играл нам на губной гармошке и пел грустные народные песни. С тех пор я заочно полюбил не только немецкую природу, но и немецкий фольклор. А спустя почти полвека мне довелось, при поддержке главного редактора «Известий» и региональных собкоров нашей газеты, посильно содействовать отправке гуманитарной помощи немцев гражданам реформирующейся России.

Бомба в прихожей. Школа и воспитание примерами. Плагиат и подражание. Вернувшись из эвакуации на Ордынку осенью 43-го, мы две недели входили в квартиру с опаской, хотя временно нам вообще запретили в ней жить: в деревянном тамбуре, куда выходили внешние двери, лежал неразорвавшийся фугас, и сапёры никак не могли его забрать, чтобы обезвредить. Они долго не приезжали, мы научились перешагивать через бомбу, а потом папа увёз нас на Большую Дмитровку, в коммунальную квартиру к маминой сестре, тёте Нине. Огромная кухня, длинный коридор, восемь дверей, восемь комнат и восемь разнокалиберных семей. Жили в тесноте, но не в обиде. Соседка Мария Александровна (в исполнении младшего брата Юрки — Марисана) всегда подкармливала его чем-то вкусненьким, а когда готовила фаршированную щуку, приносила мне кусман на фарфоровой тарелке от Кузнецова. Королевское блюдо. Особенно, если его удавалось запить «вэрисом», от которого отказывался Юрка. Это была, белёсая жидкость, как сказали бы теперь, «со вкусом» сладкого молока и риса, которую давали в детской консультации по талончикам для малышей. А на Ордынке всё шло своим чередом. Пока бомба лежала в тамбуре, квартира была в безопасности: жулики боялись через неё перешагивать. Но как только путь был расчищен, нас обокрали. Ордынская шпана своё дело знала. Унесли самое ценное — столовые приборы и фарфор. Мама решила продать трофейный «телефункен» с зелёным глазком, ловивший передачи западных радиостанций. Но кому? Выручила подруга маминой сестры тётя Соня, лично знакомая с Сигизмундом Кацем. Он пришёл к нам в гости, мама угостила его пирогом и чаем, композитор шутил, рассказывал занятные истории, потом стал изучать приёмник. Мама удивлённо спросила: «Сигизмунд Абрамович, Вы слушаете западные радиостанции?» Гость рассмеялся: «Лизочка, я слушаю западную музыку! Услышишь интересное начало или оригинальный конец музыкальной фразы, и включаются нужные реминисценции». Позже я вспоминал этот короткий диалог, когда приходилось сталкиваться со странными совпадениями музыкальных фраз или сюжетов в творениях отечественных и зарубежных композиторов и режиссёров. Плагиат или ремейк? Подражание или всплеск собственного вдохновения? Грань нередко становилась зыбкой или вообще ускользала. Вспоминаю драматичную полемику, поводом которой стало схожее звучание мелодии у Френсиса Лея и Микаэла Таривердиева. Родственные ассоциации вызывали вступительные музыкальные пассажи к мультфильму про Карлсона и аккорды кёльнской музыкальной группы «Блэк Фёсс». А в 80-е годы по немецкому телевидению показали старую комедию, напомнившую мне сюжетом «Весёлых ребят». Сцены игры пастуха на флейте и пьяной оргии домашних животных на праздничном столе были абсолютно идентичными. Немецкий источник плагиата исключался, поскольку речь шла о послевоенной ленте. Но ведь и местные кинематографисты ездили в Голливуд, где режиссёр Александров «подсматривал» для советского зрителя сюжеты и трюки. Плагиат, ассоциативное подражание или безобидный ремейк — решать специалистам. Лично меня удручали и удручают не столько активность и успех ремесленников в искусстве и литературе, сколько нетребовательность «пользователей». Особенно много небрежностей и халтуры в современном художественном переводе, включая литературу для детей. Положительные герои детских книжек и мультиков заговорили на языке дворовой шпаны. Кич в современной литературе клонируется, как некогда гипсовые бюстики вождей.

Первые друзья. Они появились на Ордынке. Двор. Школа. Во дворе сверстников немного: Юрка Уткин, Валерка Шкатов, Борька Никитин и Витька Чижиков. Остальные — много старше или младше. Смешливый Борька казался мне легкомысленным, Витька — зазнайкой. С «Утиком» мы гуляли по переулкам, обсуждая прочитанное, обменивались на день библиотечными книгами, бегали в Филиал Малого театра и пересмотрели там все спектакли. Правда, только со второго действия, на которое после антракта пускали без билета. Валерка постоянно задирался. Драки на Ордынке чаще случались без повода, от нечего делать: двор на двор или индивидуально. «Пойдём стыкнёмся!» Физически он был не сильнее меня, но «стыкаться» мне было не интересно, и драк не получалось. Всё изменилось после того, как в ноябре 51-го родители отправили меня на полтора месяца в Боярку — зимнюю школу под Киевом. В купе мы ехали вчетвером: трое Женек (Клюев, Иванцов и я) и Борька Кормышев — Колбаса, прозванный так за то, что под Малым Ярославцем выбросил из окна батон «любительской». Мы оказались самыми старшими, всеми хороводили. В довершение всего каждый влюбился. В силу одних этих обстоятельств произошло самоутверждение. Во дворе я немедленно подрался со Шкатовым, после чего мы стали друзьями. Но вскоре случилась трагедия. Возвращаясь с ребятами из Парка Горького, мы с Валеркой решили подъехать остановку на трамвае, который, миновав Крымский мост, немного притормаживал. Вышли на середину улицы, чтобы вспрыгнуть на ходу. Мы оба делали это не раз и хорошо знали: прыгать нужно на заднюю площадку последнего вагона. Но Валерка поторопился вскочить в первый вагон. Плащ защемило гармошкой, а его затянуло под колёса и отрезало обе ноги. Он дико закричал, ругаясь матом. Страшная картина долго стояла у меня перед глазами. Ему сделали протезы, мы вместе ходили в школу и дружили до тех пор, пока он не переехал в другой город. В классе «А» 557-й мужской школы оказалось всего двое ребят из соседних дворов — Белёв и Баранов, остальные — с Полянки и Житной. С Мишкой Барановым я подружился раньше, часто бывал у него дома, но он погиб два года спустя, катаясь на велосипеде в Казачьем переулке, где в незапамятные времена селились выходцы с Украины. После этого родители категорически отказались покупать мне велосипед, на который я копил, откладывая родительские «чаевые». Потратить их пришлось на первый фотоаппарат — зеркалку «Любитель». С Вовкой Белёвым познакомился в первом же классе и через 8 лет вместе с ним переведён был в женскую 556-ю в порядке слияния. В день окончания 7-го класса, 15 июня 1953 года учительница вручила мне подарочную книгу «Портрет» Н. Гоголя с надписью: «Юному поэту, дорогому Евгению Бовкуну от классной руководительницы Софьи Каримовны Ишмаевой». Когда я принёс её домой, мама восприняла это как должное, а папа, улыбнувшись, с особой теплотой сказал: «Наш поэт». Я знал, что они гордятся мною незаслуженно, и по-настоящему понял их состояние только после того, как сам стал гордиться своими детьми и внуками. Это ни с чем не сравнимое ощущение счастья с годами приобретает дополнительные оттенки. Если в свои ранние годы дети радовали меня разнообразием способов познания окружающего мира, повышенной чуткостью в отношениях к людям и животным, вызывая мои восторженные оценки, то теперь мне нравиться любоваться ими молча, слушать и наблюдать, как они трудятся, воспитывают своих детей, о чём-то рассказывают или беседуют с друзьями. Но основной источник вдохновения теперь — мои внуки: Гриша и Федя (ГриФеды) и Павлушка, для которых я написал две книги стихов и рассказов — «День ГриФедов» и «Пашкин Дом».

До 2-го Спасоналивковского переулка, то есть до школы, из дому ходу было минут 20, мимо булочной в Погорельском переулке, которую, кажется, прославили съёмки фильма «Место встречи изменить нельзя». Запомнилась она потому, что за хлебом я чаще бегал именно туда. Однажды, желая доказать ребятам, что могу преобразиться до неузнаваемости, нарядился в мамино платье, нацепил туфли на каблуках и в таком виде явился в магазин. Продавщица, хорошо меня знавшая, заулыбалась, но я приложил палец к губам, поскольку за мной «следили», и она сделала вид, что не узнала. Спор я выиграл. Споры у нас, тоже были в моде. «А спорим… Слабо?..» Я такие соревнования не любил, принимая в них участие эпизодически, чтобы не оторваться от коллектива. Но процедура перевоплощения меня привлекла возможностью «театра». Пьесы я обожал, Островского читал взахлёб, и, когда при школе создали кружок, немедленно туда записался. На школьной сцене мы поставили несколько эпизодов из пьесы «Баня», где я играл главначпупса Победоносикова, усиленно подражая Игорю Ильинскому. И, видимо, настолько успешно, что дирекция решила показать самодеятельный спектакль в клубе наших шефов — кондитерской фабрики «Марат». С тех пор сатирический образ Маяковского «эта великая Медведица пера» вспоминается мне всякий раз, когда я слышу напыщенные выступления скороспелых ораторов.

Юность принесла более крепкую и длительную дружбу. В 9-м «А», после перехода в бывшую женскую школу, будущих друзей оказалось шестеро: Лёва Черных, Валя Семёнов, Юра Тихонов, Вова Белёв, Стасик Губанов и Эдик Шилов. Серые кители и гимнастёрки с чернильным отливом утонули в море коричневых платьев с белой кружевной отделкой. В этом малиннике мы чувствовали себя как на экзамене, постоянный контроль изучающих глаз не позволял расслабиться. Не только наши достоинства, но и слабости оказались на виду. Многие ученицы мне нравились, хотя девушки моей мечты среди них, к счастью, не было. Взаимные симпатии с лёгким оттенком школьного флирта способствовали тому, что в классе установилась дружеская атмосфера. Все мы немножко выпендривались перед девчонками. Написав стихи «Монолог скелета из ботанического кабинета», я перед уроком в знак тесной дружбы с этим экспонатом набросил ему на плечи куртку и застыл с ним в обнимку, дожидаясь учительницы, чем напугал и возмутил её сверх всякой меры. В другой раз мы с Борькой Никитиным устроили набег на раздевалку и отвинтили с вешалки десятка полтора крючков. По виду они напоминали дюралевые, но содержали магний и горели как бенгальские огни. Наверное, их выпускало оборонное предприятие. Нужно было только хорошенько разжечь крючки. Одноклассницам, очевидно, тоже хотелось привлечь к себе внимание смелой выходкой и как-то они вовлекли нас в нехорошую проделку, смысл которой до нас не сразу дошёл: намазали чесноком доску перед уроком классной руководительницы Веры Ароновны Мерецкой. До сих пор ощущаю чувство вины за невольное участие в этом недостойном спектакле. Зачинщиков никто не искал. Мы загладили постыдный акт добрыми поступками, навещали нашу учительницу дома после окончания школы и подарили ей альбом с фотографиями, к которому я написал наивные лирические стихи, тронувшие её до слёз. Малочисленность мужской команды не помешала нашему классу стать самым проблемным, но и самым сплочённым. Мы отмечали дни рождения, ездили с ночёвками в палатках на Сенеж, всем классом хоронили любимого физика Юрия Фёдоровича. У каждого появились новые дружеские и родственные связи, но тем и ценны школьные привязанности, что остаются неповторимыми и служат психологической основой новых союзов. Человек, ни с кем не друживший в школе, редко обретает новых друзей потому, что не научился ценить чужие достоинства. По естественным причинам уменьшавшимся коллективом продолжали встречаться: у Льва Черныха, нашей старосты Аллы Варущенко, а в последний раз у меня, на улице Удальцова в 50-ю годовщину со дня окончания школы.

Антимиры во сне и наяву. Кому из нас не снились таинственные, жутковатые, давящие тяжестью непонятных видений, пугающие сюрреалистичностью происходящего сны! Достойные доверия «очевидцы» рассказали нам об этом повестями Гоголя и Кафки, картинами Босха и Мунка, сочинениями Орвелла и Булгакова. Народное творчество запечатлело ночные кошмары в образах вампиров и вурдалаков, верфольфов и летцельбетцелей… В юности, задолго до появления киноэпопеи о звёздных войнах, мне снился один и тот же «страшный» сон: днём на улице неожиданно темнеет, и на город во всё небо угрожающе надвигается из-за горизонта круглое днище космического корабля с мерцающими по краям огоньками. Меня охватывает ужас, я зажмуриваюсь, тороплюсь проснуться. А ещё снилось, что через тёмное окно на первом этаже за нами кто-то подглядывает. Образы военного детства.

Два социализма. В деревне Теньки на берегу Волги, куда нас с мамой вместе с другими семьями служащих Генштаба вывезли с началом войны, далеко не все местные жители были настроены к эвакуированным радушно, по маминым рассказам, ей говорили в лицо: «когда немцы придут, мы вас не выдадим, сами убьём!» Это не была острая неприязнь жителей села лично к нам, это была ненависть раскулаченного крестьянства к сталинизму, а точнее сказать — к тому пролетарскому, интернациональному социализму, который олицетворял собой наш «великий кормчий». Раскулаченных, как и тех же власовцев, больше устраивал национальный социализм немецкого фюрера. Не на жизнь, а на смерть враждовали две идеологические системы, два социализма, а доставалось простым русским и немцам. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат. В то время армия национального социализма наступала. С фронта возвращались в Россию раненные и калеки. В нашем дворе на Ордынке у многих мальчишек не вернулись с войны отцы и старшие братья. Бабушка рассказывала о своих братьях, не переживших войну. Родной брат Иван, в четвёртый раз женившийся в 80 лет на учительнице и усыновивший троих её детей, был расстрелян немцами в Краснодаре, когда ему исполнилось 103 года: за то, что укрывал в подвале еврейскую семью. Кузен (тоже Иван) пропал в Киеве, и ему было больше ста. Да и сама она чудом избежала расправы. Немцы занесли её в списки подлежавших расстрелу, поскольку оба сына сражались в Красной Армии. К счастью очередь не дошла. Германию тогда у нас очень не любили. Но эта была другая Германия. Её я тоже не любил. Ненависть порождала ненависть. «Убей немца!» — призывал в листовках Илья Эренбург, работавший до войны во Франции корреспондентом «Известий». Странным образом он невольно перефразировал лозунг веймарских коммунистов «Бей фашистов!» Сталинский ярлык «фашизма» перенесли на весь немецкий народ. «Горе кормит ненависть. Ненависть кормит надежду», — писал Эренбург, считая, что ненависть «присуща только чистым и горячим сердцам», и оправдывая тем самым догадку Бердяева, заметившего в коммунистах «страшное преобладание ненависти над любовью». Но как осуждать крупного писателя за то, что он правдиво отразил настроения многих русских во время войны! Вспомним, как гуманист Леон Фейхтвангер в «Москве 37-го» оправдывал кровавые сталинские чистки. И все же такое отношение к немцам не было типичным для наших писателей. Об актах жестокой мести советских освободителей мирному населению Германии писал в мемуарах бывший политработник Лев Копелев, с которым впоследствии мне довелось общаться в Кёльне. Другой участник войны, писатель Сергей Наровчатов рассказывал мне (корреспонденту АПН): стараясь представить себе «обыкновенного немца», он всегда видел перед собой простые городские и деревенские лица, напоминавшие ему русских мужиков и баб, на которых наложила свой беспощадный отпечаток война. Аналогично высказывался о немцах автор «Василия Тёркина». А по моим детским послевоенным впечатлениям, редко кто позволял себе плюнуть в сторону пленных, колонну которых вели по улице. Их жалели, подкармливая незаметно от охраны. Как относятся в СССР к немцам широкие слои населения, долго никто не знал, поскольку опросов у нас не проводили. А потом советским людям подсказали выражение «западногерманские реваншисты и бывшие нацисты», хотя все втайне удивлялись: почему ни одного бывшего нациста не оказалось в ГДР. Результаты опросов всегда впечатляют, но характерно, что число симпатизирующих друг другу немцев, русских и американцев при всех перекрёстных вариантах всегда составляло относительно постоянную величину — около 40 процентов. Очевидно, воспоминания о войне и пропаганда против реваншизма или империализма на формирование положительных и отрицательных представлений друг о друге всё же влияли мало. На протяжении веков немцы и русские подвергались тяжелейшим испытаниям, но свои духовные богатства сохранили.

Мамочка. Деревня на Волге. Мамин отец — Пётр Алексеевич Дёмин, потомственный московский рабочий, жил с родителями в Казицком переулке в квартире, окна которой выходили во двор Елисеевского магазина. Когда настали трудные времена, подался на заработки в Тульскую область. В деревне Хатунка приглянулась ему местная красавица. Он женился на ней, и вскоре родилась у них дочка Лизочка — моя мама. А потом умерли старики Дёмины, и Пётр Алексеевич по настоянию жены, которой хотелось жить в столице, перебрался в Москву. Семья увеличивалась — Алексей, Нина. Прокормить её становилось всё труднее. Пётр Дёмин, по профессии слесарь, вынужден был подрабатывать — чистить канализационные трубы. Заработал ревматизм. Не такой представляла себе жизнь молодая уроженка Хатунки. Поехала повидать родителей и бесследно исчезла. Мама слышала от отца такую легенду. На тульском направлении произошла железнодорожная катастрофа: оторвавшаяся одним концом длинная ручка вагона принялась косить пассажиров, повисших на ручках встречного поезда. Погибло много людей, но тела пропавшей среди них не нашли. На самом деле, думаю, было иначе. Она ушла от мужа, зная, что детей он не бросит. Тяжело приходилось. Единственной помощницей была старшая дочь — «его Лизок». Она и обед приготовит, и всех накормит, и в квартире приберёт, и ноги разотрёт, когда разыграется ревматизм, почитает вслух Лермонтова, да про уроки не забудет. А училась мама в школе, которую посещали дети художников и артистов и потомки благородных господ — Нина Голицына и Нина Шереметьева, подарившая маме в 1934 году свою фотографию «На память единственному дорогому другу — Лизику». Мама хорошо пела и танцевала, участвовала в самодеятельном ансамбле «Синеблузые», удостаивалась похвал педагога по рисованию (школа была с художественным уклоном), но за год до окончания пришлось её бросить, пойти работать: папа стал часто хворать и вскоре умер. На плечи её легла забота — кормить и воспитывать сестру и брата (тётю Нину и дядю Лёшу). К тому времени, когда тётя Нина поступила в институт, выбрав специальность гидролога, а дядя Лёша начал работать, высшее образование стало для неё недосягаемым. Утешением были книги, а поскольку дома условия для чтения оставляли желать лучшего, просиживала она с книжкой во дворе до темноты. Иногда с ней заговаривал пожилой господин из соседнего дома (сам Елисеев?) и, поражённый её начитанностью и культурной речью, стал дарить ей книги — дореволюционные издания классиков с иллюстрациями, защищёнными папиросной бумагой. Они хранились у нас до середины 60-х годов, затем постепенно исчезли. Мама охотно давала книги «почитать», но стеснялась попросить их вернуть. Благодаря чтению мама приобрела абсолютную грамотность. Окончив курсы машинисток, печатала вслепую с невероятной скоростью, без ошибок. Сначала в Главном картографическом управлении, подчинявшемся НКВД (ему же, как ни странно, подчинялись Загсы), затем в Генштабе, куда устроил её папа. Перед самой войной она работала в приёмной заместителя начальника Оперативного управления, комдива А. М. Василевского. А в 37-м, во время работы в картографическом управлении на Б. Полянке, стала свидетельницей странного случая. Засидевшись допоздна за машинкой, погасила свет, вышла в коридор, там было темно, и лишь под одной дверью — начальника отдела — светилась жёлтая полоска. Забыли погасить свет? Она решительно распахнула дверь. Хозяин кабинета стоял у стола и лихорадочно перебирал бумаги. Он обернулся на скрип открываемой двери, лицо его исказила гримаса ужаса, словно он увидел привидение. Мама тоже перепугалась, не помнила, как добралась домой. На следующий день узнала: начальника арестовали как врага народа. «Надо уходить оттуда», — сказал папа.

Личная жизнь матери. Папа появился в маминой жизни неожиданно. У неё было много поклонников, но он покорил её не столько внешностью, сколько необычайностью и решительностью поступков. Вернувшись из командировки на Дальний Восток, сказал: «Завтра идём в ЗАГС». Довоенные фотографии запечатлели счастливых родителей на отдыхе и весёлые застолья с друзьями. Тревожный 38-й год стал для них самым счастливым. Я потом удивлялся: как они могли радоваться, если знали, что будет большая война? А они знали. «Репетиции» были достаточно зловещими. Осенью 39-го папа ушёл на «войну с белофиннами» и, вернувшись, рассказывал, как белофинны минировали колодцы и как подорвался на мине молодой политрук, решив подобрать для своей дочери валявшуюся на дороге красивую куклу. Затем опять командировки: тот же Дальний Восток, Западня Украина, Прибалтика… После одной из них он сказал маме: «Будет война. Предстоит эвакуация». Но эвакуировали нас только осенью 41-го — в татарское село Теньки. Папа регулярно отправлял посылки, доходили не все. В некоторых мы обнаруживали битое стекло и куски кирпичей, но всё же изредка нам доставались сахар или банки с вареньем из моркови, которую я с тех пор возненавидел. По рассказам мамы я как-то умудрился достать и съесть за один присест месячную норму сахара, хранившегося в кульке под потолком — от тараканов. Она долго трясла меня за плечи, приговаривая: «Что же ты наделал!» Так она наказывала меня за проделки. Мы жили в доме у чудесной одинокой женщины, а еще мама подружилась с семьей Глазковых, у которых были дети подростки — Тамара и Слава. Мы сохранили с ними добрые отношения и после войны. Слава и Тамара переехали работать в Москву, заходили к нам на Ордынку, а мы бывали в гостях у их дяди на Пятницкой. Помню, он подарил мне книжку в красной обложке про штурм Перекопа, где многие слова были замазаны чёрной тушью. Мне удалось прочесть их на свет настольной лампы. Это были фамилии репрессированных военачальников. В Теньках группа эвакуированных организовала театр, и мама играла в спектаклях. А потом случился её грех. Возвращаясь из Казани на пароходе, она познакомилась с пассажиром, ставшим папой моего брата. Мама покаялась нам с Юркой лишь после развода, а после её смерти я случайно раскрыл чёрный эбонитовый футлярчик для хранения иголок. Я не выбросил его потому, что это была мамина вещь, практически единственная, не считая оставшихся книг. Там находилась скатанная в трубочку бумажка с биографическими данными красноармейца, направлявшегося в расположение своей части. Я не осудил бы отца, если бы он расстался с мамой сразу, узнав обо всём, но благодарен ему за то, что он сделал это спустя много лет, когда мы с Юркой стали взрослыми. И он никогда не сказал мне ни слова упрека за те три года после развода с мамой, когда я немного отдалился от него, поскольку считал, что обязан был в первую очередь поддержать более слабого, то есть мать. Не знаю, как я поступил бы на его месте. Послевоенные впечатления не оставляют у меня сомнений в том, что папино благородство не только имело под собой прочную моральную основу, но и продиктовано было любовью к маме, ко мне и Юрке. Очевидно, мама в силу обстоятельств не смогла этого оценить и перенесла всю любовь на детей. Но разве можно осуждать отца и мать за то, что в их отношениях разрушилась животворная связь, благодаря которой существуют семьи. Мама глубоко переживала разрыв, верила, что всё вернётся на круги своя. Она не приняла в расчёт семейную черту Бовкунов: решения мы долго вынашиваем в себе, но, будучи приняты, они становятся необратимыми. Я спрашивал брата: не хотел бы он разыскать настоящего отца. Он сказал: «Меня зовут Юрий Васильевич Бовкун, отец у меня есть и второй мне не нужен». Мама часто жаловалась на сердце, и мы отвезли её к платному кардиологу. Он рекомендовал поставить кардиостимулятор, назвав сумму, по тем временам значительную. А потом, пригласив меня в другой кабинет, спросил: «Вы действительно хотите, чтобы она ещё пожила?» и, увидев моё изумление, добавил: «А то, ведь, знаете, как бывает, не все так относятся к своим родителям». Я долго не мог оправиться от шока. Маме поставили импортный стимулятор. Но умерла она от инсульта у меня на руках. Чувство вины гложет меня до сих пор. Я упустил что-то важное, не успел для неё сделать всё, что хотел или мог. Не сохранил в памяти многое из того, что рассказывала она о себе, папе, родителях и друзьях.

Тётя Нина. Нина Петровна Дёмина. Моя единственная родная и горячо любимая тётя. Главным содержанием всей её жизни был труд. Трудилась она неистово и самозабвенно, была трудоголиком, но таким, который испытывает глубокое удовлетворение от сознания того, что приносит пользу людям, особенно тем, кого любит: старшей сестре, младшему брату и его семье, единственному сыну, племянникам и своему мужу — дяде Саше, ходившему с тросточкой. После войны у него в ноге остался осколок. Он был моложе тёти Нины, и она отпускала его в санатории и дома отдыха одного, не роптала, не жаловалась. Лелеяла внучку Катеньку, которая всю жизнь была для неё светлым огоньком, поддерживавшим тепло семейного очага. Мчалась через всю Москву на Рижскую, чтобы посидеть с маленькими Иваном или Таткой, когда их не на кого было оставить. Бывают люди, которые кажутся добрыми только потому, что не повышают голоса, мило улыбаются и кормят гостей пирожками, но для которых превыше всего собственное спокойствие и забота которых распространяется лишь на узкий круг избранных. Я знал людей с репутацией хороших семьянинов, для кого семья была неким видом любимой личной собственности, но всё, что оставалось за её пределами, они считали чужим. Тётя Нина была совсем другим человеком — крайне отзывчивым к проявлениям неустроенности и неблагополучия, независимо от того, кого и в какой степени они касались. Доброта её не была мягкотелой и безропотной, сочетаясь с проницательностью и остротой суждений. Тётя Нина хорошо различала фальш, неискренность, но никогда не злословила. Её острые замечания не приобретали форму осуждения. Она не была верующей, не ходила в церковь, но жила по совести и справедливости. Эти духовные ценности не были для неё пустым звуком. Свеча её горела ярко, не чадила и оставила после себя тепло, передавшееся сыну. В последние годы она тяжело болела, он менял ей постельное бельё и переодевал, окружив любовью и заботой. Когда я в последний раз приехал к ней, ей уже трудно было говорить. Я сидел у её постели, Миша что-то готовил на кухне, мы говорили о пустяках. Вдруг она замолчала и, глядя на меня грустными и счастливыми глазами, неожиданно чётко, с расстановкой произнесла: «А ты знаешь, что Миша очень хороший человек». Человек, скупой на похвалы и не любящий дифирамбов, может сказать такое, когда признаётся себе, что жил не зря. У меня защемило сердце, потому что я только в тот момент осознал, что никогда не видел, как она отдыхала. И отдыхала ли она вообще когда-нибудь?

Личная жизнь отца. Детские шалости и профессия. Когда бабушка рассказывала о детских шалостях папы, я невольно находил в них много общего с проделками литературного героя — Тома Сойера. Однажды она заметила в кладовке чайную ложечку и поняла, что младший сын тайком лакомится вареньем. «Нельзя брать варенье из разных банок одной ложкой», — выговаривала она проказнику, а неделю спустя обнаружила возле каждой банки по ложке. Папа неистощим был на выдумки, и сверстники, называвшие его Копчёным из-за смуглости, доверяли ему разработку операций, когда нужно было подшутить над вредным учителем или жадным торговцем. Однако изобретательность иногда подводила его. В 1914 году в Ялте он нанялся ночным сторожем к аптекарю, желая подработать на карманные расходы. Его обязанностью было не пропустить звонок позднего посетителя. А чтобы юный дежурный не уснул, аптекарь привязывал шнурок от звонка к его ноге. Но папа нашёл выход. Когда все засыпали, он отвязывался и прикреплял верёвку к ножке тяжёлого дивана. Аптекарь удивлялся, что его перестали тревожить по ночам и, решив проверить добросовестность сторожа, вышел среди ночи в коридор, споткнулся о протянутую верёвку и упал, набив шишку. Дежурного с позором прогнали, пожаловавшись родителям. В таких случаях отец наказывал сына ремнём, но на этот раз сын предупредил: «Если ударишь, выпрыгну в окно». И выпрыгнул, едва не сломав рёбра. Хорошо, что под окном росла туя, и он застрял в её мягких ветках. Острота ума, инициативность, чувство справедливости и независимость суждений стали отличительными чертами его характера. Когда в Ялту пришла гражданская война, папа стал свидетелем с страшной сцены. Вооружённые саблями казаки разгоняли митинг рабочих. Один из преследуемых пробегал по улице мимо забора, за которым прятались мальчишки. Папа видел: беглецу на скаку отрубили голову, но он пробежал по инерции ещё несколько метров. Через неделю папа ушёл из дома, чтобы вступить в Красную Армию. Постоянные перемещения не благоприятствовали созданию семьи. Он влюблялся и увлекался, не позволяя себе создать семью до тех пор, пока не сможет обеспечить её будущее. «Васенька никогда не прельстился бы ролью иждивенца», — говорила бабушка, да и мне трудно было бы представить себе отца альфонсом или женихом богатой невесты. Он не допустил бы, чтобы его облагодетельствовали незаслуженными дарами. Всю жизнь жил только тем, что хотел и умел заработать сам, и всегда находил себе занятие, передав и мне свой характер. На Ордынке он научил меня пользоваться инструментами и не бояться электрического тока, для чего на моих глазах дотрагивался до оголённых проводов напряжением в 127 вольт, взяв меня за руку. В закутке между нашим домом и Педучилищем им. Ушинского мы устроили небольшой палисадник, посадив калину, берёзу, липу и цветы. Липа растёт там до сих пор. По чертежам смастерили увеличитель для моего первого фотоаппарата — крупноформатной зеркалки «Любитель». Получился он невероятно громоздким, но работал безотказно. Папа мог починить любой бытовой прибор, любил возиться в огороде и в Корекозево развёл клубнику, о которой прежде в деревне никто не помышлял. Боевой офицер, прошедший через кошмары Сталинграда, нежно любил внуков, вырыл для них в саду мини-пруд, ходил с нами по грибы и великолепно их мариновал. Всё это были частички личной жизни, составлявшие внутренний мир этого человека. Ещё в армии папа выбрал себе специальность связиста, участвовал в засекреченных разработках нового вида связи — ВЧ. Это и предопределило его переход в ГРУ. И я до сих пор с глубочайшим уважением отношусь к профессионалам военной разведки — специалистам, защищающим безопасность Отечества, отделяя их от тех, чьи моральные принципы совместимы с доносительством и созданием образов внутреннего врага. Накануне войны для проверки новой связи папу направили в «тыл врага» — на территорию Польши и фактически бросили на произвол судьбы. Обратно он пробирался лесами, минуя населённые пункты, пока не добрался до Москвы. Сказал маме: «Теперь ты знаешь всё сама, а я не имел права тебе об этом рассказывать». По словам мамы, он решил уйти из разведки, и неизвестно, что повлекло бы за собой такое решение, если бы не война. Выпускник той же Академии, с которым он встретился в июне 41-го, помог ему перевестись в действующую 62-ю армию, где требовались высококлассные связисты. На одном из снимков начала 50-х папа, только получивший звание полковника, мама, Юрка и я — четыре счастливых лица. Такие фото фиксируют отдельные моменты нашей личной жизни, но всю её невозможно запечатлеть документально. Да и нужно ли? Ордынка навсегда оставила в памяти почти лубочную картину домашнего очага. В дальнейшем мой Отчий дом многократно перемещался в пространстве, в зависимости от того, где длительное время находились моя семья и друзья. Он заполнялся родственниками, большинство которых до конца своей и моей жизни оставались верными и чуткими друзьями. И в нём было столь же много друзей, к которым жена и я испытывали родственные чувства. У него появлялись новые названия. Это пристанище существовало, и когда семья временно разлучалась. Незримый Очаг условного поселения согревал его обитателей, и нередко зажжённая от него лучина освещала жилища друзей в других городах и странах. Взаимная симпатия и уважение, бескорыстие и готовность помочь в беде, тяга к справедливости и вера в доброту, почитание родителей и любовь к детям и внукам составляли для нас своеобразный Кодекс Чести.

Бабушкин сундук. Домашняя библиотека на Ордынке постоянно пополнялась. История, философия, психология, религия, словари: Даль, Михельсон, Фасмер, Брокгауз… Интересные книги в советское время доставались разными способами. Уникальные экземпляры из спецхрана переснимались или перепечатывались вручную. Журнал «Огонёк» и газета «Правда» стали печатать массовыми тиражами в своих приложениях собрания сочинений отечественной и зарубежной классики. А когда начали понемногу издавать то, что прежде не печаталось, приходилось искать лазейки в подвалы книжных магазинов. Обширные связи в торговой сети имел мой школьный друг Валюшка Семёнов, работавший в Москниге. С его записочками я обходил магазины. По возможности книги покупались в нескольких экземплярах — для друзей и родственников. Так создавались тогда домашние библиотеки. Мама приобретала «дефицит» у спекулянтов на Кузнецком мосту, отец приносил почитать книги из служебной библиотеки, привозил из командировок. Книгой «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова в сером тканевом переплёте, купленной им на Арбате, он очень дорожил, как самой честной книгой о Сталинградской битве. Её запретили, изъяв из библиотек, но в нашей домашней она осталась, как и многие другие сочинения, по разным причинам неугодные советским властям. Символично, что некоторые книги, не имевшие библиотечного штампа, попадали ко мне из библиотек. В юности я регулярно посещал неплохую районную библиотеку на Большой Полянке, всегда вовремя возвращая взятые книги. С заведующей библиотекой мы нередко беседовали о литературе, она была в курсе моих предпочтений и однажды сказала: «Почитайте эту книгу. И можете её не возвращать. Она лежала в запасниках, штамп на неё поставить не успели, а теперь всю „невостребованную“ литературу будут изымать». Я взглянул на обложку: А. Некрич — «22 июня 1941 года». За этот труд честного историка исключили из КПСС, вынудили эмигрировать, а книги изъяли из библиотек и уничтожили. Аналогичным путём попало ко мне ещё несколько книг. Много ценных для себя приобретений я сделал в годы студенчества во время одиночных поездок по старым городам. Из Ярославля привёз отдельные книги альманаха «Шиповник» и дореволюционное собрание сочинений Алексея Писемского с его знаменитым «Взбаламученным морем», где вернувшийся на родину после долгого пребывания за границей писатель размышлял о российских нравах. Впечатления классиков о дальнем и ближнем зарубежье привлекали описанием характеров, привычек и поступков самих путешественников и тех, с кем приходилось им общаться на чужой земле. Бабушка, переехавшая из Ялты в Москву к дяде Вите, в коммунальную квартиру на улице Горького, в здании Центрального телеграфа, привезла целый сундук старых книг. С них, собственно, всё и началось. Когда я учился в третьем классе и заболел свинкой, меня отправили к бабушке, потому что мама сама заболела, папа уехал в командировку, а тётя Нина — в экспедицию. Бабушка лечила меня, развлекала рассказами о шалостях отца, а потом состоялось открытие сундука. В книгах всё заслуживало особого внимания: необычный формат и пахнущие стариной жёлтые страницы, шрифт с ятями и незнакомые слова, которые я выписывал в тетрадку. Религиозная литература, приложения к «Ниве», дореволюционные альманахи, издания начала века русских и зарубежных авторов (в том числе, переводы с немецкого), церковные календари, роскошная детская Библия и учебные пособия церковно-приходской школы, так сильно отличавшиеся от учебников советской школы. Насмотревшись на эти богатства, я начал задавать вопросы и слушал, как зачарованный. Когда бабушка рассказывала про свою учёбу, я впервые задумался: почему в СССР систему оценок успеваемости вывернули наизнанку. Почему отличникам ставили пятёрки? Во многих странах единица считалась высшим баллом в учёбе и спорте. Да и в царской России никаких пятёрок не было. Зато Коминтерн создавал террористические пятёрки для борьбы с гражданским и международным инакомыслием. Бабушка Поля проникновенно говорила на божественные темы, красиво и популярно рассказывала о жизни святых и мучеников, приводила примеры соблюдения и нарушения заповедей. Это были необычные и потому хорошо запомнившиеся уроки Закона Божия. Она пешком приходила на Ордынку с Улицы Горького; на нашей улице было пять церквей. В одной из них — Преображенской, возле нарсуда, работали реставраторы (одним из них, говорили мне, был Савелий Ямщиков), научившие меня, как надо очищать от копоти старые иконы. Делалось это мякишем чёрного хлеба. Позже, покупая и находя на чердаках «чёрные доски», я успешно пользовался этим способом. Обрывки бабушкиных рассуждений всплывали в памяти годы спустя, когда я созрел для чтения Соловьёва, Флоренского, Мережковского и Бердяева. Жена дяди Вити, тётя Лина работала в издательстве и подарила мне изданную до войны книгу писем Рубенса в переводах Анны Ахматовой, полученную от самой Ахматовой с её автографом. Книги из бабушкиного сундука вызывали неясное ощущение соприкосновения с таинственным и почти запретным. Когда бабушка умерла, хозяином книг бабушкинского сундука стал дядя Витя, и я не брал их без спроса. Но кое-что он давал мне почитать, в том числе — июльский номер журнала «Русский вестник» за 1880 год с отрывками из книги Д. Д. Благово «Рассказы бабушки». Когда они были опубликованы полностью в «Литературных памятниках», я проглотил книгу, но лишь перечитывая недавно, обратил внимание на одну фразу. Автор сожалел, что общество пренебрегает подробностями ежедневной жизни, отражающими нравы, обычаи и привычки предыдущих поколений. Мало что изменилось в нашей ментальности за последние 200 лет. Бабушка Поля (Полина Ивановна Долто). Образ её запечатлелся в двух измерениях: седенькая сухощавая старушка с добрыми глазами и тёплыми ладонями и юная красавица с длинной косой на дореволюционной фотографии. Затем наступила пора погружения в немецкую поэзию (разумеется, в переводах), образцами которой стала богата наша домашняя библиотека. Так появилась у меня «своя» Германия, а во время учёбы в 10-м классе я уже рискнул по-своему перевести гейневскую «Лорелею». И при том, как сказал мне много позже корифей художественного перевода Лев Гинзбург, «совсем даже неплохо». Это была первая проба пера, о профессии переводчика я не помышлял, мечтая поступить в Литературный институт. Но туда принимали только с рабочим стажем. В 57-м пошел работать. Электромонтажником, на закрытом предприятии в Останкино а/я 37. «Германия» отходила в туманное будущее. Литературные увлечения вырабатывали устойчивый иммунитет к соблазнам идеологической карьеры.

Будни «абонементного ящика». Приобретение специальности началось с рытья канав на территории института и продолжилось в монтажной мастерской, где меня сразу нагрузили общественной работой: избрали комсоргом цеха и членом редколлегии многотиражки. После того, как я выпустил несколько номеров, отяготив газету собственными сатирическими стихами, парторг предприятия Евгения Александровна Комова дала мне деликатное поручение — сочинить оригинальные двустишия к беспроигрышной лотерее для праздничного вечера руководящего состава. Чтобы отбить у неё охоту обращаться ко мне впредь с такими просьбами, я стал упражняться в крамольных выражениях. Один стишок звучал так: «Ура, я счастлив — мне досталась клизма! Теперь я доживу до коммунизма!» Другие были не менее дерзкими. Но Комова пришла в восторг. В среде технической интеллигенции кукиш в кармане входил в моду. Быстро перезнакомившись со многими, я «вошёл» в коллектив и приобрёл новых товарищей, нисколько не отдалившись при этом от старых. Рассудительный, наделённый здоровым чувством юмора Мишка Чижиков, которого на самом деле звали Вениамином. Импульсивный и простодушный Серёжка Тумасьян. Принципиальный Валерка Терентьев, с которым мы приобрели на двоих байдарку «Луч». Стройная черноволосая красавица Любаша Елистратова и трогательно ухаживавший за ней немногословный Феликс Третьяков. Заядлый походник Толя Кулик… Два неполных года работы в «ящике» … Но сколько незабываемых впечатлений! Таёжные походы повышенной степени трудности. Стрелковый клуб, учредив который мы с Мишкой приобрели пневматические мелкашки. Беседы у костра, располагающие к откровенности. «Производственное» общение, эмоции на стадионе (который для болельщика ЦСКА стал частым объектом посещения, поскольку команда моя возглавляла турнирную таблицу), «умные» беседы в домашней обстановке… Всё это с различной интенсивностью заполняет нашу жизнь, но далеко не каждого награждает судьба борением сильных страстей. Ленка Смирнова. Елена Леонидовна. Она работала в одной лаборатории с Феликсом. Я влюбился в её улыбку, глаза, голос, но, влюбившись, непроизвольно начал создавать некий дополнительный образ, постепенно вытеснивший черты реальной милой девушки с тайными комплексами и незримой зависимостью от матери. Созданный идеал частично совпадал с реальностью. Тем тяжелее оказалось примириться с несовпадением. Я познакомился с мамой и Ленкиной сестрой Иркой (они были двойняшками), ездил к ним на дачу. Ухаживал классически — с цветами. Но практичная матушка сестёр вырастила без мужа, который погиб на войне, и мечтала совсем о другой «партии». А когда нашла, я немедленно ощутил стремительное отдаление предмета своих мечтаний. Разрыв переживался бурно. Эмоции перехлёстывали через край. Но зато я совершил над собой жёсткую, но необходимую психологическую операцию. «Меня отвергли, значит — предали, — сказал я себе. — Нужно начинать всё сначала». Думаю, что нечто подобное переживал и папа в отношении мамы. Годы спустя я заходил в гости к Феликсу и Любе, в их квартиру в Большевистском переулке. Они рассказали: у Ленки сын, но она не очень счастлива в браке, а мама умерла. Я не позволил себе разморозить остывшие эмоции и ни о чём не стал расспрашивать своих друзей. А ещё 10 лет спустя, когда я работал в АПН, вернувшись из первой командировки в Германию, Ленка как-то нашла мой рабочий телефон. Рассеянный склероз сделал её инвалидом. Муж давно её бросил, сын почти не навещает, а живёт она теперь с другом, он тоже инвалид. Сказала, что вспоминает мои стихи и попросила: «Приезжай!» Тот же тихий голос, который когда-то так волновал меня. Хотел отказаться, но ведь это было бы не по-людски, не по-христиански. Приехал. Скромная двухкомнатная квартира, где живут два человека с разными характерами и общей болью. Он держится настороженно, но взгляд добрый. У неё возле кровати на тумбочке тетрадка моих стихов. Хорошо, что я съездил к Ленке. Мы неохотно оглядываемся на прошлое, но иногда это всё-таки нужно делать. Это была наша последняя встреча. После неё у меня осталось чувство вины: словно по моей неосторожности упал и безутешно заплакал чужой ребёнок.

А трудовые подвиги в «ящике» продолжались. И при очередном порыве производственного энтузиазма я придумал, как увеличить количество выпускаемых нами мини-трансформаторов для космических ракет. Сказал об этом начальнику цеха. «Останься после работы», — сказал он и, внимательно выслушав мои идеи, долго и сосредоточенно молчал, а потом, по-отечески похлопав меня по плечу, сочувственно произнёс: «Толково. Но, вот, посмотри: у тебя много друзей. Передовики, перевыполняющие план и получающие за это приличную надбавку. А теперь представь, что мы реализуем твоё предложение. Нам увеличат норму выработки, и они перестанут быть передовиками. Заработок упадёт. Ты этого хочешь?». Я понял: системе рационализаторы не нужны. Новые (производственные) и старые (школьные) друзья помогли пережить разочарование.

Отверженные. Дружба — сокровище, которым надо дорожить больше всего, но нет драгоценностей, которые избежали бы подделки. Встречаются и живые имитации. Мне, конечно же, приходилось сталкиваться с людьми недостойными, непорядочными. Когда мы жили на Большой Ордынке, захаживал к нам в начале 50-х Александр Семёнович Вишневский из дома напротив, занимавший комнату в той же коммуналке, что и Борька Никитин, отец которого до войны учился с моим отцом в Политехникуме связи. Они здоровались, но не дружили. Борька же был моим сверстником. И когда нас перевели из мужской школы в женскую, он временно оказался со мной в одном классе, но потом остался на второй год. Борька, знавший о моих литературных упражнениях, и сказал: «Ты бы поговорил с Вишневским. Он, кажется, в этом деле петрит. Сам что-то пописывает». А вскоре и Вишневский, встретив во дворе мою маму (он всегда вежливо здоровался с нею и заговаривал), напросился в гости. По обыкновению, мама приготовила что-то вкусное. Гость нахваливал угощение, потом они играли с папой в шахматы. Папа был отличным шахматистом, участвовал в войсковых чемпионатах и в 1957 году сыграл вничью с чемпионом мира Василием Смысловым. В 86-м этот успех повторил его внук Иван Бовкун, играя в Посольской школе в Бонне с Гарри Каспаровым. Папа сожалел, что меня эта игра не привлекала, хотя всё же обучил элементарным ходам. Это пригодилось, когда я сам стал «играть в шахматы» со своими внуками-близнецами ГриФедами. Гриша обучился шахматным премудростям немного раньше Феди, и взрослые, начиная с дедушки Саши (моего свата Александра Григорьевича Антипенко), наперебой предлагали ему поединки. Во время одного шумного собрания родственников, Федя отозвал меня в тихую комнату и смущённо спросил: «Дедушка, а ты не мог бы со мной сыграть?» Я решил про себя: «Лучший способ заинтересовать ребёнка каким-то умением — это дать ему возможность поверить в свои силы». А потому стал играть с ним в поддавки, но так, чтобы он этого не почувствовал. Вскоре он «загнал» моего короля в угол. Ходить мне было некуда — пат. Я понёс доску показать родственникам и гостям: «Вот, как обыграл меня Федя!» Профессионалы поразились: после моих дилетантских упражнений на доске сложилась классическая ситуация из учебника по шахматам. Поддавки больше не понадобились. Федя быстро наверстал упущенное. А тогда на Ордынке мой отец, радовавшийся каждому новому партнёру, сказал Вишневскому: «Заходите ещё!» И тот зачастил в нашу квартиру. Обычно он появлялся к обеду или к ужину и, пока мама накрывала на стол, развлекал нас чтением своей детективной повести, щеголяя знанием воровской лексики. Он собирался предложить её «Воениздату», где работал папин друг. После третьего чтения я понял, что мне не нравятся ни повесть, ни сам Вишневский, но это был не мой гость, и я молчал. Делиться с ним своими наивными стихотворными опытами я, естественно, не собирался. А потом случайно я услышал, как он говорил про нас гадости: будто бы мама не умеет готовить, а папа — играть в шахматы. Очевидно, зарабатывал дешёвый авторитет у дворовой шпаны, перенимая у неё словечки для своего детектива. Мы играли в казаков-разбойников, я прятался в сарае с самодельной деревянной шпагой. Через щёлочку было видно: во двор вошёл Вишневский и стал общаться с ребятами. «Вчера меня опять подхарчили в семейке этого подклоповника», — со смешком рассказывал доморощенный детективщик. Тут я не выдержал, выскочил из сарая, подбежал к нему и закричал: «Вы мерзкий отщепенец, Александр Семёнович! Чтобы вашей ноги больше в нашем доме не было!» А маме я сказал: «Больше не принимай Вишневского. Он — мерзавец!» Вишневский несколько раз звонил. Мама под разными предлогами откладывала его визиты. Папа как-то поинтересовался: «Что это Александр Семёнович не заходит?» Мама ответила: «Он плохо обошёлся с Женечкой!» Я закричал на неё, потому что она сказала неправду, был поставлен за это в угол и попросил прощения. А вообще-то, если я и повышал голос на мать, то только в тех случаях, когда она строила догадки о моих друзьях, опасаясь «дурного влияния». После её смерти я стал горько сожалеть даже об этом: гневливость в отношении любящих родителей — тяжкий грех, и моё раздражение было недостойным ответом на мамину любовь. На папу я не повысил голос ни разу. Грех осуждения — второй по тяжести, но по правилам христианской этики, судить может не только Господь, но и родитель. Я, конечно же, огорчал своих родителей, но никогда не слышал от них упрёков. Ребёнок, кричавший в детстве на отца или мать, потом сам осудит себя. И сколь омерзительны люди, пытающиеся лестью, враньём или пошлыми догадками внушить чужим детям непочтение к их родителям! Вишневского я навсегда вычеркнул из своей жизни, но таких вычёркиваний, к счастью, было совсем немного.

«Зенит» — полярный круг — экватор. Самым ценным приобретением моей юности был фотоаппарат «Зенит», судьбу которого не смогла бы предвидеть ни одна гадалка. Он, очевидно, до сих пор лежит в глухой тайге, если его не затянуло в болото. Летом 1958 года шестеро молодых сотрудников режимного предприятия отправились в байдарочный поход по северной речушке Мудьюге. Все походники пользовались тогда добываемыми разными способами картами-километровками, которые в принципе считались секретными. Но карта не предупредила, что ввиду карстовых явлений капризная речка временами исчезает с лица земли: уходит под почву, теряется в болотах тундры. Поэтому мы не смогли загрузить всю поклажу в две байдарки, а рюкзаков, включая мешки с оболочками и стрингерами, было больше, чем носильщиков. По пружинистому мху относили партию груза километра на полтора, выставляли часового, хотя вёрст на десять кругом не было ни души, и возвращались за следующей. Наш неформальный лидер Валерка Терентьев, однако, не забывал выдавать текущую информацию и на привале, вытащив из планшета карту, сказал: «В километре от нас проходит линия полярного круга». Дозорный отдыхал минут 45 в ожидании друзей, и когда настала моя очередь, я не улёгся на мох, а поспешил к невидимой линии. Мечтал пережить незабываемое впечатление. И пережил. Положив аппарат на землю, стал любоваться крошечным озерком, где плескались утки необычайной расцветки, изредка поглядывая на часы. Взглянув на них в очередной раз, обнаружил, что моё время истекает, и помчался обратно, насколько это позволяла зыбкая почва. «Зенит» остался лежать на полярном круге. Я про него забыл, а вернуться не смог, чтобы не подвести товарищей. Через несколько лет я купил другой фотоаппарат, с которым уехал в Конго. Он исправно служил мне, но однажды… Заместитель начальника проекта Николай Петрович Егорычев взял нас с женой в путешествие. Он часто ездил по соседним городам, разделённым между собой саваннами или джунглями, и его сопровождал кто-нибудь из переводчиков: Юра Никитин или я. На этот раз Егорычев сказал: «Хочешь показать своей супруге девственный африканский лес? Маршрут у нас необычный. Ехать будем целый день, потом заночуем у префекта, а следующим днём вернёмся в Нгулонкила (так назывался посёлок, где конголезцы построили нам каменные дома системы „тропикаль“). Но удобств не обещаю».

Это было мягко сказано. В нашем распоряжении оказалось всего одно сидение в «газике» — рядом с водителем. Сзади же размещались Николай Петрович, аппаратура, ящики с водой и продуктами. Каждый из нас сидел поочерёдно на одной из половинок своего афедрона, как выразился бы А. С. Пушкин. Я без конца щёлкал «Зенитом». Дорога шла через джунгли, и Егорычев, любивший во всём точность, взглянув на карту, изрёк: «Смотрите, дорога идёт точно по линии экватора!» В этот момент в зарослях что-то зашуршало, и я, схватив двустволку, взмолился: «Николай Петрович, разрешите, я поохочусь!» А стрелял я сравнительно неплохо, поскольку посещал стрелковый кружок и тренировался на пневматической мелкашке восточногерманского производства, приобретённой с разрешения нашего клуба. «Хорошо, только быстро. Нам нужно добраться до префектуры засветло», — сказал Егорычев. Я понимал: времени в обрез. Солнце в тропиках на закате исчезало за горизонтом почти мгновенно. Выскочив из машины с ружьём и «Зенитом» на шее, я отбежал назад метров на сто, к месту, откуда заметил «дичь». В кустах возились три упитанные цесарки, никуда убегать они не собирались. Я прицелился. Прогремел выстрел. Одна убежала, захлопав крыльями, а две других остались лежать в густой траве. Тут выяснилось, что пробраться к ним без мачете затруднительно. Я положил «Зенит» на обочину дороги и, раздвигая ветки двустволкой, полез в чащу. Время шло. Раздался предупредительный гудок. Я схватил добычу, побежал к машине. Жена наблюдала эту сцену и подумала: «Вот он вернётся, а я скажу: „Ты ничего не забыл?“» Но когда я, торжествующе вопя, принёс цесарок, она забыла напомнить про «Зенит». Он так и остался на экваторе: когда мы вспомнили про него, уже стемнело, и мы въехали в городок. Времени съездить за ним не было. Префект смеялся, слушая эту историю, потом успокоил: «С аппаратом ничего не случится. Вы проезжали через местность, где живут племена пигмеев. Они крайне подозрительно относятся к предметам цивилизации и ни за что к нему не притронутся». Самое неприятное, что от жары цесарки в пути протухли, при подъезде к нашему посёлку запах от них шёл невозможный. Я спросил шофёра, где лучше их выкинуть. «О, мсье Эжен, вы хотите их выбросить? Моя жена приготовит из них вкусную еду. Я и вам принесу, если хотите». Я вежливо отказался. С этой поездкой связана была и другая любопытная картинка африканской жизни, с которой познакомил нас за ужином префект. В соседней префектуре случилось ЧП. К местному руководителю прибыл из Браззавиля с краткосрочным визитом высокий начальник. А поскольку в этой части Конго существовало неформальное многожёнство (вторую или третью супругу для конспирации именовали «сёстрами жены»), префект предложил гостю одну ночь провести с сестрой его супруги, как того требовал обычай. Но гостю так понравилась эта ночь, что он пожелал там же провести вторую, потом и третью. Хозяин не выдержал мук ревности, схватил ружьё, залез на пальму и открыл пальбу. К счастью ни в кого не попал. Обогатила меня экваториальная Африка и другими острыми ощущениями. Мне часто приходилось переводить нашему врачу, делавшему операции местным жителям. Однажды он принимал тяжёлые роды. Стоя за ширмой, я переводил ассистенту команды акушера, но африканец плохо понимал их, да и я путался в терминах. И врач сказал: «Ну-ка, иди сюда, будешь ассистировать. Передавай мне, что скажу, да поживее». И я стал очевидцем того, что доводится пережить не каждому мужчине — рождения человека. Божественное чудо продолжения рода меня потрясло. Запомнил я и выражение глаз роженицы в которых отражалось всё: невыразимая боль и страх, надежда и любовь к крошечному существу, которому предстояло стать её ребёнком. А потом, будучи гостем племени в глухой конголезской деревне, где в это время сушили на горячей золе шкуру убитого в мою честь леопарда, я прочитал почти те же самые чувства в глазах дикого животного — обезьяны. Её готовились зажарить на костре. Обезьяна тряслась и скулила, как собачонка, но взгляд её был устремлён не на палачей, а на детёнышей, копошившихся на земле. Когда её стали обмазывать глиной, она вырвалась и, обессиленная борьбой, поползла к детёнышам. Только увидев такое, можно понять, что такое материнский инстинкт.

От драматичного до комичного — рукой подать. Когда мы отметили заселение в каменные дома, шеф обязал каждую семью нанять «боя», содействуя трудоустройству местного населения. Наш бой принёс мне «рекомендательное письмо» — ветхую коричневую бумаженцию чуть ли не колониальных времён, на которой с трудом угадывались остатки французских слов. Но сам он французского не знал, разговаривая со мной исключительно на лингала. Работал исправно: старательно подметал чистый пол, стирал и гладил бельё. Иногда подходил ко мне с этим бельём и что-то бормотал. Я хвалил его: «Вижу, вижу, Франсуа, хорошо погладил». А потом стал замечать, что некоторые майки и рубашки бесследно исчезают. Пожаловался шефу, тот — префекту. Префект вызвал боя на «ковёр», устроив допрос с пристрастием, долго хохотал и объяснил: «Вы же сами отдаёте ему бельё. Он приносит вам поглаженную рубашку и спрашивает: „Месье Эжен, можно я возьму её, она уже старенькая, и вы будете покупать себе новую“. А вы говорите: „Ну, конечно, берите!“» Чешуйчатая габонская гадюка под подушкой переводчицы Ольги Жуваевой, летучие собаки на высоких пальмах у посольства, пожары в саванне, небоскрёбы термитников, ночное путешествие на моторке по узкой реке Лафула-Кира… Впечатления, полученные в африканских джунглях, пригодились мне для первого очерка в журнале «За рубежом» — о местных колдунах. Однако они вряд ли могли бы стать для меня предметом длительного внимания — так же, как экзотика Австралии, Северной Африки и Северной Америки, Калифорнии или вулканических Гавайских островов, где побывал я благодаря своим друзьям. Спокойная красота природы России и Германии больше отвечала характеру моих размышлений о многоцветности зарубежного быта.

Фотонное братство. А жизнь шла. Писал стихи и детские рассказы. Мама была первой читательницей моих юношеских опусов, и по её настоянию я неоднократно отправлял в газеты подборки стихов, всякий раз получая одинаковые «отлупы»: «Стихи неплохие. В них есть то, да сё. Хотя есть и неудачные строки. Напечатать у нас, к сожалению, не можем. Дерзайте в другом месте». Стал готовиться к поступлению в институт и, желая услышать что-либо конкретное, отнёс пробы пера известному писателю, одному из тогдашних Сергеев Смирновых (печаталось их, кажется, около трёх). Пролистав при мне тетрадку, поэтический авторитет скучным голосом определил: «Есть кое-что любопытное, но… у тебя банальное сравнение с васильком…». Я отважился на скромную реплику: «Лучше Апухтина про васильки не напишешь». Смирнов неожиданно встрепенулся. «Почему же? Недавно у одного перспективного молодого автора я прочитал: „Васильки, васильки… сорняки в маскированной шкуре…“ Здорово, правда?» Безуспешно попытавшись вызвать в воображении маскированную шкуру василька, я потерял интерес к беседе и твёрдо решил в редакции больше не обращаться и к официальным поэтам не ходить. Тем более, что стихи мои были эпигонскими и того не стоили. Зато понял: системе лирика тоже не нужна. И тут школьный друг Валюшка Семёнов посоветовал: «Слушай, а что ты мечешься? При Инязе открылись подготовительные курсы». Иностранные языки меня не слишком привлекали, в школе по немецкому был трояк. Но преподаватель Литературного института Лев Власенко, занимавшийся репетиторством, прочитав при мне вслух своему внуку один из моих коротких детских рассказов (внук смеялся), сказал, грассируя: «Друг мой, а зачем вам Литературный институт? Ваши склонности сомнений не вызывают: Вам нужен любой гуманитарный вуз, лю-бой! А всё, что понадобится сверх того, доберёте самообразованием». И я записался на курсы Иняза. Ведь кроме обычной программы можно было заниматься художественным переводом, проглатывать книги по языкознанию и философии, рыться в архивах и библиотеках. Мои настроения совпали с помыслами других студентов: свои идеи мы отчасти реализовали в созданном нами на 3-м курсе литобъединении «Фотон». Печатали стихи и переводы в многотиражке «Советский студент», устраивали диспуты. «Моя» Германия возвращалась ко мне, еще более яркая и таинственная. На первом же курсе педагогического факультета я перевёл для преподавательницы Марии Петровны Шрамм полюбившуюся мне историю Вильгельма Буша про шалости Макса и Морица (теперь её читают мои внуки). Летняя практика в школе с отличной оценкой по методике преподавания. Но интерес к учительству не возник. Затем переводческий факультет, новые имена, новые книги. Широкий выбор изданий ГДР в книжном магазине № 1 на улице Горького, рядом с Моссоветом. Поэзия Вальтера фон дер Фогельвайде, Грифиуса, Моргенштерна, Рильке… Новые имена открывают сокурсники: Хуан Рамон Хименес, Антонио Мачадо, Гарсиа Лорка, Чезаре Павезе, Джон Донн… Хрущёвская оттепель заканчивается, но шлюзы на Запад пока открыты, освоены и некоторые нелегальные пути: через знакомых иностранцев приходят книги зарубежных авторов, никогда не печатавшихся в СССР. Мы ограниченно диссидентствуем, и руководство Института находит способ «мягко контролировать» нашу первооткрывательскую активность: «Фотону» дают сразу двух руководителей. Но мы в восторге: это — прекрасный лирик Евгений Винокуров и его друг, непревзойдённый мастер поэтических переводов с немецкого Лев Гинзбург. Оба «маленькие и кругленькие». Они неразлучны, трогательно поддерживают друг друга, как близнецы, и покоряют нас эрудицией и поэтическим шармом. Лучших руководителей мы не могли бы себе и пожелать. Алексей Бердников, Юрий Кирий, Платон Кореневский, Борис Хлебников, Вячеслав Куприянов… Возможность печататься зажигается для нас пока еще далёкой мерцающей звездой, но устной трибуной мы можем пользоваться неограниченно. На вечера поэзии приходят не только студенты Иняза и не только начинающие поэты из других вузов. Длительное время их посещает Арсений Тарковский. С поэтами и переводчиками старшего поколения мы встречаемся на устных журналах в Политехническом музее, научно-исследовательских институтах и в домашних салонах, один из которых регулярно устраивался на квартире Генриха Сапгира.

Кто мы? Миссия интеллигента. На одном из устных журналов обмен мнениями неожиданно приобрёл характер дискуссии: становимся ли мы частью московской интеллигенции? В чём наша миссия: знакомить широкую публику со своими личными открытиями или углубляться в собственные исследования? Острые споры вызвала потрёпанная книга, которую я привёз из очередной поездки по «глубинке» — тома из собрания сочинений Д. Н. Овсянико-Куликовского, «История русской интеллигенции», изданного в Питере в 1911 году. Крупный литературовед и лингвист, фундаментальный труд которого остался единственным в своём роде, считал, что только российских интеллигентов мучают бесконечные вопросы: что такое интеллигенция и в чём смысл её существования, чем ей заняться, что делать и кто виноват в том, что она не находит себе настоящего дела. Он объяснял это отсталостью тогдашней России от мирового прогресса. А я впервые задумался, почему периодически переоценивается роль некоторых любимых писателей и должна ли пишущая интеллигенция быть в оппозиции к любой власти. Нобелевский лауреат Кнут Гамсун симпатизировал сильной довоенной, то есть национал-социалистической Германии, будучи убеждён в обречённости слабого человека. Габриель Д’Аннунцио дружил с Муссолини, симпатизируя философии фашизма. Маяковского и Горького восторгала грандиозность культуризма большевистского босячества. А проницательный литератор Аркадий Белинков, произведения которого мы-студенты могли читать только в самиздате, испытал на себе «социалистическую гуманность» надсмотрщиков Гулага. Западные либералы не переоценивали своего влияния на умонастроения советских людей. Нам же и подавно было наивно мечтать об исчезновении внутренних самоограничений. Ведь ещё Чернышевский склонял общество к добровольной цензуре, а Горький за 4 года до штурма Зимнего добивался запрета на постановку во МХАТе «Бесов» Достоевского. И вполне закономерно, что я столкнулся с запретом на публикацию перевода драмы «Наместник». Вопрос об ответственности интеллигенции в условиях государственной цензуры, конечно, имел большое практическое значение для поэта-переводчика. Желающий печататься вынужден был принимать существовавшие ограничения. Но тот же вопрос приобрёл куда большее значение для журналиста-международника после формальной отмены цензуры. Ответственность его участия в формировании общественного мнения неизмеримо возросла. И я старался использовать свои возможности в распространении массовой информации, прежде всего, для устранения взаимных предубеждений русских и немцев и для укрепления авторитета изданий, с которыми сотрудничал. Насколько мне это удавалось, судить не мне.

К первому институтскому сборнику наших стихов и переводов Лев Владимирович написал такое предисловие: «Мне радостно, что День поэзии я встречаю вместе с молодыми поэтами Института иностранных языков. Кружок — не студия, мы принимаем в него без конкурса, но нам хочется, чтобы разговор о творчестве был профессиональным, без снисхождений. У кружковцев есть все основания для серьёзной творческой работы: из того, что мы прослушали, многое нас приятно удивило и обрадовало. Мы встретились с людьми, по-настоящему влюблёнными в поэзию и хорошо её знающими. Несколько товарищей уже приглашались в СП на переводческие среды, где они на людей посмотрели и себя показали».

Меня очаровывает глубочайшая ассоциативность и многозначность поэзии Рильке, увлекают неожиданные образы Франца Верфеля, Эльзы Ласкер-Шюлер, Альфреда Момберта и других немецких поэтов-экспрессионистов. Адельберт Шамиссо, Теодор Шторм, Генрих Бёлль… Чтение в оригинале немецкой поэзии и прозы пробуждает интерес к тонкостям немецкого языка, к сопоставлению некоторых его диалектных форм с русскими. Древо индоевропейских языков. Две основные ветви, прежде чем широко разветвиться, отходят от ствола параллельно — древнегерманская и древнерусская. В институте я всё чаще посещаю лингафонный кабинет, чтобы слушать диалекты. Записываю в тетрадь интересные заимствования. Отчётливее всего они видны и слышны именно в диалектах. В одном из швейцарских диалектов есть слово «Glöbli» — «оглобля». немецкое «Kemenate» стало «комнатой». На Среднем Рейне когда-то обитало племя неметов, торговавших со славянами. Может быть, отсюда — «немец», а не от слова «немой»? Во всяком случае, в венгерском языке слово «nemet» означает «немец». Я регулярно отбирал и записывал редкие и необычно звучащие слова для своего «Лексикона продвинутого германиста», составление которого завершил только теперь. Увлечение за увлечением, но нет безумца, способного объять необъятное. Приближается выпуск. Необходимо подумать о теме дипломной работы, и я делаю неожиданный для себя (а еще больше для деканата) выбор — художественный перевод и стилистический анализ рассказов Франца Кафки. К моему удивлению руководство института не только утвердило тему, но и выставило работу на конкурс переводчиков. Она получила высокую оценку, а московский ГОРОНО включил диплом в число лучших работ выпускников 1964 года.

Поэзия. Рифмотворчество. Интернет. Не все поэты, включая поэтов-переводчиков, находят широкое признание у читающей публики. Но если в тени Пушкинского гения оказались многие его выдающиеся современники, поскольку эпоха была богата поэтическими дарованиями, то теперь поэзию готовятся поработить дилетанты, от нашествия которых предостерегал россиян Пушкин. «Много разных рифмодеев, чтобы всякий вздор писать», — сокрушался поэт, называвший рифмодеями плохих поэтов — рифмачей. В советский период проникновению книжной халтуры в детские комнаты препятствовали два обстоятельства: существование цензуры и контроль опытных редакторов Детгиза. Теперь некому сдержать наводнение плохих стихов. Рифмоплёты плодятся подобно клонам. В Интернете появилось объявление о «пособии» по сочинению стихов, т. е. виршей. До чего дожили, забыли слова Пушкина! Рифмотворчество — это сочинение бездарных стихов, стихоплётство. Но почему-то именно современные рифмоплёты нашли благодатные кормушки в детской литературе и в отделах рекламы фармацевтических компаний. От иных лекарственных виршей («в животе шум и гам…») уже просто мутит. Впору подыскать препарат, снимающий такие симптомы. Но как избавиться от дурной привычки, если виршами заговорил в рекламе «Столички» бывший диктор советского телевидения Кириллов!

Загадки языка. Лингвистика. Гитлер по-арабски. Язык (живой) — это звуковое выражение письменности. Мёртвый язык — это шрифт. Наконец, и живой, и мёртвый языки — это система знаков, поскольку буквы в той же мере можно считать знаками, что и числа. Если же говорить о языке, как о шрифте, то вся проблема языковой коммуникации заключается в способах кодирования, передачи и дешифровки информации. Не случайно возникли Азбука Морзе и ВЧ, где для буквенного сочетания использованы импульсы и счёт. Но ведь познание внешнего мира — это не простая дешифровка получаемых сигналов, это ещё и эмоции, и ощущения, и стремление проникнуть в суть вещей. Мы познаём мир, познавая себя. Наша нечувствительность к вранью нередко объясняется наивностью или страхом посмотреть правде в глаза, а иногда — принципами, ради соблюдения которых мы жертвуем истиной. Особенно трудно поверить глазам своим, когда враньё упаковано добротно и красиво. Когда под нелепыми утверждениями стоит авторитетная подпись, сопровождаемая регалиями. Когда домыслы подкрепляются фактами, которые трудно проверить. Малоискушённый читатель принимает за чистую монету миф, легенду, версию, догадку и начинает считать её догмой высшего порядка. Ему начинает казаться, что он услышал откровение, и он становится невольным проводником фальши. Вот почему так ответственна миссия журналиста. Однажды мне попала в руки странная книжка. Случилось это в конце 90-х. В боннский корпункт «Известий» на Вулканштрассе прибыл непрошеный курьер, доставивший мне из Москвы большую коробку литературы, которой я «мог распоряжаться» по своему усмотрению. Я попросил вскрыть одну из пачек, сказав, что ничего не заказывал. Это была хорошо изданная книга в зелёной суперобложке неизвестного мне автора. Я оставил коробку в гараже, время шло. Тогда я решил ознакомиться с содержанием странного бестселлера. Оно оказалось любопытным. Автор взялся разгадывать значения идиом русского языка, сопоставляя их с арабской лексикой. Семитские и индоевропейские языки, включая арабский и русский, входят в группу флектирующих языков, где слова состоят из корней и аффиксов и где связь между ними нередко остаётся непонятной, поскольку меняться может корень. Но, обратившись к этим языкам, лингвист почему-то абсолютно игнорировал другой семитский язык — иврит и предшествующие семитским языкам системы записи слов, например, шумерские. Для доказательства восхождения всего непонятного к арабскому алфавиту он воспользовался арабскими корнями из трёх согласных. Но ведь в русских корнях присутствуют и гласные. Корень СБК имеет сходство с собакой, но может иметь сходство и со скобой (чередование в корнях не такая уж редкость). У него собака лает, значит — лжёт, потому что по-английски лай означает лгать. Но слово, которое по-английски звучит, как лай, имеет два значения — положение и ложь (по-немецки — Lage и Lüge), и с собакой никак не соотносится. Далее. Автор предположил, что немецкий язык, входящий в подгруппу индоевропейских, тоже семитский. Неудивительно, пишет он, что еврейское местоимение die (эта и эти) совпадает с арабским, ведь языки-то родственные. Местоимение die есть в идише, но в иврите, который более древний, его нет. Допускаю, что автор прекрасно владел арабским и русским, но с немецким явно был не в ладах. Фамилия Гитлер прочитана им по-арабски, без гласных — ГТР (порочить, попирать, нарушать). А куда подевалась другая корневая согласная — Л? И потом, у немцев в слове Гитлер нет никакого Г. Они говорят: Хитлер. И кстати, это не фамилия, а псевдоним. Но, начав с путаницы, автор окончательно запутывает читателя. Гитлер якобы руководствовался в подборе соратников буквой Г, имеющей цифровое значение три. Во-первых, не Гитлер, а Шикльгрубер. Во-вторых, никакого триумвирата власти в третьем рейхе не было, и по данному признаку фюрер подобрал себе лишь двух приспешников — Геринга и Геббельса, их имена действительно начинаются с Г. Но ведь вторым человеком в партии НСДАП после Хитлера был Хесс, а руководителем СС — Химмлер. На Г они звучат только в переводе на русский, которым вождь национал-социалистов вряд ли стал бы пользоваться при подборе кадров, даже если бы им владел. Кроме того, руководителями вермахта были генералы Бломберг и Фрич, верховной ставкой (РСХА) заведовал Кейтель, а партийным казначеем (важный пост) был Борман. Гестапо возглавлял Мюллер, армейскую разведку — Канарис. Расовую политику проводил Розенберг, молодёжь воспитывал Ширах. Карточный домик доказательств, основанных на букве Г и священной троице, рушится. Дальше в лес, больше дров: первая буква названия его (Гитлера) родины Г (Германия) совпала с его собственной буквой. Ничего подобного! Родина Гитлера — Австрия, а Германия по-немецки — Дойчланд, на Д. Это слово идёт от корня тойч (тойт, тойтонер — тевтонцы) или тютч (сохранилось в швейцарском диалекте). Германцы были лишь одним из немецких племён. Кстати, если англичане и пишут Германию как Германи, то произносят-то они: Джермани. Опять-таки на Д. Но это не всё. Для Германии якобы глубоко символичен жёлтый цвет: на гербах и флагах, мол, этого цвета хоть отбавляй, он — третий по счёту. Интересно. Почему же тогда антисемит Гинденбург лишил желтизны трёхцветное государственное полотнище, восстановив прусские цвета (красный, чёрный и белый). Почему Гитлер выбрал красный и чёрный? Цвета полотнища и свастики. Жёлтый цвет (любимый у либералов) действительно присутствовал на флагах Германии, но только не гитлеровского рейха, и никогда не был главным. Всё получается вкривь и вкось. За пачками никто не приехал. Что было с ними делать? Не в моих правилах выбрасывать книги на помойку. Но это сделал хозяин квартиры. Примерно за год до закрытия корпункта «Известий» на Вулканштрассе, он задумал продать гараж и стал наводить в нём порядок. Казалось бы, нелепую историю можно забыть. Но она заставила меня задуматься о роли журналистов в распространении мифов. Протестом дооктябрьских свободомыслящих художников против ярма исторического материализма был чёрный квадрат Малевича, протестом советских диссидентов против цензуры — самиздат и провоз запрещённой литературы. «Контрабанда» большевиков оказалась хитрее: их «ножницы в голове» носят постсоветские граждане России.

Зеркала и очки. Мартышки не умеют пользоваться очками и зеркалами, но мы уподобляемся обезьянам, когда надеваем цветные очки или смотримся в кривое зеркало в надежде увидеть реальный мир. Впервые увидев, как отражаются в воде предметы и окружающая природа, человек почувствовал неодолимую тягу к загадочному миру, где живое становится мёртвым, красное — чёрным, а уродливое — красивым, где отражения живут собственной жизнью, а потусторонние тени обретают плоть и кровь, и где предметы и живые существа изменяют формы в зависимости от угла зрения. Человек придумал зеркало, чтобы отражения выглядели достовернее и привлекательнее, но не учёл, что даже незначительные искривления поверхности могли неузнаваемо исказить увиденное, а главное, что в зеркале левое становится правым. Он придумал очки, чтобы обострить зрение, но не смог предвидеть, что они станут ещё одной причиной искажения реальности. Западные журналисты широко пользовались такими очками и зеркалами. Информация покупалась и продавалась. Коллега из «Шпигеля» признавался мне, что в своё время купил мемуары Светланы Алилуевой у советского разведчика Виктора Луи и регулярно получал от редактора энные суммы для «стимуляции» источников информации. И она далеко не всегда была чистой. Столь же регулярно продавало на Запад дефицитные воспоминания и откровения советских вождей Агентство Печати Новости. Однако и те источники, которыми пользовались журналисты-международники, объективностью не отличались. Большевики планомерно гримировали пороки социализма. Партия требовала, чтобы система политпросвета направляла деятельность работников умственного труда. Но и «свободная» западная пресса не была свободна от предвзятостей. Благородная и гуманная неудовлетворённость действительностью, альтруизм и стремление к справедливости и общему благу легли в основу стереотипа либерального западного интеллигента. Грумы советских генсеков бичевали западных гуманистов, считая, что они оправдывают злодеяния мировой буржуазии. По капризу истории как раз эта свободная в своей слепоте и абстрактно гуманная западная интеллигенция самозабвенно трудилась над производством розовых очков и кривых зеркал. Говоря об остатках ослепления западной интеллигенции, Сахаров предостерегал: розовые очки мешают понять сущность советского общества. Иная судьба была уготована прослойке образованных людей в России. Царскую интеллигенцию большевики перевоспитывали, выращивая «интеллигентов-коммуноидов» (выражение русского философа Фёдора Степуна) из рабочих и крестьян. Нейтралитета интеллигенции по отношению к советской власти Ленин не допускал, утверждая, что «нейтральность и добрососедство — это старый хлам, который никуда не годится с точки зрения коммунизма». Школой перевоспитания общественности стала система политпросвета.

Постигая премудрости международной журналистики и сталкиваясь с очередным противоречием между реальностью и нашими представлениями о ней, я задумывался и об ответственности журналистов за возникновение разного рода предубеждений. Русские и немцы на протяжении столетий были носителями ошибочных представлений друг о друге и о себе. На примерах русских и немцев я пытался понять сам и объяснить своим читателям, в каких дебрях профессионально производимой лжи наши народы искали и находили путь к взаимопониманию. Советская цензура не давала возможности писателям и журналистам сопоставлять факты в недозволенной последовательности и делать недозволенные выводы. После краха СССР «ножницы в голове», как и органы подавления инакомыслия, оказались не нужны, но мечтать об исчезновении внутренних самоограничений было глупо; наш новый Антихрист — муляж того самого врага, который будто бы душит Россию и не даёт ей развиваться. Практика внутренней цензуры имела глубокие корни. Древнерусское право допускало извет как средство возбуждения уголовного дела частным лицом. Тоталитарные правители включили извет в категорию государственных стандартов, которыми измерялась законопослушность граждан. Наносные слова сделались средством обработки общественного мнения. Врали на Руси исстари, но в большей мере ко лжи привыкли власть имущие. Этому ужасался декабрист А. Муравьёв, об этом размышлял Достоевский в очерке «Нечто о вранье». Бердяев считал, что утверждение формальной свободы может порождать величайшие несправедливости и на этом основании видел трагизм человеческой жизни, прежде всего, не в конфликте добра и зла, а в «конфликте положительных ценностей». В состоянии такого конфликта мы находились долгие годы. Оболгать считалось принципом художественной достоверности пролетарского стиля жизни — соцреализма, который позволял внушать советским людям — реален лишь тоталитарный социализм, другие «измы» — это враждебное Зазеркалье, подлежащее битью до мельчайших осколков. Обязанностью журналистов стала пропаганда идеи тотальной непогрешимости вождей и самой Системы, подчинения всех единой линии партии. «Если всю эту мерзость, в которой мы жили и продолжаем жить, не полновесно показывать, выходит ложь», — рассуждал Архиепископ Иоанн (Шаховской), считая, что в 30-е, 40-е и 50-е годы литературы у нас не было, потому что «без всей правды — не литература». Правду о себе мы узнавали из книг Бунина, Бердяева, Пильняка, Булгакова, Ивана Шмелёва, Солженицына и других просветителей. Но сколько лжи ещё забивает поры нашей кожи, мешая ей дышать и затрудняя нам покаяние.

Принцип «адекватного перевода», видения Кафки, советские будни. Перевести по смыслу с одного языка на другой можно всё, но лишь приблизительно. Ляпам и оговоркам в устном переводе несть числа. Одна выпускница, переводя в Париже речь мэра, произносившего тост «за наших дам», предложила выпить «за Нотр-Дам». Другая в переводе с английского провозгласила борьбу «за всеобщий пис» (peace). К таким оговоркам обычно не придираются. В устном переводе важна точность и потому допускаются буквализмы. Но поэтический перевод! Как перевести в стихотворении слово, имеющее десятки синонимов, среди которых может не оказаться нужной рифмы? На лекциях по мастерству художественного слова нам объяснили: главное — соблюдать принцип «адекватного перевода». Буквализмы в нём не приняты. Но… Я перевёл сонет Грифиуса «Слёзы отечества», не зная, что его уже перевёл Гинзбург, и прочитал своё творение на семинаре «Фотона». Гинзбург похвалил перевод, потом прочитал свой и сказал: «Эту строчку („от крови жирный меч“) вы перевели буквально, я на это не решился, но у вас она звучит лучше, поэтому я забираю её». Я не дерзнул возразить мастеру и лишь попросил автограф на его очередном сборнике. Автограф я с благодарностью получил, но и свою строчку в своём переводе оставил. Однако буквализмами пользуюсь в крайне редких случаях. Осмелюсь предположить, что немецкую литературу у нас знали порой даже лучше, чем в самой Германии. И в этом была заслуга переводчиков старой школы, традиции которой восходили к Жуковскому. Их развивали Брюсов, Лозинский, Пастернак, Левик… Десятки благородных имён. В хрущевские времена плодотворно пересеклись два направления — творчества старых мастеров, глубоко знавших зарубежную литературу, и молодых переводчиков, сумевших глубже постичь тонкости иностранных языков. Многие «фотоновцы» стали известными поэтами-переводчиками. Жалею, что не каждую судьбу я сумел проследить, но горше всего, что нынешняя культурная элита не знает переводов Юрия Кирия. Он, безусловно, был самым талантливым «фотоновцем». Его переводами Шекспира на склоне лет успел восхититься Самуил Маршак, но напечатать их тогда не удалось.

24 апреля 1966 г. Москва — Браззавиль. А. Бердников — Е. Бовкуну: Дорогой Женька! Каюсь, я был плохим товарищем и ничего для тебя не сделал. Сейчас только собираюсь выяснять твои дела с Артёмовым (из министерства культуры СССР). О славном литобъединении… Все пишут, и со стихами познакомят, когда приедешь. Платон встал на путь герметизма. Славка пишет пустяки, хотя занимательные и милые. Пустячность собственного творчества возмещает прекрасными переводами. Винсент Шаргунов — в православной поэзии. Я пишу герметическую лирику и пытаюсь выйти на контакт с сегодняшним днём в поэмах, одну из которых тебе посылаю. Ольга говорила, что ты купил. Верлен — это хорошо. Хорошо бы «Цитадель» Экзюпери и философские труды Шардена. Их нет по-русски. С нетерпеньем встретиться и поговорить — Алёша. 21 мая 1966 г. В. Куприянов — Е. Бовкуну: Женя! Живу спонтанно и на пороге великих событий. 30-го у меня развод. В вуз хожу реже. Лучше с литературой. Пробиваюсь мало-помалу. Сборник ГДР будет к осени. Туго с материалом — что переводить. Хлебников, видимо, уедет в ГДР. Лёшка по-прежнему на радио, пишет поэмы. Платон во мгле, Кирий ещё глубже — никаких слухов. Я слышал, что с твоим Хоххутом поступают дурно, что надо было ожидать при бездоговорном переводе. Машинный перевод мне порядком наскучил, мешает заниматься литературой. Как раз сейчас переводы стали идти особенно легко, но времени нет. Медлителен ток вещей. Пока. В. Куприянов.

Вернувшись из Конго, где я больше года проработал переводчиком французского языка, я увиделся с Кирием. Меня разыскала по его просьбе студентка младшего курса, беззаветно и безответно в него влюбленная. Я хотел навестить его вместе с Бердниковым и Кореневским, но она сказала: «Юра болен и хочет видеть только тебя». Он снимал комнату на Остоженке, тогдашней Метростроевской, недалеко от Института и когда я вошёл в квартиру, хозяйка взволнованно взяла меня за локоть: «Он совсем ничего не ест, уговорите его вызвать врача». Кирий лежал на кровати с заострившимися чертами лица и блестящими, слегка воспаленными глазами. «Садись, — приподнялся он. — Я прочитаю тебе новые переводы и кое-что исправленное в прежних». И он прочитал перевод 66-го сонета Шекспира в новой редакции: «Мне фальш постыла. Где ты, смерть, кричу. Я вижу, как бедняк отвергнут всеми, как двери все открыты богачу, как веру чистых растлевает время, как почести бесчестным воздают, как лучшие затравлены насильем, как пустослов позорит честный труд, как сила всюду скована бессильем, как власть искусству затыкает рот, как плут присваивает сан судейский, как верный истине глупцом слывёт и как добро злу служит по-лакейски!» Я пережил сильнейшие эмоции, но мне трудно сейчас передать свой восторг. Позже я сравнивал версию Кирия с шестью переводами признанных мастеров, включая Пастернака, и с десятками дилетантских в Интернете. Перевод Кирия был абсолютно конгениален: максимально точен по смыслу, безукоризненно отточен по технике исполнения и поразительно современен. Мы долго говорили о поэзии, я спросил невзначай: «Объявил голодовку?» Он помолчал и серьезно ответил: «Ты ведь знаешь, со здоровьем у меня не очень. Вот я и решил: стану железобетонным и противоатомным». Вскоре после этого он уехал в свою крымскую станицу Зую, а через какое-то время я стал собираться в первую командировку в Германию, в Кёльн — заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня», выпускавшегося под крышей посольства. След Кирия потерялся. Остались некоторые переводы и замечательный, неповторимый 66-й сонет Шекспира. Сильным поэтом-лириком «Фотона», мастерски владевшим классическими формами стихосложения и несколькими современными языками, начиная с итальянского, был Алёша Бердников, переводивший Петрарку и Павезе. По словам Куприянова, он уехал потом в Канаду к одной из своих поклонниц. Да, у каждого поколения свои таланты. В конце 80-х одна юная выпускница филфака МГУ, приехавшая на стажировку в Мюнхен, прислала мне диск со своим переводом «Фауста». Я долго не удосуживался познакомиться с её работой, но, когда прочитал, восхитился не только смелостью дерзания, но и качеством исполнения. Пастернаку было бы не стыдно подписаться под таким переводом. И всё же досадно, что в целом беднеет язык современников, «обогащаясь» за счёт блатной лексики и иностранных заимствований, порой чудовищных по способам их перенесения в нашу речь. От безграмотности депутатов, менеджеров и торговцев рождаются словесные франкенштейны, слепленные из кусков разноязычной лексики. «Гроссмарт»… голова немецкая, хвост английский. Подобными уродцами до предела насыщен лексикон российских граждан. Должно быть, из-за этого оскудения дикторы и гости телевидения заполняют пустоты бесконечными «ааа», «эээ», «да?», «короче», «круто», «также», процент которых в речевой субстанции просто пугает. Не покарал бы нас Господь за столь кощунственное отношение к собственной речи и не наслал бы на нас новое Вавилонское столпотворение!

Мою дипломную работу, а также переводы некоторых других рассказов и эссе Кафки в том же 64-м передала в редколлегию «Нового мира» во главе с Александром Трифоновичем Твардовским преподавательница французской литературы в Инязе Инна Дмитриевна Шкунаева. Список подготовленных для печати переводов был завизирован заведующим отделом публицистики А. М. Марьямовым. Общая обстановка литературной оттепели, казалось бы, позволяла открывать для советских читателей новые неизвестные или малоизвестные зарубежные имена. Но в то же самое время в СССР обострялась борьба с инакомыслием. Советская партийная номенклатура продолжала травить «либералов и западников» в «Новом мире», и до окончательного разгрома редколлегии, сформированной Твардовским, было уже недалеко. Порой травля приобретала характер гротеска. В феврале 70-го цензура поставила в упрёк журналу цитату из И. С. Тургенева, считавшего, что Россия достаточно сильна, чтобы бояться чужого влияния. Цитату объявили неприменимой в данное время, как будто на цитаты был установлен срок годности. Журнал «Огонёк» тогда же уточнил: в царской России влияние заграницы носило положительный характер (ну, понятно: распространялся марксизм), сегодня же влияние заграницы — это яд буржуазии. «Каждый из нас пишет по велению сердца, а сердца наши принадлежат партии», — разъяснял Нобелевский лауреат Шолохов суть новых отношений между властью и законами художественной правды. В моду входила полуправда. Для переводов произведений Кафки не было места не только в советской литературе, но и в советской периодике. Отмечу, что распространившуюся позже характеристику — «сны-кошмары» не следует превращать в клише, особенно с акцентом на последнем слове. Рассказы Кафки напоминают записи снов, увиденных подсознанием как реальность. Действия его героев иррациональны, но подчиняются логике ощущений, рождённых в реальной действительности. Проекция этих ощущений на ассоциации подсознания усиливает эффект фантастичности: образы, хранимые памятью как не связанные между собой отпечатки реальных проявлений человеческой натуры, оживают и становятся главными участниками новой действительности. Реальное и привидевшееся сливаются в единое целое, но при этом в поведении главных героев Кафки всегда доминирует логика добра.

«Процесс» Кафки я прочитал в оригинале еще в 62-м и навсегда запомнил, как описал он выступление Йозефа К. перед толпой (цитирую по переводу, изданному в Турине с предисловием Георгия Адамовича без указания имени переводчика, даты публикации и ссылок на авторское право): «Теперь он очутился лицом к лицу с толпой. Неужели он неправильно оценил этих людей?… Неужто все они притворялись, а теперь, когда близилась развязка, им притворяться надоело? И какие лица окружали его! Маленькие чёрные глазки шныряли по сторонам, щёки свисали мешками, как у пьяниц, жидкие бороды топорщились; казалось, запустишь в них руку — и покажется, будто только скрючиваешь пальцы впустую, под ними — ничего. А из-под бород — и для К. это было настоящим открытием — просвечивали на воротниках знаки различия… И куда ни кинь глазом — у всех были эти знаки. Значит, все эти люди были заодно, разделение на правых и левых было только кажущимся, а когда К. обернулся, он увидел те же знаки на воротнике следователя». В этой мрачной картине было что-то от советской системы, нечто неуничтожаемое, переходящее из одной жизни в другую. Но хрущёвская оттепель создавала иллюзию возрождения, тени прошлого не казались такими страшными, как сразу после 20-го съезда КПСС. Прозрение снизошло на людей подобно весеннему ливню. Одних он основательно промочил, другим щедро плеснул за шиворот, третьих чуть окропил. Нам — студентам — и этого было достаточно.

2 июня 1968 г. Алжир — Москва. Ю. Никитин — Е. Бовкуну:… Получил, Женя, твоё письмо. Стоила больших трудов «дешифровка». Я приезжаю в начале августа. Тогда и поделимся впечатлениями. В целом всё нормально. Мы живём около гор, в правом углу (на открытке). Всем привет. Пока. Ю. Н. Эту открытку я получил от Юры Никитина, вместе с которым работал переводчиком в Конго. Он был открытым и честным парнем и добрым товарищем, хотя порой и принимал всерьёз мои шутки. В Алжир уехал от той же организации — Гипроводхоза. Несколько лет проработал в этой стране переводчиком сокурсник Толя Ширшиков.

Предложение военкомата. Предлагали и мне. Однажды, когда официальный срок призыва в армию по возрасту уже истёк, я, получив повестку из военкомата, недобросовестно её проигнорировал. И тогда упрямый майор позвонил на работу, в редакцию журнала «За рубежом»: «Евгений Васильевич, неужели вы не получили нашу повестку. Мы вас ждём, хотим присвоить вам очередное звание. Нехорошо. Приходите завтра же. Побеседуем». Голос звучал жёстко, но доброжелательно. Выхода не было. И я явился в названный срок, не испытывая особого волнения, поскольку решил, что звание здесь ни при чём, наверное, будут приглашать на работу. И не ошибся. Майор задавал и задавал вопросы, я отвечал, беседа плавно текла, а потом он неожиданно сказал: «У вас в институте ведь была кафедра военного перевода, так что с военной терминологией вы знакомы. Мы хотим предложить вам работу с очень хорошим окладом — переводчиком на танкодроме в Алжире». У меня отнялся язык, и я пролепетал: «Но как же… срок призыва истёк…» Он улыбнулся: «Как вы наивны. Не знаете, как это делается? Я пишу рапорт: „В связи с особой необходимостью призывается на действительную военную службу офицер запаса… и вписываю вашу фамилию. Рапорт подписывает вышестоящий начальник, и в специальной папке `На утверждение` подаётся министру обороны Гречко. Он подписывает бумагу, и решение становится необратимым“». Я, видимо, побелел, потому что майор сменил строгий тон на отеческий и спросил: «Неужели так не хочется идти в армию?» Я стал объяснять, что окончательно выбрал профессию журналиста, а не переводчика, только что вступил в Союз Журналистов и зарабатываю неплохо, с учётом гонораров. Он сказал: «Ну что же, принесите мне справку о среднемесячной зарплате». И добавил, улыбнувшись: «С учётом гонораров». Я понял — он давал мне шанс. Помчался в бухгалтерию «Правды», которая была общей для всех размещённых в этом здании газет и журналов, и стал умолять выдать мне справку, приплюсовав гонорары за переводы. Девочки удивились, но справку выдали. А поскольку я в то время по распоряжению главного переводил много статей из «Шпигеля» и журнала «Конкрет», сумма получилась приличная. Военком, прочитав справку, опять улыбнулся: «Да, такой оклад для переводчиков у нас не предусмотрен, а КЗОТ не позволяет переводить работника на должность с более низкой зарплатой без особых на то причин». Я до сих пор с благодарностью вспоминаю этого майора.

Самые распространённые: Семёновы, Никитины, Кузнецовы… В старой части Кёльна установлен незатейливый обелиск гражданину Шмитцу, который в другом немецком городе мог бы именоваться Шмидом или Шмидтом, а у нас — Кузнецовым. В телефонной книге Кёльна эта фамилия встречается чаще всего. Согласно легенде, в давние времена, когда мужчины уходили на войну, в нём непременно оставался хромой кузнец Шмитц. Он обладал таким горячим темпераментом и так искусно находил подходы к соломенным вдовушкам, что расплодилось в Кёльне несметное количество Шмитцев. Но вряд ли кто-нибудь из них отметил этот факт в своей родословной. Составлять её человеку с распространённой фамилией, вообще, нелегко. С носителями таких фамилий мне приходилось сталкиваться часто. Среди моих друзей и знакомых было немало Семёновых, Никитиных и Кузнецовых. Валюшка Семёнов был и остался другом со школьных лет. С Борькой Никитиным связаны воспоминания о детских проказах на Ордынке. Жена школьного друга Алла Кузнецова осталась нашей подругой после развода и смерти Генки. Этой красивой женщине с благородной душой многие были благодарны за то, что в трудные годы, работая в Главном аптекоуправлении, она бескорыстно помогала доставать дефицитные лекарства. Мир держится на таких отзывчивых людях. С добрыми чувствами вспоминаю одноклассника моей жены Колю Кузнецова, не раз выручавшего нас, когда возникали трудности с «Аэрофлотом».

С Валерием Никитиным мы учились в Инязе. После окончания института он уехал корреспондентом ТАСС в Лондон, и мне всегда казалось, что именно так должен был выглядеть классический английский лорд. У него на свадьбе я читал «Гороховую балладу», посвящённую молодожёнам. А потом, переходя из «За рубежом» в АПН, чтобы поехать в Германию, я переманил его в журнал, выполнив тем самым условие главного редактора — «найти замену». Повезло не только мне. В редакции Валерия полюбили за исключительную корректность, высокий уровень профессионального мастерства и мягкий юмор. Он ушёл из жизни в 48 лет, я до сих пор вижу его молодым — высоким, изящным, интеллигентным, с покоряющей улыбкой. Оба они — он и его Наташа — остались в нашей памяти идеальной, счастливой парой, какие не часто встречаешь в жизни. Прошло много лет, подросли его дети. Случайно выяснилось: Наташа живёт почти по соседству с нашими близкими родственниками на Юго-Западе Москвы — в Тёплом Стане. И в мае 88-го мы получили от неё такое письмо: Поздравляем, дорогие Женя, Оля и дети с Майскими праздниками! Желаем вам отменного здоровья со всеми земными благами. Ведь конечная цель наших поступков — радости. Но полного счастья нельзя добиться, если свой труд, свою жизнь не отдавать людям. Счастливым в одиночку быть невозможно, а стремиться стать счастливым за счёт других — недостойно, грешно. Мы признательны и благодарны вам за сохранение чувства дружбы, за доброту и внимание, Влада благодарит за тёплое поздравление по случаю её 20-летия, за сохраненное чувство уважения и памяти к её папе — моему Валерию. С Таней Сизиковой состоялось заочное знакомство. Мы действительно с ними соседи по Юго-Западу. И насколько я успела понять, это очень хорошие люди. Этот Божий дар ниспослан только беззаветным и самоотверженным родителям. Обнимаем вас. Никитины — Наташа, Влада, Всеволод.

С Юрой Никитиным, тоже выпускником Иняза, судьба свела нас в Конго. Он настолько блестяще владел французским, что я долго испытывал неловкость, когда мне приходилось переводить в его присутствии: мой французский был гораздо беднее. Он благородно этого не замечал, чем и помог мне «развязать язык», общаясь с конголезцами. Мне импонировала его переводческая манера — держаться с достоинством и тактично, но твёрдо пресекать попытки низенького рыжего начальника Кондратьева вмешиваться в перевод. Особую благодарность судьбе я испытываю за то, что узнал Владлена Кузнецова, старшего товарища по журналистскому ремеслу, человека редкого таланта, душевного благородства и гражданского мужества и его жену, верную и чуткую подругу Светлану. В автобиографической повести Виктора Шкловского «Жили-были» есть такое суждение: «Человек познаёт самого себя, чтобы разговаривать с другими». В беседах с друзьями я учился познавать себя: на совпадении взглядов, противоположности привычек и вкусов, противоречивости собственных и чужих поступков, чтобы не заблудиться в «пыльном лабиринте самоощущения».

Пропавший чемодан. Крылатый фаллос. Прочитав в ноябре 75-го года курс лекций по химии студентам Гаванского университета, моя жена настолько торопилась увидеть всех нас, что опередила свой чемодан на целый месяц. В Гаване ей вручили квитанцию на несуществующий багаж, а её чемодан от участия в полете устранился, оставшись лежать в кубинском аэропорту, откуда его сразу же отправили на склад невостребованных вещей. Скорее всего, свидание их в Москве не состоялось бы, если бы не мои друзья по институту Юра Куницын и Володя Щеглов, работавшие в Шереметьево (Юра в «Аэрофлоте», Володя на таможне). Не хотелось обременять их дополнительными служебными заботами, но официальный запрос долго оставался без ответа, и тогда кто-то из них снял трубку, чтобы позвонить в Гавану. Настойчивое пожелание «поискать» тут же увенчалось успехом. Это был второй случай, когда однокашники выручили нас в трудную минуту. Первый раз они помогли нам при возвращении из Браззавиля. Я вёз тогда в огромном фанерном ящике столько сувениров из слоновой кости, красного и чёрного дерева, что на границе могли возникнуть неприятные вопросы. Ящик пропустили «по-свойски». Три четверти всех шедевров конголезских мастеров были раздарены в течение нескольких месяцев. Славке Куприянову достался крылатый фаллос из красного дерева, напоминавший очертаниями ТУ-104. Но прожил он недолго: возмущённая Славкина бабушка выбросила неприличный предмет в окошко.

Сто холмов Сазхаломбатты. Мы жили, как все. Инерция профессий отбрасывала нас от родных домов и друг от друга — в Конго и Германию, Венгрию и Швецию, Америку и Австралию. Но вопреки неумолимым законам физики, судьбы наши соединялись и пересекались вновь и вновь — магнитные силы взаимной симпатии оказывались сильнее. Когда мы впервые собрались в Венгрию, шёл август 69-го, но вторжение войск Варшавского договора в соседнюю Чехословакию было ещё впереди. Я работал литсотрудником в «За рубежом», и когда из Будапешта пришло приглашение от наших друзей — Золи (Золтана) и Галки Балогов, Краминов, недовольный работой редактора отдела Иорданского, ворчливо бросил: «Работать некому. Поездку отменить или перенести». У меня на руках уже были билеты. Я молча вышел, решив ослушаться, будь что будет. Дома мы собрали чемоданы и заказали такси, а перед самым выходом позвонил коллега, обозреватель по странам Африки, мой старший товарищ и непосредственный начальник Лёня Афонин: «Данила передумал. Можешь ехать». В Венгрии мы наслаждались прогулками. Венгерские деревни, где каждый дворик выглядел как небольшое ухоженное поместье. Величавый, двухъярусный Будапешт, равновеликий Стокгольму и Вене своей монументальностью. Мишкольц и Эстергом, костёлы и музеи, чардаш и ни с чем не сравнимая венгерская уха — холасли, сутолока на улице Ваци… Когда мы вышли из католического храма в Эстергоме на берег Дуная, Золи сказал: «Моста нет. Но навести его ничего не стоит. Говорят, уже всё готово». Вторжение произошло через две недели. А тогда, оценив достоинства столицы, мы отправились в городок «ста холмов» — Сазхаломбатту, где Золи работал инженером на нефтекомбинате. Он был прирождённым экскурсоводом и знатоком отечественной истории. Не скажу, что я запомнил все факты венгерской истории, из которых он складывал интересную мозаику, но, вдохновлённый его рассказами, на второй же день пребывания в Сазхаломбатте, отправился на берег Дуная, где некогда проходила дорога римлян, и, покопавшись в рыхлой земле, неожиданно даже для него, нашёл половинку римского кирпича с литерой «L». Позже мы приезжали к Балогам погостить уже из Бонна.

Колхозная пл. — «Юго-Запад». Бывают дома-крепости, в которых чувствуешь себя не столько уютно, сколько надёжно. И тогда появляется страх, что тебя вытащат из этой раковины, оставив беззащитным под ветрами и стужей людского непонимания или вражды. Бывают тёплые гнёздышки на двоих, где поселяется вечный холод, как только исчезает один из постояльцев. Бывают дома — проходные дворы, где случайные посетители, едва познакомившись с хозяевами, пропадают надолго, если не навсегда, не оставляя о себе никакой памяти, и где хозяева забывают о гостях, как только они уйдут. Бывают дома-музеи, куда люди заходят на что-то посмотреть, и где вряд ли возникнет атмосфера непринуждённости и сопереживания, потому что чужие проблемы воспринимаются как чужие. А бывают дома, привлекающие не разносолами и не утварью, но ощущением особого радушия, обращённого ко всем входящим. Таким был для меня в школьные годы дом Лёвушки Черныха, где входящих привечала его мама Зоя Сергеевна. Она собирала открытки с цветами, и я из каждой поездки привозил ей новинки, которым она шумно радовалась, как ребёнок. Такими домами были для нас и наших друзей «Колхозная» (тесная квартирка в Панкратьевском переулке) и «Юго-Запад» (квартира на Улице 26 Бакинских комиссаров), где «старейшины» — тесть и тёща — искренне радовались гостям. На севере Германии сохранился священный камень Упсталбум, у которого собирались древние фризы для принятия принципиальных решений. Не берусь сказать, сколько весёлых и грустных историй выслушали Павел Николаевич и Олимпиада Васильевна, но многие решения принимались нами и нашими друзьями в их присутствии. Двухэтажный дом в Панкратьевском давно сломали. Неизвестно, сколько лет простоит дом на Юго-Западе, но люди, которые в них жили и воспитывали детей, рождались и выходили замуж, отмечали дни рождения и поминки, никогда не станут бездомными, потому что Отчий дом — это они сами.

Трудолюбие. Изгнание и переселение. Синяя птица. До переезда деда Георгия в Ялту, где родился мой отец, бовкуновское древо, посаженное на Полтавщине, ветвилось пышно, но рассказы папы и бабушки о доялтинском периоде запомнились эпизодично, хотя и они говорят о многом. Главной причиной первоначальных поисков себя и своей «синей птицы» послужило изгнание — решение суровых ревнителей корпоративной морали изгнать парубка Ивана из Запорожской Сечи за «связь» с гречанкой. Волею судьбы став пахарем, трудился он, как и все предки отца, включая родных и двоюродных братьев бабушки Поли, исключительно прилежно и почитал семейные традиции. Гоже ко всякому ремеслу и плодовито племя родственников тестя и тёщи Сизиковых. Были в роду у них и старательные земледельцы и коневоды, разводившие племенных рысаков, булочники и печатники, купцы и корабельные механики. Но и они познали нужды скитаний. Родители тёщи Олимпиады Васильевны (в девичестве Шимарёвой) в гражданскую бежали с Украины от голода и бандитов и оказались в Москве, найдя пристанище в деревянном домике у Даниловского рынка. Корни же Сизиковых как будто в Рузе. Но если принять во внимание происхождение имён и прозвищ, то дальние предки их жили в районе Пензы. Жители этой области издавна употребляли глагол «сизить» в значении «убегать, искать убежище, спасаясь от преследований». Изгнанниками и переселенцами, подобно предкам Бовкунов и Сизиковых были зачинатели родословной свояка — Владимира Александровича Павшука, ядерного физика, мужа Танечки Сизиковой. Отец его, будущий офицер Красной Армии родился в Люблинском уезде Варшавской губернии, т. е. на территории нынешней Польши. Как и многие жившие там украинцы, Павшуки тоже снимались с насиженных мест, гонимые лишениями и войной. Своенравной госпоже-судьбе было угодно забросить скитальцев в ту же Пензу. Уходя от преследований и лишений, переселенцы приносили в Россию Труд и Знания, деятельно участвуя в создании её благополучия.

Тёщины котлетки. Люди сотканы из привычек. Человек без привычек — гипсовый слепок абстрактной фигуры, не имеющей ни лица, ни характера. Сочетание характерных привычек создаёт индивидуальность, а повторяемость их закладывает традиции. Дурные привычки справедливо осуждаются, но, к сожалению, у нас вызывают раздражение инстинктивные действия старших, которые с рождения заботятся о нас: не отпускают из дому голодными, а в холодную погоду — без головного убора. В отношениях близких людей неизбежен элемент принуждения: когда заставляют плотно поесть перед дальней дорогой, надеть шапку, чтобы не простудиться, или, когда соблюдают традицию. Например, когда в грузинской семье хозяйка не садится за стол с гостями. Но разве можно забыть, с каким поклонением грузины относятся к матери, вообще к женщине. «Ваше величество, женщина!» — пел Окуджава. Папа, любивший с детства крепкий чай с молоком, всякий раз предлагал, когда мы садились чаёвничать: «Добавь молока, вкуснее будет!» — «Спасибо, папочка, я не люблю». С возрастом привычки меняются. Теперь иногда я разбавляю чай сливками, как делают это англичане и восточные фризы, и нахожу это вкусным. Привычки и реакция на них становятся семейным ритуалом, и беден дом, живущий без них. Олины родители плотно кормили нас перед тем, как мы уезжали на их дачу в Покровку, тесть непременно спрашивал: «Женя, ты заправился?» Как-то я невпопад ответил: «Конечно, Павел Николаевич, залил полный бак» и не сразу понял, почему все засмеялись. Но как же становится уютно и тепло, когда возникает семейная традиция, хотя бы и самая скромная. А после воскресной лыжной прогулки я торопился на Колхозную или на Юго-Запад, к любимой тёще, которая готовила по такому случаю вкуснейшие картофельные котлетки с грибной подливкой. Сложилась традиция — посидеть за столом с близкими людьми, ощущая приятную усталость, внимание и заботу, и поделиться впечатлениями. Детям порой не хватает смирения и выдержки терпимо отнестись к родительской заботе: «Сам знаю. Не маленький!» А старенькая мама начинает что-то бормотать, оправдываясь за слова, произнесённые по привычке. Лично у меня от матери секретов не было. Я, конечно, не посвящал её в чужие тайны, но моя собственная жизнь была для неё открытой книгой. Молодость доверчива, и многих детей чужое прошлое интересует больше, чем прошлое собственных родителей. Меня до сих пор гложет раскаяние. Ведь я не записал всего, о чём рассказывала бабушка, не обо всём расспросил отца, не все вопросы задал матери.

В доме Сизиковых, куда я вошёл, имея представления о гражданских и христианских нормах этики, с большой буквы писали принцип «Жить по совести». Он никого не выделял в категорию привилегированных, которым дозволяется всё. Но никто и не претендовал на повышенное внимание к своей особе. Связанные отношениями родства и дружбы, мы были в равной мере друг другу интересны. Я приносил из «За рубежом» «белый ТАСС» — информацию для служебного пользования, и пачку растаскивали по листочкам, чтобы коллективно обсудить прочитанное. Заглядывали на Огонёк Чеховы или Лапшовы, и общий разговор приобретал иное направление. Свояченицу навещала Ира Алексина, жену — Галка Ямпольская, и разговор опять становился общим. Тесть и тёща не оставляли нас наедине с друзьями, да и выйти-то им, собственно было некуда.

«Рижская». Квартирный вопрос. Получить квартиру в советское время было Чудом Света. Государственные квартиры редко доставались тем, кто нуждался в них острее всего. Предоставление квартиры нуждающимся подчинённым во многих учреждениях превращалось в акт королевской милости. Мы с женой были «очередниками» и, когда я твёрдо решил уйти из журнала, Краминов в обычной своей ворчливой манере сказал: «Зачем уходите? Разве не хотите улучшить материальное положение и жилищные условия у нас? Обещаю вам обозревателя и квартиру». Заявление моё он подписал, как бы про себя заметив: «Ну, что же, если они хотят получить незрелого работника… пожалуйста». Но когда после «отходной», я зашёл к нему окончательно попрощаться, он почему-то растрогался и подарил мне с автографом свою только что вышедшую книгу. Квартирный вопрос оставался нерешённым, и способы его решить, конечно, были. Приятель, чинивший мне машину, сказал: «Ты что с луны свалился? Надо на лапу дать. Есть у меня один кадр в исполкоме. Хочешь, сходим, посмотришь, как это делается». Лишних денег у нас с женой не было, но посмотреть, «как это делается», я захотел. В исполкоме мы без очереди вошли в кабинет, хозяйка которого, окольцованная дама лет сорока с немым вопросом уставилась на нас обоих. Приятель по-свойски сказал ей, представляя меня: «Рекомендую — журналист Евгений Васильевич, — „член профсоюза“!» Эпитет «член профсоюза» в данном случае означал: «согласен дать на лапу». Дама любезно записала мои данные, рекомендовала «заходить». Но «заходить» к ней мне было не с чем. Выручил нас Герка (Герман Михайлович) Плотников, друг Валюшки Семёнова по училищу, работавший инструктором в райкоме партии. Он не нарушил ради нас закон, не злоупотребил служебным положением. Просто помог правильно составить нужную бумагу и включил нас в нужный список, чтобы не загнали куда-нибудь на окраину. Так у нас появилась «Рижская» — двухкомнатная квартира на Большой Переяславской, рядом с Рижским вокзалом. Она и осталась для меня добрым знаком появления любимого сына, первым, но не единственным местом, где мы отпраздновали его первый день рождения, для чего в столе заказов рядом с Елисеевским магазином я приобрёл «набор» — два ящика джина «Бифитер» и два кило гречки. Первый ящик мы постепенно распили в редакции, второй — дома. Много родных и друзей побывало у нас на Рижской. Кое-кто жил там в наше отсутствие. На Рижской дети нас радовали, и мы сурово не наказывали их, хотя и ругали иногда за шалости. Поэтому годы спустя меня огорчило их признание, что они меня боялись и не признавались, что выливали в унитаз суп, а вместо этого ели тайком купленное мороженое. Не могу простить себе слёзы Ивана, когда мы — счастливые родители, гуляя с ним — двухлетним — по Ботаническому саду на Проспекте мира и будучи ослеплены внезапной вспышкой тщеславия и дури, подвергли его жестокому испытанию: оставили стоять на перекрёстке двух дорожек, а сами отошли в стороны на равное расстояние и стали звать его к себе: к кому он пойдёт? Он ни к кому не пошёл и заплакал. Вспоминая об этом со жгучим стыдом, до сих пор ощущаю в горле противный комок.

Покровка-Морковка. Слово «дача» с детства ассоциировалось у меня с системой распределения благ. К тому же виденные прежде дачи не нравились как некий общественный стандарт симметрии, полезности и дисциплины. Но от участка, где с удовольствием хлопотали тесть и тёща, я пришёл в восторг. Не дача, а кусок огороженной природы, ассиметричный и располагающий к трудовым инициативам без ограничения, а потому притягательно уютный. Дополнительную радость я испытал оттого, что неподалёку находилась дача родителей моего друга-«зарубежовца» Лёвы Боброва. Покровка. Она привлекала огромным количеством полезных и бесполезных занятий — рыть канавки, расколачивать и заколачивать оконные рамы, чинить калитку. А когда я принёс и посадил у забора на просеке два крошечных сросшихся деревца — сосну и ёлку, мне окончательно стало ясно — это не дача, это Покровка. Уверен, что тесть испытывал к этому уголку природы куда более сильные положительные эмоции, ведь он вырастил из своего Гадкого Утенка прекрасного Лебедя. Родной брат едва не отнял у него это счастье, прогнав с участка. И если бы не жена и дочери, не близкие родные, не чуткие соседи и друзья, общими усилиями добившиеся справедливости, произошла бы трагедия. Дачный участок сменил место. Покровка осталась. И все прежние поклонники её сохранили ей верность. Для нас это был целый мир, океан ощущений, способный материализовать их в живые образы, только без жутковатой мистики, а совершенно обыденно. Мой школьный друг Юра Тихонов (впоследствии — учёный-химик, участвовавший в разработках искусственного инсулина) имел тогда неплохие навыки по плотницкой части и помогал нам обустраивать мансарду, а маленький Иван самостоятельно проложил участок дорожки, ворочая тяжёлые плиты. Когда плиты кончились, я сколотил деревянную раму, и он помогал заливать туда цемент для новых плит. А потом он же смастерил остроумную ловушку для куницы, в которую ночью попалась кошка Динка. Сцена в электричке, переполнившая меня радостями отцовства. Я говорю, подражая голосу кондуктора: «Следующая станция — Морковка». А он счастливо смеётся и повторяет с расстановкой: «Танция Маковка». Всё это и многое другое и было моим Солярисом, моей Покровкой. Для родителей дети их всегда остаются маленькими. Эта формула любви к своему потомству не совсем точна. Думая о сыне, я не ограничиваю себя воспоминаниями о собственной молодости, когда для нашего первенца «деревья были большими». Я давно уже понял, что люблю в нём не матрицу своих предков, а совершенно уникальное, необычайно близкое и дорогое существо, с неповторимыми, но хорошо узнаваемыми чертами внешности и характера, явленное Создателем в знак особой к нам расположенности. Мой драгоценный, неповторимый Вашка, с бесчисленными вариантами ласковых прозвищ! Вот я ношу его по комнате, когда он мучается животиком, и эта боль становится моей болью. А вот, в Загорянке он прибегает с огорода сообщить что дедушку покусали пчёлы. И вместо того, чтобы посочувствовать дедушке, все радостно смеются, глядя на малыша. Он привыкает к маленькой Татке, слегка ревнуя её к родителям. Потом начинает трогательно её опекать. Рисует вымышленные географические карты, предваряя долгосрочный интерес к творчеству Толкина. Приобретает новых друзей. Увлекается Цоем и Брюсом Ли, переводя себя на жёсткий режим возрастающих физических нагрузок. Влюбляется в зеленоглазую Ольгу, игнорируя заинтересованные взгляды других одноклассниц. Приглашает её в Германию, защищая от проявлений материнской ревности. Расстаётся с нею, ощущая ответственность за принятое решение, которое не позволяет ему поступить эгоистично и мелко. Признаёт экономику основным родом своей деятельности. Пробует силы на фирме Гены Венгерова и отвергает лестное предложение «Немецкой волны» самостоятельно вести экономическую передачу, изучает искусство менеджмента, возвращается в Москву, приобретает авторитет и опыт в избранной профессии. Находит женщину своей мечты — Танечку Антипенко. Трогательно заботится о сестре, родителях, неизлечимо больном друге и, конечно же, о своей Танечке. Господь награждает их бесподобными, всеми нами любимыми двойняшками — Гришушкой и Федюшкой. И я становлюсь счастливым дедушкой ГриФедов. Вспоминая добрые слова, сказанные о сыне нашими родителями, школьными учителями, друзьями и знакомыми, я мог бы счастлив быть одним только этим. Но самые дорогие образы хранятся за потайной дверкой нашей памяти. Астраханские плавни. Рыбалка в начале мая. Иван подарил мне эти дни ко дню рождения, купив путёвку. Мы отчаливаем от домика рыбака, он сидит на корме, подняв капюшон, и слегка морщится от холодного ветра. Ему сейчас не очень уютно. А меня переполняет волна тёплой радости от сознания близости с родным существом, и я понимаю, что это непередаваемое ощущение буду помнить до конца своих дней. Но случается, в качестве особой милости Господь дарует нам под занавес скитаний по жизни Откровения. Первое я испытал в конце 90-х, когда вторая папина жена Ольга Александровна дала почитать мне открытку: он поздравлял её с днём рождения. Это были белые стихи. В своём отце я всегда ценил качества, которых не хватало мне самому, и, прочитав открытку, испытал щемящее ощущение большой потери и большой радости. Гордясь мужеством, находчивостью, способностями, твёрдостью характера и добротой отца, я слишком поздно разглядел в нём поэтическую душу. Второе Откровение согрело меня столь же радостным открытием, когда я прочитал первый художественный перевод, выполненный моим сыном. «Властелин колец» Толкина. Любимый сын превзошёл меня, поразив не только глубоким проникновением в философскую мифологию Толкина, но и бережным отношением к многоплановой структуре этого ажурного поэтического творения, умением адекватно передать его стиль и образность. Начав переводить Толкина как увлечённый любитель, он совершенствовался с каждой строчкой и завершил перевод как одухотворённый профессионал. Стихи Толкина он перевёл намного лучше меня и, уверен, намного лучше других.

Танненбуш или Танин Буш, как окрестил его мой остроумный свояк Володя Павшук. Утопающая в зелени северная окраина Бонна: общежития студентов, многоквартирные дома для политических беженцев и переселенцев; арабы, турки, много русских. На Кронштадтской, в доме 25 — социальная квартира, долговременное пристанище нашей бесценной Татки. Комната-спальня и гостиная-кухня, тоже вполне пригодная для ночлега. Талантами нашей дочери, её чуткостью и умением создавать уют скромное жилище с преобладающей функцией персонального общежития превратилось в гостеприимный сераль, располагавший к доверительности и задушевности. Двери открыты для друзей и близких, а для нас с женой он всегда был полноправной частью Отчего дома. В нём перебывало не меньше гостей, чем на Вулканштрассе. Отправляясь путешествовать по Германии «на перекладных», останавливались в нём наши друзья и родственники. Заглядывали ан огонёк Ира и Володя Мамакины, жившие в соседней гостинице. Приезжали из Дюссельдорфа на чай Аветисяны, а из Москвы наши сваты Валентина Павловна и Александр Григорьевич Антипенки. Унаследовав от матери любовь к чистоте и порядку, от бабушек — добросердечие и кулинарные способности, от дедушек — трудолюбие и обострённое понимание справедливости, хозяйка Буша многие из этих качество довела до совершенства: с изяществом и лёгкостью, которые только угадывались в ней в раннем детстве. И столь же рано в ней проявилась способность улавливать самые незначительные признаки душевного дискомфорта. Ребёнком она с горячим обожанием смотрела на брата, когда он хмурился, будучи чем-то разочарован. Предупреждая возможную вспышку отрицательных эмоций с моей стороны или со стороны жены, брала нас за руки и притягивала к себе, чтобы «помирить». Повзрослев, пережив первые глубокие личные разочарования, столкнувшись с несправедливостью и ложью, не очерствела душой, не потеряла душевной чуткости. Готовясь к трудовой деятельности, выбрала профессию юриста, позволявшую максимально использовать свои способности, черты характера и природные склонности. Лишь в редкие минуты вспыльчивости проявятся иной раз её недовольство или обида. И острой болью пронзает меня порой предположение, что я когда-либо, проявлением эгоизма, несдержанности или раздражения мог обидеть свою дочь. Но зато сколько раз меня переполняло ощущение безграничного счастья, когда я слышал даже от малознакомых людей добрые слова о нашей Татке. Счастливый момент я пережил в концертном зале «Бетховенхалле» на «Волшебной флейте», которую привезла в Бонн труппа Венской оперы. Татка сделала нам с женой подарок на Рождество. Я наслаждался Моцартом и любовался дочерью. И мне часто приходилось снимать очки, чтобы костяшками пальцев тереть уголки глаз, которые в тот вечер почему-то особенно часто пощипывало. А годы спустя повторилось божественное чудо: в роддоме на Венусберге появился мой третий внук, всеобщий любимец, солнечный малыш — Таткин Пашка-Павлушка. И родилась новая семейная традиция: я читаю ему на ночь по скайпу русские сказки и другие детские книжки, где бы в это время мы ни находились.

Возможно, у меня сложились бы иные представления об ответственности отцовства, если бы не пример собственного отца, любовь которого я ощутил с первого мгновения жизни. Зрительные образы сохранились, конечно, более поздние. В послевоенные годы я редко видел отца из-за частых служебных командировок, но тем больше ценил общение с ним. Он поощрял мои увлечения, чужими авторитетами как воспитательной мерой не пользовался, но за шалости наказывал, ставя на полчаса в угол, хотя в детстве сам проказничал не меньше. А наказывать меня было за что. Однажды я изрезал трофейной опасной бритвой дубовый буфет, чтобы проверить его на прочность. В другой раз собрал все имевшиеся в доме часы, отнёс их в ванную и залил водой (будут ходить или нет?). А когда изобретал асфальтовую машину, «заасфальтировал» обеденный стол толстым слоем чёрного гуталина. При каждом удобном случае притаскивал в дом какую-либо живность. В ванной долго жили гусыня и карпы, в кухне — ёжик, ночью забравшийся к папе в сапог, из-за чего он чуть не опоздал на работу. Чижи, полученные от старьевщика в обмен на стеклотару, летали по квартире из-за отсутствия клетки, а привезённые из пионерлагеря тритоны обитали в банке до тех пор, пока я не придумал для них «аквариум»: заполнил водой пространство между оконными рамами. Слава Богу, почти вся вода вылилась не в квартиру, а на улицу через дырку от сучка. Через неё же вылезли тритоны, которых я долго ловил в луже на тротуаре. В школе шалости стали коллективными, что немудрено: наша замечательная школа, где учились достойные люди, по поведению числилась на последнем месте в районе. Ордынская шпана тоже хотела учиться. Когда я принёс из дому куриную лапу, привязав к сухожилию суровую нитку, ребята были в восторге: стоило дёрнуть нитку, и лапа «распускала когти». Ей быстро нашли применение. Поставили стул на учительский стол, и самый рослый из нас прикрепил лапу к проводу под лампочкой. Нитка шла под косым углом к потолку, вошедшая географичка её не сразу заметила, а мы стали за неё дёргать. Класс потрясали взрывы хохота, учительница не могла понять, в чём дело. А когда поняла, меня повели к директору. После летних каникул у нас появился высокий переросток Сашка Уманский, только что отбывший срок в детской колонии. Мне он импонировал остроумием и тем, что заступался за слабых. Сашка нередко садился сзади меня списывать сочинения, но однажды остался там и на географию. После возни на перемене кто-то сдвинул мне парту, и лежавший на ней учебник географии стал съезжать. Поправив его в очередной раз, я с досадой воскликнул: «Опять сползает!» Сашка тихо и внушительно произнёс: «Больше сползать не будет!» Раздался глухой удар: «Географию» пригвоздила к парте самодельная финка. А Уманский до ушей улыбался, довольный удачной шуткой. Но не только он носил в школу такие предметы. Убеждён, что у человека, не прошедшего через ответственность за детские шалости, не сложится необходимая профессиональная ответственность. Друзей у родителей было много, гости к нам приходили частенько, и папа варил глинтвейн из разливного вина, но себе излишеств не позволял, успешно пряча или унося свою рюмку. А если её находили, отшучивался. После выхода в отставку и развода родителей мы стали видеться с отцом реже. Но тем более задушевным и тесным стало наше общение, когда он встретил Ольгу Александровну и переехал с нею под Калугу, в Корекозево. Она заменила бабушку нашим детям, и этот новый очаг долгие годы согревал нас и наших друзей.

Чувство локтя и ощущения спины. Экстрасенсы и интуиция. Прожекты и прожектёры. Из скупых папиных рассказов о войне тяжёлыми сценами запомнились три случая. Берег Волги. Ефрейтор из папиной части по ночам удил рыбу и приносил её голодавшим товарищам. Делать это днём категорически запрещалось. На беду, засиделся он до утра, когда часть инспектировал Чуйков, застреливший ефрейтора на месте, в спину, за нарушение приказа. А папу многократно спасали от верной гибели его хладнокровие и находчивость. Когда немецкие миномёты уничтожили запасы телефонного кабеля, отцу приказали любым путём доставить катушку с другого берега Волги. Он переплыл ночью реку, явился к начальнику штаба, предъявил приказ, тот сказал: «Я не кудесник, у меня запасных катушек нет!» Отец вытащил пистолет, положил перед собой и сказал: «Вернусь без кабеля, мне — расстрел. Так что сам понимаешь, терять мне нечего!» Кабель принесли, задание он выполнил. В другой раз нужно было срочно выехать днём на «козлике» в соседнюю часть, а большой участок дороги просматривался немцами. Они открывали миномётный огонь по единственному солдату. Папа сказал водителю, который был его тёзкой: «Выедем на открытое пространство, жми что есть сил, а возле того холмика резко остановись». Так и сделали. Миномёты молчали. Но зато вылетел «мессер» и стал делать петлю, чтобы расстрелять их в упор. Папа сказал: «Ну, Вася, поезжай спокойно, но, когда я скажу — гони, как угорелый». Папа уже видел лицо пилота, рука которого потянулась к гашетке. Рывок, и пули прошили дорогу позади машины. В следующий раз они резко затормозили раньше выстрела. Папа почувствовал, что шофёр в буквальном смысле наложил в штаны, и сам сел за руль, сказав: «Он разгадал наши хитрости и теперь пойдёт на бреющем, поэтому по моей команде вываливаемся из машины и откатываемся от дороги как можно дальше». Машина превратилась в решето, «мессер» улетел, а они, отлежавшись в траве до темноты, отправились в часть пешком. Я много раз спрашивал папу: «Но как ты узнавал нужный момент?» Он пожимал плечами: «Интуиция. Наверное, это у нас семейное». Моя жизнь, к счастью, не была насыщена столь драматичными обстоятельствами, но ощущения, носившие характер внутреннего предупреждения, я испытывал неоднократно. В транспорте или на улице я ловил внимательный взгляд в спину и, обернувшись, замечал карманника, который, осторожно озираясь, «пас» очередную рассеянную женщину с полураскрытой сумочкой. «Чужой взгляд», в том числе в спину, я ощущал всегда, но приучил себя не оборачиваться. Осторожность при возникновении новых контактов тоже, очевидно, передалась мне от отца. А привычку наблюдать за поведением окружающих я стал вырабатывать в себе ещё с тех пор, когда мечтал поступить в литературный институт. «Инженером человеческих душ» стать не собирался, но с увлечением читал книги по психологии, чтобы понять причины некоторых поступков окружающих. При этом любил коллективы единомышленников, но не любил демонстрации и митинги, обожал тишину библиотек, но терпеть не мог грохота дискотек. А практика походов по калужским лесам и карельской тайге с получением значка «Турист СССР» I степени приучила меня хорошо ориентироваться, что не раз пригождалось в жизни. Я хорошо запоминал расположение зданий в незнакомом районе и характерные приметы природы в новой местности. В Корекозево это помогло мне найти иголку в стоге сена. Мы поехали за лесной малиной, оставили машину на опушке рядом с дорогой и углубились в лес, бродили по просекам, но потом разделились: жена с детьми осталась в редком подлеске, а я ушёл в одиночное плавание. По грибы, разумеется. Блуждал по чаще не менее двух часов, приседал, нагибался, перелезал через упавшие стволы. Грибное счастье не улыбалось. Вернулся к своим. Малины у нас было много. Пошли к машине. Я уверенно полез за ключом в верхний карман рубашки. Ключа не было. Выпал. Но где? Я сказал: «Пойду. Попробую найти». Положил в тот же карман ключи от дома и стал мысленно восстанавливать запутанный маршрут: ходил, приседал, нагибался, пятился. Увидел наклонившуюся ветку орешника и вспомнил, что поднимал её, чтобы срезать небольшой подберёзовик. Нагнулся. Ключи выпали из кармана и… воссоединились с поблёскивавшим в траве ключом от машины. А в Германии, возвращаясь ночью из Мюнхена в Бонн под проливным дождём, мы заехали в какую-то глушь, где не было никаких указателей. Я напрягся: «Мне кажется, нужно ехать туда». Жена как всегда, настаивала на противоположном направлении. Вскоре мы выехали на нужный автобан. Не исключено, что это была случайность. Но интуиция интуицией, а предвидеть, что может с ними случиться, не могут даже экстрасенсы.

В начале 80-х на одном из приёмов в московском посольстве ФРГ, где по залу неприкаянно бродил с бокалом шампанского Андрей Вознесенский, с которым я, к сожалению, не успел заговорить, меня познакомили с Джуной. Она раздавала фотографии, одну подарила и мне, даже с надписью. Когда я принёс этот сувенир домой, сын счёл его антихристианским. Я расстался с фотографией, хотя и не видел в деятельности Джуны признаков службы Антихристу. Неожиданными исцелениями и прочими чудесами полнятся церковные летописи и рассказы реальных и мнимых очевидцев. Мама рассказывала: до войны, собираясь выехать на автобусе из Фороса в Ялту, когда пассажиры торопились занять места, она с улицы «увидела» в автобусе свою недавно погибшую подругу, которая делала ей один и тот же знак рукой — «Не садись! Не садись!» Она пропустила очередь, а вечером узнала: автобус разбился у Байдарских ворот. Допускаю, что моя впечатлительная мама могла «увидеть» подругу, наслушавшись рассказов курортников. Но ведь необычное всегда рядом. В том числе и с нами. Сам я чудес не видел и в чудеса не верил, особенно в те, которые демонстрировали по телевидению Чумак и Кашпировский, хотя в других ситуациях странные ощущения испытывал неоднократно. В Германии меня исцелял от сильнейшей головной боли русский врач-кардиолог Юрий Викторович Зайденварг, изучавший японский рэйки и систему Микао Усури, в Сиэтле избавила от сильнейших почечных колик Ульяна — дочь нашей общей подруги, певицы Большого театра Люси Третьяковой. Я закрывал глаза и отчётливо видел называвшиеся ею цветные узоры. С известной осторожностью относился я к прожектёрам и к их прожектам. Прожектёры в обыденной жизни — люди безобидные. Такой была отчасти моя мама, мечтавшая жить в замке на берегу моря. Интересный тип прожектёра-предпринимателя в России описал в романе «Василий Тёркин» Пётр Дмитриевич Боборыкин. Отсылаю к этому интереснейшему сочинению. Но есть категория «мечтателей», придумывающих несбыточные затеи не для себя, а для других. Они встречались мне как в России, так и в Германии. Один такой прожектёр долго докучал мне пустяковыми изобретениями, навязывал своё общество, пытаясь вызвать меня на откровенность, хотя откровенничал я только с друзьями. Я по привычке отвечал на вопросы дурью, поскольку Иудушки Головлёвы мне попадались и прежде, но всё не решался его отвадить, терпел как безобидного Бальзаминова. И он раскрыл свою суть «типичной» шуткой, на бытовой вопрос со смешком ответил: «За такую информацию полагается особая плата!» Я сопоставил шутку с другими оговорками и странными ощущениями в его присутствии, всё сошлось. Так шутят провокаторы и стукачи, для которых стало правилом жизни получать мзду за свои донесения. Скоро догадка подтвердилась. Впрочем, не думаю, что этот Порфирий Владимирович много на мне заработал. Имени не называю, поскольку это было бы доносительством, для меня неприемлемым. Пусть и дальше ползает в скользких лабиринтах своего пресмыкательства.

Ответственность отцов. «Двумя естественными связями привязан человек к земле: он любит ту жизнь, которую получил от прежнего мира, и ту жизнь, которую он сам даёт миру будущему после него, и эту последнюю — больше первой. Он привязан к дому отца своего, но еще больше — к сынам своего дома». Прочитав в студенческие годы это рассуждение Вл. Соловьёва, я сформулировал для себя основной нравственный принцип отцовства: отец должен любить своих детей ещё до того, как они появятся на свет. Только этим и оправдана любовь человека к жизни. И не в том ли состоит психологическая основа конфликта отцов и детей, что молодые мужчины, еще не ставшие отцами, пытаются оспорить божественную истину любви к жизни после себя! Разносторонне одарённому богослову Павлу Флоренскому, которого я особенно ценю за его поэтическую прозорливость и талант которого распространялся на столь обширные сферы человеческого опыта, как философия, лингвистика, психология, физика и математика, дарована была способность проникать в суть вещей и постигать многие тайны божественного откровения. Изучая сложные отношения между человеком, Богом и природой, он посвятил отдельное исследование любви и дружбе. Объединив телесную любовь, родовую привязанность, уважение и приязнь в единое понятие «любви-дружбы», Флоренский определил это состояние как взаимное проникновение или внутреннюю близость личностей, которая облегчает нам процесс самопознания. В справедливости этого суждения я убеждался, общаясь с родителями моих друзей. Узнавая друга тем ближе, чем больше времени я проводил в беседах с его отцом или матерью, я начинал лучше разбираться и в собственных ощущениях. Никогда не отказывался посидеть за столом со старшими, слушая рассказы о прошлом. Помимо общего интереса к фактам и оценкам, с которыми невозможно было познакомиться, просиживая в библиотеках, мною руководило желание понять те поступки сверстников, которые объяснялись характером их отношений с родителями. На мое счастье родители моих близких друзей в то время еще не стали бабушками и дедушками. Воспоминая их были свежи и ярки. Жаль, что, надеясь на память, я не записывал их хотя бы задним числом.

Корекозево. Интуитивная практичность побуждала людей строить города вдоль рек, а деревни — вдоль дорог. Так поступали древние германцы и точно также поступили безымянные строители, пользовавшиеся трактом Калуга-Перемышль. Название новому селу они дали странное — Корекозево. В. И. Даль, изучавший говоры крестьян Калужской губернии, обратил внимание на слово «корек», означавшее корягу или кривое дерево. В калужских лесах таких деревьев видимо-невидимо. И первые строители, наверное, часто ругали неровные брёвна, принесённые из леса. Одно слово — криволесье. Возможно, так и родилось название Корекозево. Блага цивилизации лишь на время привязывают нас к городам. Вот почему, выйдя на пенсию, большинство пожилых людей с городскими профессиями устремляются на дачные участки и в деревни. Зов предков, обрабатывавших пашню «бовкуном», т. е. с одним волом, я ощутил в себе с ранних лет и очень любил бывать в деревнях. Но папу не мог представить себе в роли крестьянина, хотя на Ордынке он с удовольствием возился в палисаднике. Впервые услыхав про Корекозево, где папа стал проводить большую часть года, я превентивно обрадовался, а вскоре полюбил эту деревню как родной уголок. Она продлила папе жизнь после инфаркта, сделав её даже ещё более полновесной. Мне нравилось всё: старосветские домишки, вытянувшиеся одинаковыми кубиками вдоль шоссе на четыре километра, необыкновенное разнотравье с редкими луговыми растениями, песчаные отмели на Оке и живописная речушка Желовка с юркими вьюнами, которая и сама подобно вьюну скользила зигзагами через редкий лес; душистый мёд, плантации польских грибов (на местном наречии — «глухих»); маслята в сосняке, зеленушки, которые мы с папой выкапывали прямо на лесной дороге. А ведь у местных жителей были основания считать деревню Богом забытой. После того, как большевики раскулачили чуть ли не всех крестьян в округе и спалили монастырь, наступили для деревни трудные времена. Даже дожди обходили её стороной, а какой урожай без воды на песчаной почве! От пожаров, неурожаев и людской бестолковщины медленно вырождалась земля. Корекозево наполнило нашу жизнь многими событиями и случайностями. Однажды мы с папой собрались по грибы. Отъехав на «Волге» от ворот метров на 200, я остановился рядом с грузовиком: в кузове красовались отборные яблоки. Сторговался с шофёром и побежал за ведром, а когда вернулся, возле нас притормозил милицейский «газик», и плотный мужчина принялся строго допрашивать папу, который за всю свою жизнь не допустил ни одного правонарушения. Он и меня привлёк к ответу. «Вы покупаете ворованные яблоки, их везут на переработку на винный завод». У папы документов при себе не было. Я предъявил журналистское удостоверение, и милиционер неожиданно смягчился. «Москвичи? Вам так необходимы яблоки? Это же падалица!» «А почему бы нет! Посмотрите, какие это яблоки! Я таких даже на рынке давно не видел». «Ну, это поправимо, — рассмеялся представитель закона. — Сейчас напишу вам адресок совхоза. Отсюда — километров 15. По госцене, по 22 копейки купите, сколько пожелаете. Прямо с дерева». Мы так и сделали. Жёлто-красная антоновка, анис-апорт и другие редкие сорта заполнили багажник до отказа. С заведующим РУВД Перемышля Борисовым мы стали добрыми знакомыми. Позже он иногда заезжал к папе попить чайку, а меня как-то пригласил в Калужский обком партии прочитать лекцию о Германии, что стало для меня делом интересным и привычным после того, как работавший во Всесоюзном обществе «Знание» мой друг Юра Долетов (Юрий Константинович) уговорил меня на внештатное сотрудничество. Он получал заявки от обкомов партии, и я охотно рассказывал жителям «глубинки» о том, как живут немцы, но при этом и сам многое узнавал. В Мурманске директор рыбного комбината и депутат Верховного Совета сокрушался, например, что заготовители для увеличения веса готовой продукции «пересаливают» рыбу. Хотя такие поездки радовали и приятными новостями. А, бывая в Перемышле, я непременно заглядывал к Борисову, выслушивая интересные рассказы из местной уголовной хроники. Картина происшествий одной деревни мало чем отличается от другой. Утонул тракторист вместе с трактором, паводок снёс деревянный мост, ворюга-пропойца отравил собаку у одинокой женщины, разбился пьяный мотоциклист, врезавшись на повороте в фонарный столб. На берегу Оки, где огромный нюф наших друзей Чеховых Авка «спасал» детей, забираясь к ним на спину, мне удалось действительно спасти деревенскую девочку. Дно у Оки было коварным, течение — мощным, и на мелководье девчушка провалилась в глубокую яму, стала тонуть, а родители и старшие братья сидели, окаменев — не умели плавать. Я вытащил её совершенно обессиленную. Все эти факты осели в ячейках памяти. Но наше Корекозево не нуждается в хронологии, потому что память о нём не подвластна времени и дороги нам не столько события, сколько лица, улыбки, добрые слова и поступки близких людей.

Москва — Корекозево — Чеховы — Стокгольм. Одна из любимейших фотографий нашего семейного архива — «Встреча победителей» на погребе в Корекозево. Она запечатлела те времена, когда родители наши были живы, а дети — маленькими. Нас, как всегда много: папа, мы с женой и детьми, свояк и свояченица со своим детским штатом, наши друзья Саша и Ира Чеховы с тем же комплектом и Сашина мама Юлия Георгиевна. Незадолго до этого они купили старенький домик на окраине деревни, дополнительно осчастливив нас своим присутствием. Чеховы вошли в нашу жизнь изящно и легко, лишний раз доказав тезис о «тесноте мира». Когда сёстры Сизиковы (жена и свояченица) познакомились с Сашей на Селигере, выяснилось, что он знает меня по институту. В то время нашим Отчим домом была тесная квартирка на Колхозной площади. На очередные родственно-дружественные посиделки Саша пришёл с Ирой Виниери, и они всем «показались». Оба высокие, стройные, красивые. Саша с его неподражаемой ироничностью высоким лбом напомнил мне портреты Достоевского, длинноногая Ира — принцессу из Бременских музыкантов. Мягкие черты лица, мелодичный тембр голоса, живая интеллигентная речь. «Какие приятные молодые люди», — оценила любимая тёща Олимпиада Васильевна. Она была немного наивной и многое воспринимала всерьёз, но в людях разбиралась великолепно, тонко чувствовала порядочность и красоту человеческого духа. Настырных и лицемерных не одобряла. Чеховых она с удовольствием приняла в круг наших друзей. Возвращаясь к прошлому, я не могу представить себе тогдашнюю жизнь без Чеховых и их друзей — Турчинских и Ремезовых. Наверное, одним из критериев ценности наших товарищей служит отношение к их друзьям, которые тоже становятся тебе не безразличны, и отношения, с которыми часто перерастают в дружеские. С самовлюблёнными эгоцентриками такое не случается. По той же причине я сразу полюбил младших Чеховых. Рассудительный Игоряха подкупал добротой и обстоятельностью, Зоенька-Зока — искренностью восприятия. Однажды, когда мы были в гостях у Чеховых на улице Усиевича, мне доверили рассказать сказочку Зоке, никак не желавшей засыпать. Я принялся сочинять на ходу что-то о жизни на далёких планетах и настолько увлёкся, что почти усыпил сам себя. Меня разбудил нетерпеливый возглас: «Ну что же ты? Что было дальше?» Глаза её горели в полумраке живым интересом. Чеховские дети состоялись: Игоряха стал внимательным исследователем и полиглотом, Зоя — чутким психологом, умной, красивой девушкой, похожей на Элизабет Тейлор в ранней молодости. Но в те далёкие годы, когда Саша закончил отделение машинного перевода в Инязе, у него возникли трудности с работой: из-за эмиграции в Америку по еврейской линии руководителя его диссертации. Идеологи брежневского застоя возродили охоту на ведьм. Работы не было. Способности, квалификация и полученные знания оказались невостребованными. И когда Саша сказал, что они решили уехать в Швецию, придумав рискованный способ легального перемещения за рубеж, для меня это стало неожиданностью. Я понимал: там им будет лучше, но переживал предстоявшую разлуку, будучи абсолютно уверен, что ходить в байдарочные походы нам больше не суждено. И, конечно, я не мог себе представить, что годы спустя мы навестим Сашу и Иру в Стокгольме, что я поплыву на байдарке по шведскому озеру и с удивительной остротой вновь переживу ощущение единства природы и интеллекта, когда-то испытанное в походе по Жиздре с финальным заплывом в Корекозево. С неумолимостью течёт река времени, предупреждая нас, чтобы мы не пытались войти в неё дважды. Но мы не оставляем попыток и делаем это с помощью воспоминаний. Вот мы стоим в Москве перед дверью Чеховых с металлической табличкой Сашиного отца «Берлин-Чертов». А вот в Корекозево мой папа угощает Юлию Георгиевну чаем и пирогом с черникой. Вот мы встречаем на Боннском вокзале Игоряху с высоким рюкзаком, он заехал к нам по пути из Рима. Стокгольм: Саша рассказывает нам о своей работе переводчика-синхрониста, вынимая пинцетом клеща из шерсти Фабиана. Мы сидим с Иришкой в кафе на одной из улочек Гамла Стана или восторгаемся фьордами на борту прогулочной яхты. В тёплый полдень приходим на кладбище — положить цветы на могилу Юлии Георгиевны. А вот мы катаемся с Иришкой и с Милочкой Башкиной по заливу Перта в Австралии. Саша приезжает к нам в Москву, на улицу Удальцова с Турчинскими, которых мы не видели целую вечность. И всё это наша жизнь с её большими и маленькими радостям. Всякое происходит с нами по мере приближения роковой черты времен. Но что бы ни происходило с нашими Чеховыми, в далёком Стокгольме на видном месте стоит корекозевская фотография. И пусть помнят обо всём этом наши дети.

Мне дороги образы других отцов: тестя Павла Николаевича Сизикова, отцов школьных друзей: Анатолия Михайловича Черныха, водителя межгородского автобуса, человека вдумчивого и начитанного, и отца Эдяши Шилова, циркового трубача, достававшего нам контрамарки. Достоинства своих и чужих родителей пробуждали во мне именно те ощущения духовной близости, о которой размышлял Флоренский. Отцовская ответственность — это высшее проявление мужской любви к детям, порождающая любовь к отцам. Биологическая связь при этом необязательна; Эдяшу усыновили, взяв из детдома. В моей жизни были и другие старшие мужчины, к которым я испытывал величайшее уважение. Много лет моим старшим другом был Михаил Гаврилович Сажин, рядовой сотрудник Внешторга, с которым я познакомился в 1957 году на теплоходе «Некрасов», когда мы плыли по Днепру из Киева в Очаков. Я в то время работал электромонтажником в останкинском НИИ и зализывал раны от неразделенной любви, а он поехал отдохнуть вместе с сыном, которому исполнилось 13 и который не отходил от меня. С ним после этого я больше не виделся, а Михаил Гаврилович на протяжении нескольких лет, примерно до середины моей учебы в институте, регулярно звонил мне и оставлял дефицитные в то время календари, записные книжки и ручки, которые я раздаривал друзьям и родным под Новый год. Потом он признался, что тогда «выпросил» сына на поездку по Днепру у жены, с которой развёлся.

Одиссея Ник Ника. Яркий след оставил в моей памяти Ник Ник. Весной 1961 года в аудиторию, где после лекций мы читали свои стихи и переводы, вошёл мужчина благородной внешности, с несколько старомодной стрижкой густых волос и, улыбнувшись краешком губ, спросил, сделав вопросительный жест в сторону свободных стульев: «Вы позволите, уважаемые коллеги?» Все с интересом посмотрели на него, никто, разумеется, не возразил. По возрасту вошедший мог быть поэтом-фронтовиком. Как раз за неделю до этого к нам заходил Арсений Тарковский и читал свои еще не опубликованные стихи. Но в облике гостя было нечто сугубо штатское, хотя каждый из нас, как выяснилось потом, ошибся, стараясь определить про себя его гражданскую профессию. Мне почему-то показалось, что он немного похож на Бунина. Это и был Бунин — Николай Николаевич, однофамилец великого писателя. Неожиданная ассоциация с другим Буниным мне самому так и осталась непонятной. Впоследствии я просмотрел чуть ли не все доступные мне портреты Ивана Бунина, но сходства с посетителем нашего литературного кружка, понятно, не обнаружил. Мы вместе с ним ехали по красной линии метро в сторону «Сокольников», и я услышал от попутчика суждения о литературе, сразу расположившие меня к этому человеку. Так я познакомился с Ник Ником — тонким знатоком немецкой прозы, переводчиком романов Стефана Цвейга, Генриха Бёлля, Вольфганга Шнурре, Ханса Фаллады и других немецких писателей. Он стал моим старшим товарищей и другом и оставался им больше 40 лет, до самой смерти. Испытывая к Ник Нику глубочайшую личную симпатию, я ценил его как мастера художественного слова и знатока жизни и был многим ему обязан. После окончания института нашему курсу выдали свободные дипломы, разрешив самостоятельный поиск работы. Выпускники рассыпались кто куда. ТАСС, АПН, ВЦСПС, Внешторг, партийные и государственные органы, министерства… Некоторые предпочитали учиться дальше, чтобы получить второе, более прибыльное образование. Моя кандидатура заинтересовала Министерство мелиорации и водного хозяйства. Но когда мне предложили поехать в Конго переводчиком со вторым языком — французским, я колебался, мечтая о литературной работе. Всё решил для меня совет Ник Ника. «Поезжай, не раздумывая, — сказал он, — станешь выездным, а это — политический капитал, пригодится. Бывший зэк дурного не посоветует». Я уже знал: за плечами Ник Ника не только фронт, но и плен, и годы Гулага, а потому к совету прислушался.

Нелёгкой была судьба этого отзывчивого человека, пронесшего любовь к своей жене Анне Львовне через годы разлуки, не сломленного лишениями, не потерявшего вкуса к жизни, интереса к профессии, оптимизма и чувства юмора. Немецкий он выучил до войны, на фронте служил переводчиком, был контужен, попал в плен к немцам, дважды бежал из лагеря. В первый раз его поймали, а во второй ему удалось перейти границу и добраться до Парижа, где его приютила армянская семья. Писал оттуда письма жене в Москву. Рассказывал о пережитом, в конце приписывал: «Жди меня, я непременно вернусь». Как только кончилась война, вернулся, и за ним сразу же пришли из органов: письма доходили «по назначению». В 54-м реабилитировали. Начал переводить немецких писателей. Узнал про наше литобъединение. У Ник Ника были обширные связи с самиздатом. Через него мы получали полуслепые копии романов Солженицына, сами распространяли их, перепечатывая у знакомых машинисток или переснимая у секретарш режимных предприятий, имевших доступ к множительной технике. «Переписывала» тогда вся московская интеллигенция. Пользуясь пропуском члена СП, Ник Ник регулярно проводил меня в книжную Лавку писателей на Кузнецком. Годы спустя, когда я уже работал в Германии корреспондентом «Известий», Бунину опять пришлось нелегально переходить границу.

Он приезжал в Бохумский «Руссикум» к Барбаре Шубик и Клаусу Вашику читать лекции студентам-славистам. Но однажды оказался во Франции, случайно найдя армянскую семью, приютившую его во время войны. Он позвонил в корпункт из Парижа радостный и возбуждённый: «Всего по телефону не расскажешь, завтра приеду». На следующий день я встретил его на боннском вокзале, привёз к себе. Он рассказывал всю ночь, потом вспомнил: не предупредил друзей, что задержится. Нужно возвращаться. Тогда-то и выяснилось: ни германской визы, ни транзитной — через Бельгию, у него нет. Он только рукой махнул: «Как-нибудь. Если что, позвоню». И позвонил. Поздно вечером. Французы сняли его с поезда и отправили «обратно» — в Германию. Пришлось разрабатывать план нелегального перехода границы. Утром, вторично встретив Ник Ника, я купил подробную карту Саарбрюккена. Пробираться из Аахена через Бельгию сочли рискованным. На окраине нашлось кладбище, через которое можно было пересечь границу под видом местного жителя, сесть в рабочую электричку, идущую до ближайшей французской станции, оттуда купить билет до Парижа. Он так и сделал. Могли ли мы в 60-е годы помыслить, что такое станет возможным! Пределом наших мечтаний была новая «оттепель», а в долгосрочной перспективе — Сахаровская конвергенция. Табу и цензура в литературе оставались. Переводить мы могли всё, что вздумается. Но печаталось далеко не всё. Издательства заказывали в основном конъюнктурные вещи: например, переводы «стихов народов мира о Ленине». Выполняя один из таких заказов (платили неплохо), я перевёл стихи о вожде с языка телугу (нацменьшинство в Индии), разумеется, по подстрочнику. Ник Ник доставал дефицитные книги, знакомил с интересными людьми и всегда был в курсе моих семейных дел. «Как чувствует себя Иван Евгеньевич?» — осведомлялся Бунин, когда мы с женой не находили себе места из-за болезни первенца. «Поцелуй от меня нашу певунью», — говорил он, передавая привет дочери Татке (Татьяне). Как и я, Ник Ник был «барахольщиком». Квартира его напоминала кунсткамеру. Кроме богатой библиотеки в ней находилось много интересных, но бесполезных предметов, которые Бунин находил повсюду. Из Германии привёз и установил на подоконнике мигающий фонарь, которым пользуются дорожные рабочие. Зная об этой слабости, я притащил ему из Африки пепельницу из красного дерева в виде головы старика, борода которого плавно переходит в ногу, и кусок лианы, самолично отпилив его в джунглях реки, впадавшей в Конго. Жена Анна Львовна, потомственный врач, благодушно относилась к этой странности Ник Ника. «У мужчин должны быть мелкие радости», — говорила она, почти дословно повторяя любимое выражение моего отца. Умерла она сравнительно рано, в конце 60-х, и после этого Ник Ник почти потерял интерес к собирательству. Его единственной страстью, не считая книг, остался крепкий кофе, поглощавшийся в огромных количествах. Бунин был однолюбом и после кончины Анны Львовны не женился, хотя в редакциях и издательствах на него заглядывались многие незамужние женщины. Поэтому я обрадовался, когда у него вновь появился близкий человек — Анна Александровна Саакянц, о которой он отзывался с необычайной теплотой. Она жила в том же писательском доме на Русаковской, тремя этажами выше. С писательницей и литературоведом Анной Саакянц я виделся у Ник Ника несколько раз (оказалось, она следила за моими статьями в «Известиях») и проникся к ней симпатией и благодарностью, прежде всего — за её заботу о Ник Нике. А книгу её о Марине Цветаевой считаю лучшей из всей обширной цветаевской библиографии. В том, что второй любимой женщиной в жизни Бунина тоже стала Анна, проявилась судьба. Когда Бунин приезжал в Германию, я ненадолго отвозил его на машине в Бохумский «Руссикум». По печальному совпадению, о его смерти я также узнал в Бохуме, от Клауса Вашика.

Воспитатели. Идеологи. Авторитеты мнимые и реальные. Благоговейного отношения к каноническим изображениям руководителей партии и государства я не испытывал. Родители не приносили в дом ритуальные открытки и статуэтки. Начиная с Ордынки, портреты вождей в доме у нас никогда не висели. К подобным атрибутам в других домах я относился нейтрально, считая их частью обстановки, но замечал, что политический портрет на стене или его отсутствие в достаточной мере выдают настроения хозяина кабинета. Там, где висели портреты Ленина, Калинина, Ворошилова, Будённого или Молотова, Сталина я не видел. Шуток на эту тему я не помню, но в пионерлагере «Лобаново» в родительский день я попросил маму сфотографировать меня рядом с алебастровым бюстом вождя, потому что ребята сказали: «Слабо!» Он стоял посреди большой клумбы, и мне пришлось изрядно помять цветы. Мама сделала снимок «Любителем» и осуждающе сказала: «Тебе влетит». Не влетело. Вспоминается и другой эпизод детства. Булочная в Погорельском переулке года за три до смерти Сталина. Я вбежал, запыхавшись, и тут же застыл, как застыли в немой сцене немногочисленные покупатели. Сильно подвыпивший гражданин, купивший буханку пеклеванного и сайку, размахивая авоськой, кричал: «И какой-то грузин нами, русскими, управляет! Да чтобы ему провалиться!» Я не понимал причины и смысла этого протеста, но заметил, что никто не бросился звонить в НКВД. Опустив головы и не глядя друг на друга люди стали тихо расходиться, а продавщица, знавшая, что я обычно покупал, сунула мне две французских булки и сказала: «Иди, мальчик, домой. Не обращай на него внимания». Смерть «отца народов», насколько помню, тоже вызвала контрастные эмоции. В соседнем классе избили ученика, смеявшегося в день похорон. В нашем никто не смеялся, но и не плакал. А мама и тётя Нина захотели непременно пойти в Колонный зал Дома Союзов. Видимо, больше из любопытства. Сталинистками они не были. Я бесцельно увязался за ними и теперь не исключаю, что многие шли туда для того, чтобы увидеть Сталина в гробу. Мы приехали к тёте Нине на Большую Дмитровку накануне, переночевали и рано утром, пройдя дворами и дважды перелезая через забор, влились в густой и нервный поток любопытных недалеко от здания прокуратуры. Отчаянно скорбящих лиц я не видел, но отчётливо помню, как у Столешникова переулка, где улицу перегородили тройным рядом военных грузовиков, началась давка. Придавленные толпой к машинам люди кричали, визжали дети. Тётю Нину, маму и меня чьи-то руки выдернули из сгущавшейся массы словно морковки и поставили на каменное основание забора, по которому мы благополучно добрались до оцепления. Безопасно добрели до Колонного зала, прошли мимо гроба. Ни патетики, ни скорби.

Древняя мудрость рекомендует не создавать себе кумира. Ошибки и преступления вождей, не жалеющих средств на создание ореола непогрешимости, напоминают о шаткости и неустойчивости любого авторитета. К этому слову у меня с детства было неадекватное отношение. Во дворах Замоскворечья в послевоенное время было много шпаны, пользовавшейся уголовной лексикой, и «авторитетами» называли опытных воров. И всё же я хочу воспользоваться именно этим словом, чтобы подчеркнуть высокую степень личной ответственности старших друзей и воспитателей, передающих свой опыт молодым. В цепочке преемственности важнейшее место принадлежит авторитетам. В школьные и студенческие годы для меня это были классики русской и мировой литературы, но не вожди революции — последователи кровавого тысячерукого Марата. Разборки революционеров (большевиков, меньшевиков и иже с ними) были куда более жестокими, нежели драки и поножовщина ордынской шпаны. Начав осваивать азы международной журналистики, которая на десятилетия зрелой жизни стала моей основной профессией (не считая эпизодических занятий переводами, изучения диалектов для пополнения «Лексикона продвинутого германиста» и работы редактором), я должен был заново определить свое отношение к авторитетам. И если сосредоточиться на германской политике и выделить главное, то самой выдающейся личностью конца прошлого века в Германии (из тех крупных деятелей, с которыми мне довелось общаться) я назвал бы канцлера Хельмута Коля. Основная заслуга в объединении Германии принадлежала ему. С решительностью и стремительностью, которую в нём трудно было угадать при его комплекции, он выстроил и реализовал модель германского единства, которую лишь двузначно, в расплывчатых чертах наметили и никак не решались осуществить Михаил Горбачёв и его оппоненты в ЦК КПСС. И именно он сразу же приступил к объединению расколотой после войны Европы.

Хельмут Коль. Демократия от корней травы. В октябре 88-го, опубликовав в известинском еженедельнике «Неделя» очерк о канцлере, я принёс газетный оттиск в боннское Ведомство печати, чтобы передать его Хельмуту Колю, но немного нервничал, опасаясь, что ему может не понравится фотография, которую коллеги взяли из немецкой печати. Помощник Коля Вольфганг Гибовски по секрету признавался мне: канцлер не любит пародии и шаржи на себя, хотя виду не показывает, а фото было не из лучших. На фотографии канцлер «изучал» содержимое своего портфеля. Я вручил ему номер «Недели». Он взглянул на снимок, который, очевидно, видел впервые, и хмуро спросил: «Ну, и что я тут ищу?» Не будучи готов к такому вопросу, я ляпнул: «Наверное — решение германского вопроса, господин канцлер!» И увидел, что уголки его губ тронула лёгкая улыбка. Спонтанная шутка ему явно понравилась. Говоря о чертах характера великих людей, Бисмарк особо выделял три черты: великодушие при подготовке проектов, человечность при их реализации и умеренность в успехе. Политическое великодушие пригодилось Колю при подготовке программы германского единства. Принцип человечности лёг в основу его плана развития восточных земель. И он проявил разумную умеренность в успехе, не бросившись тотчас же после объединения запасать для себя лавровые венки. Видимо, своеобразно преломилось в его сознании творчество реформатора американской поэзии Уолта Уитмена. Его книга «Листья травы», которую высоко ценил Х. Коль и которую Корней Чуковский называл «книгой великана, отрешённого от мелочей муравьиного быта», очевидно, подсказала политику Колю другую политическую модель — «демократии от корней травы», в которой важны не только рационализм, но и эмоции. Сердце имеет разум, любил повторять Коль выражение Блеза Паскаля. Тексты он, правда читал монотонно, но в критические моменты в нём просыпался искусный оратор. Я помню яркие выступления в канун объединения, когда толпы восторженных восточных немцев скандировали: «Хельмут, Хельмут!» По воздействию на массы с ним мог сравниться только другой столь же авторитетный политик — Вилли Брандт. Сближало их и то обстоятельство, что незадолго до расставания с земной юдолью оба они отдалились от соратников по партии. Глубоко символична для меня рассказанная очевидцами сцена их прощания. Коль посетил в Ункеле умирающего Брандта и когда вошёл в комнату, где лежал Брандт, тот приподнялся, сделав попытку сесть в постели. «Лежите, Вам нельзя подниматься!» — сказал Коль. «Я не могу лежать в присутствии моего канцлера», — возразил Брандт. Этот выдающийся социал-демократ тоже покорил меня своим шармом. К нему можно было без церемоний подойти на приёме или пресс-конференции, услышав приветливое слово или искромётное замечание о политических нравах. А ещё мне безоговорочно импонировала манера общения баварских парламентариев: депутат ХСС с добродушной улыбкой мог сказать о депутате СДПГ: «У него чудовищные взгляды, но в общем-то он славный парень». Как мелки по сравнению с этими людьми современные политические пигмеи, авторитет которых держится на демагогии и на полномочиях вооружённой гвардии!

Популисты. Абсолютно контрастной фигурой остался в памяти другой немецкий политик — Герхард Шрёдер, канцлер-популист. За долгие годы корреспондентской работы в Германии я общался со многими крупными политиками, брал у них интервью, но ни один из германских деятелей первого эшелона не оставил у меня о себе такого тягостного впечатления. Собрав команду столь же непоследовательных и столь же настырных популистов, Шрёдер наобещал доверчивым бюргерам с три короба. Круша направо и налево прежние авторитеты, бросался из одной крайности в другую, а в результате не смог завершить начатые реформы. Концептуальную слабость заменял самоуверенностью и лихостью, а недостаток реального авторитета — медийными спектаклями. В одном из них мне выпала честь личного участия. В 98-м, незадолго до решавших судьбу правительства Хельмута Коля выборов в Бундестаг, я опубликовал в газете «Вельт» фельетон «Стоит ли менять лошадей на переправе?» Ирония была достаточно мягкой, но на неё тут же обратили внимание в штабе Г. Шрёдера. Спикер кандидата в канцлеры пригласил меня отобедать с ним в итальянском ресторанчике на улице Лукаса Кранаха и в непринуждённой беседе стал объяснять преимущества предстоящей смены власти. Я, в свою очередь, непринуждённо объяснял, что моя ирония относится лишь к историческим параллелям и что с моей стороны было бы крайне неразумным вмешиваться в предвыборную борьбу, тем более, что консервативные читатели консервативной газеты «Вельт» так или иначе вряд ли будут голосовать за СДПГ. Он рассмеялся и предложил помощь на тот случай, если я захочу взять интервью у кандидата в канцлеры. Я поблагодарил и стал посматривать на часы. В просторном помещении было занято всего три столика, а рядом стоял длинный стол, заранее накрытый для большой компании. Я собирался распрощаться, когда вошла шумная ватага во главе с Герхардом Шрёдером и стала размещаться по соседству. Демонстративно уходить было невежливо, и мы со спикером еще полчаса беседовали о пустяках. Но брать предвыборное интервью у Шрёдера я всё же не стал.

Не было в его внешнем облике отличавшей прежних германских канцлеров породистости, которая мне так импонировала в этих политиках, независимо от их роли в истории. Из советских деятелей располагали к себе статью, поведением на людях или позой на фотографиях Рокоссовский и Жуков, Хрущёв и Брежнев, Ельцин и Примаков. Из зарубежных нравились Кеннеди, Миттеран, Коль и Брандт. Кеннеди, посетив Берлин в разделённой Германии, в порыве симпатии к жителям города воскликнул: «Я — берлинец» и, стоя на границе, которая тогда была границей между Востоком и Западом, демонстративно переступил черту. Примаков, выступая на пресс-конференции вместе с Бушем, неожиданно схватил за руку американского партнёра, шутливо пытаясь перетянуть его на свою сторону, напомнив при этом симпатичного озорного хомячка. Брандт преклонил колени в варшавском гетто, символически извинившись за немцев перед евреями. Коль и Миттеран, стоя в лучах прожекторов под Верденом, скрепили рукопожатием примирение Германии и Франции. Это были фигуры, способные на символический жест. Даже герой анекдотов тяжеловесный Брежнев и танцевавший под военный оркестр Ельцин «вполне смотрелись» как руководители государства. Но мне никогда не импонировали картавый Ленин и рябоватый Сталин, которому на трибуне мавзолея ставили под ноги скамеечку. Для большего величия. Как измельчали по сравнению с крупными фигурами прошлого нынешние популисты. От величия до плюгавости — один шаг.

26 декабря 1967 г. Главный редактор «Нового мира» А. Т. Твардовский Е. Бовкуну: «… Женя! Не падайте духом! Временные неудачи не должны обескураживать представителей нашего цеха. У нас еще будет возможность продолжить сотрудничество. Всяческих удач в наступающем — 1968-м году!» А. Твардовский

С «Наместником» в «Новом мире» и «На Таганке». Едва закончив дипломную работу, один экземпляр которой ушёл в «Ленинку», я ощутил готовность взяться за решение не менее сложной переводческой задачи. А тут как раз Ник Ник дал почитать привезённую из Германии пьесу Рольфа Хоххута «Наместник», написанную ритмизованной прозой, местами переходящей в верлибр. Я испытал восторг. Документальная драма была настолько крупномасштабной, что немецкий режиссёр Эрвин Пискатор ставил её на берлинской сцене в течение двух вечеров. У меня, разумеется, не было предварительных договорённостей ни с театрами, ни с издательствами, но в то время я думал об одном: «Смогу ли? Получится ли?» Содержание «Наместника» (конкордат папы с Гитлером и трагедия одиночного сопротивления чудовищной машине Освенцима) настолько захватило меня, что я тут же приступил к переводу первого акта, а второй, действие которого происходило в Риме, предложил перевести вместе со мной Алёше Бердникову, поступившему в Иняз, чтобы читать в оригинале Данте, и прекрасно знавшему итальянские реалии. Переведя драму на одном дыхании в последние месяцы учёбы в институте, я вынужден был, однако, заняться поисками работы. Министерству мелиорации и водного хозяйства нужен был переводчик для работы в Конго, и с благословения Бунина я уехал строить водопровод под Браззавилем, рассчитывая закрепить там второй язык. Командировка длилась 13 месяцев. Я забыл о «Наместнике», но, вернувшись в Москву, узнал, что переводом заинтересовался Александр Трифонович Твардовский. Рукопись передала в «Новый мир» Инна Дмитриевна Шкунаева, с которой мы много говорили о «декадентской литературе» прошлого и репрессированных советских поэтах. Однажды она спросила: «Женя, вы не хотите помочь сотруднику „Нового мира“ разобрать архив Луначарского на улице Веснина?» Речь шла о квартире жены бывшего наркома просвещения актрисы Натальи Сац-Розенель. Помещения собирались превратить в музей, а потому срочно готовили к ремонту. Самое ценное из библиотеки вывезли. Сотрудника «Нового мира» интересовали старые подшивки, которые нужно было извлекать из разных углов. Когда в некоторой растерянности я вошёл в квартиру, мне приветливо улыбнулся высокий мужчина. Доброй улыбкой он напомнил мне Корнея Чуковского, умевшего доходчивее других объяснять взрослым тайны детского словотворчества. Это был Игорь Александрович Сац, бывший секретарь Анатолия Васильевича Луначарского. Разъяснив мне мои обязанности, он сказал: «Если что-то приглянется, берите, не стесняйтесь». Признаюсь, поначалу я испытал шок. Посреди гостиной высилась куча книг и периодики. Под ногами маляров всё это богатство на глазах превращалось в макулатуру. Быстро выполнив основной долг, я принялся спасать, что мог, складывая добычу в свой видавший виды объемистый жёлтый портфель. Это были редкие издания книг Бальмонта, Пильняка, Ремизова и других авторов, частично уже с надломленными корешками и вырванными страницами. На следующий день, принеся ещё более объёмистую тару — рюкзак, я разбогател изданиями на немецком языке, включая сатирический журнал «Симплициссимус» с автографами Луначарского, сочинения Рода-Рода, Эльзы Ласкер-Шюлер, Готфрида Бенна и поэтов-экспрессионистов. Я перетаскал домой четыре рюкзака бесценных, но выброшенных книг и перенёс бы всё, но тому воспротивилась моя матушка. Складывать книги в нашей квартире на Проезде Энтузиастов было уже некуда. Остатки кучи рабочие сожгли во дворе, и я не мог удержаться от сравнения с аналогичными процедурами в гитлеровской Германии, хотя в данном случае костёр запалили совсем не по идеологическим мотивам. Я не упускал случая поблагодарить Инну Дмитриевну за неожиданный подарок, но она навсегда сделала меня своим должником, порекомендовав Твардовскому «моего» Хоххута. На сравнительно небольшой, но важный для меня период жизни я оказался связан творческими отношениями с «Новым миром». Познакомился с редактором отдела драматургии Ириной Павловной Архангельской, тактичной, умной и высоко эрудированной женщиной. Несколько месяцев ходил в редакцию дорабатывать перевод вместе с нею: напечатать могли только усечённый вариант. По требованию цензуры пришлось сделать купюры в тех местах, где упоминался Сталин, хотя осталось непонятным, он-то чем не угодил цензуре. От Архангельской я узнал, что у Александра Трифоновича стали резко ухудшаться отношения с литературными властями. Он «бодался» с цензурой, пробивая публикации Солженицына, о чём красочно рассказал потом Александр Исаевич в своём «Телёнке». В мае 67-го рукопись перевода сдали в набор, в августе появились гранки, пьесу вот-вот должны были напечатать. Она уже «стояла» в 9-м номере. Но тут пришло распоряжение Главлита: публикацию запретить и набор разобрать. Мотивировок, как объяснил Твардовский, было две: в Освенциме уничтожали не только евреев, а тут получился сильный еврейский акцент, к тому же публикация могла повредить развитию отношений Москвы с Ватиканом, который в нелестном свете представлен Хоххутом. Если бы пьесу уже поставил советский театр, её можно было бы разрешить напечатать, доверительно сообщил цензор Ирине Архангельской. Годы спустя, после открытия архивов Штази, «ватиканская» подоплёка истории стала понятнее. Из материалов, которыми располагало Ведомство Гаука в Германии, вытекало, что в конце 60-х годов, польская разведка, Штази и КГБ внедрили в Ватикан своего агента — польского священник. И хотя основные документы польской разведки уничтожили осенью 89-го местные коммунисты, нетрудно предположить, что тогдашняя публикация «Наместника» в СССР привлекла бы нежелательное внимание Ватикана к происходившему в советской империи.

Почти параллельно познакомиться с пьесой Хоххута захотел Юрий Петрович Любимов, задумавший поставить её на Таганке. Его театру, так же, как «Новому миру» и отчасти «Литературной газете», власти дозволяли дозированную крамолу, выполнявшую функцию отдушин для интеллигенции. Очередная постановка или публикации, в которых угадывалась скрытая критика отдельных пороков системы, долго будоражили общественное мнение. В основном, в столице. Опытные кочегары советского режима спускали лишний пар в котлах. Хождения в театр к Любимову продолжались не один месяц. Они обогатили меня интересными встречами, но с пьесой не получалось. Занавес над нею упал точно по такому же сценарию что и в «Новом мире». «Вот если бы пьесу напечатали в советском журнале, мы не возражали бы против постановки», — сказал Любимову цензор. Был ли это человек, передавший «приятную» новость Твардовскому, я не знаю. Из «Нового мира» гранки я забрал, получив гонорар — «за не пошедшее». Отношения с журналом продолжались несколько лет: я печатал там переводы стихов африканских поэтов, помогал Архангельской готовить обзоры зарубежной прессы, переводя по ее просьбе на русский то, что писали о «бодании» Твардовского с советской номенклатурой западногерманские издания. После смерти Твардовского и ухода из журнала Архангельской контакты с «Новым миром» прекратились. С Юрием Петровичем Любимовым мне довелось встретиться вновь уже в Бонне, в амплуа корреспондента «Известий». К тому времени он потерял интерес к драме, увлёкся оперой. «По старой памяти» приглашал меня в боннский Оперный театр на репетиции своих спектаклей, поставленных в присущем ему стиле синтеза эпох: «Енуфы» и «Пиковой дамы», дополненной музыкальными вставками переехавшего к тому времени в Германию Шниттке. На репетициях соседнее кресло занимал более почётный гость — Лев Копелев, с которым в антрактах мы беседовали на актуальные политические темы.

Сила чудес. Я уважал этого мужественного и талантливого человека, хотя некоторые его проекты и казались мне наивными, не учитывавшими реалий суровой действительности. Может быть, потому, что он сохранил веру в попранные советскими вождями идеалы. Глядя на покинутую Россию из немецкого далека, он говорил, что чудо спасёт Россию. В чудеса продолжали верить и другие российские интеллигенты. Чудом они считали победу над Гитлером, достигнутую усилиями простых солдат, офицеров и генералов, и всего русского народа. И горбачёвскую перестройку, обернувшуюся очередным поиском человеческого лица для социализма. Чудом они считали, очевидно, и большевистскую революцию в 17-м году. Изучение феноменов исторических чудес далеко завело бы нас в область философии и психологии. Реальная же российская действительность, хотя и противоречива, но объяснима. В реальной жизни чудес не бывает. Эпохальные изменения на Востоке и Западе были подготовлены поведением людей и вступлением в силу новых экономических и политических факторов, которые, в конце концов, и обусловили показавшийся неожиданным результат. Особенностями национального характера, конечно, можно объяснить зигзаги российской политики, но основное противоречие нашего быта находит объяснение в другом. Исчезновение коммунистической монополии на идеологическое воспитание масс, частичное вступление в силу на территории бывшего СССР единых экономических законов, которыми давно живёт некоммунистическая часть человечества, раскрепощение сознания и отсутствие страха как основная предпосылка свободы хотя и создали новые условия для демократических реформ в обществе, но почти не изменили самого человека. Советское подсознание прочно удерживало его от решительного перехода к демократии и рынку. Новый человек формировался в значительной мере из старого материала — гомо советикус, наделённого комплексами и фобиями и носившего в подсознании советские рефлексы, но проявлял неуёмный интерес к новым идеям и достижениям технического прогресса. Прав был Солженицын, говоривший в интервью немецкому журналу в 93-м, что для России будет мучительнее избавиться от коммунизма, чем Германии в своё время — от национал-социализма. Обретение нами подлинной свободы во многом зависит от того, когда завершится это избавление. В том же 93-м Лев Зиновьевич обратился ко мне с просьбой передать в «Известия» для публикации его письмо в ответ на одно из выступлений журнала «Огонёк». Я выполнил его просьбу, письмо напечатали. А в личном письме он дополнительно говорил о необходимости создать всероссийский и международный союз людей доброй воли третьего тысячелетия, свободный от идеологий, догм и доктрин, считая, однако, что призыв к созданию такого союза должен исходить не из-за границы, а от людей, живущих в России. Копелев апеллировал к общечеловеческим ценностям, которые нас объединяют. И в этом я был с ним абсолютно солидарен. Но, к сожалению, в жизни, как и на театральной сцене, условия преобразований диктовали «наместники».

Радуга «Прогресса». В Москве я пытался предлагать «Наместника» другим редакциям. Но пьеса так и не увидела света. Позже, на Франкфуртской книжной ярмарке, Рольф Хоххут, у которого я на всякий случай спросил, не возражает ли он против перевода «Наместника» на русский язык, пожал плечами и хмуро сказал: «Конечно, нет. СССР — единственная в Европе страна, после франкистской Испании, где эта моя пьеса ещё не опубликована и не поставлена». Другие его драмы успешно шли в советских театрах. Одно время интерес к пьесе проявлял журнал «Театр», зарубежным отделом которого руководил Михаил Швыдкой. Возражения цензуры оставались. Опять-таки годы спустя, в 97-м, когда Швыдкой занимал более высокий пост, я встретил его в Баден-Бадене, где президенту Ельцину вручали Премию германских СМИ. После брифинга поинтересовался, не пора ли разморозить «Наместника»? Он рассмеялся, обещал подумать. Я понял: на этом фронте не было перемен. Долго пролежал перевод в «Прогрессе», переименованном вскоре в «Радугу». Его собирались печатать, но раздумали. О причинах сомнений рассказал Ник Ник после беседы с директором издательства Ниной Сергеевной Литвинец. Появился второй перевод, сделанный руководителем ВААП. На самом деле эта организация никакой охраной авторских прав не занималась, возражая против подписания соответствующей международной конвенции. Её деятельность позволяла режиму не платить зарубежным авторам за их публикации в СССР. Исключения делались для «друзей» (коммунистов), на которых распространялось благоволение ЦК. А важнее было следить, чтобы советские авторы не публиковали недозволенное за границей. Говорили, что председатель ВААП занимал высокий пост в КГБ. Его перевод нашли графоманским, под разными предлогами отказывались его напечатать. На публикацию моего текста не решались, опасаясь навлечь на себя гнев литератора от охранки. Запрет на пьесу оказался настолько крепким, что продержался всю перестройку и явно переживёт российскую демократию. «Наместник» Хоххута остается неизвестен широкой публике в России. Хотя актуальность пьесы с годами возросла. Сохранило актуальность и придуманное Хоххутом название.

Путёвка шаманов. «За рубежом». СЖ. Ник Ник оказался прав: командировка в Республику Конго, которая приравнивалась к капстране, облегчала поиски работы. Кадровики в редакциях разговаривали со мной благожелательнее, чем со свежеиспечёнными выпускниками филфака и журфака. Но всё-таки я ещё долго обивал бы пороги редакций, если бы не судьба в лице сотрудника Министерства культуры Александра Петровича Артёмова, к которому попал мой перевод «Наместника». Он пригласил меня, чтобы задать важный вопрос: не хочу ли я передать текст в распоряжение министерства, чтобы получить хоть какие-нибудь деньги. Идея мне не понравилась, и я вежливо отказался, сославшись на то, что уже получил в «Новом мире» гонорар «за не пошедшее». «Я так и думал», — сказал он и стал расспрашивать, что собираюсь делать. Я ходил по редакциям уже четыре месяца и охотно поделился с ним своими наблюдениями и разочарованиями. Внимательно выслушав мой эмоциональный рассказ, он вынул авторучку, написал две записки и протянул их мне со словами: «Одну отнесёшь знакомому кадровику в ТАСС, а другую — Юре Гудкову в „За рубежом“. Сам понимаешь, это не директива, а рекомендация. Остальное от тебя зависит». В ТАСС мне предложили сдать экзамен по второму языку — французскому, который я сдал на «отлично», и велели ждать. А ответственный секретарь журнала Юра Гудков повёл меня к редактору Африканского отдела Владимиру Борисовичу Иорданскому: «Вот, наш юный друг набрался впечатлений в Браззавиле и горит желанием чем-нибудь нас удивить». Иорданский терпеливо меня выслушал, посмотрел принесённые картинки художников знаменитого браззавильского квартала Пото-Пото и предложил написать очерк об африканских колдунах. Через два дня он был готов, и мне тоже сказали: «Ждите!»

Его опубликовали. Правда, с небольшими купюрами. Один эпизод вычеркнул редактор отдела. Я описал привычки женщин местного племени, показавшиеся мне любопытными. Мало того, что шоколадные красавицы пока мужчины отдыхали, сидя на земле возле хижин, выполняли весь комплекс «мужских» работ (копали маниоку, охотились, заготавливали «дрова» и носили на голове тяжести — вместительные кувшины с водой), они ещё постоянно курили самодельные металлические трубки, для чего местный шаман выбивал им передние зубы. Знаток африканской культуры Иорданский, очевидно, ощутил в этом эстетический диссонанс. Второй эпизод не понравился Краминову. Работавший с нами в Нгулонкила молодой браззавильский секретарь Макикима активно учил русский язык, но поскольку геологи и топографы в быту столь же активно пользовались ненормативными выражениями, лексикон нашего юного друга состоял преимущественно из них. Близилось 1 мая, из посольства и конголезских учреждений посёлок строителей готовилась посетить представительная делегация. Ко мне подошёл сияющий Макикима. «Мсье Эжен, мы хотим устроить для вас парад. Первыми пройдут шаманы, затем — буровые установки, трактора и бульдозеры, за ними — местные жители. А мы с помощником понесём транспарант». Я пришёл в восторг. При всей моей нелюбви к демонстрациям зрелище обещало быть уникальным. Я помчался к начальнику контракта. Ему затея тоже показалась стоящей, он дал разрешение. Нужно было оповестить и других. Но Макикима не отставал. «Мсье Эжен, вы не посмотрели транспарант!» Он развернул самодельное полотнище: «П.…ц империализму!» Наверное, я позеленел. «Что-нибудь не так? Я сделал ошибку?» — «Не то, чтобы ошибку, просто… в письменном виде… это не смотрится». — «А мсье Егорычев сказал — смотрится». С большим трудом я уговорил секретаря не разворачивать транспарант при гостях, но недооценил его революционное усердие. Демонстрация прошла на ура. А когда начались выступления, Макикима дождался очереди, вышел к импровизированной трибуне и громогласно произнёс отредактированный лозунг: «П.… -ц империализму америкэн!» Нужно было видеть реакцию советских строителей, дипломатов и ничего не понимавших конголезских чиновников. Деревенскую площадь потряс разряд хохота. В письменном пересказе содержался лишь намёк на неприличное слово, но осторожный Краминов перестраховался. Как бы то ни было, а месяца через полтора после публикации очерка я в один и тот же день получил два письма — из отдела кадров ТАСС и из редакции «За рубежом». В обоих случаях меня «брали». В ТАСС была работа с выездами за рубеж, но я предпочёл журнал. Там появились у меня коллеги и друзья, от которых я получил рекомендации для вступления в СЖ. Путёвку в журналистику дали мне африканские шаманы.

Международная журналистика. Неожиданное глубокое погружение в новую для меня среду. Рядом асы — обозреватели и редакторы отделов. Энциклопедический знаток французской литературы Нина Сергеевна Ратиани, редактор Европейского отдела Владимир Дмитриевич Осипов, автор удивительно глубокой и доброй книги «Британия 60-х», написанной после командировки в Лондон от «Известий» с искренней симпатией к простым англичанам. Карен Карагезьян. Он был первым советским студентом, целый год проучившимся в Гейдельберге у профессора Алетана в рамках студенческого обмена и потом преподавал в Инязе как раз в то время, когда я там учился. Редактор латиноамериканского отдела Вадим Поляковский. Попутно выяснилось: и Карен, и Вадим кончали ту же московскую среднюю школу № 557 в Спасоналивковском переулке. Полиглот Лёва Бобров, переводивший синхронно и письменно чуть ли не со всех европейских языков. Жизнь бьёт ключом. На работу разрешается опаздывать, но при условии, что материал сдан вовремя. В моде шутки и розыгрыши. Порой работники журнала напоминали мне весёлых и беспечных бурсаков, описанных Помяловским. Но работают профессионалы на совесть. Я редактирую статьи про Африку, дополнительно (на гонорарной основе) мне всё чаще поручают большие переводы из немецких газет и журналов. Внештатных переводчиков хватает, но, как правило, материал требуется «уже вчера». Большую статью из «Шпигеля» про подводную лодку «Трешер» я переводил, оставшись в редакции на ночь, но сдал в срок. Нередко розыгрыши успешно повторяются. Вадима Поляковского три года подряд 1-го апреля вызывал из проходной «дежурный капитан милиции» или «сторож»: «На Вашу машину снегоочиститель наехал», «Спуститесь, пожалуйста, у Вас колеса не хватает». Иорданского, ожидавшего разрешения на очередную поездку в Сенегал, из соседней комнаты «срочно вызывали» в ЦК на Старую площадь, и он мчался туда, возвращаясь мрачнее тучи. Сотрудники журнала и корреспонденты «Известий» подкалывали друг друга, замечая опечатки. Долго смешил моих коллег заголовок в «Известиях» — «Сталевары, ваша сила в плавках». Сообща смеялись, когда в одной из телепередач Брежнев «запел» голосом Софии Ротару. Но порой виновникам ошибок было не до смеха. Лозунг на развороте в нашем журнале должен был гласить — «В единстве антивоенных и антиимпериалистических сил — залог успеха». Но полосы после вёрстки считывались двумя сотрудниками и во втором случае редактора не насторожила пропажа приставки «анти». Обошлось без увольнений. А за перевранные цитаты классиков марксизма карали нещадно. Главлит не дремал. Справочник запретных тем и эпитетов ежегодно пополнялся.

Четыре столицы королевства. Из «Африки» в «Европу». АПН. В Сказке «12 месяцев» персонажи с лёгкостью переносятся из одного времени года в другое. Впечатления от быстрой смены сезонов можно получить и в реальности. Нужно только отправиться в Марокко. Я оказался там при обстоятельствах странных и случайных. В конце октября 68-го дома раздался телефонный звонок, и голос школьного друга Виктора Плавита произнёс коронную фразу: «Евгений Васильевич, у нас тут собирается симпозиум. Не желаете ли принять участие?» Интеллигентный и начитанный Витька был интересным собеседником. Кроме того, он великолепно играл на гитаре, чему я страшно завидовал, и мог адекватно воспроизвести любую услышанную мелодию, искусно подражая при этом разным инструментам джазового оркестра; слух у него был отменный. Главной страстью его было отбивать ритм. Он часто подрабатывал ударником, поэтому в первые годы после школы я побывал с ним в большинстве московских клубов на вечерах танцев, которые сами по себе меня мало интересовали. Родители, оба гинекологи, произвели его на свет, уже будучи в солидном возрасте. Он обожал своих старичков, говоря о них в нежно-иронической гамме. Витькина манера изъясняться была неподражаема: нарочитая витиеватость со значительной долей иронии, курьёзный синтез великосветской речи и просторечий с инкрустациями жаргонных словечек. В Лосинке, где Витькины родители занимали небольшой домик, его уважала вся шпана. А мы нередко собирались у него, когда благонравные старички, немного напоминавшие старосветских помещиков, уезжали ухаживать за его тёткой в Пензу. Они повсюду ездили только вместе. Услышав слово «симпозиум», я пришёл в весёлое расположение духа, поспешив ответить в той же тональности: «Симпозиум? Ну, конечно! Мы не можем остаться в стороне!» Разговор продолжался, и вдруг я понял, что это не Витька. Но осенило меня лишь после того, как меня попросили зайти в отдел кадров Министерства мелиорации и водного хозяйства, где я бывал перед поездкой в Конго. Заинтригованный звонком, поспешил в конструктивистское здание у Красных ворот. «Извините, мне показалось, что звонил мой приятель», — признался я кадровику. «Я так и подумал», — миролюбиво ответил тот, нарисовав райскую картину: небольшая группа мелиораторов летит на 20 дней в Марокко на симпозиум устанавливать контакты и подписывать контракты. Оформляться нужно было «с колёс»: поездка предстояла сразу после ноябрьских праздников. Поскольку в «За рубежом» я работал в африканском отделе, начальник его Иорданский отпустил меня при радостном для меня условии — принести в клюве репортаж о солнечном королевстве. Оформление закрутилось быстро, мы с женой расслабились и укатили на праздники в Питер с её университетской подругой по химфаку Инной Падуновой и её мужем Марио (сотрудником итальянской нефтяной компании, закончившем тот же факультет) на его новой белой «Волге». Возвращались весёлые и довольные, но под Торжком случилось лихо. Дорогу постоянно перебегали куры и старушки, и одна из них, мирно стоявшая на обочине, неожиданно рванула наперерез, словно нас только и поджидала. Марио успел вывернуть руль: мы воткнулись в канаву, изрядно помявшись, с разбитыми очками и носами. В Москве обратились в Склиф. У меня был синяк под левым глазом, у жены — под правым. Врача не убедила легенда про аварию. Решил, видимо: «подрались с бодуна по случаю праздника». Для обработки раны понадобилось сбрить одну бровь. Чтобы не пугать кадровика, я нацепил тёмные очки, но опытный глаз распознал маскировку. В аварию он тоже не поверил, но смотрел как бы даже одобрительно. В те годы среди кадровиков ходила поговорка: «Пьёт, значит, наш человек». Наверное, ему просто понравилась наша история.

Королевство очаровывало яркими красками. В Рабате стояла солнечная, но прохладная погода, напоминавшая нашу тёплую осень. Пробковые дубы уже осыпали листья. Начался рамадан, чиновники под разными предлогами уклонялись от встреч, а возивший нас шофёр то и дело вылезал из машины, чтобы расстелить коврик и помолиться. Дороги в Марокко считались лучшими в Африке. Такие я видел потом только в Германии. В силу этого обстоятельства все водители были лихачами. Однажды утром мы летели стрелой в сплошном тумане, опаздывая в министерство, но шофёр успокаивал: «Сейчас здесь никто не ездит». При возвращении в полдень я насчитал на обочине шесть разбитых машин. Из Рабата мы отправились в горы — взглянуть на район предстоявшей ирригации. Там уже была зима. Но, спустившись с перевала в долину, мы увидели настоящую весну. А дальше нас ожидали новые сюрпризы: жаркое лето и поразительные красоты ещё трёх столиц — Феса, Мекнеса и Марракеша. Напоследок группу щедро одарили, предложив каждому забрать по два ящика апельсинов и клементинов, по коробке красного вина и по мешку риса. Все трое членов делегации мужественно отвернулись от подношений: «всё равно отберут на таможне». А я рискнул: отберут, так отберут. Не отобрали. В Шереметьево я разделил дары на четыре части, но и того, что привёз домой, хватило на многих родных и друзей. Очерк о королевстве, очевидно, удался. На редакционной летучке его похвалили. Вскоре мне предложили перейти в европейский отдел, и я с радостью согласился, хотя работы прибавилось и Иорданский на меня слегка обиделся: немецкоязычная пресса «обслуживала» все отделы, публикуя очерки и репортажи о жизни не только в Германии, но и в других странах мира. Новые поступления, прошедшие Главлит, первым просматривал Краминов, делая пометки: «обратить внимание, прочитать и доложить, отдать в перевод»… Секретарши передавали прессу в отделы, и начиналась работа. Выносить журналы из редакции запрещалось, но запрет нарушался. Наибольший интерес вызывали статьи, отмеченные фиолетовым штампом-шестигранником («осторожно: антисоветчина!»). В особых случаях ставились два шестигранника. Но именно эти материалы больше всего и привлекали наше внимание. Чаще они печатались в «Штерне» и в «Шпигеле». В числе прочих был еженедельник «Квик», публиковавший гороскопы, и на летучке я предложил перепечатывать выдержки из них в разделе юмора. Идею отвергли, но на следующий день ко мне одна за другой стали подходить сотрудницы, просившие им «погадать» с помощью гороскопа. Я уже успел составить себе некоторое представление о характерах наших милых дам, но поскольку они не только слушали предсказания, но и непрестанно щебетали, я очень скоро стал обладателем более обширной информации о них самих и смог корректировать прогнозы. В следующий понедельник они приходили, по пути делясь друг с другом ценными сведениями: «Нет, ты знаешь, всё так и было: я бежала в парикмахерскую и чуть не попала под автобус!» — «А я купила-таки красные туфли и очень пожалела!» Абстрактные рекомендации гороскопа с учётом характеров «клиенток» делали своё дело. Слава гороскопа из «Квика» перешагнула порог редакции. Узнать, что произойдёт с ними на будущей неделе приходили девушки из «Комсомолки» и даже из самой «Правды». Мужчин больше интересовали цветные вкладки с обнажёнными шведскими красотками. И вот как-то «хозяин» шведской прессы, скандинавист Гена Федосеев пожаловался на летучке, что у него из ящика письменного стола пропала целая папка цветной эротики. Главред побагровел, грозно оглядел притихший коллектив и угрожающе произнёс: «Учтите, порнография приравнивается к антисоветчине! Поэтому найти и уничтожить!» Папку не нашли, санкции не последовали. Да и наказывать похитителя по сути дела было бы не за что; по сравнению с нынешними картинками Интернета шведские фотографии выглядели более чем целомудренно. К тому же западная «антисоветчина» активнее внедрялась в сознание советских граждан радиопередачами свободного мира. Разными способами получая информацию о самих себе из-за рубежа, мы не становились оголтелыми антисоветчиками, но быстрее утрачивали веру в некогда провозглашенные нашими вождями идеалы. Инертность брежневского застоя и отсутствие реформ фактически обусловили развал СССР.

Время летело. Десять лет промелькнуло, как один день. Диапазон интересов расширялся: история, наука, культура, экономика, общественная жизнь… «Моя» Германия обретала новые грани и оттенки. Я становился германистом не только по образованию, но и по характеру работы. Соответственно менялся характер моих публикаций. С учетом распространения английского языка, журналистов-международников со знанием немецкого было не так уж много. Хотелось, конечно, увидеть всё своими глазами. Но в «За рубежом» командировок не предвиделось. За редкими исключениями за границу ездили члены редколлегии.

26 января 1970 г. я получил открытку из Нью-Йорка:«Женя! Привет из каменных джунглей. Прилетели 14-го, чувствуем себя отлично. Впечатления от города пока самые благоприятные. Живём в гостинице на Верхнем Бродвее, недалеко от Центрального парка. На лето сняли дачу на берегу океана. Привет Карену, Лёве Боброву, всем девочкам из машбюро. ИК.» Эту весточку я получил от обозревателя нашего отдела Игоря Ковалёва (сына известного композитора Мариана Коваля). Он стал одним из немногих, кому в составе небольшой делегации довелось посмотреть изнутри на «язвы капитализма». По возвращении Игорь подтвердил нам: «Красиво загнивает капитализм, ничего не скажешь!»

Я вступил в СЖ, стал подумывать о корреспондентской работе. А весной 1972 года позвонил главный редактор Главной редакции Западной Европы Агентства печати Новости Владимир Борисович Ломейко: «Женя, переходите к нам, в ГРЗЕ, в редакцию Центральной Европы: будете готовить статьи наших авторов для прессы ФРГ, Западного Берлина, Швейцарии и Австрии. Характер работы, правда, условно творческий, но через год поедете в один из наших регионов заведующим бюро». Позже он раскрыл мне подоплёку интереса АПН к моей личности. Намечалась реорганизация. Как шутила московская интеллигенция, в АПН до этого работали только «доры», «жоры» и «суки», то есть дочери ответственных работников, жёны ответственных работников и случайно уцелевшие кадры. Такая репутация беспокоила партийное руководство страны (доры и жоры писали неважно) и решено было укрепить состав Агентства профессиональными журналистами, заодно слегка перетряхнув кормушку. Я колебался. Переписывать чужие статьи, делать из г.… конфетку. Разве об этом я мечтал? Ник Ник сказал: «Не дури. Корреспондентских мест за рубежом у АПН с гулькин нос, и почти все укомплектованы варягами. Так что о них и не мечтай. Но ведь главное увидеть страну и пожить в ней». И я решился. Работа была почти рутинной с редкими исключениями. В ноябре 72-го Краминов поручил мне сопровождать в Баку и Среднюю Азию главного редактора дружественного журнала ГДР «Хорицонт» Хайнера Винклера: «Понимаешь, мы предложили ему лететь туда с переводчицей из „Интуриста“, но он ни в какую, хочет в пути беседовать с коллегой. Так что не ударь в грязь лицом». Поскольку наш журнал считался органом Союза Журналистов СССР, Краминов оформил поездку как внутреннюю командировку. Культура Востока глубоких эмоций во мне не пробуждала, меня больше интересовал Запад, но вояж в Азербайджан и Среднюю Азию оказался неожиданно увлекательным. В Баку нас встретил молодой коллега Халил Эйвазлы, и пока Винклера кормили по высшему разряду в дорогом ресторане, он повёл меня в погребок — обмыть знакомство. Я рассказал о себе, переводах немецких поэтов, недавнем вступлении в СЖ и поинтересовался: «А ты чем занимаешься?» Он, скромно опустив глаза в коньячную рюмку, произнёс: «Да, понимаешь, писатель я». — «О! И много опубликовал?» — «Первый том азербайджанских пословиц и поговорок. Сейчас пишу второй». Так я впервые близко соприкоснулся с ментальностью Востока. Но в целом небольшое путешествие с Винклером, беседы с муфтием и созерцание красот Бухары, Самарканда и Тувы всё же убавили мои предубеждения против обычаев и нравов Востока.

24 января 1972 г. Берлин (ГДР) — Москва. Зам. Главного редактора журнала «Хорицонт» литсотруднику журнала «За рубежом» Е. Бовкуну:… Хочу ещё раз поблагодарить тебя за помощь во время поездки в Баку и Среднюю Азию. И извини за бесконечные проблемы, которые я тебе доставлял. Я закончил очерк о Сумгаите. Он будет опубликован в 50/52 номере нашего журнала. Дружеский привет товарищу Карагезьяну. С пожеланиями успехов, д-р Хайнер Винклер.

«Напряжёнка» в Висбадене. «Стажировка» АПН оказалась почти формальной и через 10 месяцев я действительно поехал в ФРГ, но не заведующим бюро, а заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня» с обязанностью продвигать в немецкую прессу комментарии московских авторов, а также фотографии, которые оплачивались в валюте. Но прежде чем доверить мне такой пост, руководство АПН решило меня «обкатать». «Женя, — сказал Ломейко, — есть возможность съездить на две недели в ФРГ по линии КМО, с группой молодых парламентариев из Сибири». — «Переводчиком?» — спросил я, собираясь отказаться, поскольку не хотел связывать своё будущее с устным переводом. «Синхронил» я сносно, относительно легко угадывая концовку той или иной фразы, но нередко оказывался на грани конфликта с руководителем, пытавшимся вмешиваться в перевод. «Переводчик у них уже есть, — успокоил Ломейко, сделав вид, что не заметил моего настроения. — Гид им тоже не нужен. Нужен консультант. Ребята абсолютно ничего не знают о Германии. Подготовьте их в дороге к тому, что они увидят и услышат». Сейчас мне по ассоциации вспоминается комедия Карелова «Семь стариков и одна девушка». Выпускница спортивного института с надеждой спрашивает об участниках «группы здоровья»: «Сырой материал?» И тогда перспектива участия в географическом и политическом ликбезе тоже показалась мне чрезвычайно привлекательной. Ребята мне понравились. Я рассказывал им о стране, сожалея, что мои собственные знания ещё недостаточно глубоки. Из-за смещения во времени и пространстве ребята часто клевали носом, но всё же смена декораций за окном автобуса, встречи с новыми людьми и непривычные ощущения во время прогулок не оставляли их равнодушными. Особого их внимания удостоились Майнц с витражами Шагала и Висбаден с его исключительным парком. В центре Висбадена мы сделали остановку и нас (так же, как в «Бриллиантовой руке») отпустили «свободно» погулять. Три с половиной часа свободы. Каждый предоставлен сам себе. Я расслабился. И опоздал. На сорок минут. И все сорок минут члены делегации дисциплинировано просидели в автобусе. Включая переводчика. В голове у меня стучало. Чтобы не молчать, я сказал: «Простите, тут надо было…» И замолк. Меня выручил руководитель делегации: «Понимаем. Надо, значит надо». Я понял, что он подумал. То же самое, очевидно, подумал и переводчик. Но не объясняться же при всех. И мой «прокол» остался без последствий для «личного дела». Так прошла моя первая командировка. Накануне возвращения в Москву в 2005-м узнал: Владимир Борисович Ломейко последние годы жизни провёл в Баден-Бадене. Я жалел, что не увиделся с ним в Германии.

Образы и реминисценции Первой Германии сопровождали моё взросление и превращение из переводчика-германиста в журналиста-международника.

Вторая Германия

Туда и обратно. Удивительным образом переплела наши судьбы страна, дважды воевавшая с Россией на протяжении одного столетия. Мой отец — Василий Георгиевич Бовкун — участвовал в защите Сталинграда и в разгроме армии Паулюса. В Берлин вошёл победителем тесть-танкист Павел Николаевич Сизиков. В Берлине после войны вплоть до своего ареста работал инженером мой дядя — Виктор Георгиевич Бовкун. В конце 80-х недолго работал переводчиком в Вюнсдорфе (ЗГВ), а затем в Стендале (где советские специалисты строили АЭС) родной брат — Юрий Васильевич Бовкун. Я жил и работал в Германии без малого четверть века (1976–1979, 1985–2005).

Контрабанда и другие перевозки. Первая долгосрочная командировка началась с приятного сюрприза. Прежний хозяин казённой квартиры АПН в Кёльне, на Оскар-Йегерштрассе Вадим Ананьев оставил мне в наследство изрядное количество литературы, которая по тогдашним понятиям вся без исключения считалась антисоветской. Наверное, ни в одной другой стране не было столь внушительного количества художественных приёмов и средств, позволявших затрагивать и публично обсуждать животрепещущие темы, неугодные властям. Понятие «антисоветчина» трактовалось широко. Цензоры цеплялись к словам совершенно безобидным, подозревая намёк на недостатки режима или критику отдельных руководителей. Вмешательство цензуры носило подчас анекдотический характер. Цензор институтской многотиражки «Советский студент» (контролю подлежали даже такие издания) внёс исправление в заметку о строительстве нового корпуса института. Фраза «кабель проходил через двор» у него зазвучала так: «во дворе проходила собака». Что же говорить о книгах «тамиздата», где сами названия были под запретом! А между тем в числе доставшихся мне сокровищ было полное собрание сочинений одного из лучших прозаиков начала ХХ века и замечательного стилиста Евгения Замятина, включая, конечно, его знаменитый роман «Мы». Замятин ещё не был официально реабилитирован и числился в запрещённых авторах. Был там двухтомник русского крестьянского поэта Николая Клюева, писавшего в автобиографии: «Жизнь моя — тропа Батыева. От Соловков до голубиных китайских гор пролегла она. До Соловецкого Страстного сиденья восходит древо моё, до палеостровских самосожженцев, до вызовских неколебимых столпов красоты народной». А ещё — «Тёркин на том свете» Твардовского, отдельные произведения Михаила Булгакова и «несобранные» сочинения Марины Цветаевой, за которые потом благодарила меня исследовательница её творчества А. А. Саакянц. Ник Ник попросил у меня для неё эту книгу на длительный срок, поскольку это был сборник зарубежных публикаций цветаевской поэзии. Для литературоведов он сам по себе представлял огромный интерес. Личный канал был у Алёши Бердникова, к которому изданные на Западе книги попадали из Италии. Но кто-то «уведомил органы»: к нему пришли, изъяли чемодан литературы и заставили написать «покаянное письмо» в «Комсомолку». Он никого не выдал, но кто настучал на него, мы так и не узнали. Не хотелось думать, что это был кто-то из «фотоновцев». Позже Ник Ник, хорошо знавший публику в Доме литераторов, немного просветил меня на этот счёт, но лучше я оставлю свои подозрения при себе. Чемодан с аналогичным содержимым одно время хранился у Саши Чехова. К счастью для всех это противоправное по тем временам деяние осталось без последствий. Менторам советской нравственности, видимо, уже становилось не под силу осуществлять повальный контроль за проникновением в страну запретных мыслей.

Плоды «Посева» и тень Баркова. Оставил мне предшественник политические пасквили на руководителей и сборники антисоветских анекдотов. Анекдоты я прочитал, но не взял, пасквили выбросил на помойку (они не интересовали). Остальное очень хотелось вывезти. Но как? Решение пришло само, когда я принёс из магазина памперсы для дочери, которой тогда ещё не исполнилось и года. Их нужно было с оказией переправить в Москву. Осторожно скальпелем вскрыв коробку, я вынимал несколько пелёнок и вместо них засовывал книжки, следя, чтобы не слишком изменился вес. Благо, большинство изданий печатались на тонкой бумаге. Позже нашлись другие способы, подсказанные Ник Ником. Запрещённую литературу провозил не я один. На книжной ярмарке во Франкфурте, где АПН имело обширную экспозицию, желающие бесплатно получали образцы литературы издательств «Найманис» и «Посев». Стенды их находились по соседству. Однажды московский куратор нашего стенда из органов отозвал меня в сторонку: «Я видел — ты изучал продукцию „Посева“ (я похолодел). Если опять туда заглянешь, захвати для меня несколько книжек. Самому мне неудобно, меня там знают. Можешь, конечно, и для себя взять, что понравится». Речь шла о художественной литературе. Я, разумеется, не заставил себя упрашивать и тут же воспользовался разрешением. А некоторое время спустя, оказавшись по редакционным делам в Мюнхене, рискнул посетить магазин издательства «Найманис» и, войдя туда, поразился обилию запрещённых названий. Пожилая женщина вежливо спросила по-русски: «Что вас интересует? Вы, наверное, из Москвы?» Я промямлил что-то, прозвучавшее утвердительно, и услышал: «Тогда пройдите в ту комнату, для вас там всё бесплатно, а в этой мы продаём». Я набрал целую сумку: несколько изданий Цветаевой, Андрея Белого и Набокова, двухтомник Ахматовой, изданный Международным литературным содружеством, избранные рассказы Хармса и еще кучу книг любимых авторов. Двухтомник Мандельштама пришлось, правда, приобрести за деньги. Легально я вывез многотомное сочинение Эжена Сю «Вечный жид», изданное в Тель-Авиве. Место издания в данном случае тоже считалось крамолой, поэтому с помощью нехитрых манипуляций на ксероксе я получил титульный лист с надписью: «Москва-Ленинград. Наука. 1964 г.» Друзья изумлялись: «Неужели у нас это издавали?». Не сохранил я лишь брошюрку «Посева» с поэмой о похождениях сексопата Лукаши, авторство которой приписывают Баркову, потому что большего надругательства над известными именами не встречал. Составителем её значилась Татьяна Тэсс, открывалась она «вступительной статьёй» будто бы Екатерины Фурцевой и посвящалась Михаилу Шолохову. К поэме прилагались вымышленные отзывы печати «о первом издании эпопеи Баркова». Низкопробная антисоветчина у меня интереса не вызывала, но спросом, очевидно, пользовалась. К тому же хулиганский вымысел противостоял официальной «правде» соцреализма, а непристойная шутка как художественный приём бытовала на Руси с давних времён. Вспомним «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева и нескромные намёки в творчестве Пушкина. И остаётся лишь добавить, что ордынская шпана, «матерный» словарь которой был чрезвычайно богат и временами даже изящен, никогда не ругалась матом при женщинах, тогда как теперь на улице забористо и примитивно сквернословят молоденькие девчонки. Произошло ли катастрофическое падение нравов в результате постоянной подмены понятий или по другой причине, уже не важно.

Особенности грибной охоты в Германии. Хобби большинства командировочных в то время составляли походы по магазинам. Рыбалка и охота по понятным причинам отпадали, зато не возбранялось ходить по грибы. А я с ранней юности любил грибную охоту. Сначала меня увлёк ею младший брат Юрка, умело искавший грибы и отменно их готовивший. А потом я изучил до корки книгу увлечённого геолога и азартного грибника Петра Сигунова «Лесное счастье», написанную с тем же мягким юмором и с той же научной основательностью, которые были характерны для книг Джеральда Даррелла и Игоря Акимушкина о жизни и повадках животных. «Повадки грибов» оказались не менее занимательными. В Германии при первой же семейной прогулке в лесу я оценил возможности грибной охоты: конкурентов нет и в грибах местные жители не разбираются. Пожилая пара, увидев у меня в корзинке много осенних опят и пять крепких поддубовиков, долго убеждала: «Это ядовитые грибы! Выбросьте их, отравитесь». Но я-то хорошо знал, что несу. Нередко мы выезжали на коллективную охоту. Корреспондент ТАСС Слава Быков, коллега по работе в журнале «За рубежом», писавший о спорте, хорошо знал места под Арвайлером, где водились белые, и однажды пригласил меня поехать с ним. Мы долго блуждали по чаще неподалёку от правительственного бункера, который тогда ещё не стал музеем, набрали пакеты боровиков, и Славка сказал: «Что с ними делать? Не солить же. Поехали к нам. Галка нам их пожарит с картошечкой». И мы на двух машинах отправились в Бонн, на Дойчхерренштрассе. На обработку грибов ушло немало времени. И когда мы, наконец, уселись за стол, посреди которого, источая дивный аромат, стояла огромная сковорода, Славка стал меня соблазнять: «Под такой закусон грех не причаститься! Ты сейчас холостяк (жена моя в это время находилась с детьми в Москве), торопиться тебе некуда». И мы хорошо посидели, хотя по привычке из рюмки я только отхлёбывал. Время бежало, подкрадывалась дремота, Быковы уговаривали переночевать у них. Машина у меня по статусу сотрудника АПН была с дипномером. Паспорт, правда, был хотя и синий, но не дипломатический, а служебный. Я решил: «Кто меня будет проверять среди ночи. Потихоньку поеду, правил нарушать не буду!» И поехал. До Кёльна добрался благополучно, не лихачил, хотя, признаюсь, хотелось посильнее прижать акселератор. До дома было уже недалеко, на перекрёстке зажегся жёлтый, я думал проскочить, но, видимо, промедлил и, миновав перекрёсток, понял, что проехал на красный. Вокруг не было ни души. Но на следующем перекрёстке меня догнала полицейская машина. «Здравствуйте! Вы проехали на красный свет!» — Я немного приспустил левое стекло. «Разве? По-моему, жёлтый был.» — «Вы пили сегодня спиртное?» — «Бокал пива! (тогдашние правила это допускали)» — «Вы не могли бы пройти проверку?» — «Сожалею. Мне не хотелось бы покидать свою машину». — Я и сам не понял, откуда набрался такого нахальства. «Предъявите, пожалуйста, документы». Я просунул права в узкую щёлочку, стараясь не дышать в ту сторону. Полицейский ушёл и отсутствовал довольно долго. Ситуация сложилась необычная: машина с дипномером, а сидит в ней не дипломат. В таких случаях положено было вызвать на место происшествия сотрудника посольства. Прошло минут сорок. Страж порядка наконец отпустил меня, пожелав спокойной ночи. Видимо, полиция сочла моё прегрешение недостаточным поводом для дипломатического скандала. А я запомнил этот случай на всю жизнь, и с тех пор никогда, ни в Германии, ни в России не садился за руль, «хлебнув предварительно из вещего мерзавчика». А вообще-то проблем с алкоголем у меня не было. По примеру отца я своё состояние достаточно успешно контролировал, особенно вне дома. К тому же у меня был «талисман», подаренный другом семьи. Одноклассник моей жены Женя Калиновский в 70-е годы работал в лаборатории, где синтезировали антиалкогольные препараты (очевидно, для разведчиков). С юмором рассказывал, как сотрудники лаборатории превращали себя в «подопытных зайцев», испытывая на себе порошки и таблетки: не забывая создавать предпосылки для введения «антидота», щедро использовали отпущенный для опытов спирт. Попробовал и я принесённый порошок. Его нужно было растворять в воде, выпив жидкость тотчас же после принятия алкоголя. Не понравилось. Но баночку с кристалликами я всё же оставил и потом взял с собой в Германию. На всякий случай. За все годы я воспользовался порошком лишь единожды. Когда точно знал, что меня будут спаивать. Помогло.

Другой, очевидно, более осведомлённый тассовец тоже как-то увлёк меня в те же места в поисках грибов, и, удалившись в чащу по малой нужде, мы не сразу заметили, что сделали своё дело в присутствии «глазастой» телекамеры, наблюдавшей за нашим безобразием с высокого дерева. Впрочем, бывший бункер к тому времени уже давно рассекретили, предварительно пригласив иностранных журналистов на интереснейшую экскурсию. Я увидел захватывающий киносюжет — симуляцию атомного нападения армий Варшавского договора на ФРГ. О чём рассказал в репортаже «Ядерная война под виноградными лозами». В Советском Союзе подобный объект не был бы столь же доступен для «бродячих» журналистов. Любопытно, что, когда стала решаться коммерческая судьба бывшего бункера, один из вариантов его использования предусматривал выращивание в нём… шампиньонов.

Необычный результат принесла другая «охота за грибами». Мы отдыхали с женой и детьми в Кёнигсфорсте, под Кёльном, нашли подходящую поляну, расстелили одеяло для детей, и я отправился изучить окрестности. Нет ли грибов? Грибов не было. Но, ковырнув палочкой подозрительную горку под берёзой, которую окружал густой кустарник, я подцепил не кусочек бересты, а уголок странного предмета. Это был немецкий паспорт. На фотографии — молодая женщина с ребёнком. Документ говорил о совершённом преступлении. Поэтому я поспешил в редакцию и передал находку шефу — Володе Милютенко: «Наверное, нужно уведомить немецкие власти…» Он сказал: «Поехали в посольство. Там разберутся». Время было неурочное, да ещё воскресенье. Мы быстро домчались до Бонна, но долго ждали, когда нами займутся. Наконец, нас пригласили в кабинет, и ответственный сотрудник подробно расспросил о времени и обстоятельствах находки. Некоторое время помолчав и строго сверля меня взглядом, он сказал: «Спасибо за бдительность. А теперь обо всём забудьте!» На языке у меня вертелись, скакали и прыгали вопросы: «Как? Почему? А как же?..» Но я взял себя в руки, по нелепой ассоциации вспомнив «Старика Хоттабыча», когда герой детского фильма просит джинна: а теперь пускай все забудут о том, что происходило в цирке и на стадионе.

Петровка, 38. Секреты и пропаганда. Два года работы заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня» пролетели незаметно. Приехав в Москву в отпуск, я первым делом стал читать накопившиеся письма. Один конверт меня озадачил — Петровка, 38? Сразу же поехал. Вошёл в кабинет. «Следователь такой-то. Садитесь», — нелюбезно сказал мужчина средних лет и, вытащив чистый лист бумаги, стал записывать анкетные данные. Я отвечал, потом не выдержал: «Извините, Вы не можете сказать, в чем дело?» — «Ах, Вы не знаете! Во-первых, почему сразу не явились? А, во-вторых, хотя именно это и есть самое главное — попрошу положить на стол права и технический паспорт вашей автомашины и сказать, сколько вы заплатили за эти документы и кому!» Я сказал: «Извините, но могу предъявить только внутренний паспорт, по которому я сюда прошёл, и удостоверение сотрудника АПН. Зарубежные паспорт и права остались дома. А своей машины у меня нет, я на неё ещё не заработал. Работаю я в ФРГ и только что прибыл в отпуск, потому и не мог прийти раньше. Но я всё равно ничего не понимаю». Обстановка изменилась. Следователь порвал анкету, которую начал заполнять, заглянул в удостоверение АПН и сказал уже вполне миролюбиво: «Извините. Разматываем мы тут одно дело. Но копия ваших прав нам всё же понадобится, занесите. А кому сдавали вождение?» «Такому невысокому, плотному, с родинкой. Володе. Фамилию не помню». Следователь улыбнулся: «Деньги ему, конечно, не платили?» — «Нет». «До свиданья». Экзамен я сдавал честно, нажимал на кнопки, отъездил положенные часы. Инструктор Володя учил меня хорошо, и один его совет я запомнил накрепко: «ты должен ехать одновременно в трёх машинах: в своей, в той, что спереди, и в той, что сзади». Я попросил его поездить со мной дополнительно несколько дней, чтобы закрепить навыки, и за это, конечно, заплатил. Но ведь об этом следователю знать было необязательно. Потом я узнал: в отделении ГАИ в Подкопаевском переулке раскрыли крупную аферу с коррупцией.

За время первой командировки у меня были встречи, помогавшие открывать новые стороны жизни немцев, но возможности ограничивались статусом сотрудника АПН, распространяющего контрпропагандистские творения советских авторов. Регулярно приходилось передавать в Москву запросы немецких газет. Однажды позвонил главный редактор военного журнала «НАТО-леттер», заказавший снимок нового советского танка в качестве иллюстрации к статье о вооружениях Варшавского договора. Я отправил телекс в АПН, зная, как чертыхнутся на заведомо невыполнимую заявку коллеги, поминая меня нехорошими словами. Как я и ожидал, пришёл дипломатичный ответ: «Заявку выполнить не можем: в наших архивах такой фотографии нет». Я лаконично уведомил об этом редакцию «НАТО-леттер», а через месяц получил журнал со снимком нового советского танка на обложке. В сопроводительном письме главный редактор любезно сообщал: «Уважаемый господин Бовкун, ввиду отсутствия необходимого снимка в фототеке агентства „Новости“, мы обратились к американцам. Направляем Вам полученный от них снимок для пополнения архивов АПН».

Кому нужна была в СССР многоэтажная секретность? Уже тогда американцы снимали крупным планом со спутника лопату, брошенную строителями на трассе БАМа. Но секреты у нас берегли не столько от чужих, сколько от своих. Иначе что подумали бы простые советские люди о своих стражах секретности! Но как бы там ни было, а советский человек, длительно пребывавший за границей, на всю жизнь приобретал рефлекс осторожности: не говорить лишнего по телефону, оглядываться по сторонам, избегать случайных встреч с равными промежутками времени и держать ушки на макушке. Очень помогало от случайных и злонамеренных соблазнов. А ещё у меня закрепился навык вождения автомобиля — создавать возможность для того, чтобы слишком долго следовавшая за мной в отдалении машина наконец проехала мимо.

Друзья-коммунисты. Люди меняются, корректируют свои представления об окружающей действительности под влиянием жизненного опыта. Это нормально. И я стал другим, избавившись от детской наивности, студенческой веры в конвергенцию и от конформизма периода брежневского застоя. Но я не изменил отношения к старым друзьям, на мировоззрение которых оказали влияние иные события и факты, потому что истинная дружба — это терпимость и уважение к чужой точке зрения. По этой причине я никогда не распалялся ожесточением от несогласия с политическими позициями близких мне людей. Не пытался навязать свои взгляды друзьям-одноклассникам, с которыми профессия разлучила меня на долгие годы, не ссорился с дядей — Александром Леонтьевичем Гурским, когда его политические привязанности казались мне устаревшими и не учитывающими изменившихся реалий. Моим старшим друзьям выпало на долю и в годы перестройки не разочароваться в идеалах, провозглашённых создателями нашего государства, чего я не мог сказать о себе, поскольку пришёл в журналистику в период хрущёвской оттепели, когда один за другим стали крушиться эти самые идеалы. Я не перестал любить старших родственников, большинство которых остались убеждёнными коммунистами, и сохранил тёплое отношение к тем немецким коммунистам, с которыми подружился в первые годы работы в Германии. Большинство членов ГКП были идеалистами в ещё большей мере, чем многие рядовые члены КПСС. Им верилось в чистоту социалистических идеалов тем легче, чем труднее становилось отстаивать их в обществе, которое разуверилось в них как минимум во времена Веймара, а как максимум после второй мировой войны. В силу этих причин 40-тысячная ГКП после объединения Германии сморщилась подобно шагреневой коже до фундаменталистского ядра в две-три тысячи марксистов-сталинцев. Пользовавшийся дотациями из ГДР на издание своих сборников поэт-коммунист Петер Шютт впоследствии утверждал, что СЕПГ за 20 лет перекачала в ГКП на классовую борьбу почти миллиард западных марок. Мне приходилось бывать на съездах ГКП. Даже, когда на партийных собраниях советских коллективов застойная анемичность аудитории предопределяла формальное, приспособленное к указаниям свыше решение, дискуссии немецких коммунистов отличались живостью и самокритичностью. Но они продолжали верить Москве, хотя она безжалостно списывала в расход неудачливых революционеров. Один из вожаков просуществовавшей несколько дней Баварской советской республики коммунист Макс Левин в 36-м погиб в Гулаге. Там же оказались троцкисты, выданные Сталину гестаповцами. Вождь отказался обменять Тельмана. Интерес к соратнику не пробудился у диктатора и после подписания пакта с Гитлером. Судя по архивам, хранившимся в Кремле у Суслова и переданным в 1950 году братской СЕПГ, сын мелкого предпринимателя, ставший вождём немецкого пролетариата, знал, что его предали, но порвать с предателями не посмел. НКВД выдавал немецких коммунистов палачам «третьего рейха», обменивая их на русских эмигрантов. При передаче заключённых в Брест-Литовске энкавэдэшники и гестаповцы обменивались приветствиями, как друзья. Бывший сотрудник немецкого посольства Ханс фон Герварт, увидев эту сцену, испытал шок и записал в дневнике: «Это они радуются, что наконец-то могут работать сообща». Берлинский дипломат с ужасом представил себе, как они начнут обмениваться личными досье. Предчувствие не обмануло его. Многих немецких коммунистов ожидал Гулаг. Такая судьба постигла участников восстания гамбургского пролетариата, которое пытался поднять Карл Радек. Его соратнику Альфреду Леви посчастливилось бежать из германского концлагеря в Москву. Счастье было недолгим: его объявили врагом народа и отправили по этапу. Не сделали исключения для Фрица Платтена, который в 1917 году сопровождал Ленина из Цюриха в Петроград и спас ему жизнь во время одного из покушений. Его расстреляли в 42-м, а беспартийную жену Берту Циммерман приговорили к расстрелу в декабре 37-го. Чудом избежал ареста Бертольт Брехт, успевший выехать в Америку. Работая в кёльнской редакции бок о бок с немецкими коммунистами, я ещё не знал многих фактов, хотя двойная мораль лидеров КПСС стала очевидной уже тогда. Набирать персонал разрешали только из коммунистов, к сочувствующим доверия не было. Однажды из-за болезни сотрудницы у нас появилась симпатичная женщина, хорошо говорившая по-русски, но не состоявшая в ГКП — Марианна Витхоф. Это чуть было не нарушило сложившуюся практику. Из других немецких работников русским никто не владел, и мой начальник Володя Милютенко решил её оставить. Но кто-то услужливо сообщил об этом руководству компартии, из дюссельдорфской штаб-квартиры ушла в Москву сердитая депеша, и способную сотрудницу уволили. Те три года я вспоминаю с удовольствием. В редакции работали умные, отзывчивые люди, ко многому относившиеся с юмором. Мы дружили, и с некоторыми из прежних коллег я продолжал поддерживать добрые отношения ещё много лет. Больше всех мне нравился Руди Трайбер — человек с исключительно сильно развитым чувством справедливости. В довоенные годы его дважды исключали из компартии (КПГ) за участие во фракционных группировка, но он не переставал верить в коммунистические идеалы. Много лет спустя, в середине 90-х, когда Марианна Витхоф вместе с мужем приехала к нам на шашлыки в боннскую квартиру на Вулканштрассе, мы долго вспоминали прошлое. По какой-то ассоциации я рассказал ей, как перевозил в Москву запрещённую литературу. Она от души посмеялась, потом сказала: «Знаешь. А ведь наш Руди этого не понял бы».

11 марта 1979 г. Кёльн. «Дорогим Оле и Жене в память о Бибисе Ивановне и обо мне». Л. Гинзбург. (Автограф на книге «Немецкая поэзия XVII века в переводе Льва Гинзбурга» (Худлит 1976).

Время вагантов. Поэтам в различной мере подвластно искусство художественного перевода. Иные переводить вообще не умеют и не хотят. Но даже многочисленный цех поэтов-переводчиков разнороден. Сильная индивидуальность препятствует всеядности, присущей большей части людей. Великие поэты переводили в основном то, что было близко им по духу, и нередко улучшали оригинал. Лермонтов создал гениальное «Горные вершины спят во тьме ночной», переводя Гёте, для которого это стихотворение не было выдающимся. Яркая индивидуальность Пастернака явственно проступает в переводах Шекспира. Блестяще переводил немецких поэтов основатель русского художественного перевода Василий Андреевич Жуковский. Конгениален современный перевод «Алисы» Кэрролла, выполненный Ниной Демуровой. Эталоном высокой художественности остаётся «Божественная комедия» Данте в переводе Лозинского. Прекрасно звучит по-русски «Винни-Пух», хотя Заходер и привнёс в эту сказку немало очаровательной отсебятины — сравнений, образов и неожиданных рифм. Но отчуждающе выглядит для меня попытка наследников Заходера на обложке книги нескромно «уравнять в правах» автора и переводчика — «МИЛН — ЗАХОДЕР». Маршаку никогда не пришло бы в голову написать на обложке своего перевода «Бернс-Маршак». Заглавие «Роберт Бернс в переводах С. Маршака» и без того звучит достаточно внушительно. Значительная часть художественных переводов принадлежит, как ни странно, перу ремесленников (в Интернете их пруд пруди). Но, к счастью, самые значительные произведения мировой классики переведены талантливыми людьми. Классическую немецкую поэзию невозможно представить себе без переводов Льва Гинзбурга. Со Львом Владимировичем меня много лет связывали творческие отношения. В литературном кружке «Фотон» он появился вместе со своим неразлучным другом Евгением Винокуровым по инициативе ректората, обеспокоенного самостийностью и бесконтрольностью нашего кружка. Переводя ранее запрещенные поэзию и прозу тлетворного Запада, мы, скорее всего, не смирились бы с цензорами, но приглашенные руководители нас чем-то «зацепили». Наши семинары с самого начала носили неформальный и дружеский характер. Фотон приобрёл известность. Кончалась хрущевская оттепель, снизошедшая на всех нас подобно весеннему грозовому ливню Одних он основательно промочил, другим щедро плеснул за шиворот, третьих едва окропил. Но нам и этого было достаточно. У Гинзбурга при всех его талантах было ещё великолепно развито «чувство детали». Когда в конце 70-х я работал в Кёльне, Лев Владимирович, приезжая в Германию, останавливался у нас дома на Оскар-Йегерштрассе с женой Бибисой. И однажды, (трудясь над переводами вагантов) спросил: «Женя, а нет ли поблизости этнографического музея? Интересно бы сходить». Я начитался соответствующей литературы, чтобы не ударить в грязь лицом, и принялся последовательно излагать усвоенное, едва мы вошли в музей. Гинзбург слушал рассеянно. Но, увидев посреди зала конного рыцаря в полном боевом снаряжении, необычайно взбодрился, устремился к нему и, указывая куда-то за каблук железного сапога, громко вопросил: «Что это? Как называется?» Я объяснил, стараясь как можно точнее соответствовать толковому словарю. И тогда он удовлетворённо сказал: «Ну, всё! Пойдём!» Нужная деталь была найдена. В другой раз, когда я вёз его на машине в Кёльн из Мюнхена, где он вдохновлялся, работая над «Потусторонними встречами», он что-то рассказывал, но вдруг воскликнул: «Давайте-ка сюда заедем!» Его привлёк синий дорожный указатель — «Гинцберг». Так назывался баварский городок рядом с автобаном. Достопримечательностей в нём мы не нашли, улицы к шести часам вечера опустели, но Лев Владимирович заметил магазин мужской одежды и решительно направился к нему. На звон колокольчика вышел сонный хозяин: «Господа что-то желают?» Покупатель устремил на него гипнотический взгляд и внушительно произнёс: «Я — Гинзбург». Это не произвело эффекта. Он повторил ещё значительнее: «Я — Гинзбург». «Ну и что?» «Ваш город носит моё имя, и вы должны продать мне со скидкой этот шарф». Не оценив юмора, хозяин пожал плечами: «Сожалею». Гинзбург признал поражение: «Уходим». Ему действительно нужен был шарф. На следующий день он улетал в Москву и за ужином в общих чертах посвятил меня в некоторые события, связанные с выпуском диcсидентского альманаха «Метрополь». Руководство СП тогда попросило его и Фазиля Искандера об оказании компромиссных услуг. Гинзбург был сильно озабочен судьбами участников проекта, но чем всё закончилось, я в то время так и не узнал.

3 июня 1979 г. Первый заместитель Председателя Правления АПН П. А. Наумов Е. В. Бовкуну (телеграмма): «Женя! Пока неофициально сообщаю Вам о необходимости поехать в Вену для освещения советско-американской встречи в верхах (Брежнев-Картер), после завершения которой там состоится подписание Договора ОСВ-2. Решение Правления и просьбу об аккредитации получите на днях. Встреча состоится во дворце Хофбург с 15 по 18 июня, но пресс-центр откроется в 9 часов утра в среду 13 июня и будет работать круглосуточно — по 18 июня, включительно. Генрих Боровик и я вместе с коллегами из разных газет прибываем в Вену накануне самолётом. Оттачивайте перо. Хорошо отоспитесь: путь на машине не близкий. До встречи — П. Наумов».

Картер и Брежнев. На предстоявшую встречу Брежнева и Картера я отправился 12 июня в полдень на редакционном «мерседесе» с большой опаской. На такие расстояния ездить мне ещё не приходилось. К вечеру добрался до Розенхайма, заночевал в 15 километрах от автобана. Это был тихий уголок Баварии, деревенскую церквушку венчала луковка, совсем как в Закарпатье. До границы рукой подать. Хозяйка проявила ко мне исключительное радушие и не скрывала удивления: советского журналиста она видела впервые. Та же ситуация повторилась часом позже. Двое пограничников — подтянутый и деловой, стройный немец в идеально сидевшем мундире и щеголеватый австриец с холеными усиками, как у поручика Лукаша, в фуражке набекрень — долго расспрашивали меня, кто я и откуда и зачем еду в Австрию. Я показал телеграмму из Москвы, переведённую на немецкий для ведомства печати ФРГ, но они взглянули на неё только мельком. Оба явно скучали, движения через границу не было, поэтому наша беседа длилась минут 40. Затем меня церемонно усадили в машину, пожелав счастливого пути. Самое интересное, что в паспорт они даже не заглянули. По дороге я слушал радио. В 10-часовом выпуске сообщили: из Москвы в Вену вылетает необычайно представительная делегация. И вот Вена. Дворец Хофбург. Белые комнаты с золотыми вензелями. Тронное кресло. Шкатулка. Розовая комната. Розы в виньетках на стенах и под потолком. Вице-президент канцелярии знакомит журналистов с процедурой встречи. Картер войдёт и остановится. За ним появится Брежнев, а посол выйдет. Несколько минут бесед. Затем главы делегаций направятся в комнату федерального президента. 16 июня всё так и было. Не предусмотрели только заключительный эпизод общения двух гигантов политической мысли. Американский коллега, проинформированный заранее о ключевых деталях, шепнул мне на ухо: «Не пропусти самое интересное и приготовь камеру. Картер поцелуется напоследок с Брежневым». Но вышло иначе. Президент США, видимо, никак не мог решиться на дружеское объятие с генсеком, и западные журналисты начали нервничать. Он как будто бы слегка подался в сторону собеседника, и тогда неожиданно для всех Брежнев сам ринулся к нему обниматься. Смачный поцелуй взасос. Картер оторопел и под натиском любвеобильного колосса начал тихо заваливаться набок. Они рухнули бы на сцену, если бы не телохранители. Защёлкали затворы и завспыхивали блицы западных журналистов. Советские же фотокорреспонденты, словно по команде, стыдливо отвели объективы в сторону. А у меня фотоаппарата не было. В тот же день вечером австрийские власти дали представление для прессы в испанской школе верховой езды. Пегие кобылы на манеже двигались под звуки вальсов, демонстрируя танец суставов. Белые рысаки с изяществом выделывали сложные «па». 17-го днём экскурсия по городу, а вечером всех журналистов — аккредитованных в Германии и Австрии и прибывших из Москвы — повезли на виноградники, где уже были накрыты столы, ломившиеся от деликатесов местной кухни. Московские коллеги могли гулять до утра, но Карену Карагезьяну, Володе Михайлову и другим «немцам», включая меня, пора было подумать о возвращении в Бонн и Кёльн. В принципе должен был ехать на две недели в ФРГ и прилетевший из Москвы Юлиан Семёнов. Но ему очень уж не хотелось упустить роскошную халяву, и он обратился к дуайену — Наумову, возглавлявшему группу советских журналистов: «Павел Алексеевич, можно я поеду с вами, чтобы немого пожрать? Голоден — как собака. А после двину в сторону границы, съеду на обочину и посплю за рулём часок — другой». В этот момент он, вероятно вживался в образ Штирлица. Позже, находясь в Бонне, куда он попал впервые, Юлиан попросил меня «показать ему окрестности». Потом приезжал в Бонн корреспондентом «Литературной газеты», но пробыл недолго, уступив место племяннику главного редактора «Литературки» А. Чаковского Толе Френкину. Должность собкора «Литгазеты» считалась номенклатурной. «Если мы не хотим, чтобы корабль разрядки дал течь, его нужно как следует просмолить», — писала либеральная немецкая газета. У меня создалось впечатление, что лидеры сверхдержав в Москве и Вашингтоне сознательно стремились к тому, чтобы разряда больше продолжалась на словах. Противостояние армий Варшавского договора и НАТО на границе двух Германий казалось вечным.

4 сентября 1979 г. Юрий Бовкун Евгению Бовкуну: Здорово, братан! Живу в Вюнсдорфе, в 36 км. от Берлина. Работаю переводчиком в прокуратуре ГСВГ. Жилищные условия неважные — обитаем в бывших гитлеровских казармах, если не в кайзеровских. Комната отдельная, но с тонкой перегородкой, слышно всё. На весь коридор по одному туалету для мужчин и женщин. Горячая вода два раза в неделю, один кран в общем умывальнике и общий душ. Готовлю на электроплитке, в комнате. Получаю 520 марок. Почти всё уходит на питание, много соблазнов после Союза. Снабжение в Вюнсдорфе, правда, лучше, чем у немцев. Скучаю по дому, родным и друзьям. Досуг примитивный: кино, концерты, библиотека в Доме офицеров. Телевизора нет. Языковой практики мало. В основном, работа письменная. Если будешь писать, будь аккуратнее: письма проверяются. Это тоже угнетает. На скорую встречу не надеюсь. Юра.

Юра, Юрка, Юрочка. Известие о рождении брата я встретил восторженно. Историй про аиста и капусту мне никто не рассказывал, хозяйка дома в Теньках прямо сказала: «Твоя мама родила ребёночка, который был у неё в животике. Скоро его принесут. Не обижай его!» Увидев братика, я поразился, что он такой маленький. Остальное же помню смутно. Застряли в памяти отдельные сцены. Угол избы, превращённый в «детскую», истошный крик новорожденного и большой чемодан, приспособленный вместо коляски. По словам мамы, я тут же в него залез и заснул в обнимку с братиком, а когда проснулся, потребовал, чтобы его назвали Юрочкой в честь двоюродного брата. Он часто кричал по ночам и плакал, потому что у мамы не хватало молока. С питанием у всех были проблемы. Хорошо ещё, что обожавшая меня соседка давала нам мёд, хозяйка — молоко и картошку. Папа регулярно отправлял нам посылки. Доходили не все. В некоторых мы обнаруживали битое стекло и куски кирпичей. Но всё же изредка нам доставались сахар или банки с вареньем из моркови, которую я с тех пор возненавидел. По рассказам мамы, я как-то умудрился достать и съесть за один присест месячную норму сахара, хранившегося в кульке под потолком — от тараканов. Она долго трясла меня за плечи, приговаривая: «Что ты наделал?» Так она наказывала меня за проделки. Юрочка всем навился. Идеальной формы голова, огромные карие глаза, чуть припухлые губы и подкупающая улыбка. Он был непосредственным, охотно ко всем шёл, со всеми заговаривал и отличался рассудительностью. Как-то ночью (Юрка перешёл тогда во второй класс) мы с мамой проснулись от шума в кухне и, поспешив туда, увидели такую картину: Юрка старательно наполнял холодной водой коричневую грелку. «Что ты делаешь?» — «Мне жарко». Прижав холодную грелку к животу, он с серьёзным видом отправился досыпать. Жившие на Старом Арбате наши друзья Голубовские — Зинаида Францевна и её дети Карлуша и Аля — в нём души на чаяли. А тётя Надя (Надежда Францевна) влюблённая в папу, утверждала, что он похож на него. Мама, очевидно, ревновала папу к тёте Наде, потому что испортила ножницами фотографию, где тётя Надя стояла рядом с сидящим папой, положив ему руку на плечо. У Юрочки нашли абсолютный слух и приняли в музыкальную школу по классу скрипки. Он быстро научился владеть кистью руки, освоил несколько мелодий, но ленился играть гаммы. Преподавательница сольфеджио (мать дирижёра Кирилла Кондрашина) говорила ему в моём присутствии: «Юра, у вас большие способности, вы в тысячу раз талантливее Яши (мальчика из той же группы), но он станет музыкантом, а вы — нет, вам не хватает прилежания, усидчивости». Родители купили подержанный рояль-прямострунку, занимавший вместе с печкой половину комнаты, но это не прибавило энтузиазма и тщеславия моему брату. По характеру он был восторженным, увлекающимся. Однажды на автобусной остановке (я вёз его в детский сад, находившийся между кинотеатром «Ударник» и «Домом на набережной») он дёрнул меня за рукав и громко зашептал, сияя от восхищения и указывая пальцем на симпатичную рыжую женщину: «Смотри, у тёти волосы золотые!» Стать выдающимся за счёт упорства он не собирался: в музыкалку ходить перестал, обычную школу бросил после 8-го класса, чтобы зарабатывать деньги. Мы с мамой так на него наседали что через два года он всё же решил получить аттестат. Поступил на вечерний факультет Иняза, но тоже прервал учёбу. Стоило большого терпения убедить его завершить образование. Восстановиться в институте помог друг Карена Коля Широков, ставший к тому времени деканом вечернего факультета. Юрка получил, наконец, долгожданный диплом. Без него он не смог бы поехать переводчиком в Восточную Германию. У него были способности к языкам. В детстве, когда мы отдыхали на Украине, под Каменец-Подольском, он быстро освоил «мову», общаясь с продавцами на рынке и выручая нас с мамой. По-немецки выучился говорить без акцента, что по тем временам было редкостью. Ко всему прочему великолепно подражал голосам актёров и политиков. Политикой он, как и я, не интересовался, в комсомол не вступил, и с поездкой в Германию возникли трудности. Уладила их Люба, первая жена, помогла завербоваться через военкомат вольнонаёмным в ЗГВ. По контракту он должен был пробыть в Вюнсдорфе три года, но уехал, отработав пол срока. Причиной стал его независимый характер. Будучи беспартийным и считая себя вправе не во всём подчиняться воинской дисциплине, во время выборов в Верховный Совет СССР не пошёл голосовать, поскольку и в Москве не ходил на избирательные участки. Сидел и слушал музыку, а когда в дверь постучался агитатор, сказал, что плохо себя чувствует. Тогда постучали, вернее, «настучали» в другую дверь. Пришлось вернуться досрочно. Талант вдохновенного кулинара, проявившийся с детских лет, когда он помогал маме на кухне, позволял нам и нашим друзьям чревоугодничать. Он великолепно готовил, превзойдя этим умением маму, которая тоже была неплохой кулинаркой. Кое-чему научился у него и я, но достичь равного совершенства в приготовлении различных блюд не смог бы. Два или три лета Юрка работал шеф-поваром в пионерском лагере, и его звали куда-то в этом качестве на постоянную работу. Помешала страсть к перемене мест. В отношениях с людьми он был очень добрым, но вспыльчивым (в маму), и эта черта создавала порой необратимые конфликтные ситуации. В Стендале, где наши специалисты строили АЭС, у него возник разлад с родителями второй жены — Гали, приехавшими погостить. Познакомившись с одним из строителей, прошедшим чистилище «Афгана», и крепко с ним выпив, он привёл его домой, усадил за стол и потребовал: «Мы все должны встать перед ним на колени: этот человек рисковал ради нас своей жизнью» и первым это сделал. Тесть, ветеран Великой Отечественной нашёл сцену нелепой и участвовать в ней не захотел. Вскоре после этого Юрка и Галя разошлись. За время двух командировок в Германию (от АПН и от «Известий») мне удалось повидаться с братом. Подъезжая к Вюнсдорфу на «мерседесе» с западным номером, я остановился у железнодорожного переезда и минут пятнадцать ожидал, когда поднимут шлагбаум. К машине подошёл пожилой немец и тихо сказал: «Будьте осторожнее, рядом — русские». Он принял меня за гостя из ФРГ. У меня не хватило духу признаться, что я — русский. По красноречивым взглядам местных жителей я оценил их отношение к советским войскам и к западным братьям. Позже восточные немцы мне сами об этом рассказывали. В контакты с освободителями они почти не вступали, видели их на военных парадах, да в магазинах. Посетители же с Запада были для них редкими птицами, залетавшими из богатого соседнего сада в тесный закрытый вольер. Умер Юра 10 июля 92-го при странных обстоятельствах. Дверь квартиры, где он жил один, взломали через несколько дней, потому что выла его собака Ральф. Он лежал на диване перед включённом телевизором, а на кухне стояла на плите сковородка с жареными грибами. Отравление, инфаркт, инсульт или постороннее вмешательство? Диагноза не было, потому что не было вскрытия. А я прилетел из Германии только 18-го. Что случилось с тобой, мой любимы брат Юрка, Юра, Юрочка? Почему меня не было рядом в последние дни твоей жизни?

В полдень, у ратуши. Исповеди на стенах подвала. В конце 70-х я возвращался из первой длительной командировки в Германию, основательно исколесив её и увидев те разнообразные ландшафты, которые вставали перед глазами русских путешественников, начиная от новгородских купцов. В Кёльне, на Апельхофплац, мне довелось провести журналистское расследование судеб узников бывшего гестаповского подвала: русских и украинцев — восточных рабочих, ожидавших казни за саботаж (что считалось активным сопротивлением гитлеровскому режиму) и оставивших на стенах свои обращения. «Следующая очередь на вешалку — наша», — написали на странице каменного дневника Аскольд Куров и Владимир Гайдай. По возвращении в Москву я опубликовал в журнале «Молодая гвардия» большой очерк, признанный лучшим материалом года, и включил его в свою первую книгу о Германии.

3 июня 1982 г. Н. Н. Бунин Е. Бовкуну: Сэр! Позвольте Вам сказать, Вы — молодчина! Мог бы сказать: «Вашу книгу читал — одобряю», как говорилось в исторической записке, которую зачитал Эренбург в конце дебатов на Правлении СП, где все ругали «Бурю»: её подписал Сталин. Не скажу, потому что… Во-первых, «Буря» мне и самому не нравилась. Во-вторых, ты, слава Богу, не Эренбург. А в-третьих, на тебя пока никто не набросился, наоборот — многие хвалят. Я тоже хвалю: например, за смелость введения неологизмов. Некоторые включил в свой арсенал. Говорю своему Жень Женю (правдисту Евгению Григорьеву): «Скажи, как интеллигентно пишет Бовкун!» Скупо соглашается. Ревнует. Твори дальше. Уверен, что не переусердствуешь. За мной два стакана шампанского. Выбирай: Домжур или Домлит. Ник Ник.

24 марта 1983 г. Ответственный секретарь по работе с молодыми литераторами правления СП СССР Юрий Лопусов — Е. Бовкуну: Женя! Секретариат ЦК ВЛКСМ, Коллегия Госкомитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, секретариат правления Союза писателей СССР подвели итоги Всесоюзного литературного конкурса имени М. Горького на лучшую первую книгу молодого автора. Сообщение об этом опубликуют в «Комсомольской правде в субботу, 26 марта. Тебе присуждена Премия I степени. Поздравляю со званием лауреата. В здании ЦК ВЛКСМ получишь диплом.

В свое время я составил подробные списки русскоязычных узников и передал их в советский Комитет ветеранов войны, но ими не заинтересовались: угнанные на каторгу ещё считались коллаборационистами. Лишь годы спустя стала возможной реабилитация этих людей. А я продолжал интенсивно работать с материалами об угнанных или добровольно бежавших от сталинских репрессий в Германию соотечественниках. Многие найденные документы были уникальными, никогда доселе не публиковавшимися. Интерес усиливался и личными впечатлениями. Помнилось, как под ногами хрустел серый гравий превращённого в музей концлагеря Дахау, создавая впечатление, будто идёшь по костям мёртвых узников. Работа спорилась, но в полном объеме очерки о судьбах иностранных рабочих в Германии опубликовать не удалось, возражала цензура. Чуть позже они вышли отдельной книгой в Польше, куда отправила мою рукопись сотрудница издательства АПН Маша Серебренникова. Гонорар за публикацию присвоил ВААП, откуда пришло уведомление, что могу получить причитавшуюся мне „долю“ — 6 рублей, 38 копеек. Даже по тем временам сумма была смехотворная. Получать её я не стал.

26 апреля бывший заведующий бюро АПН в ФРГ Дмитрий Гудков опубликовал в многотиражке АПН рецензию „Наши коллеги — Евгений Бовкун и Владимир Молчанов — лауреаты Премии им. Горького“. Меня он перехвалил, переборщив с эпитетами. Сам я считал основным достоинством своей первой книги лёгкий стиль, которым не принято было писать на такие темы, и обоснованные неологизмы, за которые потом похвалил меня Ник Ник. Редакторы и корректоры в „Известиях“ потом долго вычёркивали в моих репортажах слова „беруфсфербот“ и „парковка“, вписывая вместо них: „запрет на профессию“ и „стоянка автомобилей“. Требовали писать по-русски слова „бюргер, ландтаг, ландсер, октоберфест“ и другие. Оправданным неологизм становился только в том случае, если был благозвучен и, если при использовании его соблюдалось чувство меры. Хотя, разумеется, у неологизмов есть свои недостатки. А существенный недостаток второй книги „Бег времени. Тень войны“ (о военной реформе в ФРГ и вооружениях бундесвера) состоял в том, что, пользуясь материалами независимой западной печати, я непроизвольно сместил акценты в оценке качества гонки вооружений между Востоком и Западом в сторону критики империализма, оставив без внимания встречную активность советского ВПК. Сотрудники издательства „Молодая гвардия“ выдвинули мою вторую книгу на соискание Премии Воровского. Но у меня оказался влиятельный соперник. В издательстве мне сказали: „Не повезло тебе, Женя. Номинацию все одобрили, но сверху пришло распоряжение — премировать в этом году Анатолия Громыко и его соавтора“. Я не завидовал сыну влиятельного министра иностранных дел, поскольку к наградам был относительно равнодушен. Ведь каждая из них к чему-то обязывала, создавая зависимость от „оказанного доверия“, а это было жёстким ошейником.

Варианты особого мнения. Коллеги-собкоры. Погоны, корпоративная и цеховая этика. По возвращении в Москву из Кёльна меня назначили исполняющим обязанности ответственного редактора Объединённой редакции стран Центральной Европы и обещали утвердить в этой должности через месяц, чему я совсем не обрадовался, поскольку к административной работе не стремился. Но творческих единиц в Главной редакции Западной Европы АПН было всего две, и они были закреплены за опытными обозревателями — Димой Ардаматским и Феликсом Алексеевым. Я стал подумывать о переходе в одну из газет (об „Известиях“ и мечтать не смел), но меня неожиданно вызвал Первый заместитель председателя правления АПН Павел Алексеевич Наумов. Ещё со времён работы в журнале „За рубежом“ он был для меня образцовым журналистом-международником и к тому же германистом. Его книга „Бонн: сила и бессилие“ в своё время удивила меня простым слогом, отточенными формулировками и почти полным отсутствием пропагандистских клише. „Женя, хочу с Вами посоветоваться“, — сказал он, и я по ассоциации вспомнил кадр из фильма „Небесный тихоход“, где опытный генерал-майор авиации умело подслащивает пилюлю, пересаживая бывшего истребителя на кукурузник. Аналогия, конечно, хромала, асом я не был во всех смыслах, но кое в чём оказался прав. „Понимаете, — продолжал Наумов, — возвращается из Западного Берлина заведующий нашего бюро, но нам некуда его посадить, кроме как на ваше место, потому что он умеет только командовать. А вам мы предложили бы место в группе обозревателей“. „Но она же полностью укомплектована“, — робко возразил я. „Мы увеличиваем число обозревателей, — быстро сказал Наумов. — Я знаю, что Вам по душе творческая работа, но с корреспондентскими местами у нас туго. Если умеете ждать, подождите“.

11 июня 1981 г. Международный отдел Торгово-промышленной Палаты ответственному редактору стран Центральной Европы АПН Е. В. Бовкуну:… Правление Агентства печати Новости рекомендовало Вас для поездки в Западный Берлин в качестве директора пресс-центра на Торгово-промышленной ярмарке. Просим зайти к нам не позже 15 июня для обсуждения деталей поездки. ТПП. Ул. Куйбышева. Т. В. Ефремова.

Несостоявшийся скандал в Берлине. Торговая палата и другие советские организации, проводившие за рубежом выставки, часто обращались за помощью в АПН, чтобы получить информационное обеспечение. С обязанностями директора пресс-центра справиться мог бы любой, мою же кандидатуру Наумов утвердил, видимо, чтобы сбалансировать перевод в обозреватели. В Западном Берлине я уже бывал, но съездить лишний раз в город с особым статусом не отказался. Правда, ярмарка чуть не закончилась неприятностью. Непременной частью таких мероприятий считалось распространение пропагандистской литературы АПН, и у меня было три обязанности: готовить пресс-релизы, проводить пресс-конференции и сбывать посетителям брошюры и книги, в обилии привезённые из Москвы. Эффективность работы пресс-центра оценивалась в количестве распространённой политической макулатуры. В воскресенье под конец дня выставку неожиданно посетил правящий бургомистр Западного Берлина Рихард фон Вайцзеккер. Посетил как частное лицо, но сотрудники консульства расценили это как провокацию и, созвав экстренное совещание, предложили мне направить в СМИ „протест руководства делегации“ против попытки Вайцзеккера представлять в Западном Берлине интересы ФРГ, которая будто бы означала нарушение Четырёхстороннего соглашения. Текст в сотрудничестве с местными представителями КГБ они уже подготовили. Я отказался его подписывать, сославшись на то, что подписываю собственные сочинения как журналист и не полномочен визировать официальные документы. И добавил: в посещении выставки правящим бургомистром состава провокации я не вижу, поскольку Вайцзеккер посетил павильон как частное лицо: незадолго до закрытия и к тому же без обычной свиты, полагающейся при официальных мероприятиях. Меня долго уламывали и решили предложить газетам безымянный текст. Его и отвёз курьер в агентство ДПА. Через пол часа позвонил редактор западноберлинского отделения ДПА и полувопросительно сказал: „Господин Бовкун, Вы, видимо, забыли подписать текст протеста“. Я ответил, что сделал это сознательно. „Но тогда мне придётся выбросить его в корзину, и в завтрашние газеты он не попадёт. Вы не возражаете?“ — с явной долей сарказма осведомился немецкий коллега. Я не возражал. Скандал не состоялся. В ЦК и КГБ такие скандалы обожали. МИД, напротив, старался их избегать. На следующий день советский посол в ГДР Пётр Абрасимов, как старший по рангу, устроил разнос сотрудникам консульства. Ссориться с немцами по пустякам Москва не собиралась. После закрытия выставки осталось приличное количество нераспространённой литературы. Куда её? Не везти же обратно? И мы с помощником рискнули: ночью вынесли пачки с бессмертными творениями Леонида Ильича во двор — в контейнеры для макулатуры. Обошлось.

Привычка фиксировать особое мнение по принципиальным вопросам передалась мне от отца. Он пользовался этим внутренним правом военнослужащего в тех случаях, когда не хотел брать на себя ответственность за рискованный приказ. Начальству это не нравилось, но на войне это дважды спасало его от трибунала. В уставе бундесвера ФРГ закреплён долг неповиновения приказу, содержащему побуждение к противоправным действиям. У нас такого не было, поэтому честные поступки профессионалов нередко вступали в противоречие с общепринятой догмой. Не от таких ли противоречий заходила в тупик внутренняя политика партии и правительства, что и вынудило функционеров на Лубянке и Старой площади пойти на риск перестройки, доверив её исполнение Горбачёву! Изначальная идея перестройки фактически принадлежала Юрию Андропову.

Цеховая этика. Главлит и Главный выпуск. Думаю, не каждому журналисту везёт на друзей по своему цеху. Мне посчастливилось работать вместе с владельцами благородного пера, составлявшими цвет отечественной публицистики. В журнале „За рубежом“ моими наставниками были Нина Сергеевна Ратиани, Владимир Дмитриевич Осипов, Карен Карагезьян, Владимир Борисович Иорданский и Лёня Афонин, впоследствии трагически погибший. В доме отдыха „Правды“ в Елино он обходил по карнизу второго этажа зрительный зал, где в это время показывали кинофильм, чтобы через открытое окно коридора попасть в свою комнату. Упал спиной и разбился. Сам упал или столкнули? Разбираться не стали, чтобы не создавать ненужную шумиху вокруг дома отдыха центрального органа ЦК КПСС. Вот только в руке у Лёни — спортсмена, занимавшегося альпинизмом — осталась зажата пуговица, которую обнаружил местный милиционер. Либо Лёня схватил за рубашку помогавшего ему перелезть через подоконник, либо… В журнале „За рубежом“ он был первым, кто доходчиво и с максимальным тактом преподал мне азы международной журналистики. С добрыми чувствами вспоминаю ответственного секретаря Юру Гудкова, заместителя главного редактора Владимира Борисовича Парамонова, зарубежовцев Лёву Боброва и Лёву Макаревича, Володю Рубцова, Илью Левина и классного внештатного переводчика Танеева (Танненбаума). Сотрудничал я с „Комсомолкой“, „Журналистом“ и с „Новым временем“, где работали мои старшие друзья — Карен Карагезьян и опальный в то время Владлен Кузнецов. Запомнились дружеские посиделки с их остроумными коллегами Володей Житомирским и Мишей Черноусовым. Атмосфера коллегиальности всегда царила в комнате политобозревателей ГРЗЕ АПН, которую я три года делил с Ардаматским и Алексеевым. К концу 70-х в АПН было уже немало журналистов, получивших широкую известность и успешно работавших в отечественных СМИ. В том числе и Володя Молчанов, вместе с которым мы неожиданно для себя стали лауреатами престижной премии им. Горького. Я проработал в АПН почти 10 лет, но не могу сказать, что это был наиболее интересный период моей творческой биографии, хотя он и увенчался публикацией трёх книг, положительно встреченных общественностью. По материалу одной из них даже поставили радиоспектакль. Не устраивала же меня в АПН система фильтров, через которые пропускалась информация. Она существовала на всех уровнях: от грубой зачистки до ловли блох. Основной отсев нежелательных сведений производился на местах. Редакторам АПН приходилось пользоваться толстенным справочником Главлита, где разъяснялось, какие слова не следует употреблять. Рассказывая о месторождениях нефти в СССР дозволялось, например, использовать всего несколько эпитетов, самым расхожим из которых было — „значительные“. Более точные сведения приводить запрещалось, чтобы не раскрыть секретов врагу. Отдельно жила военная цензура. Статьи в небольшое здание на Кропоткинской приходилось отвозить самолично, чтобы, посидев часок-другой в приёмной, получить визу — фиолетовый штампик „разрешено“. В обязанности московских подразделений АПН входило информационное содействие иностранным журналистам, готовившим материалы по заданию своих редакций или издательств. Подготовленные ими для АПН фотоматериалы проходили цензуру в специальном отделе КГБ. Однажды, когда я помогал фоторепортёру Дитеру Блюму делать снимки для его книги о Москве, меня вызвали к руководству: „Придётся отнести слайды в областное управление КГБ для контроля. Пропуск на Ваше имя уже заказан“. В кабинете, на двери которого значился только номер, ждал цензор. Просмотрев не слишком внимательно несколько катушек слайдов, он зацепился взглядом за один, задумался и произнёс: „Вообще-то я должен изъять этот кадр. Видите фабричную трубу? Она принадлежит военному заводику. Но если мы задержим снимок, то привлечём ненужное внимание к объекту, а так его никто не заметит“. Слайд милостиво оставили. Речь шла о панорамном снимке, сделанном с Ленинских гор, от университета. Подчищал огрехи Главный выпуск — особая редакция, которую не мог миновать ни один материал. Цензоры вписывали в комментарии цитаты Ленина и Брежнева, вымарывая вредное. Некоторым антисоветчина мерещилась в каждом слове. „А что Вы под этим подразумевали?“ Приходилось объяснять, да так, чтобы не подставиться. Один после серии вопросов вдруг спросил: „Бовкун, у вас такая странная фамилия. Вы случайно не еврей?“ Я объяснил, что это украинская фамилия. Тогда он быстро уточнил: „А почему же в паспорте вы пишите — русский“? — „По матери“. Он впился в меня изучающим взглядом, и я понял, что он читает не только комментарии, но и личные дела сотрудников. С точки зрения нормального человека, Главный выпуск был порождением воспалённого недоверия ко всему, не только к чужому. С одним из цензоров произошёл комичный случай. При переезде на новую квартиру в паспортном столе милиции его спросили: „В заявлении вы указали специальность — `главный выпускающий`. Извините, но вы забыли указать место работы. Напишите адрес вашей тюрьмы“. Милиционер был недалёк от истины. Советские цензоры обладали логикой тюремщиков. Пропагандистские функции АПН и обилие опекунов не отвечали моим представлениям о нормальной работе журналиста, но попутчиков режима, подобных мне, было немало. И мне несказанно повезло, что большинство „шестидесятников“, т. е. людей моего поколения, вдоволь хлебнувших хрущёвской оттепели, отвергали сталинизм не столько как тоталитарную модель государственного устройства, сколько как систему моральных ценностей. Впрочем, иные политические взгляды не могли бы стать для меня причиной разрыва со старым другом. Это могло бы произойти только из-за непорядочности или подлости. А способных на это среди моих друзей-журналистов, к счастью, не было.

Остается добавить, что цеховая этика выработала во мне важную для профессии привычку — не опаздывать. Началось это с института. После бессонной ночи, когда навёрстывал упущенное по второму языку (французскому), я опаздывал на лекцию по политэкономии, которую читал наш декан Дмитрий Игнатьевич Валентей, и, войдя в аудиторию, постарался как можно тише прошмыгнуть на своё место. Вслед за мной ту же операцию проделали ещё трое „прогульщиков“, но декан занятие не прервал, тем ещё больше пристыдив меня. Политэкономия не была моим любимым предметом, но, как и большинство инязевцев, я относился к Валентею с огромным уважением, поскольку после его объяснений сложные вещи всегда становились понятными. Тогда я хотел подойти к нему с извинениями, но он плавным жестом остановил меня и сказал, обращаясь ко всем: „У каждого из нас, дорогие друзья, есть неотложные дела. И я обращаюсь к вам с просьбой: в следующий раз обязательно доведите до конца своё неотложно дело. А если почувствуете, что опаздываете на 10 минут, найдите возможность опоздать на целый день. Это облегчит жизнь и вам, и вашему педагогу“. С тех пор я перестал догонять трамваи, бежать по эскалатору, вскакивать в закрывающиеся двери поездов метро или электричек и парковать машину где попало. Что оказалось полезным для журналиста-международника. Опоздаешь на пресс-конференцию, прозеваешь решающую деталь важной информации.

29 ноября 1999 г. Бонн, Велькерштрассе, 11 — Бонн, Вулканштрассе. Зам. Руководителя Федерального ведомства печати — Е. Бовкуну:… Сердечно поздравляю Вас с избранием в Правление Союза Иностранной прессы Федеративной Республики Германии. Радуюсь продолжению нашего доброго сотрудничества. Прошу обращаться ко мне в любое время. Ведомство печати готово оказать поддержку Вашему изданию и Вам лично… Петер Руенштрот-Бауэр.

Обладавший особой социальной прозорливостью Ярослав Гашек стараниями придуманного им учёного, профессора Гарро вывел породу стадных млекопитающих — говорящих слуг народа (депутатов). Рискнув продолжить аналогию, я предложил бы выделить в особую породу „говоривших и писавших млекопитающих“ советских журналистов-международников. Особую ввиду распространённой двойной и даже тройной подчинённости. Формально подчиняясь руководству одного органа печати, некоторые из них в большей степени подчинялись военному или гражданскому начальству. То, что собкор „Красной Звезды“ носил погоны офицерского состава, разумелось само собой. Но будущий главный редактор журнала „За рубежом“ Д. Краминов в годы войны носил, например, форму наших союзников — англичан. Младшие офицерские звания имели выпускники Института военных переводчиков. В Инязе тоже была кафедра военного перевода, и после окончания института нам присваивали звания младших лейтенантов, что освобождало от призыва в армию. Преподаватель военного перевода Владимир Иванович Долгоруков, приходивший на занятия в мундире, поразил моё студенческое воображение „самым длинным немецким словом“ Luftwaffenfeldersatzmaschibnengewehrkompaniegefechtstrossführer», означавшим должность на аэродроме. Оно положило начало моему «Лексикону продвинутого германиста». Своевременного призыва в армию я избежал по причине врождённого дефекта — «порока митрального клапана», но, работая в журнале «За рубежом», посетил «военные сборы», правда, всего только раз: военкомат направил меня на семинар, проходивший в здании Академии Фрунзе. Отрабатывался танковый удар по Китаю. Видимо, не с бухты-барахты осенью 69-го в западной прессе распространились слухи о возможном ракетном конфликте между СССР и Китаем. В графе военного билета у меня была вписана «учётная специальность — контрпропаганда». Контрпропагандой занимались и гражданские подразделения АПН. Понятно, что каждая группа журналистов-международников двойного подчинения была своего рода кастой, и её корпоративные интересы соблюдались в первую очередь. Обо всём этом я узнавал постепенно, и меня интересовала не корпоративная, а цеховая этика отношений, которую имел в виду Александр Трифонович Твардовский, говоря о сотрудничестве с «Новым миром». Принадлежность коллег к той или иной группе соподчинения не была для меня решающим обстоятельством в личном общении. Рискующий жизнью в интересах своего государства журналист в погонах вызывал уважение. Завистник, доносчик или провокатор, использующий корпоративные связи в корыстных или карьерных целях, не мог вызывать иных эмоций, кроме глубокой неприязни. Однажды в группе аккредитованных в ФРГ советских журналистов произошло ЧП — бесследно исчез телеоператор Ковнат, машину которого обнаружили на правом берегу Рейна, в Кёнигсвинтере. Меня как старшего по группе журналистов (по длительности пребывания в стране я считался дуайеном и представлял наши интересы в Союзе иностранной прессы) пригласил в посольство офицер по безопасности (официальное лицо для связи с местными спецслужбами в случае конфликтов). Он поинтересовался моим мнением о пропавшем. Ковнат не пользовался у нас авторитетом, был самовлюблённым и гонористым, грубо говоря — говнистым, его так и звали за глаза Говнатом. Добавив несколько штрихов к портрету, я сказал: «Вот, пожалуй, и всё». «А вы не могли бы изложить это письменно?» «Сожалею. Я изложил частное мнение, а в письменном виде это была бы официальная характеристика, на составление которой у меня нет полномочий, да и желания тоже». «Я так и думал», — сказал он, закрыв лежавшую на столе папку. И я вспоминаю этого сотрудника посольства с уважением и благодарностью. Ведь он вполне мог бы поступить иначе.

Ткачиха из Иваново и пробки на автобане. Возможно, я был несколько «избалован» отношением редакторов, печатавших мои заметки с минимальной правкой или вообще без правки. Мишка Палиевский из «Комсомолки», всегда начинённый анекдотами и шутками и не упускавший случая подметить у автора несуразность, говорил, бегло просмотрев принесённый мною опус о наводнениях в Германии или о суде над военным преступником во Франции: «Берём, уважаемый внук Барбье! В следующий раз принеси опять что-нибудь такое же весёленькое. На полторы колонки. С тобой хорошо — тебя редактировать не надо!» Укладываться в нужный объем я умел. Сокращать себя и другим премудростям меня научил знаменитый лингвист, академик Виноградов, к которому в школьные годы водила меня с моими незрелыми сочинениями подруга маминой сестры, тётя Соня. Виктор Владимирович учил излагать мысли компактно и безжалостно удалять лишние глаголы (особенно — глагол «является»), союзы и безличные местоимения. И я вырабатывал для себя стиль компактного письма. Но заданный объём и заданная тема вещи разные. Темы я предпочитал выбирать сам. И потому существовавшая в посольствах практика согласования публичных выступлений и статей, а также «записей бесед» меня не устраивала. Благодаря перестройке я достаточно успешно от этой негласной обязанности уклонялся. Иное дело уважить личную просьбу коллеги, «прикрыть» его в случае необходимости или помочь в житейской ситуации. Однажды корреспондент ВИНИТИ, в порядочности которого я неоднократно имел возможность убедиться, обратился ко мне с необычной просьбой. «Слушай, — начал он немного нерешительно, — мы тут с женой хотим на уикенд рвануть в Голландию, но это не афишируем. Вы с Ольгой не могли бы на пару дней взять под опеку наших девчонок?» Конфиденциальность просьбы подразумевалась сама собой, и мы с женой, конечно, её выполнили. В другой раз, тоже под выходные, мне позвонил пресс-атташе Юра Гримитских, к которому я всегда испытывал уважение и симпатию, и сказал: «Можешь выручить посольство? На два дня прилетела знатная ткачиха из Иваново, депутат Верховного Совета. Её нужно сопроводить на текстильную фабрику под Аахеном, но мы не успели запросить ноту для дипломата, а журналисты в разъездах. Есть только немецкая переводчица, которая повезёт её туда на своей машине. Ты не мог бы их сопроводить? Мероприятие состоится сегодня в пять, а завтра ей улетать». У меня срывалась важная встреча, был повод отказаться, но я не смог. Поехали на двух машинах. Переводчица с ткачихой впереди, я за ними. Из Бонна выехали заблаговременно. Погода стояла отличная. Мы благополучно миновали кёльнский разъезд и съехали на 4-й автобан, езды по которому было часа полтора. Пробок по радио не предвещали. Но машины почему-то начали притормаживать и вскоре мы наглухо застряли. К таким затычкам на дорогах мне было не привыкать, но, просидев минут 15, я решил всё же пройти вперёд — выяснить обстановку. Долго идти не пришлось. Над автобаном кружил пожарный вертолёт, а внизу поперёк обеих полос лежал на боку огромный бензовоз и трое полицейских вели разъяснительную работу среди гомонивших водителей. Я обратился к одному из них: «Пресса. Долго простоим?» — «Если повезёт — до полуночи, а то и до утра». В голове у меня застучали молоточки. «Но как же? Зарубежная гостья опаздывает на встречу…» — «Мы не боги…» Страж порядка безнадёжно махнул рукой. Я вернулся к побледневшим от волнения дамам, которые при новых деталях моего сообщения бледнели ещё больше. Нужно было любым путём выбираться. Вспомнилось: незадолго до остановки справа промелькнуло какое-то поле, и ограждения там не было. «Разворачиваемся и едем назад, — сказал я переводчице. — Постарайтесь повторять мои маневры. Может быть, повезёт». Мы стали разворачиваться. К счастью законопослушные немецкие водители уже образовали коридор для скорой помощи, прижав свои машины — справа к обочине, а слева — к разделительной планке. Проехав совсем немного, я действительно увидел большое поле, кое-где пересечённое проездами для сельскохозяйственных машин. Нужно было только пересечь по диагонали канавку на обочине, съехать на пашню по достаточно пологому склону и почувствовать себя трактором. Я совершил эту операцию успешно, но переводчица застряла, пожелав съехать по прямой. Всё! И тут пришла нежданная помощь. Вдохновлённые нашим примером немецкие водители стали вылезать на подмогу. Машину переводчицы приподняли и на руках спустили по откосу. А затем и сами пристроились за нами. Великая вещь — пример!

Старшие товарищи-профессионалы. Учёба и книги дают возможность определить личные пристрастия в избранной профессии, но только старшие коллеги, готовые щедро делиться богатым личным опытом, помогают обрести профессиональную уверенность и зрелость. Институт иностранных языков — художественный перевод и журналистика — Германия. Несложная схема превращения интересов и знаний в профессию: для москвича не такая уж редкость. Если она повторяется в жизни двоих — с мини-промежутками в развитии карьеры — это случайность. А если те же люди становятся друзьями — это уже судьба. Её благородие Госпожа-Судьба, она же Госпожа-Удача, столкнувшая меня с одним из лучших германистов России и подружившая нас, сделала мне щедрый подарок. Самое замечательное было в том, что судьбоносное пересечение произошло не единожды. Судьба словно желала убедиться: а достоин ли я этой дружбы? Если верить в мистику, то незримые пути наших душ впервые пересеклись где-то неподалёку от Большой Ордынки, потому что мы с Кареном Карагезьяном ходили в одну и ту же школу. Но, будучи на три года старше, учился он в другом классе, что исключало близкий личный контакт. В институте мы столкнулись лицом к лицу на переводческом факультете. И сразу возникли симпатия и уважение к этому умному, скромному и достойному человеку, так великолепно владевшему немецким и преподававшему у нас перевод, наряду с другим могиканином перевода Михаилом Яковлевичем Цвиллингом. В нашей группе Карен был любимым педагогом. Однажды Рудик (Рудольф Иванов) обратился к нему со словами «Карен Каренович». Карен с мягким юмором поправил: «Отца моего звали Каром, поэтому я — Карен Карович». Из всех институтских «немцев» он стал первым советским студентом, которого отправили на стажировку в Германию, в Хайдельберг, где в то время преподавал знаменитый славист профессор Алетан. Много лет спустя познакомился с ним и я. Отношения «преподаватель — студент» создавали известную дистанцию, но Госпоже-судьбе было угодно вновь скрестить наши пути-дорожки. Опубликовав в журнале «За рубежом» свой первый зарубежный очерк (о жизни конголезских шаманов), я получил право работать в редакции и к своей великой радости узнал: в европейском отделе у В. Д. Осипова работает Карен. Там с постепенно укреплявшихся товарищеских отношений, собственно, и началась наша дружба. А потом Карен пригласил дружную европейскую кампанию, душой которой была Нина Сергеевна Ратиани, к себе домой, на Нижнюю Масловку, где нас принимала Нина — его любимая жена, внимательная хозяйка, проницательный человек с добрым сердцем, живым умом и поразительной способностью умиротворять мятущиеся души. Мы с Кареном, наверное, остались бы добрыми приятелями, если бы вновь не вмешалась в наши отношения благодетельная Госпожа-Судьба. Угодно ей было, чтобы в следующий раз встретились мы уже в Германии. Именно там Нина и Карен стали для нас друзьями на всю жизнь. Когда я работал в Кёльне от АПН, представительство которого формально подчинялось пресс-отделу посольства, свобода передвижения по стране ограничивалась для меня этим статусом. Но корреспондент «Нового времени» Карагезьян мог поехать куда заблагорассудится. Так начались наши путешествия по Германии. Однажды мы настолько увлеклись, что чуть было не въехали во Францию по никем не охранявшемуся мосту через приток Мозеля. Тогда это было бы вопиющим нарушением режима нашего пребывания в ФРГ. Опомнились на мосту. Пришлось давать задний ход, благо дорога была пуста. В последующие годы вплоть до возвращения в Москву мы вместе бывали в стольких заветных уголках Германии и соседних стран, что рассказов об этом хватило бы не на одну книгу. Города, замки, крепости, живописные деревни. Благодаря Нине, Карену и другим друзьям — участникам коротких и длинных путешествий — лучшие годы нашей жизни обогатились незабываемыми впечатлениями.

Чутким отношением, профессиональными советами и дружеской поддержкой обязан я и другому корифею международной журналистики — Владлену Кузнецову, долго работавшему в журнале «Новое время». До этого он трудился в «Правде», нрав имел независимый и порядочность ценил выше всего. После известного доклада Хрущёва сталинизм осудил бесповоротно и потому в Бонне, куда он приехал корреспондентом «Социндустрии» в 1971 году, на дипломатической вечеринке по случаю Дня Конституции пить за Сталина отказался. Куда надо донесли, Кузнецова выслали, и он более 10 лет числился невыездным. С началом перестройки последовало формальное извинение от КГБ. Кузнецов перешёл на дипломатическую работу — Генеральным консулом России в Гамбурге, плодотворно и чутко руководил отправкой в нашу страну гуманитарных грузов немецких благотворителей. В трудные для России 90-е годы активно содействовал развитию партнёрских связей между С.-Петербургом и благотворительным фондом самаритян Гамбурга (они помнили его и приехали в Пахру на юбилей большой делегацией). Он с честью выдержал кампанию травли и клеветы, которую развернули на чужой территории (в немецких СМИ) бывшие партаппаратчики, не прогнулся перед ложными авторитетами и не сломался. Я написал об этом большой очерк и предложил его, разумеется, «Известиям». Его не напечатали, а я получил из редакции следующий факс: Зам. гл. редактора В. Надеин Е. Бовкуну: Женя, над материалом о Кузнецове сейчас в отделе работают. Но коллеги выражают опасение относительно того, удастся ли после публикации доказать истинность приведённых утверждений в случае, если «задействованные» в истории немцы обратятся к суду. Мой ответ: после того, как автор получит по факсу правленый текст и согласится с ним, он будет нести ответственность за каждую букву материала. Не наше дело, говорю я, учить Бовкуна немецким законам. Вопрос: правильно ли я говорю? Привет — Надеин. 10 марта 1992 г. Я готов был нести ответственность за все буквы, но, очевидно, мнение коллег отдела перевесило полномочия заместителя главного редактора. Очерк опубликовали другие СМИ. И я восхищаюсь гражданским мужеством Владлена Кузнецова, его мастерством профессионального журналиста и талантом дипломата. Душа его осталась чистой перед Богом, людьми и самим собой. В последние годы наша многолетняя дружба приобрела дополнительную — «хлопотливую» основу — соседство по дачам в кооперативах «Известий» и АПН.

Завистники и недоброжелатели. Если человек, успешно завершающий свои проекты, скажет, что у него нет завистников или недоброжелателей, значит, скорее всего, он об этом просто не знает. В детстве родители не говорили мне: «С этим мальчиком не дружи, он плохой». О некоторых опасениях мамы на этот счёт я догадывался по её демонстративным вздохам, а сам привык руководствоваться простым правилом: чувствуешь проявление искренней встречной симпатии, значит всё в порядке. Недостойные, конечно, были. В институте на одной из тусовок с ребятами из МГИМО я познакомился с Валентином Беловоловым — симпатичным, но разбитным парнем, любителем красивой жизни. Мне он не понравился ни своим подобострастием в обращении с иностранцами, ни тем, что шепелявил. Но он оказался прилипчив и гораздо лучше меня владел разговорной немецкой речью. В разных компаниях Беловолов пробивался ко мне, «опекал» меня, взяв на себя роль опытного наставника по части установления интересных контактов. В то время я интенсивно изучал немецкие диалекты и захотел овладеть голландским языком, хотя бы основными навыками. Кое в чём преуспел и по заказу одного издательства перевёл с голландского небольшой рассказ. Пожилая женщина-редактор перевод похвалила. Мы поговорили о том — о сём, после чего она, ненадолго остановив на мне взгляд, сказала: «Знаете, что — не дружите вы с Беловоловым. Вчера он заходил к нам и все уши прожужжал про вашу бездарность и навязчивость». Я перестал думать о Беловолове и бывать в компаниях, где можно было с ним пересечься. Годы спустя на банкете с зарубежными гостями он полез ко мне обниматься, шумно расхваливая меня какому-то незнакомцу. Я поспешил уйти и с тех пор, слава Богу, больше его не встречал. А когда собирался в Кёльн заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня», моим приятелем на несколько лет стал Сергей Гук. Сблизили нас журналистские интересы, а также общие заботы: как лучше отдохнуть зимой и где достать хорошее мясо. Мне импонировали люди с чувством юмора, а Гук без конца сыпал шутками и анекдотами. Правда юмор его часто опускался до грани непонятного внутреннего ожесточения. Он ушёл учиться в аспирантуру, потом вернулся в АПН и уехал в Западный Берлин заведующим бюро. А я в это время вернулся из первой командировки и трудился над рукописью книги «В полдень, у ратуши». Гук написал роман о террористах, напечатав отрывки из него в «Молодой гвардии», где за год до этого вышел мой очерк «Правда, которую держат в подвале», составивший центральную часть премиальной книги. Затем я перешёл в «Известия» и уехал в Германию собкором, а он приезжал туда в командировки, и я возил его Бонну на журналистские мероприятия. Однажды, когда мы выруливали на людную улицу, дорогу перебежал подросток. Гук пошутил: «Дави ты эту немчуру!» Меня это неприятно покоробило. Гук очень хотел тоже перейти в «Известия» и своего добился. За рюмкой признался: «Честно сказать, надоело идти по твоим стопам». В газетах, действовало правило ротации собкоров. Я считал Гука вполне подходящей кандидатурой и готовился, когда выйдет срок, передать эстафету именно ему. Но Голембиовский с заменой не торопился, и Гука это стало раздражать. Он завёл дружбу с одним из пришлых, втягивал его в свои интриги. Обычно преемники стараются поддержать коллегу, которого должны менять, следят, чтобы его материалы публиковались вовремя. Гук проталкивал свои заметки. Я не стал «принимать ответные меры», жаловаться начальству, руководствуясь принципом: надо добросовестно делать свою работу, а там как Бог даст. Приятельство наше кончилось, словно его и не было.

Третья Германия

«Известия» и жизнь «на вулкане». Вторично, весной 85-го, меня забросила в Германию судьба в лице «выездного отдела» ЦК КПСС. Если «вторые корреспонденты» ведущих газет нередко проходили контроль по линии спецслужб и не были обязаны отчитываться перед Старой площадью, то «первые лица» должны были пройти собеседование в ЦК, даже если были беспартийными. Нас с женой (она оставалась беспартийной) пригласил к себе заведующий выездным отделом Севрук. Через несколько лет, при очередной перетряске аппарата ЦК, его по иронии той же судьбы, направили в «Известия», и он пробыл в должности заместителя главного редактора до августовского путча 91-го, после чего его уволил коллектив. А тогда он наставлял нас на путь истинный, советовал «не залезать в государственный карман». О соблюдении идеологической нравственности речь не шла. Видимо, она считалась делом второстепенным. Заповедь «Не укради!» заботила партийного работника куда больше, и в чём-то он был прав. В зарубежных представительствах на воровстве или пьянстве сотрудники АПН попадались. У руководителя кёльнского бюро Вадима Ананьева при загадочных обстоятельствах пропали из сейфа 20 тысяч марок. Об аналогичных эпизодах я вспоминал потом, а тогда советы Севрука меня шокировали. И мог ли я предположить, что столь незначительная беседа с партийным бюрократом положит начало 20-летнему периоду моей жизни в той Германии, которую в юношеские годы я представлял себе, как достойный самого внимательного и всестороннего изучения объект своих чисто литературных интересов… Закрыв за собой дверь кабинета на Старой площади, я вскоре перешагнул порог боннского корпункта «Известий» в доме на Вулканштрассе, который надолго стал моей служебной квартирой. Но благодарить за это я должен был не Севрука. Ключевую роль в неожиданном перемещении сыграл совсем другой человек — мой старший коллега и опытный журналист, предыдущий многолетний шеф-корреспондент «Известий» в ФРГ Альберт Григорьянц. На южной окраине Бонна в Мелеме, где с обычными виллами соседствовали резиденции Нигерии и Непала, на втором этаже небольшого дома он занимал трехкомнатную квартиру, чем-то напоминавшую обиталище «трёх медведей»: огромная гостиная, затем комната поменьше, она же — кабинет и спальня и совсем маленькая — детская. Квартира не слишком часто меняла хозяев, но в распоряжении корпункта «Известий» числилась давно. Николай Полянов снял её для газеты еще в конце 60-х. А затем она перешла к Григорьянцу. Я бывал у него во время первой командировки вместе с корреспондентами «Правды» и «Нового времени» Володей Михайловым и Кареном Карагезьяном. В одно из летних воскресений 78-го, когда мы с женой гостили в Бонне у Карагезьянов, Альберт пригласил нас в Мелем полюбоваться панорамой правого берега Рейна со знаменитой Скалой дракона и оценить кулинарное искусство его супруги. Тогда у меня и в мыслях не было, что я унаследую этот беспокойный райский уголок на целых 20 лет. А несколько лет спустя, когда я, вернувшись из первой командировки, надумал уйти из АПН (Михайлов и друг Ник Ника Жень Жень Григорьев приглашали в «Правду», в «Труде» предлагали работу с шансами сменить в Бонне Сашу Анциферова) мне домой позвонил Альберт (случилось это весной 84-го, рокового года по Орвеллу): «Толкунов уходит в „Верховный Совет“ и позвал меня с собой. Газета остается без германиста. Хочешь перейти в „Известия“?» Я хотел, но меня не отпускали. Секретарь парткома Нукзар Матиашвили отрезал: «Мы не можем остаться без ведущего германиста. А уйдёшь самовольно, влепим выговор с занесением, и тогда уж уволим без характеристики». Поначалу не хотел меня отпускать и Наумов. Примерно за год до этого он сказал мне, что скоро освобождается место корреспондента в ФРГ. Но назначение затягивалось. Наумов перестал о нём вспоминать, а когда я решился задать вопрос, он с оттенком сожаления произнёс: «Знаете, Женя, не всё от меня зависит. Звёзды вмешиваются». Коллеги раскрыли секрет: ставку отдали родственнику одного генерала. Незадолго до телефонного звонка Альберта Павел Алексеевич предложил мне место заведующего бюро АПН в Швейцарии. Но административная работа не прельщала меня, я отказался, и хорошо сделал, потому что через месяц швейцарцы закрыли это представительство в Берне, а заведующего бюро А. Думова выслали, обвинив его в шпионаже. Шутливо отговаривал меня от Швейцарии и Ник Ник: «Ну куда ты поедешь? Они же говорят не по-немецки, а на своём швицер тютч»! Я твёрдо решил покинуть АПН, хотя сомневался, что смогу избежать скандала. Григорьянц успокоил, обещая поговорить с главным редактором «Известий» Толкуновым, который до этого возглавлял АПН. Не знаю, что он говорил Наумову, но Павел Алексеевич, вызвав меня к себе, сообщил: «В „Известия“ я не могу вас не отпустить. Такой шанс хорошему журналисту дважды не выпадает». Потом, в Германии, на служебной квартире корреспондента АПН, я однажды увиделся с Наумовым, а в Кёльнской гостинице — с Краминовым, когда он проездом там останавливался. И я был рад, что не подвёл своих учителей и наставников и какими-то пустяками сумел им помочь в чужом для них городе.

Международники и внутренники. В отечественной журналистике международники считались привилегированной кастой. Среди них было немало подлинных мастеров слова и дела. Однако репутацию центральных газет создавали, прежде всего, журналисты, работавшие в московских редакциях и в региональных корпунктах по всей стране. И когда гласность в результате формальной отмены государственной цензуры частично раскрепостила труд советских журналистов, появилась возможность объединять их усилия. Раскрывать важные темы сообща, не добиваясь для этого разрешения контрольных органов, известинцам мешало одно — дефицит финансирования. Поэтому, организуя приглашения для своих коллег, я не упускал случая воспользоваться хорошим отношением к «Известиям» и поддержкой со стороны Ведомства печати ФРГ, а также спонсорством фирм, фондов и промышленных союзов. Корпункт на «Вулканштрассе» стал нашим домом, всегда открытым для коллег и друзей. С Аликом Плутником мы совершили две большие поездки по Германии и написали несколько репортажей на темы, которые были не только познавательными, но и сенсационными: о проблемах изгнания и эмиграции, коррупции в ЗГВ и правах человека, о положении престарелых и гуманной смерти (эвтаназии). Запомнилось письмо детского инвалида I-й группы Евгения Содатёнкова из Даугавпилса: «Теперь мы знаем, что и в стране „победившего“ социализма есть старые, больные, убогие, влачащие жалкое существование в ужасающих, недостойных человека условиях. И кто-то из них молит Бога о скорейшем конце, кто-то пытается этот конец приблизить… Страшные жизни, страшные смерти. Как бы там ни было, но, имея тяжкую жизнь, человек должен иметь право хотя бы на лёгкую смерть». Наши многополосные очерки («Звуки военного оркестра тонут в Матроской тишине», «Процесс» и др. расследования с продолжением вызывали потоки читательских писем). С Виктором Толстовым мы изучали методы защиты прав потребителя, публикуя обзоры и эссе в специальном приложении «Экспертиза». С помощью региональных собкоров Капелюшного и Матуковского удалось организовать долгосрочную оздоровительную поездку большой группы чернобыльских детей на побережье Балтийского моря в город Норден, где их самоотверженно опекали Хайнц Вельхерт и его коллеги — местные немецкие учителя. Для Иры Круглянской я подготовил программное знакомство с немецкой системой утилизации и уничтожения мусора. Препятствия возникали с неожиданной стороны. В январе 92-го мы должны были поехать с Ирой в Штутгарт для совместной работы по предложенной ею теме, но руководство газеты не успело своевременно обеспечить финансовую поддержку проекту, и я получил от неё факс: «Дорогой Женя! Живу в замечательной стране и в замечательное время. Каждый день с утра начинаю преодолевать препятствия и по сей день всё не преодолею. Во вторник вечером буду в Берлине. В данную секунду из-за того, что Внешэкономбанк в буквальном смысле закрыл двери на замок, денег для поездки в Штутгарт у меня нет. Начальники обещали в понедельник, то есть в день моего отъезда, что-то придумать. Если бы я знала, каких мук будет мне стоить эта поездка, то даже не начинала бы думать о ней. Но теперь отказываться поздно. Увы, сейчас почти все мы тут именно так и живём, и работаем. Постараюсь позвонить от Володи Лапского (из Берлина)». В сентябре 94-го я договорился с руководством Дома Европы в Бад-Мариенберге, где неоднократно выступал с лекциями, об участии в международной конференции группы российских специалистов, включая представителя «Известий» из Москвы. Намечалось сотрудничество наркологических учреждений Германии и России, но не всё шло гладко, и я отправил в редакцию факс Светлане Туторской: «Света, вчера получил сообщение от Зиберта. Они ждут 4-х участников из России и вышлют во Франкфурт автобус — встречать делегацию. К сожалению, у них не будет перевода на английский: рабочий язык — немецкий. Но они примут на тех же условиях и переводчика. Наверное, можно найти парня, не избалованного зарубежными поездками, но способного быстро оформить выездные документы. В крайнем случае, решим вопрос на месте. Я в любом случае постараюсь приехать в Бад-Мариенберг. Для руководителя делегации, думаю, удастся организовать интервью в местной прессе. Решился ли вопрос с оплатой дороги? Может быть, все-таки дать телеграмму Голембиовскому? Речь идет как-никак о важном общественном деле, к которому причастны „Известия“».

С теплотой вспоминаю творческие контакты с другими известинцами — Сашей Бовиным, Станиславом Кондрашовым, Пашей Гутионтовым, Юрой Гацелюком и Эдиком Гонзальезом и храню особую признательность за поддержку моих идей и предложений руководителям — Николаю Ивановичу Ефимову, Игорю Голембиовскому и Ивану Дмитриевичу Лаптеву. Тем более, что многие мои «идеи» вызывали у них головную боль. Поскольку меня давно волновали проблемы изгнания, и в редакции мы неоднократно беседовали об этом с Аликом Плутником, я предложил как-то главному: «Николай Иванович, давайте попробуем по-новому осветить тему западногерманского реваншизма. Пора избавляться от прежних клише». «А что значит — по-новому?» — насторожился Ефимов. Я объяснил, что хочу побывать на собраниях землячеств бывших восточных областей германского рейха и в союзах изгнанных, побеседовать с людьми, взять интервью у руководителей. Главный редактор не возражал, но предупредил: материал придётся согласовать с посольством. До этого я уже побывал на съездах землячеств Силезии и Восточной Пруссии и не услышал там ни одного призыва к реваншу; это были встречи земляков с песнями, плясками и другими чисто фольклорными элементами. Побывал я даже, как у нас сказали бы тогда, в «логове реваншизма» — в Головном союзе изгнанных в Бонне, встретился с их лидерами. Моими собеседниками были и наиболее ненавидимые в СССР — Хупка и Чайя. В статье я доказывал, что поддержание дружеских связей с бывшей родиной при отсутствии агрессивных намерений не может быть предосудительным. Как и договаривались, отнёс статью на согласование в посольство. Советник Слава Курников, спокойный и здравомыслящий дипломат, бегло просмотрев моё сочинение, сказал: «Надо кое-что подправить. Оставь». Получив через несколько дней «правку», я долго не мог понять, в чём дело. От моих рассуждений и выводов в статье ничего не осталось. Это была мидовская справка о западногерманском реваншизме. Убрав три абсолютно «непроходимых абзаца» из своего материала, я передал его по телетайпу в «Известия» и стал ждать. Всё было подозрительно спокойно. Я слегка удивился, но, развернув пришедшую через несколько дней газету, понял, что «согласовывал» статью в посольстве в первый и в последний раз: подпись моя стояла под мидовской справкой. В редакции решили подстраховаться и отправили материал на Смоленскую площадь, получив назад, естественно, то, что рассылали по посольствам в качестве бэкграунда. Я переживал, но обстановка в газетах менялась, гласность отменила опеку журналистов со стороны МИДа и ЦК, и мы с Плутником опубликовали ряд статей о проблемах миграции, завершив свои размышления выводом: Россию не пощадят глобальные изменения, и она столкнётся с теми же проблемами изгнания, что и Германия, когда придут в движение азиатские республики СССР. На момент публикации очерков проблема считалась у нас неактуальной, но мы с Аликом получили невероятное количество писем, кровоточивших острой болью.

«Западногерманский реваншизм». Этот миф был одним из наиболее «качественных» продуктов советской пропаганды. В него верили миллионы людей. Десятилетиями зловещий образ вдалбливался в наше сознание и нераздельно слился там с представлениями о том, что «реваншистские круги ФРГ» намерены перекроить послевоенные границы. И ни один советский учёный не произнёс вслух, что географический десерт к Лондонскому протоколу 1944 года в виде придуманной союзниками карты Германии в границах 37-го преследовал противоположную цель — подчеркнуть, что территориальные приобретения рейха после 1 января 1938 года потеряли силу. Карта Германии в границах 37-го не была результатом мирного урегулирования. Союзники воспользовались ею, намечая зоны оккупации побеждённого противника. Но советские учёные, а с ними и журналисты пребывали в заблуждении на сей счёт до середины перестройки. Леонид Замятин, сделавший карьеру как талантливый дипломат, обладавший трезвым умом и пользовавшийся уважением у журналистов-международников, возглавив отдел международной информации ЦК КПСС, вынужден был в 85-м в «Правде» клеймить немцев «реваншистами». Превратить карту, носившую, с точки зрения союзников, антиреваншистский характер, в продукт творчества реваншистов позволял метод подмены понятий, широко применявшийся в СССР. Советские руководители, конечно, знали, что нападать на нас ни США, ни ФРГ не собираются. Об этом доносили им надёжные агенты — Филби и Топаз. Но население стран социализма должно было оставаться в наведении относительно истинных планов Запада. Если НКВД накануне войны, располагая донесениями Зорге и других разведчиков, обязан был скрывать от народа агрессивные намерения Германии, то в эпоху разрядки появилась необходимость скрывать от народа отсутствие агрессивных намерений у империалистов. Час правды пробил лишь в конце 90-х.

Моими добрыми товарищами в самой Германии были «правдисты» Володя Михайлов, Юлий Яхонтов и Евгений Григорьев. Когда в швабском городке Мутланген состоялось первое показательное уничтожение «Першингов-1», согласно договору о сокращении ядерных вооружений, мы с Григорьевым, прибыв туда на вертолёте бундесвера, оказались в первом ряду зрителей. Ракету, которую предстояло распилить пополам, поднимал мощный кран. И когда она закачалась над нашими головами, мой коллега полушепотом шутливо спросил, вспомнив анекдот про Вовочку: «А не трахнет?». Глагол при этом был, конечно, абсолютно ненормативный. Я ответил также по анекдоту, с употреблением ненормативной лексики: «Нет не трахнет. Нужно осторожнее». Почувствовав лёгкое щекотание за левым ухом, я, обернувшись, увидел длинный микрофон в чёрной мохнатой оболочке и улыбающегося до ушей американского коллегу. «Карашо, ребьята!» — прокомментировал он по-русски и успокоил нас уже по-немецки: «Не волнуйтесь, это пойдёт только на Америку. Ваших голосов там никто н знает». Это было самое короткое и самое неприличное интервью, которое дали иностранному корреспонденту собкоры ведущих советских газет. Общение с коллегами в Германии было частым и интенсивным. И Господь предостерёг меня от того, чтобы довериться злоречивым интриганам и корыстолюбцам. А ведь окружают нас не только доброта, честность и коллегиальность. Называя свой служебный адрес зарубежным коллегам в Германии, я замечал понимающие улыбки. «Вулканштрассе? Ну, и как Вам живётся на вулкане?» Как ни странно, мы действительно жили у подножия вулкана, погасшего, правда, миллионы лет назад. Асфальтированная тропа вокруг бывшего жерла была частью нашего прогулочного маршрута и проходила над берегом, с неё открывалась живописная панорама долины Рейна и Семигорья со Скалой Дракона и исторической гостиницей Петерсберг. Оттуда же в первое воскресенье мая мы любовались вечерним праздником «Рейн в огне» с кострами и фейерверками. К вулкану поднимались по соседней Кратерштрассе. Огромная чаша в камуфляже всевозможной растительности находилась от нас всего в сотне метров, совсем немного возвышаясь над рекой. О доисторическом прошлом напоминали только внушительный базальтовый зубец и информационный щит. Но что такое время? 13 апреля 1992 года нас тряхнуло ночью на все пять с половиной баллов по шкале Рихтера. В Германии не было такого 200 лет. С башен кёльнского собора базальтовые резные украшения свалились. Одно из них, пробив крышу бокового нефа, проделало в полу двухметровую яму. Дом корпункта заходил ходуном, о чём заблаговременно предупредил нас тоскливым мявом умнейший кот Чак. А немцы по соседству с 6-этажным жилым домом советского посольства на Петер-Швинген-штрассе стали свидетелями редкого зрелища. Все его обитатели высыпали во двор, спасая «самое ценное»: женщины, как одна, были в шубах, мужчины держали в руках видеокамеры и телевизоры.

18 марта 1986 г. Премьер-министр Саара Оскар Лафонтен Е. Бовкуну:… Мне перевели Ваш очерк о Сааре в «Известиях». Мы и в самом деле — «Земля мостов». Спасибо за доброжелательный тон и за столь редкую теперь объективность в освещении исторических событий. Я разделяю Ваши обобщения и взгляд на судьбу таких регионов, как Саар. Мне как премьер-министру этой земли особенно импонировал заключительный вывод статьи — о необходимости устранения предрассудков и наведения мостов… Я решительно поддерживаю Ваш призыв. Меня порадовало, что очерк «Мосты Саара» получил благоприятный отклик у читателей «Известий». О. Лафонтен. Людвигплац, 14. Саарбрюккен.

Басни Наполеона. В марте 99-го подал в отставку один из самых ярких левых политиков Германии Оскар Лафонтен — антипод консервативного баварца Франца-Йозефа Штрауса. Даже во времена крупных скандалов политики не уходили со сцены столь шумно и бесповоротно. Лафонтена считали политиком вертикального взлёта. Он сразу стал заметной фигурой в СДПГ. Сначала обер-бургомистр Саарбрюккена, потом премьер-министр Саара. В период обновления партии и выработки новой программы его причислили к политическим внукам Вилли Брандта, Лафонтен представлял интересы левого крыла, традиционного — наиболее сильного. Но отношения с другими партийными лидерами у него не сложились. Тем не менее, в 1990 году социал-демократы выбрали кандидатом в канцлеры именно Лафонтена. Уже тогда, оправдывая популизм, он говорил: «Лучше быть популистом, чем непопулярным». Во время предвыборного митинга его опасно ранила психопатка Аделаида Штрайт. И это повлияло на его характер: он стал более резким и непримиримым оппонентом. Лафонтен дважды отказывался стать председателем СДПГ. Этот пост предлагал ему сначала Брандт, потом Фогель. В 95-м, на съезде в Маннхайме он решил, что настал подходящий момент, и блестящей, фундаментальной речью сместил конкурента Шарпинга с поста председателя. Но оставался другой соперник — Шрёдер — целеустремлённый премьер Нижней Саксонии. Он представлял в партии иное направление — центристское. В СДПГ установилось двоевластие: партийную политику продолжал определять Лафонтен, управлять государством готовился Шрёдер. Лафонтену как рядовому министру отводилась скромная роль в принятии общегосударственных решений. Он жаловался друзьям, что о многих изменениях курса кабинета узнает из газет. Позиции Лафонтена и Шрёдера вступили в неразрешимое противоречие, прежде всего, в области финансов. Лафонтен это понял и поступил неординарно. Двоевластие кончилось. Осенью того же года он окончательно рассчитался с СДПГ, опубликовав книгу «Сердце бьётся слева», которую острословы назвали «Баснями Наполеона»: из-за внешнего сходства Лафонтена с Бонапартом и фамильного — со знаменитым баснописцем. Но это были не басни, а ядовитая сатира. Автор открыл огонь по канцлеру Шрёдеру и его команде. Список обвинений был внушительным: недостаток честности и правдивости, кадровые интриги, профессиональная непригодность, а главное — забвение интересов левого большинства СДПГ. Это был самый драматичный период внутриполитической борьбы в Германии за несколько десятилетий.

28 января 1987 г. Владелец «Музея Людвига» в Кёльне, профессор Петер Людвиг Е. Бовкуну:… Меня очень порадовали публикации в «Известиях» и Ваше письмо. У меня есть идеи относительно дальнейшей судьбы моей коллекции и, если Вы не возражаете, мы могли бы обсудить их у меня дома в Аахене. Звоните в любое время…

Авангардисты, шоколад, Пушкинский музей и амбиции директрисы. Покупая плитку шоколада «Трумпф», «Линдт» или «Шпренглер», не каждый немец знал, что произведены они в империи «шоколадного короля» Петера Людвига, унаследовавшего этот бизнес от своего тестя. Но зато многим известен был в Германии и за её пределами коллекционер и меценат Петер Людвиг, в свое время основавший музей живописи, названный его именем. Собирать картины Людвиг начал не потому, что устал от сладкой жизни, искусством он интересовался ещё в студенчестве, до знакомства с будущей женой. Но потом они поставили это занятие на коммерческую основу: покупали и продавали большие коллекции, проводили выставки и открывали новые музеи. История кёльнских музеев любопытна. Она берёт своё начало в 1824 году, когда каноник Фердинанд-Франц Вальраф завещал городу собрание алтарной живописи. Через 30 лет торговец Й.-Х. Рихартц пожертвовал 100 тысяч талеров на строительство подходящего помещения. Это была первая в мире художественная галерея для широкой публики. После второй мировой войны коллекция пополнилась полотнами экспрессионистов. И наконец, в 68-м более 300 картин передал музею Петер Людвиг. Впоследствии его коллекция заняла два этажа, а позднее вытеснила даже экспозицию алтарной живописи. Я познакомился с Людвигом в 76-м при открытии его музея в Кёльне, а последняя наша встреча состоялась в 95-м, за год до его неожиданной смерти. Предмет многих бесед — сотни произведений русских авангардистов (Гончаровой, Лентулова, Татлина, Малевича, Филонова, Родченко, Клуциса), приобретённых фабрикантом в послевоенные годы. Немало картин купил он у советских функционеров, в том числе у посла в ФРГ В. Семёнова, непонятным образом ставшего владельцем полотен, которые должны были находиться в государственных музеях. В отличии от Семёнова Людвиг не наслаждался шедеврами в одиночку. Он был первооткрывателем и меценатом, стремясь открыть Западу неизвестное искусство Востока и познакомить Восток с неизвестными произведениями западных художников. Большим успехом пользовалась в Германии его выставка «От Малевича до Кабакова». Я бывал на выставках Людвига, но больше всего меня заинтересовала его идея передать России долю своих сокровищ. Он поделился со мной этим намерением, и я предложил: «А что, если написать в „Известиях?“» Меценат не возражал и подтвердил: он готов безвозмездно передать Государственному музею им. Пушкина в Москве внушительную часть картин при одном условии. Тщеславному фабриканту хотелось, чтобы зал открывался табличкой «Из собрания Петера Людвига». В этом не было ничего необычного — сотни музеев удовлетворяют такие просьбы. Но дело застопорилось. Директор музея Ирина Антонова, продемонстрировав мощную закваску советского ура-патриотизма и диктаторские замашки, не захотела «превращать Музей Пушкина в Музей Людвига». Подобная ограниченность надолго лишила москвичей возможности знакомства с шедеврами русского авангарда. Людвиг был разочарован и щедро одарил Художественный музей в Пекине, передав китайцам 115 скульптур и картин, включая работы наших авангардистов. Ему удалось открыть постоянную экспозицию в одном из музеев Будапешта, а чуть позже он обратился в Государственный Русский музей, и там с радостью выполнили его условие. Фонды, коллекции и выставки Людвига и по сей день в известной мере определяют культурный облик Старого Света. К числу крупных просветителей искусства русского авангарда, популярного на родине социализма, относилась и хозяйка кёльнской галереи Кристина Гмуржинска, с которой по поручению газеты в 94-м я обсуждал условия передачи Харджиевым своего архива России. Архив он России подарил, хотя далеко не бескорыстно. По простоте ли душевной или с расчётом подарила мне Кристина копию интересного документа: «30.9.93. Соглашение. Я, Кристина Г.-Бшер, по приезде господина Н. И. Харджиева и его жены Л. В. Чага в Амстердам обязуюсь для их материального обеспечения выдать чек в сумме 2,5 000 000 (два с половиной миллиона) долларов».

29 мая 1991 г. Меербуш — Бонн. Промышленник Клаус Беерман — шеф-корреспонденту «Известий»:… с радостью я узнал от Вернера Хёфера, что 12 октября Вы будете его собеседником на встрече производителей ведущих марочных продуктов на рынке Германии в отеле «Бюлерхёэ». Вашими собеседниками на подиуме будут журналистка Мария Хубер, президент Восточного комитета германской экономики Отто Вольф фон Амеронген и Ваш коллега, профессор Юрий Юданов. Прошу Вас передать мне факсом расширенные биографические сведения о себе…

Вечерние прогулки. Огонёк Юдановых. В детстве я любил гулять по вечерним улицам с кем-нибудь из приятелей, умевших слушать, потому что слушать я тоже умел. С коренастым Юркой Уткиным, который всегда откапывал что-то новое в районной библиотеке, мы говорили о книгах. С рослым Вовкой Марининым, которого моя мама называла «самым умным мальчиком на Ордынке», мы беседовали о жизни. У нас это называлось «ходить вокруг дома». Такие прогулки помогали сосредоточиться, находить аргументы и оригинальные решения, пробуждали ассоциации. Впоследствии профессор кинезики Вальтер Кайм объяснил мне долго остававшуюся для меня загадочной пользу таких прогулок. Взгляд собеседника, сидящего напротив, смущает, сковывает инициативу, отвлекает от главного. Поэтому диалоги во время прогулок более продуктивны. Выдающийся советский дипломат Юлий Квицинский на советско-американских переговорах о разоружении в Женеве в 82-м году выбрал именно такую форму бесед — «лесные прогулки». Пригодился и мне этот вид продуктивного обмена мнениями. В одном из первых зарубежных репортажей я рассказал, как немецкие фирмы добиваются успеха путём синхронизации усилий в смежных областях. Это называлось «эффектом синергизма». В кругах советских экспертов о нём заговорили после публикаций Юрия Игнатьевича Юданова, профессора Института мировой экономики и международных отношений. Как ни странно, именно это обстоятельство способствовало пересечению наших судеб и зарождению дружеских отношений. Мы приехали с ним на корреспондентскую работу почти одновременно, в середине 80-х: я от «Известий», он от журнала «МЭиМО» и своего института, директором которого был Евгений Примаков. Я консультировался с Юрой, когда брался за экономические темы, ему пригождались мои связи в деловых и политических кругах и сведения из области германистики. Опыт экономиста и знание страны создавали своеобразный эффект синергизма. Взаимодействие этих факторов сослужило нам хорошую службу. На пресс-конференциях и мероприятиях для более широкого круга журналистов мы с Юрой тоже старались держаться рядом. После одного из моих выступлений по телевидению он сказал: «Моя жена опять видела тебя в пресс-клубе и считает, что ты чем-то похож на её отца. Приходите с Ольгой к нам завтра в гости». И мы охотно нанесли визит в жилой дом посольства, где первоначально поселились Юдановы и где двери всех квартир запирались исключительно снаружи. Внутренних запоров и щеколд «от своих» советским людям иметь не полагалось. Учитывая особенности акустики в этом доме, при первых встречах мы старались говорить на общие темы, но день ото дня дружба наша крепла в неформальном общении. Жена Юры Валера (Валерия Викторовна) была его секретарём, внимательной матерью и бабушкой, искусной кулинаркой и интересным собеседником, а ещё, подобно одному из героев А. Гайдара, «умела петь песни». После нескольких рюмок удешевлённой для дипломатов посольской водки мы дружно затягивали «По Муромской дороженьке». Полюбили Юдановых и наши дети, а старшая внучка Юдановых Люшка, которой очень нравилась наша Татка, рассказывала им: «Вчера видела трёх девочек. Одна совсем не похожа на Татку. Другая немного похожа на Татку, а третья очень похожа на Татку, но не Татка». После увлекательных бесед с Юрой на темы мировой экономики наш Иван решил: «Буду поступать на экономический в МГУ». Беседуя на разные темы, мы с Юрой гуляли по тихим вечерним улочкам Мелема и Бад-Годесберга, по набережной Рейна, доходя порой до соседнего городка Ремагена. Однажды, не успев договорить, остановились у жилого дома посольства. Я собирался ехать на север, в рыбацкую деревушку Гретсиль, чтобы закончить очерк о Восточной Фрисландии, и предложил Юре поехать со мной. Он сказал: «Давай отложим. Шеф приезжает на два дня (директор института Примаков), надо кое-что обсудить. И Валера уже хлопочет. Но если хочешь, вечерком заходи. Он тебя понаслышке знает». В эту минуту к нам подкатил щекастый корреспондент АПН Марков, которого у нас в группе журналистов не жаловали за самонадеянность и самовлюблённость, и зачастил: «Юрий Игнатьевич, я слышал, к Вам Евгений Максимович собирается. Вы не знаете его программы? В посольстве ещё ничего не известно…» Юра напустил на себя несвойственную ему важность и холодно отчеканил: «А, может быть, так надо!» Прилипалу словно ветром сдуло. Мы посмеялись, а я сказал: «Здорово ты его! Я так не умею». По странной ассоциации припоминается и другой случай. Встретившись с ребятами из советского Торгпредства в Кёльне, куда я приехал договориться о бесплатном выступлении там Ивана Реброва, я услышал конец их разговора. Они говорили о прибывшем проездом из Рима своём главном начальнике. Имя, фамилия, некоторые привычки… Всё совпадало. Я невольно воскликнул: «Не может быть! Вовка Маринин! Мы же с ним гуляли!» И мои собеседники как-то странно на меня посмотрели. А с Юрой Юдановым мы совершили ещё немало познавательных поездок по Германии. Как хорошо, что память хранит образы друзей, помогая воссоздавать по ним картины прошлого, без которого наше настоящее и будущее наших детей сильно потускнели бы.

4 мая 1988 г. Москва — Бонн. Толпегины — Бовкуну: Дорогой Женя! Поздравляем со славным юбилеем. Ждём новых — всё более выдающихся произведений. В том числе и для нас (для «За рубежом»). Например, ты мог бы написать разворот о какой-нибудь земле или городе. Горячий привет всем домочадцам, от нас и от редакции, где все тебя помнят! Будьте здоровы, дружны и жизнерадостны! Обнимаем. Земфира, Саша.

Беляши у Толпегиных. Кто как пишет. Кто как читает. Кулинарные излишества, которым подвергали свои желудки герои Франсуа Рабле, стали бы невозможными, если бы не потребность в неформальном общении. При такой-то снеди как не быть беседе, говорили и на Руси. Дань кулинарному искусству хозяйки, изумительно готовившей беляши, мы отдавали всякий раз, собираясь на посиделки-попивалки в служебной квартире Толпегиных на окраине Бонна. С Сашей Толпегиным, журналистом с обострённым чувством гражданской ответственности и твёрдыми моральными принципами меня познакомил Юра Юданов, когда мы по пути на бал журналистов в Ганновере остановились в придорожной гостинице нижнесаксонского городка Пайне. Вечером, соединив дорожные припасы и выполнив нехитрый традиционный ритуал знакомства — «сразу за всё по маленькой», разговорились. Саша расположил меня к себе оригинальностью суждений, основательностью и кропотливостью в работе, а ещё и тем, что представлял журнал «За рубежом». Когда мы с Юрой хвалили Сашу в присутствии его жены Земфиры, она говорила с трогательной почтительностью, растягивая слова: «Мой Саня, он та-а-акой у-у-умный!» «Наши жёны про нас так не скажут!» — соглашались мы с Юрой. И сразу же создавалась непринуждённая домашняя обстановка, в которой даже несовпадение точек зрения не приводит к ожесточённой полемике. А тогда мы обсуждали текущие темы. Ежедневная газета, еженедельник, ежемесячный журнал. У каждого своя тема, свой ритм, свой объём. Юра писал о глобализации, Саня — о демонстрациях антивоенщиков, а меня волновала предвыборная обстановка в одной из земель ФРГ. Я сказал, что из-за уплотнённого графика мне пришлось поторопиться и свой материал я накануне уже передал в редакцию. «Ты хочешь сказать, что за один день написал статью на такую сложную тему?» — спросил Толпегин, и я уловил нотку недоверия. Я объяснил, что привык работать без черновиков: выбрав тему, долго вынашиваю её, отбираю и сопоставляю факты, придумываю заходы, бегло зашифровываю ассоциации, а потом сажусь и пишу статью, которую остаётся отредактировать. Редактируя, я безжалостно выбрасывал лишние союзы, глаголы, определения и повторы, придавал огромное значение синонимам. Но не это главное. Кто как пишет, вопрос не новый, и рецептов тут как не было, так и нет. Куда важнее решить, о чём и для кого писать, а соответственно — кто и как это будет читать. Контингент русскоязычных читателей в Германии в 90-е годы составляли переселенцы из всех регионов СССР, большей частью — с окраин. И привыкли они к определённому стилю газетных статей — строгому и даже казённому, без примеси какой-либо иронии, если только это были не фельетоны. Журналисты «Известий», начиная с периода гласности и перестройки чаще пользовались иронией и даже сарказмом. И я мог бы назвать десятки имён моих более популярных коллег, которые стали лауреатами престижных премий как обладатели особого стиля. Каждый из них был легко узнаваемым автором, у каждого были «свои» читатели. Были они и у меня, но я понимал, что для русскоязычных изданий в Германии нужно писать иначе. Не всем нравились мои сравнения, гиперболы и выводы. Полемизировал. Когда стал работать для русскоязычных газет («Восточный экспресс», «Европа-Центр», «Контакт ам Зоннтаг», «Рейнская газета», «Русская Германия») писать приходилось много, потому что после ухода из «Известий» на квартплату и содержание машины уходили почти все гонорары, а других источников дохода у меня не было. Статьи, очерки, фельетоны, полит-эссе, комментарии, интервью, портреты земель, авторские колонки, дайджесты, ответы на письма читателей… Мне отводили целые полосы. Недостатка места для своих публикаций я не испытывал. Но недостаток времени… Если я вёл постоянные рубрики, которые порой занимали не одну страницу, подпись мою ставили выборочно. Чтобы не смущать и не путать читателей, «Русская Германия» опубликовала такое сообщение: От редакции РГ: «Этот, как и другие материалы на 2-й и 3-й полосах, написаны нашим политическим обозревателем. Его подпись стоит над страницами. Маленькое это пояснение адресовано тем читателям, которые этой подписи не обнаружили и удивляются анонимности нашей аналитики. Здесь нужно добавить, что Евгений Бовкун обладает, по мнению множества читателей — его поклонников, таким самобытным слогом, что спутать его с другими авторами или не распознать довольно сложно». О собственной узнаваемости мне судить трудно. Могу лишь сказать, что в числе моих художественных средств немаловажное место занимала ирония. Сборник избранных стихов разных лет я так и назвал «Ироническая имажелирика», но пользовался и другими приёмами отечественной публицистики.

Судаки Удомельские. Обстоятельства сделали меня многостаночником. Потребовались псевдонимы: Виктор Оксен, Алексей Дёмин, М. Гурский, Василий Штольц, Саша Штеглиц, Свен Вильде и даже Ольга Остара. Был у меня и основной псевдоним, записанный в удостоверение Союза журналистов РФ — С. Удомельский. Готовясь к вступлению в СЖ, я никак не мог придумать новое имя. Его непременно нужно было указать в анкете. Как раз в то время я услышал от Юры Гаузе легенду о знаменитых судаках, которых вылавливали в озере Удомля и доставляли к царскому столу. Псевдоним родился сам собой — С. Удомельский. Я крайне редко им подписывался. Он стал неким талисманом, охранявшим воспоминания о пребывании на озере и на небольшом безымянном острове, где прятались в яблонях и соснах академические избушки. Одна, покрупнее, принадлежала семейству Збарских, другой дом поделили между собой Василий Кузьмич Дудник и Юра Гаузе, отец которого Георгий Францевич синтезировал антибиотик грамицидин, получив за это Сталинскую премию. В свою половину Юра несколько раз приглашал нас с женой. Грибы, малина, великолепная рыбалка, на которую я как-то уговорил приехать своего школьного друга Юру Тихонова… Прогулки по лесу, в чаще которого прятался тихий и потому таинственный Дом инвалидов. Рейды на моторной лодке по заводям. Иной раз становилось не по себе от того, что глубина под тобой достигает десятков метров. Зимой тёплая печка и рождественский гусь. Мы купили его живым в деревне и вынуждены были резать самостоятельно, но сделали это так неумело, что он взлетел с отрубленной головой и застрял в ёлке. Остров был одним из тех немногих мест, где, общаясь с Юрой Гаузе, и в долгих беседах с ним на разные темы я познавал его достоинства и учился познавать самого себя: на совпадении или несовпадении взглядов, противоположности привычек и вкусов, противоречивости своих и чужих поступков. Человек оригинального склада ума, ироничный рационалист и в меру циничный романтик, он привлекал меня своими парадоксальными суждениями и достаточно глубокими знаниями психологии научной среды, которая интересовала меня как «чистого гуманитария». Очевидно, и у него были причины искать моего общества. Своеобразие нашей недолгой дружбы состояло в том, что мы были женаты на кузинах, в отношениях которых не было полной задушевности, а жена Юры, с которой он вскоре развёлся, обладала явными мизогиническими наклонностями. Мы много говорили о произвольном характере добра и об особенностях физиологических влечений, что очень волновало Юру, любившего анализировать вслух свою интимную жизнь. Он развивал, в частности, такую теорию: гениальные или просто одарённые мужские особи должны стремиться увеличить число себе подобных. Всё остальное (любовь, секс, семейные отношения) может лишь сопутствовать в продвижении к этой цели. Я не разделял этих взглядов, но мне нравилось бывать в его «академической» квартире на Соколе; привлекала не роскошная по тем временам обстановка, а возможность интеллектуальной беседы. В первую очередь — с Юриным отцом — Георгием Францевичем. Я легко находил контакты с родителями друзей и знакомых, стремясь не только расширять познания в разных областях, но и постигать психологию старшего поколения. Георгий Францевич поражал разносторонностью интересов, остротой научного мышления, фотографической точностью жизненных наблюдений, терпимостью и добротой по отношению к окружающим. А ещё чисто внешне отдалённо напоминал моего папу и тем уже был мне глубоко симпатичен. Мы подолгу говорили на разные темы — о литературе и театре, политике и медицине. Не знаю, что интересного находил в наших беседах сам Георгий Францевич, но Юра как-то заметил: «Отцу нравится с тобой общаться». И я ощутил в его словах небольшой налёт ревности. В декабре 90-го я получил от него письмо из Америки, куда удалился он в научную эмиграцию и где занимался поиском ингибиторов развития вируса СПИДа. Долго собирался ответить, но внешние обстоятельства помешали мне выполнить эту обязанность. Контакт опять прервался, о чём я искренне жалел. Вспоминая Удомлю, я вижу Василия Кузьмича, крепкого рассудительного казака с прочной привязанностью к семье, природе и физическому труду. Иной склад ума и характера. К таким людям, признаться, меня тянуло больше. И контрастные имажинистские впечатления омрачаются мыслью о трагической гибели Мити Збарского на моторной лодке. Тайна её покоится в карстовых глубинах озера.

15 февраля 1993 г. Кёльн (Роденкирхен) — Бонн (Мелем) Вернер Хёфер — Е. Бовкуну:… Весна машет голубой косынкой, и по её капризу 21 марта приходится на воскресенье. Именно в этот день я праздную свое 80-летие. По этому случаю приглашаю Вас в 11.30 в гостиницу «Дом-Отель», где соберутся близкие мне люди. Заранее сердечно рад …

Партнёры-оппоненты. «Фрюшоппен» Вернера Хёфера. Странные отношения много лет связывали меня с Вернером Хёфером, регулярно приглашавшим на свои полуденные воскресные передачи на телеканале ВДР советских журналистов. Он вёл их с 1952 года по 1987-й. Весной 85-го, две недели спустя после аккредитации от «Известий» в боннском Ведомстве печати федерального канцлера, меня пригласил на телевидение популярный в то время ведущий воскресной программы Вернер Хёфер. Его передача «Фрюшоппен» с участием пяти журналистов из четырёх стран начиналась бокалом белого вина ровно в полдень и длилась 45 минут. Трое гостей были пришлыми, членами Союза иностранной прессы. Хёфер и его коллега представляли Германию. Ведущий задавал вопросы по внешней и внутренней политике (часто каверзные) с расчётом, чтобы дискуссия была напряжённой, но вместе с тем познавательной. Иностранные гости компактно излагали официальную точку зрения руководителей своей страны по конкретной проблеме и давали личную оценку. Это было интересное шоу, изящная полемика, никогда не переходившая в крикливый словесный мордобой, как на современном российском телевидении. Высказывая личные оценки, я не согласовывал их заранее с посольством, как это принято было прежде. В иные времена после этого можно было начинать готовиться к досрочному отъезду на родину. Но шла перестройка, и моя строптивость осталась без последствий. Меня стали чаще приглашать на телевидение, затем — на радио. Потом — приглашения от промышленных клубов, университетов, гимназий, фондов и учреждений, парламентских структур и даже из бундесвера. Для германиста роль советолога, специалиста по российским проблемам была непривычной, но это пошло на пользу моей газете, поскольку позволило насыщать очерки и репортажи эксклюзивными и малоизвестными деталями, брать интервью у труднодоступных политиков, деятелей культуры, военных и спортсменов. Я приобрёл прочные контакты в разных сферах, и многие длительные знакомства перешли в дружеские отношения. На протяжении многих лет Хёфера считали одним из самых острых на язык и популярных тележурналистов. Каждое воскресенье он давал новое шоу. Это была не просто самая популярная телепередача. Всякий раз она поражала новизной и свежестью. Каждая тема была для него инструментом, на котором он виртуозно играл. Во время передачи, посвящённой Женевским переговорам по разоружению между СССР и США, он в заключение попросил: «Г-н Бовкун, рискните предположить, чем закончится очередной раунд». Я решил подыграть ему, предвидя, какую реплику вызовет мой ответ: «Стоит ли делить шкуру неубитого медведя!» Хёфер молниеносно уточнил: «Русского медведя!» И добавил, блестяще завершая дискуссию: «Да, это ещё никому не удавалось и вряд ли удастся когда-нибудь». Шоу закончилось в «нашу» пользу. Он давал высказаться всем, кому было, что сказать, и обрезал на полуслове тех, кому сказать было нечего. Заранее готовил эффектный финал. Из-за камеры ему показывали, сколько минут осталось до конца, и он умел так задать последний вопрос, что последнее слово как бы само собой оставалось за ним, с точностью до секунды. Это был мастер своего жанра. В декабре 87-го против него развернули разоблачительную кампанию из-за деятельности во времена Третьего рейха. Её начали левые. Всё это было известно и раньше, но многих шокировали цитируемые тексты из газет военного времени. Хёфера обвиняли в том, что в 43-м он радовался казни виртуоза-пианиста Карлоберта Крайтена, которого гестапо арестовала накануне концерта в Хайдельберге, ночью подняв его с постели. Хёфер не скрывал, что был членом НСДАП с 30-х годов, но авторство в инкриминируемой статье отрицал. Он не сказал вслух: «Да, я был национал-социалистом, до конца верил Гитлеру и видел предателя в каждом, кто желал его краха. Прошло много лет, прежде чем я преодолел это в себе». Хёфер так не сказал, но, возможно, он так думал. А сказал он другое: «Я был попутчиком, а не героем». Его выгнали с телевидения, несмотря на то, что ранее он был удостоен Федерального креста за заслуги, Премии Гримме по публицистике и многих «Золотых экранов». После открытия архивов Штази выяснилось: компромат на Хёфера перекинули в западные СМИ из Восточного Берлина. Историк Себастьян Хаффнер, которого нельзя было заподозрить в симпатиях к гитлеровцам, писал о нём: «Если бы после войны все бывшие члены НСДАП так выступали за демократию, как Хёфер, нам не на что было бы жаловаться». О его заслугах забыли. Но он остался прежним, стал модерировать частные дискуссии в дорогом шварцвальдском отеле «Бюлерхёэ», где и состоялась наша последняя встреча.

Встречи в Пульхайме. В одной из телепередач с участием историков мои симпатии своей компетентностью, оригинальностью мышления и способностью убедительно и остроумно излагать доводы привлёк Герхард Зимон — ведущий профессор Института по изучению проблем Восточной Европы. Пересекаясь на публичных мероприятиях, мы всегда находили время обменяться мнениями. На одном из приёмов, куда приглашали с жёнами, состоялась «семейная встреча». Нам с женой сразу и навсегда понравилась Надя Зимон, очаровательная брюнетка с приятным грудным голосом, твёрдыми принципами христианской нравственности, оригинальными суждениями и независимым характером. Мы регулярно встречались у нас в корпункте и у них в Пульхайме, небольшом городке под Кёльном. Наслаждались интеллектуальным отдыхом либо в гостиной, где Надя музицировала в свободное время, либо в идеально ухоженном саду. Герхард часто разъезжал, пользуясь огромным спросом как историк и специалист по России публиковал научные труды и книги, одна из которых написана совместно с Надей. Она тоже много работала, дополнив своё образование учёбой на юрфаке Боннского университета. Безукоризненно владея искусством синхронного перевода, Надя «обслуживала» международные и российско-германские форумы на высшем уровне. Как юриста её часто приглашали на консультации в полицию, куда попадали правонарушители с российским гражданством. Один молодой русский, уроженец Литвы, охотно объяснил ей, каким образом без знания языка, не имея ни визы, ни денег, он умудрился прожить два года на Западе, разъезжая по Германии, Франции Голландии и другим странам. Просил приюта в церковном приходе, жил и питался бесплатно какое-то время и отправлялся дальше. Когда путешествовать надоело, добровольно сдался немецким властям, попросил «выслать» его на родину. Просьбу удовлетворили, продержав его некоторое время в тюрьме. Не потому ли в Германии родилась легенда о «русской мафии», что гуманная к пришлым немецкая юстиция и добросердечные пастыри религиозных общин так терпимо относятся к разного рода проходимцам! Эта история вызывала в памяти похождения Шельмуфского, Феликса Круля и капитана из Кёпеника. Впрочем, и у нас ведь любили Хлестаковых и Бендеров. В другой раз Наде пришлось помочь полиции объясниться с русскими проститутками. Потрудившись в Италии и возвращаясь в Россию через Германию на небольшом закрытом автобусе, они остановились как раз в Пульхайме, решив немного подработать. Но добропорядочные бюргеры обратились к стражам порядка. И на этот раз до границы автобус сопровождала полицейская машина. Впрочем, юридическая деятельность Нади Зимон постепенно сосредоточивалась на более важных рабочих контактах с русской православной церковью. Будучи человеком глубоко верующим и владея не только русским и немецким, но и украинским языком, Надя посвятила себя помощи нуждающимся в России и на Украине. Стала основным переводчиком на встречах представителей русской православной церкви и религиозных организаций Германии. Надиной трудоспособности и трудолюбию можно только удивляться. А ведь жизненный путь у неё был нелёгким. Поступив в МГИМО, она скрыла религиозное прошлое отца, рискуя, что это вскроется с «вытекающими» последствиями. Познакомившись с Герхардом во время его командировки в Москву, вышла за него замуж и уехала в Германию, оставив в России часть своей души. Это были ещё советские времена. И нужно было глубоко верить в то, что Господь не оставит её, даст силы найти себя в чужой стране. Удаляясь от родительского дома на годы, человек нелегко обретает устойчивость в новых условиях. Жизнь Христианина — это борьба против духов злобы поднебесной, против тёмных демонических сил. И ведётся она не мечом, но словом и добрыми поступками таких людей, как Надя Зимон. Она преодолела трудности благодаря Вере. А ещё потому, что рядом постоянно был её Герхард.

22 марта 1987 г. Франкфурт-на Майне — Бонн. Участник власовского движения корреспонденту Известий.… Евгений Васильевич, разумеется, я согласен удовлетворить Вашу любознательность и ответить на Ваши вопросы, как смогу. Жду Вас у себя дома в воскресенье. Маршрут проезда прилагаю. А. Артёмов.

Противостояние двух социализмов. Власовцы, советологи и номенклатура. Александра Николаевича Артёмова я разыскал по поручению редакции «Известий», готовившей публикацию о судьбе русского литератора, следы которого стёрла война. Артёмов был убеждённым антисталинистом и в годы войны работал в Идеологическом центре Русской освободительной армии (РОА) в Дабендорфе, под Берлином. Я встретился с ним во Франкфурте-на-Майне в издательстве «Посев» и был поражён его внешним видом. В свои 88 лет он выглядел удивительно бодрым. «Успехи восточной медицины?» «Отнюдь. Закалка немецкого концлагеря» — ″?″ — «Видите ли, — охотно удовлетворил мое любопытство собеседник, — к здоровому образу жизни, который помог мне сохранить работоспособность до настоящего времени, я привык в немецком плену. Широкоплечие здоровяки, попавшие в Красную Армию из деревни, в лагере быстро теряли здоровье, с трудом приспосабливаясь к его условиям. Очкарики-интеллигенты вроде меня старались разумно питаться, экономно распределяя скудную пищу, тщательно мыли найденную на помойке морковь или свеклу, делали зарядку». У сдавшегося в плен молодого лейтенанта Артёмова была еще и маленькая щёточка, которой он с помощью соли чистил зубы. Его путь к отрицанию сталинизма был типичным не только для офицеров-власовцев. Сначала обычная советская карьера. Работал на заводе, вступил в комсомол, служил в армии — недалеко от лагерей для раскулаченных. На работе занимался бухгалтерским учётом. Серьезно относясь к этому занятию, пытался улучшать делопроизводство. С этого всё и началось. Ему посоветовали не лезть не в своё дело, а поскольку он продолжал рационализаторствовать, обвинили в делячестве: дело, мол, ставит выше общих интересов. Он не соглашался с комсомольскими вожаками. Тогда его обвинили в критиканстве. А когда попытался объясниться публично, последовало обвинение в антисоветской агитации. Исключили из комсомола. Не обескураженный он отправился в Москву, поступил в институт, изучал микробиологию, интересовался философией, пиал научные труды. Война застала его в Эстонии, где он наблюдал массовое дезертирство солдат и офицеров Красной Армии, не желавших сражаться за Сталина. Та же картина во время польского похода на Западе Украины. Эстонцы, вспоминал Артёмов, видели оккупанта в каждом русском, и многие русские солдаты сдавались немцам в плен, чтобы не получить пулю в спину от эстонцев. Сам он оказался в плену, когда дивизия была разгромлена. В то, что Германия может победить Россию, не верил. Из лагерей его отобрали как специалиста (биохимика) для Школы кадров и пропаганды РОА, которую опекало Восточное министерство Германии во главе с Розенбергом, и отправили в Дабендорф — преподавать молодым русским иммигрантам, среди которых были и члены Народно-трудового союза (НТС). Артёмов проводил с ними семинары по русской истории и политике большевизма, используя в том числе и знания, полученные в аспирантуре при Институте философии Академии Наук. «Потом нас обвинили в том, что мы оставались марксистами, — объяснял Артёмов. — Но марксизм в школе РОА изучали как враждебную идеологию. Мы были антисталинистами и сотрудничали с Гитлером. Нашим идеалом был социализма без Сталина, хотя будущее устройство России представлялось всё-таки авторитарным: демократии мы по существу не знали, а опыт Веймарской республики, которую погубил политический плюрализм, давал скорее отрицательные примеры. Идеология национал-социализма нас тоже не устраивала. Но социальная программа Гитлера казалась приемлемой. Лишь после войны мы познакомились с настоящей демократией, став свидетелями политики Аденауэра». В Дабендорфской школе тон задавали русофилы из остзейских немцев с крайне антисемитскими настроениями, продолжал Артёмов. Антисемитами были многие казаки, влившиеся в армию генерала Власова. Активно действовала советская агентура. Агенты НКВД предпочитали занимать должности, дававшие им определённую власть над людьми, например, — полицейских. Артёмов как будто бы знал литератора, судьба которого интересовала «Известия». Это мог быть член исполкома НТС, с которым он познакомился в январе 43-го на частной квартире, некто Зыков. Его труппа издавала газеты «Доброволец» и «Заря», сначала самостоятельно, потом — под немецкой цензурой. В некоторой степени она противостояла НТС. Позже участников этой группы обвинили в том, что они пытались вбить клин между РОА и вермахтом. Артёмов рекомендовал порыться в архивах «Известий». Искомый Зыков как-то вскользь упомянул при нём, что вместе с Бухариным одно время работал в «Известиях». Я ещё долго беседовал с Артёмовым, уже не только о Зыкове, находя все новые противоречия в отношениях антисталинистов армии Власова и национал-социалистов гитлеровского вермахта.

Чей социализм лучше? Летом 91-го неизвестный доброжелатель прислал в корпункт «Известий» потрёпанную книгу «Преданный социализм», изданную в 39-м гитлеровцами массовым тиражом. С 1938 по 1941 год она выдержала 12 изданий. Полагаю, что владелец этого экземпляра симпатизировал идеям социализма, независимо от его окраски. Иначе он с ним давно бы уже расстался. Автор (Карл Альбрехт) рассказывал о своей судьбе. Оказавшись в русском плену в первую мировую, сделал карьеру при Сталине: член Центральной Контрольной Комиссии (ЦКК) и Рабоче-крестьянской инспекции (РКИ), заместитель наркома лесной промышленности. Принимал участие в заседаниях Политбюро и Совнаркома. На его удостоверении стояли подписи Сталина и Молотова. Его жена получала письма от Клары Цеткин. Но в нём заподозрили шпиона, и в тюрьме он возненавидел большевизм, пламенно полюбив национал-социализм. В 34-м ему удалось вернуться в новый рейх, где он и написал свои мемуары. Немудрено, что Гитлер обожал таких коммунистов: его главным союзником был не монополистический капитал, а страх населения перед гражданской войной. И раздували этот страх коммунисты, обеспечив НСДАП приток избирателей. Видный соратник фюрера по партии Х. Раушнинг, эмигрировавший в 36-м в Швейцарию, цитировал Гитлера в записках, изданных в 40-м году в Цюрихе: «Вообще-то между нами и большевиками больше объединяющего, нежели разделяющего. Из мелкобуржуазного социал-демократа и профсоюзного бонзы не получится стоящий национал-социалист, из коммуниста — всегда». О незаметном перерождении сталинизма в своеобразный русский фашизм писал Бердяев. Левый уклонист Зиновьев произнёс на процессе 36-го года замечательную фразу: «Троцкизм — это вариант фашизма, а зиновьевизм — это вариант троцкизма». Вывод Раушнинга подтверждался примерами «смены окраса». Вот самый яркий. В январе 78-го в ГДР «Союз демократических коммунистов» распространил манифест, где говорилось, что сталинизм и фашизм — близнецы-братья. В феврале 94-го я опубликовал в «Известиях» статью «Какую Россию любят немецкие ультра-правые», приводя примеры дружбы и вражды двух идеологических систем. Их можно было бы применить и к власовцам. Но главное противоречие — в отношении самих власовцев к родине — осталось для меня неразрешимым. Понимая и принимая позицию антисталинистов, я так и не смог преодолеть в себе отношение к власовцам, как к предателям.

Противоестественно, когда человек отказывается от родного дома, но естественно и закономерно, когда люди внимательно следят за тем, что происходит в соседнем доме. И мне приятно было получить из Саарбрюккена, где я рассказывал местным парламентариям о реформах в нашей стране, следующее послание:

24 декабря 1987 г. Депутат парламента Саара от ХДС Штефан Вескальнис Е. Бовкуну:… Желаю Вам и Вашей семье на Рождество только самого приятного. Сообщения из СССР вселяют большие надежды и вместе с тем столь удручающи, что воспринимается всё это со смешанными чувствами, а именно с благодарностью и радостью, но также с некоторым страхом и глубоким сочувствием. Одной материальной помощи нуждающимся недостаточно. Уверен, что, несмотря на 70 лет коммунизма, у вас достаточно добрых и справедливых, умных и религиозных, т. е. по-настоящему верующих людей. Они и выведут страну опять на передовые позиции. С сердечным приветом, Штефан Вескальнис.

Письма с выражениями симпатии к нашей стране и с добрыми пожеланиями я получал регулярно, особенно после выступлений по разным каналам немецкого телевидения. Много писем в качестве реакции на мои публикации приходило в редакцию, но переправлять их в Бонн было хлопотно, и я знакомился с ними, приезжая в отпуск. Исключения делались для писем, требующих скорейшего ответа, их старались передавать с дипломатической почтой или с оказией. В марте 88-го я получил письмо от Ксении Соколовской, надеявшейся разыскать в Германии могилу своего деда, полковника русской армии, Александра Николаевича Соколовского, защищавшего со своим 453-м пехотным полком крепость Новогеоргиевск (Модлин), попавшего в плен во время первой мировой войны и скончавшегося в 1916 году в немецком госпитале. Она писала: «Уважаемый товарищ Бовкун! Ваша публикация в „Известиях“ („Письмо из 41-го“ дала мне повод обратиться к Вам. Дело моё состоит в неисполненном мною долге перед памятью деда моего, но после Вашей статьи мне показалось, что надо обращаться к советским журналистам в ФРГ. А характер Вашей публикации, её тон и дух таковы, что я осмеливаюсь побеспокоить именно Вас. Может быть, недалеко от Ганновера, в Хильдесхайме вопреки всему сохранилась могила моего деда. Отцу было известно, что деда похоронили на городском кладбище. Вот долг, который я хотела бы исполнить, пока жива: знать, цела ли могила деда. Понимаю, что дело не актуальное. Если побеспокоила зря — простите. Если же потрудитесь для доброго дела — спасибо тысячу раз и низкий поклон!» Дело оказалось непростым, но я, разумеется, съездил в Хильдесхайм и с помощью местных властей действительно обнаружил в архиве сведения о захоронении. Надгробие и само кладбище, к счастью, уцелели, и Ксения Соколовская через некоторое время смогла приехать в Хильдесхайм, чтобы посетить могилу деда. Во время своих поездок по Германии, которую я исколесил основательно, оказываясь в глубинке, я не упускал случая расспросить местных жителей о судьбах наших соотечественников, похороненных на чужбине. Следы их я находил в Кёльне и Бохольте, Саарбрюккене и Биберахе. Публиковал репортажи в «Известиях», в затем в журнале «Российский Красный Крест». Крупные материалы с продолжениями мы неоднократно готовили вместе с Аликом Плутником (Альбертом Ушеровичем). Творческое сотрудничество продолжалось и после фактического развала газеты, когда Алик ушёл из «Известий» и стал главным редактором РКК. Обширные списки захоронений в Германии наших соотечественников, включая военнослужащих, я ранее передавал в советский Комитет ветеранов войны (один лишь биберахский список насчитывал более 120 фамилий), но чиновники ими не заинтересовались: время не пришло. А когда пришло, в «Известия» стали поступать бесконечные запросы. Например, такой: 10 августа 1989 г. Пос. Беково пензенской обл. — Москва. В редакцию «Известий». Бековский райвоенком Крычко:… Обращается к Вам военный комиссар Бековского района, Пензенской обл. капитан Крычко Валерий Иванович. Ко мне обратилась Никулина Вера Алексеевна по поводу статьи Е. Бовкуна и А. Плутника «Процесс», напечатанной 22-го апреля. Она узнала в ней своих братьев (похороненных в Биберахе): Никулиных Степана и Акима 1907 и 1910 г. р. Имена и даты рождения сходятся. В ноябре 1941 г. их мать получила извещение, что сыновья пропали без вести. И с тех пор о них ничего не известно. И вот Ваша публикация вселила надежду в родственников. Сообщите, куда обратиться. Капитан Крычко.

30 марта 1988 г. Артур Хёнер ван Гог Е. Бовкуну:… Ваше выступление в Цюрихе состоится 3 мая, во вторник, в 18 часов. Название выбрано «провокационное» — «Почему нас не понимают?» Желаю Вашей семье счастливо провести Пасхальные каникулы. Ваш Хёнер Ван Гог. 6 мая 1988 г: … Евгений! Еще раз огромное спасибо за доклад и ответы на вопросы публики. Рад сообщить, что всё это вызвало живой отклик участников мероприятия. Запоздало поздравляю с личным юбилеем (50-летием), о котором узнал, к сожалению, только после Вашего отъезда. Большой привет от Францины! Ваш Хёнер ван Гог. 20 апреля 1989 г.: Дорогой Евгений! Клуб «Консультант» празднует 25-летие. Разрешите пригласить Вас на торжественное собрание членов Клуба в конференц-зал гостиницы «Нова-парк». Ваше имя возглавит список почётных гостей. Францина и я рады предстоящей встрече и возможности неформального общения у нас дома. Официальное приглашение высылаю.

Дюссельдорфский клуб. Юбилей в Цюрихе. Портрет Ван Гога. Открывая очередное заседание Промышленного клуба в Дюссельдорфе, председатель никогда не употребляет обращение «Дамы и господа!» За длинным овальным столом на втором этаже японской гостиницы «Никко» раз в месяц собираются исключительно «господа», местная знать: бизнесмены и юристы, издатели и врачи, руководители фондов и депутаты: послушать и обсудить выступление крупного политика, популярного писателя, представителя федеральной спецслужбы или именитого зарубежного гостя. Выступив несколько раз на этом престижном форуме, я сделался почётным членом клуба и на протяжении 15 лет получал от его бессменного председателя Карла Циммерера письменные приглашения, хотя бывал там не так часто, как хотелось бы. Своей привилегией я пользовался в основном в тех случаях, когда предстояла встреча с особенно интересным собеседником. Во время одной из них сидевший рядом отрекомендовался, как Артур Хёнер ван Гог, председатель аналогичного элитного учреждения в Швейцарии. «Вы не хотели бы выступить в цюрихском клубе „Консультант“? — спросил он. — Моим коллегам еще не приходилось беседовать с представителем столь информированной советской газеты». Услыхав редкую фамилию, я проявил закономерное любопытство и от соблазна не устоял. «Нет, нет — улыбнулся моему вопросу собеседник. — Я не потомок знаменитого живописца, но женат на правнучатой племяннице его брата Тео. Кстати, она тоже художница — портретистка». Это усилило мой интерес к поездке в Цюрих. В Швейцарию мы отправились вместе с женой на машине и провели несколько дней в состоянии перманентного восхищения альпийскими вершинами, серпантинами на перевалах, озерами и узкими улочками городов Гельвеции. Напоследок — вечерний чай у ван Гогов, который плавно перешёл в затянувшуюся до утра беседу с Франциной. Высокая худощавая женщина, чертами лица напомнившая мне мать моего школьного друга Зою Сергеевну Черных, оживлённо смеялась, рассказывала интересные истории из жизни местного бомонда, не переставая курить. Она «показалась» мне. Сработал психологический эффект: мы скорее проникаемся симпатией к тем, в ком обнаруживаем внешнее сходство с друзьями и близкими. Мы беседовали с Франциной о её предках, об импрессионизме, русском авангарде и российских буднях, а перед отъездом получили подарок. Сначала она принесла фотокопию написанного ею портрета темпераментного баварского политика Франца-Йозефа Штрауса и небольшую гуашь с изображением сидящей возле дома марокканки. А потом достала настоящий холст и, закурив очередную сигарету, сказала: «Дарю вам портрет двоюродного прадеда. Он не похож на канонические, но я почему-то всегда представляла его себе именно таким». Сходство, однако, было, и притом немалое, потому что на границе произошла смешная сцена. «Что везёте?» — «Мелкие сувениры и картину». Немецкие таможенники, услыхав слово «картина», немедленно потребовали предъявить её, а, увидев портрет и прочитав надпись, позвали на помощь других сотрудников. Не слушая сбивчивых пояснений, они долго допытывались, откуда у меня «неизвестное полотно ван Гога», пока, наконец, один из них не обратил внимания на дату. «Смотри-ка, присвистнул он, — 1988 год!» После этого меня выслушали, и нас отпустили восвояси. С Франциной ван Гог нам довелось ещё увидеться, когда я приезжал на «круглый стол» швейцарского телевидения, а с Артуром я нередко встречался у Карла Циммерера.

1 июня 1988 г. Муниципалитет Киля представителям СМИ ФРГ: Уважаемые коллеги, наш отдел печати впервые проводит в рамках «Кильской недели» круглый стол для журналистов Востока и Запада «Роль СМИ в устранении образов врага». На встречу приглашены 40 журналистов из 10 стран — ГДР, Голландии, Дании, Исландии, Норвегии, Польши, СССР, Финляндии, ФРГ и Швеции. Модерирует встречу корреспондент советской газеты «Известия».

«Прекрасные кильки». Журналисты и оружейный бизнес. На эту встречу я сразу же согласился, хотя предложенное амплуа и внушало мне определённую тревогу: ведь нужно было не отвечать на вопросы, к чему я давно привык во время своих поездок по Германии, а задавать их, да ещё и журналистам. Сразу же выяснилось, что бить по чужим воротам проще, чем защищать свои. Встреча, конечно, закончилась вничью, потому что опять «победила дружба», но зато я в ещё большей мере смог оценить достоинства Киля: волшебство и азарт регаты и строгую северную красоту жительниц города, которых язык не повернулся бы назвать «кильками». Впрочем, этот лингвистический казус на репутацию Киля в моих глазах никак не повлиял. Во время нашей встречи мы много говорили о способах устранения стереотипов мышления, затрудняющих продуктивное общение, и по ассоциации я не мог не вспомнить дружественный визит в Киль советских военных кораблей. Готовя репортаж, я поочерёдно побывал тогда вместе с дочерью и в рубке советского эсминца, и в соответствующем помещении корабля бундесмарине. Моё внимание сразу же привлекла характерная деталь: символы мишеней, по которым предстояло нанести ответный удар в случае военных действий, однозначно говорили о государственной принадлежности мишеней. «Образы врага» разрядка напряжённости не изменила. Улучив момент, я собирался поговорить на эту тему с командиром немецкого корабля и уже начинал формулировать вопрос, не заметив, что меня мягко взял за локоть представитель нашего консульства. «Ай-ай-ай! — улыбаясь, тихо сказал он. — Тебя разве не учили, что неприлично задавать в гостях трудные вопросы!» «Учили!» — вздохнул я и подумал: «Но ведь у нас то же самое!» А тогда, во время встречи с коллегами за «круглым столом» я не мог не вспомнить и другое событие — «Аферу Баршеля». Тема эта долго не сходила со страниц мировой печати. Речь шла о трагической смерти кильского политика, премьера Шлезвиг-Гольштейна в женевской гостинице «Бо Риваж». Самоубийство или убийство? Детектив развивался в стиле Агаты Кристи: как только очередная версия начинала казаться всё более правдоподобной, вступал в силу закон жанра, и подозрение падало на другого. От романов Кристи трагедию отличало одно: об неё обломала зубы опытная германская юстиция. Опубликовав несколько оперативных заметок, я решил глубже изучить доступные материалы следствия и съездил в Киль, чтобы побеседовать со вдовой Уве Баршеля. Речь шла о подпольной продаже оружия ближневосточным режимам, и этим, разумеется активно интересовались разведки многих стран: СССР и ГДР, США и ФРГ, а также Израиля, Ирана, Пакистана и Швеции. Пока версия о самоубийстве казалась правдоподобной, конкурирующие разведки хранили молчание, но потом стали наперебой сбрасывать в печать компроматы на конкурентов. Автор книги «Секретная папка Моссад» и не скрывал, что сам он — бывший агент одной из спецслужб. Изучив и сопоставив совпадения и противоречия разных версий, я пришёл к выводу — Баршеля устранила международная мафия (торговцы оружием, связанные с упомянутыми спецслужбами). По результатам своих размышлений я опубликовал в «Известиях» очерк «Человек, который умер семь раз». А на следующий день мне позвонил из Гамбурга тамошний заведующий ДПА и, не скрывая иронии, сказал: «Господин, Бовкун, в логичности Ваших предположений трудно усомниться. Вы, очевидно, получили какие-то дополнительные материалы из КГБ?» Я ответил, старясь выдержать тот же тон: «Ну, что Вы! На трудные задачки нам никто ответ не подсказывает».

Подсказки и подножки. Сейчас, на склоне лет, могу сказать, что подсказки я не любил с детства и в школе предпочитал получить кол, но не повторять то, что шептали на ухо. Тем более, что нашептать могли заведомую чушь. Привычка осталась на всю жизнь. В детстве я часто болел ангинами. В силу этого обстоятельства, а также потому, что мама хорошо знала русскую поэзию и литературу, а папа активно помогал нам создавать домашнюю библиотеку, я много читал, и в школе любимыми были уроки литературы. Мне нравилось декламировать стихи, учительница литературы Любовь Константиновна всегда вызывала меня что-нибудь «прочитать с выражением», когда открывала журнал и произносила коронную фразу: «Пойдёт отвечать очень хороший ученик…» Двоечники облегчённо вздыхали. Вслед за этим называлась, как правило, одна из трёх или четырёх фамилий. Я неизменно попадал в число фаворитов, но как-то сильно разочаровал любимую учительницу. Мы проходили «Мёртвые души», и я, желая блеснуть богатым опытом внеклассного чтения, собирался рассказать классу о переписке Белинского с Гоголем, которую проглотил накануне, решив оставить чтение романа на закуску. Но у педагога были свои планы, Любовь Константиновна охладила мой пыл, предложив рассказать, как жили крестьяне у Плюшкина. Мне стали подсказывать, я гордо молчал, потом решительно произнёс: «У этого скупого крепостного помещика крестьяне жили плохо!» — «Как плохо?» — насторожилась Любовь Константиновна. — «В бараках», — выпалил я под хохот одноклассников, демонстративным невежеством поразив любимого педагога в самое сердце и получив свой первый и последний в жизни кол по литературе. А вообще-то я привык доходить до всего самостоятельно отчасти из самолюбия, но также из нежелания оказаться от кого-то в зависимости. Возможно, что предрасположенность к «особому мнению» передалась мне от отца.

В числе моих друзей по международной журналистике было немало талантливых аналитиков и прирождённых стилистов, умевших не только глубоко проникнуть в суть явления, но и увлекательно описать его, пользуясь простым слогом, безукоризненной логикой и богатствами русского языка. Некоторые, правда, поддавались соблазну украсить репортаж эксклюзивной деталью из секретных источников. Никто из нас не гнушался общества «особо информированных коллег». Но порой стремление к обладанию «эксклюзивной информацией» опьяняло и могло превратиться в манию с роковыми последствиями. В конце концов, всегда можно было включить соображалку и докопаться до всего дедуктивным путём. И в этой связи я до сих пор не могу избавиться от тягостного впечатления, оставшегося после загадочной смерти Юры Щекочихина.

31 августа 1988 г. А. А. Саакянц Е. Бовкуну:… Евгений Васильевич! Передаю Вам через Ник Ника свою книгу с личным автографом и запоздалой благодарностью за помощь, оказанную мне при подготовке рукописи. Автограф на книге «МАРИНА ЦВЕТАЕВА. Страницы жизни и творчества»: Евгению Васильевичу на добрую память от постоянного читателя «Известий» и автора этой книги.

Не сотвори себе кумира! Свобода. Равенство. Братство. Легенда о Крысолове из пряничного городка Хамельна, её цветаевская трактовка и позднейшее открытие немецкого языковеда из Гёттингена Юргена Удольфа, разгадавшего «секрет волшебной дудочки», установив реальную связь между таинственной «пропажей детей» и реальной миграцией местного населения на Восток в поисках работы и колонизацией восточных областей, в свое время помогла мне понять, насколько необдуманно, хотя и непреднамеренно участвуем мы — журналисты, историки и летописцы — в сотворении заблуждений. Порой только на основании газетных публикаций простодушные читатели начинают верить политикам-популистам, верить в то, что интересы высшей гуманности требуют уравнять в правах на благополучие тунеядцев и даже потенциальных преступников. Верить в мифы о светлом будущем и всеобщем равенстве, которого в природе никогда не существовало. Спорщики в телестудии срываются на крик, доказывая свою правоту, но так и остаются при своих мнениях. Мы слишком часто оказываемся неспособными спокойно и убедительно излагать мысли, потому что вкладываем разный смысл в одни и те же формулировки. Привычка пользоваться подменой понятий, унаследованная от советских времён, тормозит поиски истины, которые становятся поисками утраченных иллюзий. Три идеала-лозунга Великой Французской революции — свобода, равенство и братство — по отдельности звучат великолепно. А если выбрать одно из двух — свободу или равенство? Что важнее? Немецкие социологи так и поступали. С 1973 по 1990 год они 15 раз задавали согражданам этот вопрос. В начале 70-х мнения делились поровну. Спустя 25 лет на Востоке и Западе упомянутые ценности тоже ценились одинаково высоко, но поставленные перед необходимостью выбрать что-то одно, люди неожиданно оказывались в разных лагерях: 60 процентов западных немцев предпочли бы свободу и почти 70 процентов восточных немцев — равенство. У нас тоже больше предпочитают равенство. Константин Райкин в одной из телепередач возмущался «свободой хамства и агрессии». Допустимо говорить о «свободе безграмотности, коррумпированности или вседозволенности». О «свободе совести и личности» и вспоминать не хочется. Но можно ли противопоставлять такие ценности, как свобода и равенство? Гёте был убеждён, что законодатели и революционеры, обещающие одновременно и то, и другое, либо фантазёры, либо шарлатаны. Бердяев считал, что свобода есть нечто гораздо более изначальное, чем справедливость. В основном лозунге Французской революции с самого начала была заложена несовместимость принципов Свободы и Равенства. Если бы все были равны по силе, не было бы спорта. Если бы все были равны по уму, не было бы Эйнштейна. Если бы все были равны по таланту, не было бы Пушкина. Вспомните русские сказки. Один из трёх братьев непременно — дурак, хотя и удачливый. Лозунг равенства и братства потому и фальшив, что в братстве не существует равенства. Есть оно, правда, у братьев во Христе, но ведь равны-то они только перед Богом. Любовью нельзя унизить и оттолкнуть, она порождает любовь, но никогда не создаёт равенства. И в этом состоит то великое испытание, которому подвергает Господь любящих. Равенство иллюзорно, его нет в социальных отношениях и никогда не может быть в отношениях родителей и детей. Поэтому так важно создавать очаги любви, укреплять родственные связи, приобретая друзей и совершая добрые поступки. Неравенство любви теряет своё значение для тех, кто окружён заботой и уважением родных и друзей. Но кровные узы не должны превращаться в поводья и цепи, не должны прерываться обидами и подозрениями. Где золотая середина? Её нет, и не надо её искать.

Коммунистическая система рухнула не потому, что Запад разложил её вождей идеологическими диверсиями. Они оказались предрасположены к перерождению, начав создавать для себя привилегии и расправляться с соперниками сразу же после захвата власти. Предрасположенность их к коррупции и мстительности была обусловлена генами вождизма и особенностями социалистического мировоззрения. Идеология социализма требовала воспитания масс в атмосфере радостного строительства системы вечного ожидания счастья для всех путём поэтапного ограничения свобод лихого победоносного пролетариата. Шансы равенства были реализованы вождями социализма при формировании номенклатуры «более равных» с уравниловкой для широких масс. Когда резервы веры простых тружеников в гуманные намерения вождей иссякли, Свобода разрушила миф о Равенстве и Братстве. Французский просветитель Монтескье считал, что свобода может процветать только там, где распределены средства власти. В социально-политическом смысле только рыночная экономика отвечает идеалам Монтескье.

Мифы — это антимиры, существующие рядом с нами и вокруг нас. Причудливость образов и декораций, невероятные способности героев и чудесные превращения — камуфляж, скрывающий тождественность ситуаций. Немецкий лингвист Удольф доказал это, исследуя реалии сказки о Крысолове, но мы постоянно сталкиваемся с другими версиями легенды. Сколько драм случается, когда жертвами соблазнителей становятся дети! Скорби житейские исцеляют душу человека от самообольщения и самообмана, от лжеучительства. Но как уберечь детей от веры в непогрешимость лжепророков! Архиепископ Шаховской писал о Льве Толстом: «Глубоко понимавший красоту человеческого смирения, он был деспотичен не только в своём зле, но и в добре». Современные ловцы душ (не только детских) часто руководствуются принципом диктатуры добра. «Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем моим», — предупреждал Господь. Не внемлют этим словам популисты. Не внемлют им иногда и наши дети.

16 сентября 1988 г. Оффенбург-Бонн. Иван Ребров — Е. Бовкуну:… Мне было приятно принять Вас у себя, в замке в Таунусе. Наша беседа обрадовала и вдохновила меня, особенно — Ваша идея о поездке в Москву, ведь мне пришлось побывать в СССР всего дважды — туристом. О публичных выступлениях я и не мечтал. Конечно, я готов бесплатно выступить в Посольстве и Торгпредстве. Негоже хвастать, но мне удалось собрать полную коллекцию выступлений Шаляпина, записанных для граммофона при его жизни. Надеюсь, Вам пришлись по вкусу пельмени моего «сибирского» повара. Сердечный привет супруге и Вашим друзьям Юдановым. Письмо направляю через Концертное бюро Рихарда Вебера в Оффенбурге. Я попросил его подобрать для Вас и для г-на Юданова наиболее удачные пластинки. Ваш Ребров.

Песни, из которых слов не выкинуть. Иван Ребров. За годы советской власти наше отечественное искусство бурно развивалось, несмотря на грубое вмешательство в процесс его развития со стороны партийных чиновников, постоянно изобретавших новые запреты. Они умудрились отменить даже действие некоторых пословиц. Народ в стародавние времена заметил: «Из песни слова не выкинешь». И оказалось — поспешил. Когда отношения с Японией стали улучшаться, из исторической песни тут же вычеркнули выражение «и летели наземь самураи», заменив их на «вражью стаю», что стало звучать ещё более грубо, поскольку японцы безусловно знали эту песню, и в первом варианте их открыто не называли врагами. Те же самые партийные чиновники усердно мешали проникновению в СССР песенных жанров с «тлетворного Запада», а московская интеллигенция с упоением слушала магнитофонные записи и пластинки, привозимые командировочными легально и полулегально. Когда, возвращаясь из Конго с пересадкой в Париже, я привёз домой две пластинки Теодора Бикеля (на русском и на иврите), мой сосед по квартире на Большой Переяславской Миша Лямпе, сын известного актёра, одолжил у меня Бикеля и недели две подряд устраивал для друзей и родственников коллективные прослушивания. В свою очередь, он одалживал мне записи Алёши Дмитриевича, Дины Верни и Бориса Рубашкина. Тогда же я впервые услышал и голос Реброва. Даже будучи искажён некачественными магнитофонными плёнками, он произвёл на меня сильное впечатление. «Живого Реброва» я услышал в конце 70-х в Германии, но только в 1986-м мне удалось побывать сначала на его концертах, а потом и дома, в старом замке, затерявшемся в чаще лесного массива Таунус. В то время Ребров заглядывал в эту загородную виллу редко, в промежутках между гастролями. Нас с женой и нашими друзьями Юдановыми он встретил радушно, по-русски, широко растворив тяжёлую дубовую дверь и театрально выйдя на ступени крыльца в красной рубахе, подпоясанной широким кушаком. Рыцарские доспехи в коридорах контрастировали с обстановкой гостиной, где Ребров держал коллекцию «коробушек» — палехских шкатулок, хохломских игрушек и прочей утвари народного промысла. Встречались мы и позже, но эта встреча с сибирскими пельменями и задушевными беседами под водочку запомнилась особенно. По-русски певец говорил свободно, хотя и с некоторым акцентом. Наполовину родной язык пришлось осваивать вне дома. Я сразу обратил внимание на фотографию красивой женщины, но еще больше меня заинтересовало другое фото, стоявшее тут же на комоде — портрет Шаляпина с собственноручной надписью великого певца: «Наташе Нелиной». После этого я и услышал биографию Реброва, рассказанную ярко, со значительной долей юмора. Нет, разумеется, он не княжеского рода, не внебрачный сын Шаляпина, и русский наполовину, по матери, которой он обязан своими способностями. Наталья Нелина, хорошо знавшая многих выдающихся деятелей русской культуры, включая Станиславского, была близко знакома с Фёдором Ивановичем. После неё у Реброва осталась коллекция пластинок Шаляпина. Уехав в Германию, Нелина вышла замуж за берлинского интеллектуала, наполовину еврея. Там же, в Шпандау, в 1931 году появился на свет Ханс-Рольф Рипперт, будущий Иван Ребров. Когда к власти пришли национал-социалисты, пути родителей разошлись. Отец эмигрировал в Швейцарию, где и затерялись его следы, а Наталья Нелина увезла сына на Запад. Они колесили по Европе в поисках пристанища, перевозя с места на место архив, умещавшийся в двух картонных коробках, с уникальными документами, включая письма Горького и Римского-Корсакова Шаляпину. Беглецов приютил у себя на хуторе голландский фермер. В 53-м вернулись в Германию, и Ханс-Рольф получил гражданство, записав в паспорт сценический псевдоним в качестве имени и фамилии — Иван Ребров. Хотелось учиться, денег не было, пришлось подрабатывать, и одно время он выступал в хоре донских казаков Сергея Жарова. Профессионала сделал из него учитель музыки Александр Китнес, специалист по славянским голосам, поставивший ему правильное произношение. Ребров не пытался никому подражать, считая, что имитация плоха, даже если подкреплена природными данными, но понял, что манера Шаляпина ему ближе, чем манера Пирогова, когда поют полуоткрытым ртом, растягивая до вибрации гласные звуки. Ребров пел по-шаляпински открыто и звонко. «На Западе русские песни исполняют по-разному, — объяснял певец. Их приспосабливают к вкусам аудитории. Так появился салонный и кабацкий фольклор. Я стараюсь найти контакт с публикой, соблюдая традиции классики, но публика в Германии требует от исполнителя народных песен известной театральности. В России было иначе, в советские времена Огнивцев и другие певцы выходили на сцену во фраках и пели, застыв как соляные столбы. У вас так было принято. Магомаев, пытавшийся завоевать расположение западной публики длительными гастролями, потерпел фиаско потому, что держался по-советски скованно». В 60-е годы Ребров прославился во Франции исполнением роли Тевье-Молочника в музыкальном спектакле «Анатевка», с удовольствием пел партии дона Базилио, полицмейстера в опере Шостаковича «Нос», любил хоралы и мечтал спеть Ивана Грозного, Распутина или Генриха VIII-го: его интересовали трагические характеры. Но широкую известность ему принесло исполнение русских песен. При первой встрече Ребров признался, что с огромной радостью выступил бы в Советском Союзе. Чуть позже на благотворительном концерте в Гамбурге, сбор от которого пошёл в фонд помощи пострадавшим от землетрясения в Армении, был представлен новый макси-диск Реброва; я добился разрешения редакции поставить на них логотип «Известий». А затем, в декабре 88-го я опубликовал в газете очерк о Реброве, задавшись целью помочь организовать его поездку в СССР. В редакцию пошёл поток писем: «Пригласите Реброва!» Читатели хотели ближе познакомиться с творчеством певца, более 20 лет пропагандировавшего по всему миру русскую народную песню. Объясняя верность ей, он говорил: «Россия — родина моего сердца». Посоветовавшись с Ребровым, мы решили: неплохо было бы для пользы дела бесплатно выступить в советских учреждениях за рубежом. Посольский клуб в Бонне 8 марта 1989 года был переполнен. Но дипломаты держались скованно, были застёгнуты на все пуговицы. На лицах читались вопросы: «Кого это привёл корреспондент „Известий“? Эмигранта?» Смущался и певец, раскрепощавшийся, когда публика прихлопывает в такт ладошами и подпевает. Теплее прошла встреча в кёльнском Торгпредстве: Реброву подпевали, а после концерта угостили пельменями. Стояла на столах и «столичная»: бесславная антиалкогольная компания к тому времени закончилась. Бюрократическая машина работала медленно, но поездка всё же состоялась, хотя организатор гастролей — болгарская фирма — ободрала Реброва как липку. Неприятность с лихвой окупилась сердечностью и восторженностью русских зрителей. В «Лужниках» Реброва встречали рукоплесканиями. Состоялось воссоединение русской зарубежной песни и отечественной. Германия неоднократно отмечала заслуги певца в деле укрепления взаимопонимания между народами. В 1986 году его наградили Федеральным Крестом, а в 96-м торжественно отметили его 65-летие. Российские власти заслуг Реброва перед русской культурой так и не оценили.

26 декабря 1988 г. Киев-Бонн. Народный артист УССР, композитор Ю. С. Мейтус — Е. В. Бовкуну:… прочитал Вашу интересную статью «Русская песня популярна во всём мире» о Реброве. В ней Вы упомянули, что он мечтает спеть Ивана Грозного. В 1983 году я написал оперу «Иван Грозный» на либретто Александры Васильевой по мотивам повести А. Н. Толстого. Если она его заинтересует, я вышлю клавир. Буду рад, если контакты с этим выдающимся певцом осуществятся. С наилучшими пожеланиями к Новому году, лауреат Госпремии СССР Мейтус Юлий Сергеевич. Киев.25, ул. Владимирская, д. 14, кв. 8. Это письмо я переслал в Оффенбург Веберу, но на все отклики ответить не смог. Их было слишком много.

1 февраля 1990 г. Кристиан Кирш Е. Бовкуну: Дорогой Евгений! Меня порадовал твой визит. Наконец-то мы узнали друг друга лично. Пользуюсь случаем поблагодарить тебя за помощь нашей ассоциации «Музыка Магна», которая пытается возродить Дельфийские игры. Мне очень помогли твои советы и особенно статья в «Известиях» После неё дело сдвинулось с мёртвой точки. Надеюсь, что со временем твоя страна сыграет решающую роль в развитии этого процесса. Ты был совершенно прав, когда говорил о неиспользованных резервах. В скором времени я собираюсь отправиться в Афины, чтобы заручиться поддержкой Мелины Меркури. Огромный тебе привет от фрау Кинлин. Она уже нашла у себя в архиве и вышлет тебе обещанные мемуары своего прадеда о коронации последнего русского царя. На всякий случай сообщаю телефон гостиницы в Афинах. Отель «Орион» — (0030) 1–362, комната 23. Сердечно обнимаю, Кристиан.

«Музыка-Магна» и «Дельфийские игры». Будущий руководитель новых Дельфийских игр объявился в корпункте на Вулканштрассе в начале января 1989 года и с места в карьер нарисовал фантастическую картину ближайшего будущего, когда в Европе вновь начнут проводить Олимпиады музыкальной культуры, существовавшие в Древней Греции. В разных странах ежегодно устраивают всемирные конкурсы, но они в недостаточной мере становятся достоянием широкой публики, сетовал Кирш. Причина — отсутствие единого центра, который обеспечивал бы достижениям искусства гласность и сравнимость. У музыкальных конкурсов много общего со спортивными состязаниями, но им не хватает соревновательности. Рассматривать и тем более соизмерять художественные достижения, разумеется, труднее, чем спортивные, но всё же нельзя отказываться от расширения музыкальных соревнований, рассуждал Кирш. Он говорил настолько горячо и убедительно, что пробудил во мне интерес к своим идеям. Между нами затеялась интенсивная переписка, и я стал регулярно получать толстые конверты с текущей информацией по проекту, которым руководила учреждённая международная ассоциация ММ. Существовала она большей частью на бумаге, но Кирш компенсировал этот недостаток своей исключительной активностью. Вскоре я получил от него полный список тех, кому были отправлены (на русском языке) письма с изложением идеи возрождения Дельфийских игр. В числе получателей значились: президент Михаил Горбачёв, советские послы и посланники в Германии и Швейцарии, дирекция Большого театра, Союз композиторов и Министерство культуры в Москве, многочисленные СМИ и отдельные общественные деятели. Эффект от переписки оказался тогда нулевым. Это обстоятельство, собственно, и побудило меня использовать возможности прессы. В январе 89-го я опубликовал в «Известиях» заметку «Господин Кирш ждёт ответа», не ожидая существенных сдвигов в проекте Кирша. К счастью, я ошибся. Мы оба радовались успеху, но по мере появления новых структур Кирш объявлялся всё реже, я продолжал выполнять свои обязанности, связь прервалась. Сейчас Йозеф Кристиан Кирш — исполнительный директор ассоциации «Дельфийские игры», имеющей филиал в Афинах и Москве. Главный офис её находится в Берлине.

20 октября 1988 г. Зав. Кафедрой славянских литератур Тюбингенского у-та Рольф-Дитер Клюге Е. Бовкуну:… спасибо за помощь, но боюсь, что в этом году поезд уже ушёл. Разочаровали меня московские чиновники. А с Вашим выступлением в Тюбингенском театре в разговоре с депутатом Бундестага Эрмером хочу Вас поздравить. Вы правильно и хорошо ответили на его — увы! — расплывчатые и неточные высказывания. Думаю, симпозиум был нужным и успешным.

На шварцвальдском перекрёстке. Чеховиана. В ноябре 88-го я получил письмо от литературоведа Рольфа-Дитера Клюге, с которым познакомился на симпозиуме в Тюбингене. Он сожалел, что наши чиновники (делопроизводитель в Госкомитете по народному образованию) сорвали его поездку в Москву для работы в архивах. Между тем усилиями этого слависта было столько сделано для лучшего понимания Чехова в Германии, что ему могли бы позавидовать опытные советские чеховеды, занимавшиеся интерпретацией его творчества у себя дома. Стражи литературы в СССР пытались встроить Чехова в систему коммунистических моральных ценностей, упирая на социально-критическое значение его творчества, в чём изрядно преуспел лауреат Сталинской премии, один из основателей ассоциации пролетарских писателей (РАПП) В. Ермилов. В его трудах Чехов выглядел чуть ли не революционером. Такая репутация посмертно повредила писателю в Германии, когда встал вопрос об открытии ему памятника в Баденвайлере. Не заинтересовались советские журналы и записками доктора Юрия Балабаева, жителя Баденвайлера, посвятившего себя изучению германского периода жизни Чехова. Небольшую рукопись, полученную мною от него в конце 70-х, опубликовать не удалось. С тем большим любопытством я приглядывался к Баденвайлеру через 10 лет. В центре всё так же стояла гостиница «Парк-отель» с табличкой на балконе «Здесь жил Антон Чехов в июле 1904 года». Памятник Чехову в курпарке — небольшой валун у Лебединого пруда. О событиях начала века могли рассказать только архивы и воспоминания из вторых рук. Старожилов, знавших Чехова, в живых не осталось. Но живы были потомки доктора Швёрера, лечившего Чехова, и Лина Краус, дед которой позаботился об останках писателя. Первый памятник ему поставили в июле 1908 года, в присутствии Станиславского, Боборыкина и литературного критика Веселовского. Раньше, чем на родине. Он стоял у подножья развалин римской крепости — бронзовый бюст на гранитном пьедестале. Идея принадлежала Станиславскому, осуществил её российский посланник при баденском дворе фон Айхлер. Ему помогала свояченица великого герцога Баденского Фридриха I, княжна из рода Романовых. В 1914-м бюст переплавили: цветной метал требовался для пушек. Доктор Швёрер сделал гипсовый слепок и хранил его в подвале. Слепок пережил войну, но потом исчез. Вопрос о восстановлении памятника немецкие друзья Чехова поднимали в 56-м и в 60-м, но вновь открыть его удалось только в 63-м, при содействии советолога Клауса Менерта. (Мир тесен, я познакомился с ним в конце 70-х, когда группа журналистов летела на международную встречу в Среднюю Азию. Мы сидели рядом, разговорились. «Москвич?» — спросил он. Я подтвердил его догадку. «Большую Ордынку знаете?» — «Конечно, я там родился и вырос». — «А дом?» — «49». — «Да что вы? А рядом был когда-то и мой»). Из свидетельств, собранных местными чеховедами, создавалась такая картина. Чехову не повезло с Баденвайлером. Он оказался там в период, когда курорт менял профиль — из лёгочного превращался в сердечно-сосудистый. Педантизм, безвкусица и отсутствие фантазии у немецких интеллектуалов угнетали Чехова. Он осуждал «азиатчину», посмеивался над попытками «славянской имитации» Запада и всё же терпимее относился к западной цивилизации, чем Достоевский и другие его земляки. Нельзя сказать, что Чехов сразу полюбил Германию, но, приехав туда, он понял, что не сможет остаться бесстрастным созерцателем и принялся изучать её с присущим ему педантизмом. А поскольку западный быт пробуждал в нём желание повысить культурный уровень российского крестьянства, в Шварцвальде он приглядывался к сельским нравам. Ездил по деревням, знакомился с местным бытом.

И если Тургенева покорила природа германского чернолесья, а Достоевского интересовала психология горожан, то Чехову показалось соблазнительным глубже изучить патриархальные стороны жизни обывателя германской глубинки. Он полюбил города Шварцвальда, но жаловался на скуку курортной жизни, понимая, что оказался жертвой борьбы двух лечебных направлений местной медицины. Противоречивость отношения к окружающему миру надолго определила и противоречивое отношение самих немцев к этому русскому писателю. Даже после его смерти страсти не утихали. В начале 60-х руководство курорта порицало журналистку Ингеборг Хехт-Студницку: «Жаль, что в Вашей заметке вы не написали просто о болезни Чехова, а пишете о его лёгочном заболевании. В этом отношении мы всё ещё очень чувствительны». Чувствительность прошла. Курорт повзрослел, местные власти перестали переживать за его репутацию. А немецкие чеховеды провели немало интересных исследований. Им удалось объяснить происхождение нелепиц, включённых советскими литературоведами в биографии Чехова. Кропотливости и усердию немецких литературоведов можно позавидовать. Они давно пришли к выводу: больной гость Баденвайлера прославил курорт больше, чем именитые посетители, поправлявшие там своё здоровье. Многие русские писатели оставили свои следы в Шварцвальде. С Баден-Баденом мы встречаемся в «Неосновательной прогулке» у Жемчужникова и в «Пошехонской старине» у Салтыкова-Щедрина. Достоевский дважды наведывался в Шварцвальд, интересуясь Баден-Баденом. Единственным из русских писателей, в творчестве которого, не считая писем, остались не отражены реалии Шварцвальда, был, пожалуй, только Чехов. И всё-таки «русский перекрёсток» в Шварцвальде связан в первую очередь с его именем.

Земные женщины высшего света: супруга канцлера, баварская баронесса, русская княгиня

6 декабря 1989 г. Союз балов для прессы земли Нижняя Саксония корреспонденту «Известий»:… в воскресенье, 27 января 1990 г. в Ганновере состоится пресс-балл. На это необычное мероприятие мы сердечно приглашаем Вас и Вашу супругу. Для начала Вы посетите Вольфсбург и побеседуете с членами правления концерна «Фольксваген». Затем Вас познакомят с жемчужиной культурной жизни Средневековья — Евангелием Генриха Льва в Вольфенсбюттеле. Вершиной Вашего пребывания в нашей земле будет пресс-бал, на котором Вас ожидает сюрприз. С дружеским приветом, председатель Союза Рудольф Штраух.

Ханнелора Коль. Обычай давать балы для прессы возродился в Германии в 70-е годы и сделался важной частью её послевоенной культуры. Встречи политиков, соревнования кулинаров, причудливые торты, новинки лауреатов эстрады… Я не обманулся в своих ожиданиях, отправившись в Ганновер. Но меня ожидал особый сюрприз. Нас с женой подвели к столику, накрытому на три персоны, тогда как за соседними гости усаживались парами. Мы не придали тому значения, но, когда к нам подошла элегантная женщина в тёмном костюме и попросила разрешения сесть, я на мгновение потерял дар речи. Корреспондента «Известий» и его супругу удостоили чести наслаждаться балом в обществе первой леди — Ханнелоры Коль. Она очаровала нас. Живая, непринуждённая, наблюдательная и остроумная, наделённая недюжинным интеллектом, она великолепно танцевала, расспрашивала нас о личной жизни, рассказывала о себе и невзначай лукаво поинтересовалась: «Ну как, надёжную информацию получают „Известия“ от агентов КГБ». В Германии чуть ли не каждому было известно, что многие советские журналисты выполняют двойные функции, поэтому я только пошутил: «Госпожа Коль, у нас есть и другие источники информации. Например, беседы с умными и знающими людьми». Она звонко рассмеялась: «Иного ответа я от Вас и не ожидала». Мы провели чудесный, незабываемый вечер, сохранившийся в моей памяти почти во всех деталях. Ханнелора Коль была необыкновенной женщиной. После Ганновера мне довелось лично общаться с нею всего один раз, когда канцлер пригласил небольшую группу журналистов на своё 60-летие в уютный ресторан на винограднике под Оггерсхаймом. Она опять была великолепна, много шутила и, не боясь показаться смешной, завернула в салфетку оставшиеся колбаски — «для собаки». В июле 2001 года жители Оггерсхайма были потревожены неурочным колокольным звоном местной церкви. Мелодия звучала печально, все поняли, что кто-то умер, но многие еще не догадывались, по ком прозвонил колокол. О трагедии в доме на улице Марбахерштрассе 11, знали тогда лишь в соседних виллах. Она покончила с собой, написав прощальные письма мужу и сыновьям, будучи не в силах переносить муки, причиняемые болезнью. Ханнелора могла выходить на улицу лишь в полной темноте, а в последние полтора года вообще не покидала квартиру. Аллергия на яркий свет впервые появилась у неё в 93-м после интенсивного лечения пенициллином. Сильно подействовала на её психику кампания травли бывшего канцлера в германской печати и провокационные публикации на основе ядовитых архивов Штази. Не прошли бесследно попытки политических противников Коля затеять против него судебное дело, хотя расследование и кончилось бесславно для его инициаторов. Ханнелора Коль легко внушала к себе симпатии всем, кому довелось с нею общаться. Первым ощутил воздействие этих чар Хельмут Коль, увидевший её на танцах в молодёжном кафе после войны. Ей было 16 лет, он на три года старше. Но ему понадобилось 11 лет, чтобы окончательно завоевать её сердце и получить согласие стать его женой. Ухаживая за Ханнелорой, Хельмут написал более 200 любовных писем. Протестантка стала единомышленницей католику и европейцу, активным помощником председателю ХДС и канцлеру, верной подругой отцу своих сыновей, но никогда не стремилась играть при муже роль первой дамы королевства. Будучи мужественной, интеллигентной и отзывчивой, она основала в 1983 году Фонд помощи больным с повреждениями центральной нервной системы, активно занималась благотворительностью. Её трагический уход из жизни потряс всех. А через два года, когда вышла необычная книга, написанная её сыном, многие поняли, как мало знали они о Ханнелоре Коль: о том, чем она жила, чему радовалась и отчего страдала. Недостойные люди, политические противники Коля воспользовались скудостью информации, чтобы нагромоздить горы лжи. Гнусные догадки и сплетни расползались по страницам бульварной и левой прессы, и лишь волна возмущения общества остановила этот липкий поток. Книга была коллективным объяснением в любви к Ханнелоре Коль её трёх мужчин на фоне её собственных воспоминаний. Тяжёлые детские годы отпечатали в сознании впечатления военных лет. Она видела, как заживо сгорали солдаты, задыхаясь в раскалённых касках. Познала нужду и голод. В 12 лет убежала из родительского дома в Лейпциге в резиновых башмаках, которые вырезал ей из автомобильных шин отец. Воровала картошку с чужих огородов, чтобы утолить голод. Пьяные немецкие солдаты выбросили её из окна, и она два месяца пролежала с переломами в больнице. Когда немецкие войска отступали на Запад, пришли новые беды. Юную Ханнелору изнасиловали солдаты-освободители, причинив ей телесные повреждения. Она мужественно перенесла мучения и позор, повзрослев за одну ночь. Мужу и детям о кошмарном эпизоде не рассказывал, но незадолго до смерти поведала о нём близкой подруге-журналистке, которая помогла Петеру Колю написать книгу о матери. Некоторым утешением для неё после отставки Коля стало то, что она смогла изменить семейные привычки: ездила на обычном транспорте, ходила с подругой по магазинам. Но приступы депрессии повторялись всё чаще, накапливая в душе подсознательное желание освободиться от мук. Дом превратился в темницу, на окнах перестали поднимать жалюзи. Парадный вход навсегда закрыли, войти в дом можно было только через кухню. И однажды она не выдержала: сделала ядовитую смесь и выпила её через соломинку. Из глухой темницы она навсегда ушла в светлую темноту.

28 марта 1990 г. Мюнхен-Бонн. Баронесса Ирмгард фон Кинлин-Мой Е. Бовкуну:… Рада, что смогла выполнить просьбу «крестника» (Кристиана Кирша) и отправить Вам воспоминания моего дяди. Распоряжайтесь ими по своему усмотрению. Уверена, ему было бы приятно, что результаты его размышлений будут опубликованы в России. Буду счастлива познакомиться с Вами лично, когда Вы окажетесь в Мюнхене.

Свидетель коронации. О баронессе Кинлин-Мой мне много рассказывал Кристиан Кирш, задумавший возродить и возродивший Дельфийские игры. Во время наших бесед я узнал интересные факты из жизни этой удивительной женщины — интеллигентной, скромной и готовой прийти на помощь ближнему в трудную минуту. Она была совсем не похожа на тех чопорных великосветских дам, которых я видел на киноэкране. Жила в Мюнхене, где учился Кристиан, сдавала ему комнату в студенческие годы, терпеливо выслушивала его фантазии, вдохновляла на творческие искания, вообще помогала, чем могла. Помимо этого, её глубоко интересовала Россия, в которой она никогда не была, но про которую столько слышала от своего дяди — баварского дипломата, графа Йоханнеса Карла фон Моя, отпрыска родовитых французских иммигрантов, прослужившего несколько лет при царском престоле в Петербурге и Москве. Мне посчастливилось послушать её рассказы во время одной из поездок в Мюнхен. Но ещё раньше, в марте 90-го, она прислала мне записки дяди, переизданные после войны незначительным тиражом. Впервые же граф Карл Мой опубликовал их в конце 30-х годов. В предисловии к редкому изданию отмечалось, что описание коронации — одной из самых пышных и крупномасштабных церемоний XIX века — представляет для немецких читателей огромный интерес, особенно ввиду трагической судьбы царской семьи. Это были впечатления баварского посланника о пребывании в России в 1883–1896 гг. и последней коронации российского монарха. Русские, в большинстве добродетельные и готовые прийти на помощь, настолько импульсивны, что могут вести себя, как настоящие черти, удивлялся граф. В каждом Бог уживается с диким животным. Русский впадает из одной крайности в другую: от тонкого самоанализа переходит к грубому насилию, от страстного эгоцентрического загула — к нежному участию в судьбе ближнего. Его не упрекнёшь в нечестности, поскольку он способен в определённый момент верить в то, что минуту назад считал неправильным. Он не логичен и может ночь напролёт беседовать о Боге и душе. Он соткан из противоречий, но это и есть в нём самое притягательное. Больше всего Моя поразила широта русской души. Германский посол рассказывал: всякий раз, когда он отправлялся в отпуск, ему предоставляли отдельный вагон-салон до границы, но семья увеличивалась и однажды с учётом этого обстоятельства ему дали два вагона. Он обратился к начальнику вокзала: «Как приятно жить в стране, где злоупотребления властью столь масштабны». В 1932 году писал граф Мой, завершая свои записи, можно было увидеть, как большевистские государственные институты пытались изменить русский характер. Мой не дожил до сталинской селекции по выведению новой исторической общности «гомо советикус» и, разумеется, не мог предвидеть развала советской империи. Но если бы он имел возможность побывать в России сейчас, убедился бы: русский характер не изменился. Я выполнил пожелания скромной баронессы и опубликовал отрывки из воспоминаний графа в журнале «Эчо а мано».

12 августа 1994 г. Миттельхайм-Бонн. Княгиня Татьяна Меттерних Е. Бовкуну:… Позвольте поблагодарить Вас за публикацию и за то, что не забыли вернуть мне семейную рукопись. Буду рада еще раз увидеть Вас на очередном благотворительном вечере в поддержку русских мастеров музыки.

В замке на Ивановой горе. Дочь известного немецкого политика Ирина Герстенмайер, удостоенная в 90-е годы почётного российского гражданства за активную деятельность в развитии благотворительных структур в России, в разговорах со мной много раз упоминала имя своей старшей подруги — княгини Татьяны Илларионовны Меттерних-Васильчиковой. «Моя Татьяна, — как-то обмолвилась она, — располагает интереснейшими записками своей матери — одной из первых русских женщин — сестёр милосердия. Они относятся к началу первой мировой войны». Приближалась очередная годовщина, и я, заручившись рекомендациями, отправился в окрестности Висбадена и Майнца, воспетые нашим знаменитым поэтом-славянофилом Николаем Языковым. Лечась на водах в Ханау, читая книги Ленау и Гейне, он сочинял шутливые стихотворные послания своим друзьям — Гоголю и Каролине Павловой и в курзале Теодорсхалле написал две элегии — «Пловец» и «Крейцнахские солеварни». Языков восторгался Рейном, обещая сплести ему поэтический венок и передавал ему привет от «державной северной реки» Волги, но больше всего его впечатлили виноградники Йоханнисберга. Он посвятил хвалебную песню «Ивановой горе», где зреет «вино первейшее, краса всех прочих вин» — немецкий рислинг. Там, в излучине, на правом берегу Рейна и находился Йоханнесбург — фамильный замок князей Меттерних, имя которых носит в Германии дорогой сорт шампанского. После смерти мужа он достался Татьяне Илларионовне. Её родители — князь Илларион Васильчиков и княгиня Лидия Вяземская, близкие к царскому престолу — уехали из России сразу после большевистского переворота. Татьяна Илларионовна училась во Франции и Германии, в 1942 году вышла замуж за Пауля Меттерниха. Она блистательно знала русскую историю, а в 90-е годы занялась благотворительностью, помогая приобретать оборудование для детских клиник Петербурга. В Германии вышло её исследование о некоронованной династии Строгановых. Рукопись же её матери «Исчезнувшая Россия» в то время была опубликована лишь по-немецки, но княгиня хотела непременно издать её в России и согласилась дать мне редкий документ семейного архива с правом сделать необходимые выписки в качестве цитат и пересказать для читателей «Известий» наиболее интересные главы. В первую очередь речь шла о тех, где говорилось о начале Первой мировой войны. Хозяйка замка поразила меня всем — статью, благородными чертами лица, приятного тембра голосом и безукоризненной русской речью, которой мог бы позавидовать любой преподаватель отечественной словесности. В ней не было даже намёка на какие-либо сорные предлоги и словечки, она текла плавно и легко, покоряя собеседника простотой и богатствами того русского языка, который и сохранился разве что только у представителей и потомков дореволюционной интеллигенции. Великолепно владея многими европейскими языками, она без труда объяснялась с каждым на его родном языке. Записки были прочитаны за один день. На этом благодатном материале я написал большой очерк, опубликованный «Известиями» без обычных сокращений. Откликов было невероятно много. Для всех читателей наблюдения сестры милосердия в начале первой мировой стали откровением. Слабым диссонансом прозвучало одно письмо, полученное по факсу из Лондона.

21 октября 1994 г. Лондон-Бонн. Князь Васильчиков Е. Бовкуну:… Я с интересом прочитал Ваш очерк о записках моей матери, Лидии Васильчиковой. Действительно, как и все её три брата, моя мать закончила гимназию с золотой медалью, прекрасно писала по-русски, и её оригинал гораздо живее, нежели более поздние английские и немецкие версии. Меня удивило, однако, что моя сестра Татьяна готовится напечатать книгу в России. Дело в том, что рукопись — совместная собственность всех её прямых потомков. А их насчитывается ныне шесть человек, включая Татьяну и меня. По международным законам в таких случаях ни один из нас не вправе издать рукопись без согласия других собственников. А что касается меня, то я никому своих прав не уступал. Я позволяю себе затруднить Вас этими подробностями ввиду того, что не знаю, с каким именно издательством начала переговоры моя сестра. Было бы нежелательно, если какая-нибудь русская фирма оказалась бы судимой, с вытекающими из этого последствиями. Прошу Вас считать себя вправе использовать вышесказанное по Вашему усмотрению. С уважением, Георгий Илларионович Васильчиков.

А ещё я получил письмо от Натальи Шульц из Йены для передачи его княгине Меттерних, и, разумеется, передал его по назначению. Вот оно: «Уважаемая княгиня, Татьяна Илларионовна! Приклонно прошу Вашего покровительства. Приют, защиту, опору, заботу… Всю жизнь искала я эти качества у мужчин, но тщетно. Вы последней надеждой вспыхнули на закате моей жизни. Уходя из неё, я уношу с собой „Тайну Бытия“. Погибнув со мной, как Александрийская библиотека, она навсегда будет утеряна человечеством. Мне не надо ни имени, ни богатства. Только возможность изложить всё на бумаге… Если Вам дорог этот мир, если Вы любите эту Землю, защитите её от варваров Вселенной. Беда подходит тихо… Фрау Шульц». Какой угнетённый несправедливостями и пороками бытия мозг просит помощи у здравого рассудка? Какие удары судьбы испытала эта несчастная женщина? Этого мы не узнаем. Но говорят, что только детский или перегруженный тяжкими испытаниями стариковский разум способен предчувствовать приближение общей беды.

4 мая 1990 г. Ункель — Мелем. Норберт Кухинке Е. Бовкуну: Дорогой Евгений! Не откажи в любезности зрелому мужу, «датскому профессору» г-ну Норберту пожаловать к нему с супругой в знаменательнейший день сего года — День Печати и День рождения Карла Маркса (5 мая), в который по капризу госпожи Судьбы твоему покорному слуге исполняется Полтинник. Дам и господ из Москвы будут принимать в саду на берегу Рейна и угощать скромными немецкими разносолами. Плясать разрешается до упада. Ждём по адресу: г. Ункель, Банхофштрассе 7. Нижайше — Норберт.

Датский профессор. Хорошо сидим. Мы — соседи по окраинам Бонна. Корпункт «Известий» на левом берегу Рейна в Мелеме находится немного наискосок от съезда с парома в правобережном пригороде Бонна. «Датский профессор», которого помнят многие по фильму «Осенний марафон», наливает мне крепкого чаю из пузатого русского чайника и с неповторимым акцентом произносит по-русски крылатую фразу: «Хорошо сидим». Мы и в самом деле неплохо сидим на открытой террасе его дома, а перед нами катит свои воды Батюшка Рейн. На бетонном причале со стороны реки есть надпись с названием местечка — Ункель. Но увидеть её можно только с другого берега. Гордо демонстрируя мне личную коллекцию русской живописи, Кухинке говорит: «Временами мне кажется, что культурную жизнь твоей страны я знаю лучше, чем своей собственной. Очевидно, это участь корреспондентов, долго живущих за рубежом. Когда-нибудь мы встретимся и обменяемся впечатлениями: что интересного увидели и узнали за последние годы. Да и вообще корреспондентам полезно почаще общаться друг с другом. Это обогатит не только их самих, но и их читателей». С Норбертом меня познакомил мой начальник — ответственный редактор Отдела Центральной Европы АПН Виктор Иванович Боев, бывший военный переводчик и тот самый офицер, который, согласно официальной хронике, в конце войны передал по телефону ультиматум о капитуляции самому Геббельсу. А потом с Норбертом нас неоднократно сталкивала наша журналистская судьба. Мне приходилось писать в «Известиях» о его увлечениях и проектах. В 84-м он записал пластинку церковных песнопений по случаю Рождества Христова, исполненных монахами Троице-Сергиевского монастыря в Загорске (Великое Повечерие и Утреню), представив её в Дюссельдорфе. Я не упустил случая посетить это интересное мероприятие и (опять-таки по стечению обстоятельств) привёз в Дюссельдорф случайно находившегося в Бонне проездом своего бывшего редактора африканского отдела «За рубежом» В. Б. Иорданского, не только большого знатока африканского искусства, но также меломана и собирателя редких пластинок. Кухинке написал несколько книг о русском искусстве, снял фильм о Майе Плисецкой, собирал средства на строительство монастырей в России. Заключительный этап своей деятельности он решил посвятить православию. В мае 90-го в Ункеле собралось много гостей. Кухинке был в ударе: много шутил и даже плясал, а когда провожал меня к воротам, сделал жест: «Видишь соседнюю крышу? В этом доме живёт Вилли Брандт». Я вспомнил эту фразу годы спустя, в день смерти бывшего канцлера.

Так уходили великие люди. Вилли Брандт. Через Ункель я проезжал на машине всякий раз, когда путь мой лежал по правому берегу Рейна в сторону Майнца и Висбадена. И он всегда вызывал у меня одни и те же ассоциации. Вспоминались немногие личные встречи с Вилли Брандтом. Этот выдающийся политик ещё в 1961 году, выступая на митинге в Берлине, сказал: «Придёт день, когда Бранденбургские ворота не будут стоять на границе». Город ликовал, но сам он в это не верил. Невольное пророчество сбылось через 28 лет. Подобно Кеннеди он ездил в открытых машина. Родная, социал-демократическая земля не липла к его подошвам и потому ему доверяли многие молодые немцы вне СДПГ. Не в пример нашим политикам он выбрал путь очищения от исторических шлаков. Преклонил колени в Варшавском гетто, хотя и не увидел в тогдашних восточных диссидентах будущих руководителей новых государств. Программа его реформ опиралась на леволиберальные принципы и традиции СДПГ. Его политические внуки этого не поняли, пытаясь продолжать идеологическое размежевание с христианскими демократами даже, когда их лидер осознал, что время требует политических компромиссов. Под конец жизни он сильно разочаровался в наследниках. А в последние дни, когда он уже не поднимался с постели, ему не хотелось видеть даже собственных «политических внуков» — популистов Шрёдера и Лафонтена, готовых загрызть друг друга в борьбе за власть. Выступления Брандта поражали эмоциональностью и публицистичностью и нередко становились поводом для конфликта между моралью и властью. Брандт становился, конечно, на сторону морали. Он был азартен, темпераментен, вспыльчив и подвержен внезапным депрессиям. Как и большинство сильных личностей обладал многочисленными слабостями и не стеснялся в этом, признаться. Он не жаловался на судьбу, но говорил, что лишние должности мешают ему расслабиться. В редкие минуты отдыха сидел в саду с друзьями за кружкой пива, пел, играл на гитаре, флиртовал с молодыми артистками. Когда в его окружении обнаружили шпиона Штази, впал в депрессию, подумывал о самоубийстве, но просто подал в отставку. Перед смертью лауреат Нобелевской премии мира признался: «Я не всегда придавал значение важным вещам, о чём сейчас сожалею».

18 апреля 1991 г. Президент Палаты ремесленников г. Кобленца — Е. Бовкуну: Настоящим подтверждаем, что г-ну Е. Бовкуну выдан Диплом «Мастера металлообработки», как закончившему семинар для журналистов при Технологическом центре Палаты ремесленников г. Кобленца. Обладателю Диплома присваивается титул «Испытанный практика».

Как я стал ремесленником. От корпункта «Известий» в Мелеме до исторической арки Роланда, т. е. до ближайшей границы было шагов триста. Там кончались пределы земли Северный Рейн-Вестфалия и начиналась другая земля — Рейнланд Пфальц. В её боннском представительстве ценили сотрудничество с прессой: то на военные маневры пригласят, то на художественную выставку, то на промышленный объект. В апреле 91-го группе журналистов предложили на выбор освоить навыки какого-нибудь ремесла в учебном центре Ремесленной палаты Кобленца со сдачей экзамена и получением диплома. В качестве дипломной работы можно было сковать штопор, сварить подставку для карандашей, завязать знаменитый «дьявольский узел», которым плотники без гвоздей крепят соединение балок. Я выбрал металлообработку — мастерить щипцы для гриля и, признаюсь, не ожидал, что проектирование деталей столь несложного предмета и проверка готовой продукции осуществляются тут же, с помощью компьютера. Практикум оказался несколько упрощённым, укороченным, и диплом свой я, конечно, получил, как и все остальные участники. Так я стал ремесленником, одним из тех, кто делает что-то своими руками, хотя и не без помощи современной техники. Ремесло или хандверк десятилетиями считался второй по значению экономической силой, участвующей в накоплении общественного продукта Германии, после миттельштанда. Крупные концерны занимали третье место. Для обучения премудростям ремёсел создавались учебные центры и устраивались ярмарки. Как тут было не вспомнить «ремеслуху» на Малой Ордынке и другие отечественные училища с ограниченным выбором специальностей, но зато с высокой квалификацией выпускников! Как было не пожалеть об исчезновении в русских деревнях печников или резчиков, создававших деревянные кружева на окнах! Опубликовав несколько статей в «Известиях» о немецких ремесленниках и большой очерк о ремесленной ярмарке в «За рубежом», я долго получал письма от соотечественников с просьбами помочь наладить межотраслевые контакты. Кое-кому удалось создать совместные предприятия. Но даже теперь русское ремесло не возродилось в полной мере. Сколько же вреда нанесли нашей стране большевики искоренением отечественных кустарей-одиночек! Не менее печально наблюдать, как в последние десятилетия продукция немецких ремесленников уступает место аляповатым безделушкам с Ближнего и Среднего Востока. Мне приходилось много писать и о преимуществах государственной поддержки миттельштанда для развития национальной экономики. К сожалению, бизнес в России стал развиваться в ином направлении. Выгодном для олигархов.

19 апреля 1991 г. Зав. Отделом печати г. Ингольштадт Г. Треффер Е. Бовкуну:… выполняя Вашу просьбу, я поговорил с деканом экономического факультета нашего университета, профессором Гауглером. Он готов к установлению рабочих контактов с коллегами из МГУ. Для долгосрочного сотрудничества складываются неплохие предпосылки не только здесь, но и в соседнем Айхштедте, в католическом университете которого недавно открылся новый факультет (экономических наук), в короткое время снискавший себе большую популярность в Германии. О взаимном признании дипломов университетов Москвы и Баварии можно будет договориться в рабочем порядке. С радостью ожидаю Вашего повторного визита, с дружеским приветом — Герд Треффер.

Открытия на обочине. Прусский болван против баварской таксы. Иммигранты справедливо жалуются на предрассудки по отношению к себе, но справиться с ними трудно даже в условиях демократии. Я лишний раз убеждался в этом, поскольку помимо прямых корреспондентских обязанностей («поехать и осветить») совершал немало дополнительных поездок по поручению руководства смешанного предприятия «Известия-Бурда» для подготовки специальных выпусков рекламных приложений, для чего нужно было брать интервью у министров и деятелей культуры разных земель. Путешествуя с немецким коллегой Хартманом Шуманом в баварской глубинке по рекламным делам, я неожиданно приобрёл обширные деловые и дружеские связи в старинном Ингольштадте — «родовом поместье» концерна «Ауди» и одном из интереснейших культурных центров юга Германии. Из-за наплыва туристов Хартмут предложил мне остановиться в соседнем Айхштедте, который своими историческими «регалиями» и природными красотами не уступал Ингольштадту. Поздно вечером мы вышли из гостиницы прогуляться. Улицы были пусты, и мы сразу же обратили внимание на позднего прохожего — плотного баварца в кожаных шортах, державшего на поводке деловито семенившую таксу. Будучи уроженцем Гамбурга, Хартмут не удержался от добродушного восклицания: «О, последняя баварская такса!» Баварец, не оборачиваясь, парировал: «О, последний прусский болван!» По выговору он угадал в Шумане северянина. Подобные сцены можно было наблюдать в разных уголках Германии. В особых формах этот скрытый антагонизм проявился в отношениях «осси-весси» после объединения Германии. «Теперь мы — один народ», — говорили осси. «Мы — тоже», — иронически соглашались западные братья.

Партнёрство. Школьный обмен. Основанная на предрассудках полемика чаще носит безобидный характер, ограничиваясь вкусами в еде. Жители Кёльна и Дюссельдорфа соперничают из-за пива. Баварцы традиционно подтрунивают над «пруссаками». Но именно там, в глубоко консервативной среде, я познакомился со многими людьми, отдающими свои способности и таланты делу взаимопонимания и устранения национальных предрассудков. Христианский демократ Клаус Вильгельм Хофман, бургомистр Бибераха-на-Риссе, принимая посланцев города-партнёра Телави и небольшую группу советских журналистов в честь 500-летия своего герба (Золотого Бобра), с надеждой говорил нам о невозвратности железного занавеса. Узнав, что в студенческие времена я перевёл стихотворение уроженца этих мест, поэта 18-го века Кристофа Виланда, он тут же подарил мне собрание его сочинений в 8-и томах. Получить столь щедрый дар при случайной обмолвке у нас можно было бы только на Кавказе. И с подобным родством традиций гостеприимства в наших странах я сталкивался неоднократно. С учителем и писателем Герхардом Треффером я разговорился по душам, когда ингольштадтцы при моём содействии принимали учащихся 13-й Московской школы. Он подготовил для них насыщенную программу, которой редко удостаиваются высокие гости. Неформальное знакомство с городом, посещения семей. Молодёжный праздник, поездки в соседние города. Поражала чуткость и обязательность, которую проявляли к нашим интересам собеседники. От Треффера я узнал, что баварская фирма «Цинк» решила поощрить пять немецких школ, где изучали русский язык, денежными премиями. Мы встретились с владельцем предприятия, и я спросил, не хочет ли он распространить свою щедрость на советские школы. Он согласился. Осталось подобрать кандидатов. Коллеги в «Известиях» помогли их найти, после чего я назвал фирме «Цинк» адреса пяти советских участников конкурса — четырёх в Москве, одного в Харькове. Каждой пришлось по 1000 марок. Я вступил в переписку с администрацией школ, объяснив, что переслать деньги нельзя: их можно получить только в Германии. Но шёл 90-й год, и предрассудки против помощи с Запада были ещё велики. Представители всего трёх школ из пяти решились приехать за деньгами. На них приобрели дефицитную в то время западную технику.

5 сентября 1990 г. Е. Бовкун собкору «Известий» в Харькове Анатолию Клеве: Толя, спасибо за посредничество со школой № 23. По нашей рекомендации фирма «Цинк» включила её в число призёров вместе с московскими (№№ 3, 8, 13 и 52). Все они, начиная с этого года, в течение пяти лет будут получать по 1 тысяче марок ежегодно. 5 чеков на этот год находятся у меня, но я получить по ним деньги не могу, поскольку они, по моей просьбе (не хочу брать на себя материальную ответственность) оформлены на полномочных представителей упомянутых школ и, если не будут своевременно реализованы, пропадут. Подробности о фирме и конкурсе есть в моём материале «Премии советским школам» в «Известиях» № 185 за 4 июля, стр. 5). Каким образом их получить? 13-я школа попросила оставить чек до приезда своего представителя в ФРГ (они сотрудничают с двумя местными гимназиями), от 52-й за чеком приезжала директор. Они приобрели для школы цветной телевизор и видеомагнитофон. Думаю, что 23-я тоже может направить кого-то сюда, ведь Харьков — партнёр Нюрнберга, и есть повод включить её представителя в делегацию по линии партнёрства. Но можно использовать деньги для организации поездки школьников. В любом случае, хорошо бы написать письмо В. Цинку с благодарностью и информацией о том, как в школе изучают немецкий язык. Контактные данные прилагаю. Школа могла бы установить партнёрство с одной из гимназий Нюрнберга (если такового нет). Я мог бы этому посодействовать через наше консульство в Мюнхене и представителя ССОД в Бонне Толю Богушевского. Успехов тебе!

PS. Сообщаю, как ты просил, информацию о фирме Герхарда Тора «Интерпромекс»: №№ телефонов и факса… К сожалению, «Фитон» — не первая организация, откликнувшаяся на мой материал об этом предпринимателе. Мне уже звонили из Баку и Москвы, и всё — фармацевтические объединения. К тому же, у меня в материале сократили абзац, где я писал, что у Тора стали укрепляться контакты с нашим «Плодоимпортом», который обирается строить под Москвой чайную фабрику. Но это не для лечебных чаёв, поэтому Тор и его компаньоны всё же заинтересованы в контактах с фармацевтами. Вообще-то, у него в Москве скоро будет своё бюро. Связываться станет проще.

Тухачевский и Сталин. А в следующий приезд в Ингольштадт Герд рассказал мне за рюмкой пива, что написал роман о Тухачевском, который в первую мировую находился в заключении в местной крепости в качестве военнопленного вместе с другим именитым современником — капитаном французской армии Шарлем де Голлем. Трефферу, в руках которого оказались редкие документы, удалось описать не только короткий отрезок жизни Тухачевского. Ему уже было известно, как с помощью «шедевров» дезинформации фабриковались в СССР дела против «врагов народа». Злой фантазии и коварству авторов «дела Тухачевского» мог позавидовать Макиавелли. О пути компромата в Москву через Чехословакию от гестапо, у нас писали. Меньше известно было о первой части пути — из Москвы в Берлин. Тухачевский открыто не соглашался с теорией Сталина об участии СССР в будущей войне. С остальными инакомыслящими в армии Сталин к тому времени расправился, но грубо убрать Тухачевского не решался. И вот в 1936 году к шефу СД Гейдриху напросился на встречу бывший царский генерал Скоблин — агент НКВД. Он-то и передал немцам документы о мнимой подготовке Тухачевским заговора против Сталина. В мае 37-го они легли на стол диктатору. Дезинформация часто порождает национальные предрассудки.

Лето 1991 г. Тбилиси-Москва И. П. Татишвили Е. В. Бовкуну:… Вы помните, о чём мы говорили с Вами в «Солнечном»? Я уверен, что упомянутый протокол находится в немецких архивах. Если бы Вам удалось его разыскать. Я даже не мечтаю об этом. Но вдруг… С благодарностью за Вашу спонтанную готовность, И. Татишвили.

Сталин И. и Сталин Я. Летом 89-го очередной отпуск мы с женой проводили в Гагре. Профсоюзная дама «Известий» выдала нам дефицитные путёвки в пансионат «Солнечный» на окраине Гагры, рядом с бывшей дачей Сталина. После устного обмена визитками с соседом по щедрой курортной трапезе в столовой нас пригласили в номер на дегустацию напитка неизвестной марки. Писатель Илья Платонович Татишвили, великолепно знавший историю народов Кавказа, уловив искренность нашего внимания, увлёк нас в мир красивых обычаев горцев и драматических легенд, плавно перейдя к тостам. Внешне больше похожий на русского, чем на грузина, он проявил, тем не менее, твёрдость национального характера, налив мне полный до краёв стакан коньяка, уверив, что неприятных последствий быть не может: коньяк без названия более 50 лет хранился в бочке, которую закопал в саду его отец, и обладает исключительно целебными свойствами. Я не совсем поверил в это, но послушно выпил стакан, ощутив божественный вкус и неповторимый, не встречавшийся прежде аромат. Новый знакомый оказался прав. Вечером уснул, как младенец и никогда так безмятежно не спал, оставшиеся три четверти бутылки увёз в Москву и давал гостям пробовать ценный напиток маленькой рюмочкой. Последние капли мы выпили с сыном в конце 90-х. На следующий день мы беседовали с Ильёй Платоновичем о судьбах людских и литературных изысканиях, о мастерстве писателя и ответственности отцовства. Оказалось, он написал роман о Якове Джугашвили. По его данным, немцы, держа в плену сына Сталина, подсаживали к нему женщин, и у одной из них будто бы родился от него ребёнок. Подтвердить эти сведения могли бы протоколы допросов Якова, попавшие после войны к американцам. Илья Платонович поинтересовался, доводилось ли мне «ворошить» немецкие архивы. Мне доводилось, и притом неоднократно. Во-первых, я постоянно пользовался богатым газетным архивом Немецкого Бундестага в Бонне, которым заведовал исключительно компетентный и благожелательный профессор Вальтер Кайм. А, во-вторых, был знаком с директором Федерального архива в Кобленце, профессором Ф. Каленбергом, дважды помогавшим «Известиям» в розыске документов военного времени. Но существуют ли вообще такие протоколы? Мой степенный сосед на глазах превращался в азартного мальчишку, готового услышать великую тайну. «Протоколы существуют! Американцы вернули их немцам после войны». Я взялся внести ясность в запутанное дело, предупредив, что выполню обещанное не сразу: работа в архивах требовала времени. Лишь два года спустя мне удалось нащупать ниточку, которая привела меня в Кобленц. В январе 92-го у меня состоялась желаемая встреча и меня просили подождать.

12 февраля 1992 г. Кобленц-Бонн. Президент Федерального архива проф. Ф. Каленберг корреспонденту «Известий»: «… Я не забыл о цели Вашего визита в наш архив 31 января. Вы интересовались магнитофонной записью последнего допроса Якова Сталина. Я спрашивал об этом у д-ра Хайнца Боброка, с которым Вы беседовали в прошлый раз и который недавно вышел на пенсию. Он подтвердил, что несколько лет назад впервые узнал о существовании упомянутого документа. Я провёл изыскания и рад сообщить, что в папках Ведомства имперской безопасности (Федеральный архив R 58/657) действительно находятся копии протоколов допроса Якова Джугашвили, подшитые к делу в апреле 1943 года после его смерти. Некоторые из них плохо читаются. К тому же я не могу уверенно сказать, откуда они к нам поступили. Но в подлинности их сомнений нет. Дополнительно хотел бы упомянуть: в деле имеются примерно 10 чёрно-белых фотоснимков, документирующих смерть сына Сталина и сброшюрованных в тетрадку. А всего в деле 25 страниц. Буду рад оказать Вам посильную помощь».

Почти сразу же я отправил в Тбилиси письмо, кратко рассказав о результатах предварительных поисков, и просил Илью Платоновича сообщить, сможет ли он и когда приехать в Германию поработать в архиве. Ответа не получил, а сам дело до конца не довёл из-за нехватки времени. Важный документ ждёт своего исследователя.

Архивы простые и ядовитые. Книга Сигунова о грибах и личный опыт позволили мне сделать маленькое открытие: из сотен, если не тысяч видов лесных грибов — смертельно ядовитых, начиная с бледной поганки, — раз-два и обчёлся. Остальные — съедобные или условно съедобные. Нужно только уметь обработать их и приготовить. Употребляют в пищу даже мухоморы. То же самое и с информацией. 99 процентов её — полезная духовная пища. Но можно и смертельно отравиться. Столь печальное открытие сделали в Германии «грибники-исследователи», обрабатывая бывшие архивы Штази. У них появились странные недуги — заболевания кожи и дыхательных путей. Оказалось, часть бывших секретных бумаг обработали какой-то гадостью. Впрочем, даже обычная — реальная или выдуманная — информация, хранившаяся в сейфах восточногерманской разведки, могла существенно подорвать политическое здоровье известных деятелей ФРГ. Вилли Брандт, Хельмут Коль, тележурналист Вернер Хёфер… Боюсь даже перечислять. И никто из них к вредным бумагам не прикасался. Но непреодолимо влечение человека к секретам, которые рано или поздно, вольно или невольно предаются огласке. Всегда находятся одержимые или чудаки, которых привлекает тихая охота за сенсациями. Я не был одержимым на этот счёт, но любил ворошить старые газеты, заглядывать в лавки букинистов и знакомить друзей и родственников с курьёзами, обнаруженными в архивах при подготовке той или иной статьи. В журнале «За рубежом» этажом выше, где находилась неформальная «кладовка» издательства и редакции «Правды» мы нередко брали почитать старые областные и городские газеты с тем же названием, коих было великое множество: «Воронежская Правда», «Северодвинская Правда», урюпинская, сермяжная и так далее. Читали и смеялись. В одной из заметок о сельской жизни описывался реальный случай: Тракторист Кузькин, застав жену Матрёну в сарае в объятиях сцепщика Васьки, сказал ей: «Если ещё раз с ним застукаю — убью!» И убил. Сообщение было опубликовано в рубрике «Сказано — сделано». Много курьёзов находил я в газетном архиве Бундестага в Бонне. Агентам Штази удалось записать, как в 78-м году общались по телефону через железный занавес Хельмут Шмидт и Эрих Хонеккер: — Привет, это Шмидт. — Здравствуйте, г-н Шмидт, это Хонеккер. — Рад, что застал вас. Думал, с утра уже уехали. — Нет, с утра сижу на работе. Слышал, что вы хотели… — Спасибо, у нас хорошо. Не могли бы вы потрясти трубку? — Я говорю, теперь всё уладилось. — Не могли бы вы потрясти трубку? — Ну, если вы просите… — А у нас опять зерна невпроворот. Сначала было невпроворот молока, потом масла, а теперь и в других областях. — Об этом можно поговорить, потому что у нас этого не хватает. — У вас не хватает? — Масла-то у нас достаточно. — Так, масла у вас хватает? — На пропитание хватает. — Я опасаюсь, наше масло вам не подойдёт, дороговато будет. — Не думаю. — Ваш жизненный уровень, наверное, возрос? — Да, довольно высоко. — А у нас людей нужно убеждать меньше есть. — Нам бы тоже не мешало, но они меньше не едят, хотя это вредит здоровью. У нас самое высокое в мире потребление масла на душу населения — 14 килограммов. — Да, это слишком. Пусть лучше едят маргарин. — Разумеется, маргарин полезнее. — У меня тоже всегда наполеоновские планы, но до дела не доходит. — Это бывает. Я, вот, кофе пью, хотя он и дорого стоит. Мы только на кофе расходуем 400 миллионов марок в валюте! Кто бы мог подумать! Раньше никто кроме саксонцев кофе и не пил. — Потрясите трубку. — Ну, если вы просите… А мы тут с Брежневым усидели бутылку водки. — Эка, с ним нужно ухо держать востро. — Да, он крепок, я даже боюсь с ним пить. — Я — тоже. Но случай был подходящий. Так — лучше? — Немного лучше. — Так, что я хотел сказать… Мне никогда не было неприятно, когда вы сюда звонили. — Да что вы! — Просто, чтобы вы знали! — Нет, честно! Я только хотел сказать, что всегда звоню первый. Могли бы и вы разок… Потрясите трубку… — Ну, если вы просите…

Этот подслушанный разговор невольно напомнил мне известный диалог: «Нормально, Григорий? — Отлично, Константин!»

Были и невесёлые находки. В числе документов Штази, относящихся к психологическому воздействию на личность, мне попалась Инструкция 1–76 с такими рекомендациями: «изолировать активность, нейтрализовать твёрдое звено характера; влиять на отношения с ближайшим окружением и дальними связями; лишать опоры в среде друзей и знакомых; использовать моральные слабости, такие чувства, как зависть и подозрительность, честность и обязательность; создавать денежную зависимость, сложные отношения с финансовыми органами; усиливать ощущения, подавляющие психику, противоречия между сослуживцами; разжигать недоверие и соперничество; систематически создавать профессиональные неудачи…». Я не позавидовал бы немцу, против которого применяли такую инструкцию. Но в российских условиях, с нашим коллективизмом и хаотичным бытом, с непостоянством привычек, меняющимися условиями и характером труда упомянутая инструкция оказалась бы абсолютно бесполезной. Русского человека таким иезуитизмом, слава Богу, не проймёшь, национальный характер не позволит.

17 мая 1991 г. Бонн-Дрансдорф — Бонн-Мелем. М. С. Восленский Е. В. Бовкуну: Кажется, удался наш «круглый стол» с Леонхардом. Поговорили откровенно, все точки над i расставлены. Очевидно, Вы хорошо продумали свои вопросы. Надеюсь, что читатели «Известий» почерпнут из нашей беседы много для себя нового и полезного. Надеюсь также, что Вы с Ольгой Павловной не откажетесь посетить меня дома. Сердечный привет Вам от Штефи.

Антиноменклатура. Готовясь к первой поездке в Германию и подбирая нужную литературу, я положил в чемодан и «Восточную политику ФРГ» Михаила Сергеевича Восленского, оставшуюся у меня со времён работы в журнале «За рубежом». Тогда она была уже изъята из библиотек и уничтожена, поскольку автор успел написать куда более опасную для режима книгу — знаменитую «Номенклатуру». На ней воспитывалось не одно поколение советских диссидентов. Конечно, мне хотелось пообщаться с автором, но встреча состоялась лишь 10 лет спустя, по инициативе Восленского. Он сам захотел увидеться с корреспондентом газеты, для которой писал статьи в 50-е годы и которую продолжал регулярно читать. Первое интервью он дал мне в годы перестройки. Обстоятельный разговор состоялся у нас в апреле 88-го на внешнеполитическом конгрессе Христианско-социального союза в ходе дискуссии «Перемены в мировой политике — вызов для Европы». С основным докладом выступал тогда председатель ХСС, премьер-министр Баварии Франц-Йозеф Штраус, с необычайной горячностью поддержавший российскую перестройку. Были другие встречи. Известный историк, директор Исследовательского института советской современности внимательно следил за российскими реформами, подчёркивая при случае свою принадлежность к России. Старался не пропустить мероприятия с приездом интересных гостей из Москвы. Он приезжал ко мне в корпункт на чашку чая. Бывали и мы с женой у него дома: сначала в Бад-Годесберге, потом в Дрансдорфе, на окраине Бонна, куда он переехал вместе со Штефани — личным секретарём и новым спутником жизни. Просматривая записи бесед с Восленским, я обнаружил и те, что сделаны были во время нашей последней встречи в корпункте, когда мы говорили о федерализме и шансах новой номенклатуры. Делёж полномочий между центром и регионами вызвал известное дробление компетенций в самих республиках, входящих в состав России. К распаду старых структур историк отнёсся философски. «Когда слышишь, что какая-то республика не может существовать отдельно, поскольку не в состоянии производить всё, хочется спросить: а какая страна полностью себя всем обеспечивает? — иронизировал Восленский. — Никакая. Но везде есть сотрудничество, тем более между соседями». Его рассуждения об отношениях слабых и сильных государств переплетались с размышлениями классика русской литературы Владимира Галактионовича Короленко в его сборнике «У пустого колодца». Шансы номенклатуры в условиях рынка он оценивал скептически: «рынок — саморегулирующийся инструмент, но это всего-навсего механизм. Нужно вносить в рыночную экономику тот элемент, который в рынке не заложен — социальный. Это успешно делается в странах Западной Европы. Номенклатура на это не способна. Новую номенклатуру в России создадут бюрократы, и она останется тормозным башмаком для развития экономики. Но не потому, что сумеет приспособиться к новым условиям, а потому что не сможет это сделать. Иначе она легко вписалась бы в структуры рыночной экономики». Меня интересовал вопрос «качества» новой номенклатуры. Если она возродится после распада СССР, то в каком виде? Историк задумался: «Не возродится, а переродится в новую административно-хозяйственную, беспартийную, но куда более зависимую от узких олигархических интересов номенклатуру силовиков». Михаил Восленский носил в себе богатый опыт прошлого, но жил будущим. Современной России будет его не хватать. Умер он в феврале 97-го, завещав отпевать себя двум священникам — католическому и православному. Я невольно воспринял это как признак раздвоения личности. Можно длительное время жить за границей, наблюдая за метаморфозами в своей стране, а умирать желательно на родине. Но сколько могил наших соотечественников — подлинных патриотов своей родины остались на чужбине гордым напоминанием о самодурстве, коварстве, мстительности или трусости российских временщиков! Какими бы титулами они себя ни украшали!

17 июня 1991 г. Мандершайд-Мелем. Вольфганг Леонхард Е. Бовкуну:… большое спасибо за публикацию в «Союзе» (приложение к «Известиям») от 16-го апреля. Наш круглый стол с участием Михаила Восленского только выиграл от произведённых Вами сокращений. Было бы неплохо в следующий раз побеседовать о возможности переименовать СССР в Союз Суверенных Советских Республик. Меня огорчили трудности Вашей газеты, в частности, возможность отставки заместителя главного редактора из-за публикации писем протеста против кровопролития в Литве. Надеюсь, всё образуется. Посылаю некоторые новые публикации и текст сделанного мною недавно в Москве доклада «Был ли Ленин виноват в сталинизме»? С сердечным приветом, Ваш Вольфганг Леонхард.

Советологи и реформы. С сочинениями немецких советологов я основательно познакомился ещё в первую командировку и потому, оказавшись в Германии вторично, воспользовался случаем лично познакомиться с автором знаменитой книги «Революция отвергает своих детей». Он представился, когда меня стали приглашать на телевидение для участия в дискуссиях о перестройке. Бывший коммунист-вольнодумец Вольфганг Леонхард проходил свои университеты в том же здании, где я получал диплом переводчика и германиста, закончил Школу Коминтерна. Однако диплом этого престижного для коммунистов советского учебного заведения не был индульгенцией от политических преследований в СССР. Леонхард не попал под жернова Гулага только потому, что успел после войны сбежать в ГДР, а оттуда в Югославию, потом в ФРГ. В горбачёвскую перестройку он поверил, сохранив предубеждение против советской номенклатуры и оказавшись для меня чрезвычайно интересным собеседником. Программой его стала антиноменклатура. Интервью с советологом, напечатанное в сентябре 88-го в «Известиях» стало первой публикацией его взглядов в отечественной периодике. Месяцем позже я договорился с коллегами в еженедельнике «За рубежом» о публикации в двух номерах больших отрывков из его нашумевшей книги, известной у нас тогда только по самиздату. Рецензию на его новую книгу «Шок от пакта между Гитлером и Сталиным» опубликовать, к сожалению, не удалось. В редакции решили, что одного шока — от публикации интервью — достаточно. Читатели и общественность восприняли интервью спокойно — и не такое читали! Зато публикация «Известий» вызвала бурю негодования в ГДР. Секретарь ЦК СЕПГ Аксен выразил протест секретарю ЦК КПСС Медведеву (копию записи телефонного разговора из архивов Штази передал мне позже Леонхард). Леонхард — предатель и ренегат, выговаривал Медведеву Аксен, выражая своё отчуждение тем, что «правительственная газета СССР» взяла интервью у классового врага. Особенно возмущалось руководство ГДР тем, что я представил Леонхарда одним из ведущих представителей серьёзной советологии. Главного редактора «Известий» Н. И. Ефимова вызвали на Старую площадь, на ковёр. Он позвонил мне и попросил направить в редакцию записку с краткой характеристикой автора (Леонхарда), отметив его заслуги в деле взаимопонимания между СССР и ФРГ. Опекуны из ЦК вынуждены были принять ссылку главного редактора «Известий» на гласность. В Берлин передали: советская пресса больше не подчиняется партии, хотя и упаковали эту пилюлю в коллегиальные выражения. 27 сентября советский посол в Берлине Кочемасов позвонил Аксену. Выразив сожаление, что «Известия» опубликовали интервью, не проявив «достаточной осторожности» и не показав «подлинное лицо ренегата», он сообщил, что «Известиям» указали на допущенную оплошность, но просил учесть: советская пресса пользуется теперь самостоятельностью в выборе тем. Запись беседы со штампом «лично и секретно» направили «товарищу Хонеккеру». Как многие левые, поменявшие полюса своей идеологии (включая Орвелла и Милована Джиласа), Леонхард хорошо видел пороки тоталитарных социалистических режимов, но этой прозорливости ему стало не хватать, когда пришлось разбираться в более сложных проблемах постсоветского периода.

6 июня 1991 г. Штутгарт-Бонн. Обербургомистр М. Роммель шеф-корреспонденту «Известий»: «…благодарю за лестную для меня публикацию в советской правительственной газете и надеюсь, что нынешний мэр Москвы воспримет Ваш заголовок с юмором. Но честно сказать, управлять ее городским советом я, скорее всего, не решился бы. С дружеским приветом, Манфред Роммель. Штутгарт-10. Марктплатц 1, ратуша».

Умение управлять. Сын фельдмаршала приглашает… В мае 91-го, когда в отечественной журналистике ощущался дефицит публикаций о городском самоуправлении, я решил воспользоваться опытом одного из самых популярных в Германии градоначальников — Манфреда Роммеля. Подходы к нему помогла найти наша «палочка-выручалочка» Ира Герстенмайер. Этот политик, возможно, еще более неординарная личность, чем его отец — фельдмаршал Эрвин Роммель, располагал к себе многим — компетенцией, широтой интересов, характером. После войны он изучал юридические науки и экономику, вступил в Христианско-демократический союз, занимал различные должности в земельном правительстве Баден-Вюртемберга, был президентом Союза германских предпринимателей и почти 20 лет управлял Штутгартом. За это время он снискал себе репутацию интеллектуала-острослова. Консерватор по партийной принадлежности, либерал по внутреннему убеждению, Манфред Роммель обладал способностью принимать неортодоксальные решения и стал одним из самых знаменитых коммунальных политиков. Многие качества характера он унаследовал от отца, которому гитлеровские генералы дали прозвище «Лис пустыни» за успешные действия Африканского корпуса против англичан. Эрвин Роммель вынужден был покончить с собой из-за связей с участниками антигитлеровского Сопротивления. Манфред чтил отца, но его разносторонняя одарённость помогла ему стать самостоятельной крупной личностью Он написал немало книг о проблемах нации («Прощание со страной дураков», «Мысли о политике и культуре», «Деревянные тротуары и действительность»); все они поражают нестандартным взглядом на привычные вещи. Активно выступал за культурный обмен с Францией, бывал в Москве и хорошо знал русскую литературу, не пропускал интересные спектакли в театре и в 82-м году удостоился ордена «Зверской серьёзности» за особые проявления чувства юмора и столь редкое среди политиков ироничное отношение к себе. Склонность к парадоксам чем-то роднила его с Питером Устиновым. Друзья собрали и издали отдельной книжкой афоризмы Манфреда Роммеля. Вот некоторые из них: «Человек чрезвычайно высоко ценит убеждения, к которым пришёл без особых духовных жертв», «Каждый считает интеллигентным того, кто думает так же, как он», «Ностальгия — способность печалиться о том, что больше нет того, чего не было раньше», «Современный политик не ворочает камни, а рассуждает о них, благодаря чему чаще попадает в газеты». Из исторических личностей он особо чтил барона фон Штайна, развивавшего традиции самостоятельности общин и бюргерства, утвердившего монополию государства на управление городами и создавшего органы административного контроля с участием граждан. Барон фон Штайн, враг Наполеона и советник русского царя, считал возможным возрождение Пруссии, если народ и правительство установят между собой новые отношения. Больше всего он ценил в людях «капитал нравственной прилежности». Манфред Роммель обладал этим качеством в завидной мере. Беседу с ним я опубликовал под заголовком «Мог бы Роммель управлять Моссоветом?» По всему выходило, что не только мог бы, но делал бы это «нравственно прилежно», не сколачивая баснословных капиталов своей жене и не становясь тайным совладельцем кафе или телекомпаний.

Моссовет. Промыслов. Берлинские гости и пистолет. С непосредственной работой советских градоначальников мне сталкиваться не приходилось, но в период работы в АПН через мои руки проходило немало статей, комментариев и бэкграундов на эту тему, и представление о деятельности Моссовета я всё же имел. Знания мои несколько расширились после того, как Наумов поручил мне оказать «пропагандистскую поддержку» делегации муниципальных работников из ГДР во главе с Кони (Конрадом) Науманом, которого он знал лично. Первый секретарь берлинского окружкома и член Политбюро СЕПГ прилетел в Москву с переводчицей, но я должен был взять на себя часть её работы на переговорах с Промысловым, что оказалось нелегко: она постоянно «перетягивала одеяло на себя», чему я вяло сопротивлялся, чтобы не почувствовать себя лишним. В институте нас учили: на официальных переговорах переводчик должен быть «на пол тона ниже» остальных участников, а при неофициальном общении с ними — «на пол тона выше». Мне предстояло провести два дня в неформальном общении с членами делегации — в экскурсии по городу, на обеде в «Метрополе» и на даче у Промыслова, поэтому я постоянно был при галстуке и застёгнутым на все пуговицы. Науман в 50-е годы учился в Москве, и на «большом хурале» в ресторане усадил меня рядом. Много шутил, часто подливал вина себе и мне и, когда переводчица переводила многословные выступления членов делегации, её не слушал, вполголоса расспрашивая меня о столичных новостях и «о жизни». Начались ответные выступления, я вскочил, но Науман мягко опустил меня на стул, шепнув: «Пускай — она. Я всё это тоже знаю». Тихие вопросы — тихие ответы. Трапеза затягивалась. Настроение поднималось. Гости чувствовали себя, как дома. Глава делегации предложил мне расстегнуть пиджак. Я оставался в меру напряжён. И тогда он, положив мне руку на плечо, с добродушной улыбкой шепнул: «Да ладно, знаю, что у тебя там пистолет». Я поперхнулся, подумав, что мои коллеги в ГДР, наверное, наделены более широкими полномочиями, и невольно стал внимательно оглядывать фигуру сидевшей напротив чуть наискосок переводчицы, соображая, где она могла прятать оружие. Она это заметила, занервничала. А Науман шумно расхохотался. На дачу к Промыслову я ехал в машине вместе с ним и с Науманом. Мэр рассказывал, что в гараже у него три автомобиля, включая «мерседес» и «ЗИЛ», которыми он практически не пользуется. Зато на даче нас угостили не только овощами, но и колбасными изделиями «собственного» подсобного хозяйства. Промыслов произвёл на меня впечатление вполне компетентного и не заносчивого градоначальника, отличавшегося этими качествами от многих советских партаппаратчиков. И надеюсь, что годы спустя он действительно с юмором отнёсся к названию моей статьи в «Известиях», как и предполагал Манфред Роммель.

Пути и тупики гуманитарной помощи. Благотворители и комиссары

5 октября 1990 г. Херцогенаурах — Бонн. Спикер «Адидас» Гюнтер Пфау Е. Бовкуну:… Евгений, ещё раз благодарю за доверительную беседу о семинаре нашей фирмы в Сочи. Сотрудничество с российскими партнёрами развивается, и мы уже договорились с одной авиакомпанией о транспортировке благотворительных грузов. С дружеским приветом. Гюнтер.

29 ноября 1990 г. Запорожье-Бонн. Рабочие энергетического завода Е. Бовкуну:… Мы, группа трудящихся, с большим вниманием прочитали Вашу статью «Нам хотят помочь. Мы не хотим» и заинтересовались деятельностью социальных организаций ФРГ. Не могли бы Вы прислать адрес «Кап Анамур» или другой организации для сотрудничества в области социальной помощи? По поручению — Шиманаев Валерий Павлович. Запорожье. Бельфорский бульвар, д. 6, кв. 28.

25 июня 1991 г. Москва. Ул. Станиславского — Пушкинская пл. Приёмная народного депутата СССР Б. Н. Ельцина — Первому заместителю Главного редактора «Известий» И. Н. Голембиовскому: Уважаемый Игорь Несторович, по рекомендации Российского благотворительного общества «Содружество» и по поручению Приёмной народного депутата СССР т. Ельцина Б. Н. просим Вас выразить корреспонденту «Известий» в Бонне т. Бовкуну Е. В. глубокую признательность за участие в организации гуманитарной помощи населению России в разработке благотворительных программ. Помощник народного депутата Б. Н. Ельцина В. И. Васильева.

11 ноября 1991 г. Е. Бовкун — Зам. гл. редактора «Известий» А. Друзенко: Толя, появилась возможность провести под контролем «Известий» солидную благотворительную акцию. В министерстве обороны ФРГ мне сообщили, что выделяют в качестве помощи нашим республикам к зиме семь тысяч грузовиков из запасов бывшей армии ГДР. Они будут отправлены морем в наши южные и западные порты. Министерство обороны не хочет делать это официально (через посольство) и спрашивает, не могли бы «Известия» взять эту акцию под контроль? Пока предполагается отправить грузовики в Россию, Беларусь и на Украину, по адресам, имеющимся у немецких благотворительных обществ. Но нет адресов в Армении, Киргизии и Казахстане. Нельзя ли через наших собкоров на местах выяснить недостающие адреса и потребности? Конечно, в том случае, если «Известия» возьмут шефство над этой акцией.

26 июня 1992 г. Е. Бовкун — И. Голембиовскому: Игорь, химический концерн «Байер» готов частично в качестве оплаты за рекламу передать определённое количество самых распространённых лекарств медпункту «Известий». В своё время я предлагал им это, учитывая тяжёлое положение с лекарствами. Теперь они согласны, но хотели бы иметь список — 15–20 наименований. Если наши врачи затрудняются его составить, я могу сделать это по своему усмотрению: продукция «Байер» знакома мне по аптекам. Полагаю, это тот случай, когда от бартерной рекламы будет польза всем сотрудникам.

15 декабря 1997 г. Член Правления БМВ АГ Хорст Тельчик Е. Бовкуну:… наш круглый стол с острыми углами в Бад-Хомбурге был чрезвычайно интересным, хотя вряд ли кто-нибудь из нас точно знает, куда пойдёт Россия. Интересными для меня были высказывания космонавта Джанибекова. Но мне трудно согласиться с мнением некоторых участников о характере немецкой гуманитарной помощи, поэтому я чрезвычайно признателен Вам за подробные и объективные оценки деятельности благотворительных организаций Германии. С дружеским приветом, Хорст Тельчик.

11 декабря 1992 г. Сочи — Москва. А. С. Красильникова Е. В. Бовкуну:… К Вам обращается из Сочи бывшая «несовершеннолетняя узница» концлагеря Красильникова Ада Спиридоновна. Я не пишу Вам о каторжной 12-часовой работе в литейном цехе. Это трудно и взрослому человеку, а ведь мне тогда ещё не исполнилось 15 лет. Через органы КГБ Украины я разыскала документы и на их основании, по Указу Президиума РСФСР № 16 от 25 июня 1991 г. получила удостоверение № 007638 в Хостинском райсобесе. Это даёт мне право пользоваться льготами для инвалидов войны. За всё это спасибо Всесоюзному совету бывших «несовершеннолетних узников». И тут большую роль сыграли Ваши статьи, опубликованные в газете «Известия». Большое всем вам спасибо! Пользуюсь случаем поздравить Вас с Рождеством. Счастья Вам и успехов в вашей благородной работе! СССР 354002 Уд. Мандариновая, д. 10, кв. 11.

29 октября 1992 г. Москва — Бонн. Прудкая С. М. Е. Бовкуну:… «Посмотрел, как живут побеждённые — можно и умирать». Эти пророческие слова принадлежат моему мужу Прудкому Павлу Устиновичу. Я много лет слежу за Вашими публикациями, чувствуя душу в них, и не раз возникала мысль обратиться к Вам, но зная состояние вопроса, понимала, что беспокоить Вас бессмысленно. Сейчас появилась надежда. Речь идёт о просьбе передать документы по назначению. Прошу принять посильное участие. С искренним к Вам уважением — Прудкая Софья Михайловна.

Даже эта незначительная часть моей корреспонденции, касающейся гуманитарной помощи советским людям, страдавшим от социальных последствий распада идеологической и политической системы «социализма в одной стране», убеждает: как мало все мы — журналисты, чиновники, дипломаты и обыкновенные граждане тогдашней России знали о гуманитарных и благотворительных традициях западного общества и о том, с чего в таких случаях нужно начинать. Мы шли в темноте, дорогу нащупывали вслепую. Да, собственно, и дороги-то не было.

Башмачный профессор. Кроссовки для детдомов

Херцогенаурах, расположенный на берегу живописной речушки во франконской Швейцарии, в Германии называют «городом башмачного профессора». Внешне он мало чем отличается от других городков северной Баварии. Черепичные крыши, двухэтажные фахверки, украшенные кустарными росписями и цветами. Островерхая церквушка, рыночная площадь. Родина инженера Ади (Адольфа) Дасслера, основателя «Адидас». Фирма досталась в наследство одному из его сыновей, а другой, побуждаемый честолюбием и азартом, создал не менее популярную «Пуму». В средние века в Херцогенаурахе стали развиваться ремёсла — кожевенное дело и ткачество. Но по мере того, как в городе оседало всё больше башмачников, ткацкие мануфактуры приходили в упадок. Ади Дасслеру было чем гордиться. Однако его собственная слава затмила исторические традиции родного края. Город не прославился бы на весь мир, если бы не «Адидас» и «Пума». Хозяева «Адидас» на протяжении десятилетий обходились без рекламы. Наследница патриарха Бригитта Бенклер-Дасслер говорила мне: «Нам не нужна реклама. Достаточно, что спортсмены рекламируют нашу продукцию на соревнованиях. Столь длительная реклама разорила бы любую фирму. А нам это гроша не стоит». Все поколения советских журналистов, работавших за рубежом, интересовались спортом, а мои коллеги в Германии пользовались со стороны руководства «Адидас» особыми симпатиями. Поэтому и меня ещё с первой командировки приглашали на обеды и брифинги, одаривая к Новому году спортивными сувенирами. Дружеские отношения сложились у нас со спикером концерна Гюнтером Пфау. В начале 90-х они вступили в новую фазу. В силу обстоятельств мне с помощью коллег-известинцев в регионах пришлось контролировать доставку благотворительных грузов «Адидас» в Россию, поскольку движение по официальным каналам затормозилось. В марте 90-го я посоветовал руководству фирмы не передавать дефицитные кроссовки в качестве благотворительных посылок по государственным каналам, чтобы они не исчезли в закромах родины. Их принял один из новых фондов, которому корпункт «Известий» содействовал в установлении контактов с местными партнёрами. В том же месяце партию адидасовской обуви вместе с компьютерным оборудованием фирмы «Эпсон» отправили из Сант-Августина трейлерами «Совтрансавто». Общественные организации ФРГ проследили путь гуманитарных грузов от начала до конца. Обувь распределили в детских домах Москвы и среди шахтёров Кузбасса.

Компенсация пришла слишком поздно. Письма Ады Красильниковой и Софьи Прудкой были лишь одними из сотен писем, полученных мною после публикации в «Известиях» статей о выплате немцами компенсаций жертвам второй мировой войны. Среди тех, кто спустя десятилетия после Великой Победы мог рассчитывать хоть на какое-то подтверждение перенесённых страданий и незначительную материальную помощь оказались в основном те, кого советские власти в 1945 году объявили коллаборационистами, изменниками или врагами народа. В их числе был военный лётчик Павел Устинович Прудкий, представленный в мае 1943 года к званию Героя Советского Союза за боевой налёт на дальние цели и совершивший 169 боевых вылетов. Но в июне того же года он был сбит, попал в плен, а после Победы — в сталинские лагеря. В семейном архиве Софьи Михайловны сохранился отзыв ветерана войны и бывшего заключённого Панова о мужественном поведении Прудкого в плену. Но подобные документы властями не учитывались. Из Гулага Прудкий вышел инвалидом. В апреле 91-го посетил Германию по приглашению правительства земли Баден-Вюртемберг, посмотрел, как живут побеждённые, и вскоре умер. Запрос о компенсации, по просьбе его жены я передал германским властям. Но компенсация опоздала.

«Кап Анамур» и горняки Кузбасса. Обращения к журналистам с просьбами о посредничестве в начале 90-х распространялись как реакция на частные случаи пропажи посылок гуманитарной помощи. Некоторые товары, особенно одежда, попадали в руки советской мафии, продавались по спекулятивным ценам из-под полы. Водители грузовиков, совершавшие благотворительные рейсы, рассказывали мне, как на бензоколонках им отказывали в заправке, вымогая посылки, как придирались таможенники, если не оказывалось «нужной» сопроводительной бумаги. Вагоны с немецким мясом долго стояли в Бресте на запасных путях, а картофель никак не могли вывезти из Гамбурга. Многие благотворители перестали доверять официальным каналам и грузы сопровождали сами. Неправительственная помощь нередко была важнее официальных мер, ибо носила более широкий характер. Однажды в корпункт обратились за помощью руководители организации, становлению которой в прошлом помогал Генрих Бёлль. Врачи Комитета «Кап Анамур», прежде не имевшие контактов с СССР, решили помочь горнякам Кузбасса и обожглись на советском бюрократизме. Прежде чем в Новокузнецк и Прокопьевск отправился первый груз с лекарствами, пришлось преодолеть сопротивление бюрократов. Телеграммы «Кап Анамур» стачечному комитету кузбассцев не доходили, разрешение на проезд грузовиков где-то мариновалось. Лишь после публикаций собкоров «Известий» бреши в панцире удалось пробить. Принесли результаты встречные усилия наших шахтёров и немецких врачей. «Кап Анамур» получил разрешение на долгосрочное пребывание в Прокопьевске двух сотрудников комитета для изучения системы медицинского снабжения и разработки рекомендаций по оказанию помощи. Затем появилась первая социальная аптека для обслуживания 14 тысяч материально нуждавшихся. Но я ещё долго продолжал получать письма из разных городов, стараясь ни одно не оставить без ответа. Преобладающую часть нагрузки по организации гуманитарного сотрудничества на местах взяли на себя Алик Плутник (в редакции) и региональные собкоры.

23 декабря 1994 г. Бонн (Обервинтер) — Бонн (Мелем). Корнелия (Ирина) Герстенмайер — Бовкунам:… От всей души поздравляю вас с Рождеством. Благодарность свою за вашу дружбу и поддержку в словах передать не могу. Не знаю, как я пережила бы этот тяжёлый год без вас, вашего терпения, присутствия, доброты, помощи. «Надежда вопреки тревоге» — наверное, так можно описать наши волнения из-за России, нашей невозможной и любимой. Всегда ваша — Ирина.

Будни милосердия и торжество немилосердных. Милосердие гибнет первым в годы жестокости. Поэтому после крушения Тысячелетнего рейха, переосмысливая наследие гитлеризма, немцы, прежде всего, начали возрождать гуманизм. Задержись национал-социализм до середины 60-х, восстановить связь с гуманитарными традициями прошлого было бы труднее. Милосердие не наследуется, не передаётся с традициями благотворительности. Оно воспитывается в каждом поколении заново. В Германии каждый, кого осудили за причастность к НСДАП, претендовал на милосердие. Каждый, получивший «отмывочный лист» («перзильшайн») и право занимать государственные должности, с готовностью проявлял милосердие к осуждённым, автоматически становясь проводником идей демократии, независимо от прежних убеждений. Бывшие попутчики мучительно излечивались от комплексов, постигая, что чувство коллективной вины отнюдь не делает вину коллективной, что вина, как и невиновность, всегда персональна. Карл Ясперс считал, что каждый немец несёт на себе долю вины и что из этого вытекает коллективная ответственность, но никак не коллективная вина. В противоборстве различных представлений о добре и справедливости в послевоенной Германии стали развиваться структуры благотворительности, утраченные Россией после большевистской революции. Они проповедовали иной гуманизм — социалистический, основополагающий признак которого сформулировал М. Горький: «Если враг нее сдаётся, его уничтожают». «Наш гуманизм абсолютен… нам дозволено всё», — устраняла последние сомнения газета «Красный меч» в 1919 году. И как ни странно, именно немцам суждено было после августовского путча 91-го вернуть нам потерянные традиции. Бескорыстные добровольцы Германии с готовностью шли на риск, отправляя первые благотворительные грузы в Россию. Тесным сотрудничеством с ними ознаменовался значительный период моей работы в «Известиях». В первые же годы второй командировки в Германию судьба свела меня с Ириной Герстенмайер, дочерью участника антигитлеровского Сопротивления, известного христианско-демократического политика Ойгена Герстенмайера. Она стала первой и единственной иностранкой, получившей почётное российское гражданство за большие заслуги в деле развития отечественной благотворительности. Знакомство наше состоялось в привокзальной боннской гостинице «Темпельхоф» на пресс-конференции общества «Континент», где обсуждались правозащитные проблемы. Тематика встречи заинтересовала меня, и я записался в гостевую тетрадь. А после пресс-конференции ко мне подошла красивая смуглая женщина хрупкого сложения с высокой причёской густых чёрных волос и выразительными чертами лица и сказала: «Мы очень рады, что наша работа заинтересовала корреспондента „Известий“. Вы не боитесь контактов с нами? Если нет, я хотела бы побеседовать с вами в более непринуждённой обстановке». Уже шла перестройка, но старые советские клише ещё кочевали по страницам советских газет, а некоторые идейные стражи советской морали не упускали случая напомнить госпоже Герстенмайер, что в своё время её выслали из СССР как антисоветчицу, прервав учёбу в московском вузе. Но желание содействовать возрождению благотворительности в России, интерес к совмещению журналистской работы с миссионерской, усиленные наследственной строптивостью, побудили меня с головой уйти в непривычную дополнительную работу. Знакомство переросло в многолетнюю дружбу. Ирочку Герстенмайер полюбили наши друзья, приезжавшие в Германию. Любовь к России, высокое чувство ответственности и христианская доброта принесли Корнелии Ирине Герстенмайер известность в различных кругах российского общества.

Комиссары пришли — тоже грабить начали. Весной 93-го сигнал SOS подало общество «Континент», зарегистрированное в Германии как «Объединение для содействия развитию социально-государственных и демократических структур в Восточной Европе». Более двух лет реализовывалась программа гуманитарной помощи, но потом создалась ситуация, которую можно было бы описать, перефразируя слова крестьянина из кинофильма «Чапаев»: «белые пришли — грабят, красные пришли — грабят, демократы пришли, тоже, понимаешь, грабить начали». Комиссары от демократии экспроприировали гуманитарные грузы для благотворительной столовой в Тёплом Стане, которой в результате неуёмной страсти бюрократов к управлению чужим имуществом угрожала голодная смерть. В свое время при посредничестве «Известий» «Континент» установил контакт с российским фондом «Содружество». В результате при содействии местной префектуры и появилась столовая, признанная одним из лучших благотворительных объектов Москвы. Комиссары продолжали бесчинствовать, а когда я рассказал об этом в газете, собирались подать на меня в суд и угрожали крупными штрафами, запугивали сотрудников «Континента» в Москве. С невероятными трудностями сталкивались и другие гуманитарные добровольцы.

Конфликт с МВД. Характерную реакцию в апреле 97-го вызвала заметка о неплодотворном сотрудничестве служб охраны внутреннего порядка России и Германии. В ней говорилось о существовании закрытого документа боннского министерства внутренних дел, эксперты которого признали существование сложных проблем в сотрудничестве с аналогичными структурами России и Украины. Последовал удар из пушек по воробьям. Министр внутренних дел России А. С Куликов направил письмо главному редактору «Известий» с «убедительной просьбой» провести расследование по поводу публикации недостоверных фактов и сообщить о принятых мерах. Редакция поручила мне провести дополнительное расследование, что я и сделал. В моём распоряжении были материалы международного симпозиума криминалистов в Оффенбахе, публикации солидных органов печати (журнала «Криминалист»), документы и высказывания экспертов. Возникшую полемику газета опубликовала под крупным заголовком «РЕЗОНАНС: У НЕМЕЦКОЙ ПОЛИЦИИ ЕСТЬ ПРЕТЕНЗИИ К НАШЕЙ МИЛИЦИИ, но МВД РФ об этом не знает». И у меня не осталось сомнений в том, что МВД рассчитывало на иной результат своего отклика. Разумеется, я был не единственным журналистом, удостоившимся порицания официальных инстанций. Мои коллеги-«внутренники», включая собкоров на местах, в куда большей мере фундаментально и решительно предавали гласности ошибки и пороки социалистического хозяйствования. В «Известиях» работала плеяда классных журналистов, обладавших разносторонними талантами, яркой индивидуальностью и легко узнаваемым стилем письма. Отклики на их расследования приходили в редакцию мешками. Иногда я думаю: а не потому ли живая аморфная масса тогдашней власти, напоминавшая океан Станислава Лема, стала делить, дробить, а затем и клонировать «Известия»! В конце концов, она и растворила в себе эту газету.

20 декабря 2003 г. Норден-Бонн Хайнц Вельхерт Е. Бовкуну: Дорогой Евгений! Я знаю тебя ещё со времён «настоящих» Известий при Горбачёве. Помнишь нашу первую встречу в Нордайхе, когда тебя снимали для советского телевидения, а мы прятали под стол стопки с водкой, чтобы они случайно не попали в кадр? А хорошо она тогда пошла под перестройку! Потом каждый из нас по-своему пережил вихри путча и восхождение Ельцина. Чечня мягко перекинула нас к Путину. И ваши олигархи ещё более грубо и демонстративно, чем наши, начали строить для себя зарубежные дворцы. Обуявшая мир мания глобализации высвободила все тайные силы, какие только можно, включая безумие 11 сентября. И все мы азартно примостились на вулкане, в то время как тебе судьба предоставила особую привилегию — пережить многочисленные личные и вселенские передряги на Вулканштрассе с правом изучать, комментировать и объяснять другим непонятные для многих из нас события. Вряд ли ты хотел бы оказаться в шкуре Ельцина, Путина, Березовского или Буша. Я тоже не хотел бы. Но жизнь заставила нас стать зрителями войны в мирное время. Когда 40 лет назад мы с тобой жили в разных силовых блоках, ход вещей был значительно проще. Чёрно-белый мир стал пестрее. Но стал ли он приятнее? Китай прибирает к рукам Азию, пытаясь стать её новым властителем. Американцы пытаются к этому приспособиться. А Европе, включая Россию, лишь предстоит обрести себя… В доме всё ещё лежат штапеля писем в ожидании Евгения и его семьи. Последнее, тысячное по счёту, пришло год назад и ждёт, когда ты его вскроешь. Это всё отклики на ту историю с чернобыльскими детьми. Я был бы счастлив принять у себя и твою семью. С наступающим 2004 годом! Твой друг на Северо-Западе. Лемвег 65 — Фоссгат 26506 Норден.

«Варыкино» во Фрисландии. Чем дольше живёшь и работаешь в другой стране, тем больше проникаешься стремлением глубже изучить нравы тех, кому она — родина. Но душа и судьба собственного отечества не замещаются тем, что увидел и осознал. Любовь к родному очагу и верность ему с годами только крепнут. И тем острее желание понять, чем же привлекательно твоё отечество для иностранцев. В силу этой закономерной любознательности меня живо интересовали немцы, полюбившие Россию. Бывшие военнопленные и студенты-слависты, политики и деятели культуры… У каждого своя причина, свой интерес. Хайнц Вельхерт выделялся импульсивностью, характером почти русским. Типичный интеллигент-разночинец XIX века. В юности был штукатуром, служил в полиции, потом увлёкся педагогикой и сочинениями русских писателей, полюбил Россию, не побывав в ней. Родился он в Рурской области — промышленном муравейнике, который называют плавильным тиглем Германии, где варится сталь, а иммигранты переплавляются в характерную идентичность «жителей Рура», говорящих на особом диалекте. Хайнца притягивал иной жизненный уклад, и он уехал на север, в Норден. Теодор Фонтане, посетивший город в 1882 году, записал в дневнике о его жителях: «Все они, начиная с графов, очень любезны, просты и естественны и судят о политических вещах чрезвычайно свободно». Каналы, ветряные мельницы, рапсовые поля, напоминающие о произведениях романтика Теодора Шторма… Оттуда рукой подать до скалистого Гельголанда, где Хофман фон Фаллерслебен написал слова «Песни всех немцев». Или до Евера. В одном из замков есть там «русские комнаты», где висят портреты русских военачальников, освобождавших город от Наполеона. При Екатерине II существовала уния Евера с Россией: в Петербург сообщалось обо всех важных городских делах. Освобождённый русской армией в 1813 году Евер пять лет оставался «русским», пока не перешёл во владение герцогов Ольденбургских.

Восточные фризы — люди степенные, несуетливые, радушные. Предки их, родственные англосаксонским племенам, были корабелами и воинами, крестьянами и торговцами, водили корабли в Англию и Египет, торговали с Россией и Ганзой. Сегодня их зачисляют в особую категорию чудаковатых и эксцентричных поморов, часто рассказывая о них притчи и анекдоты. На самом же деле они — азартные и способные торговцы и упрямо придерживаются традиций, любят, чтобы все было понятно и потому недоверчивы к новшествам, осторожно заводят знакомства и крепко привязаны к родному крову. Фризов отличают многие привычки, но две из них устойчивее всего: уединённо спать (все кровати установлены в нишах) и пить крепкий чай со сливками и кандисом, не портящим вкус напитка. По культуре чаепития они занимают второе место после англичан. Впрочем, Хайнц не похож на типичного фриза. В доме у него чересчур много книг. Самая любимая — «Доктор Живаго». А потому на щитке у ворот по-русски написано — «Варыкино». Познакомившись с Хайнцем, я при случае заглядывал в его усадьбу, где всё сколочено, посажено и выращено собственными руками. Но в феврале 91-го он сам позвонил в корпункт: «Мои коллеги-учителя и я решили помочь детям Чернобыля, но наши обращения в ваше посольство успеха не принесли. Надеюсь на твою газету. Приезжай!» Время тогда было смутное, тревожное, советские учреждения за рубежом осторожничали, к странным предложениям относились с опаской. И я отправился на север — разобраться на месте, чем собираются помочь детям Чернобыля Хайнц Вельхерт, Лило Крёгер и другие учителя фрисландского Нордена. Оказалось, они готовы принять на отдых наших детей, оплатив им дорогу, проживание и лечение. Единственное, чего они опасались, что вместо больных детей приедут «номенклатурные». О подлогах такого рода много писали. Вот и предпочли они обратиться в «Известия». Я созвонился с собкором в Белоруссии Матуковским, взявшимся за формирование группы, и опубликовал небольшую заметку в «Известиях». Она вызвала обвал писем. Всего Хайнц получил их более восьмисот. В результате жители Нордена выразили пожелание разместить на летний отдых уже не 20, а 30 детей и не на месяц, а на всё лето. И опять Хайнц пригласил меня приехать, чтобы почитать корреспонденцию. Несколько дней подряд я знакомился с письмами, полученными со всех концов СССР. Некоторые пришли из Венгрии, Австрии и от солдат Западной группы войск. Люди благодарили за душевную теплоту, делились тревогами о состоянии экологии, но большей частью это были просьбы о помощи, изложенные с превозмоганием стыда и боли за то положение, в котором оказались больные и одинокие люди, потерявшие веру в чиновников и в будущее, угнетённые параличом системы социального обеспечения, утомлённые обещаниями политиков. Порой отчаяние било через край. 77-летний старик из Краснотурьинска признавался, что хотел бы перед смертью поесть мяса. Молодая мать из Ровно сообщала: «Прочла и разрыдалась: жители другой страны хотят помочь нашим детям, а в собственной стране никому нет дела до наших бед». «20 человек — это капля в море — писали две студентки из Бреста, — но как благодарны вам матери. Пусть не их дети поедут к вам, но у них появилась надежда. Голос матерей услышан, вы взяли на себя крупицу этой боли. Спасибо, хорошие, милые немцы. Спасибо от русских, украинцев, белорусов, всех, кого коснулся страшный „Чернобыль“». Дети приехали и хорошо отдохнули, поправили здоровье: воды Северного моря богаты йодом. Семь человек разместились в одном лишь «Варыкино» у Хайнца. Письма продолжали приходить к нему в течение многих лет. О гуманитарной помощи советским людям, страдавшим от социальных последствий эксперимента по строительству социализма в одной стране, писали, разумеется, не только «Известия».

12 июня 1994 г. Барон Филипп фон Бёзелагер корреспонденту «Известий»:… госпожа Корнелия Герстенмайер передала мне Вашу просьбу. Жду Вас у себя в замке в эту субботу. Если поедете из Мелема, держитесь указателей на Меккенхайм, а дальше — согласно прилагаемой схеме. 25 июля 1994 г. Л. Млечин — Е. Бовкуну: … Женя! После твоего блистательного выступления по 20 июля прошу тебя срочно подумать над другой важной датой — 80 лет первой мировой войне. Участника войны тебе, конечно, не найти, но, может быть, у немцев что-то есть интересное. Твой Леонид Млечин.

От вражды к сотрудничеству. Диктаторы, Сопротивление и наивные читатели. Убить человека, глядя ему в глаза нелегко. На это способны только законченные отморозки, отъявленные психопаты или трусы. Для нормального человека, даже для солдата, осознанное желание убить стоящего перед ним врага противоестественно. Психологи давно это доказали. Понятно, за что национал-социалисты ненавидели роман Ремарка «На западном фронте без перемен», он описывал солдат, которые не хотели убивать. Зато как много дружеских встреч бывших солдат враждующих армий. Ветераны американской дивизии, пытавшейся в 45-м разрушить в Ремагене мост через Рейн, много лет ежегодно приезжали 8 мая встретиться и выпить пивка с бывшими противниками. Встречаясь в Германии с бывшими солдатами, побывавшими в советском плену и в особой степени обязанными настойчивости первого послевоенного канцлера Аденауэра, я всякий раз ощущал их искреннюю симпатию к русским. Вспоминал «своего» Фрица и задумывался об отношении русских и немцев к диктаторам. В июне 94-го, пол века спустя после неудавшегося покушения полковника фон Штауффенберга на Гитлера, я нашёл повод поговорить на эту тему с очень компетентным человеком — бароном фон Бёзелагером, с которым заочно познакомила меня Корнелия Ирина Герстенмайер. Бёзелагер был боевым соратником её отца и в то время одним из последних живых участников антигитлеровского Сопротивления. Он пригласил меня на чашку чая, и мы несколько часов гоняли чаи в садовой беседке его фамильного замка. Я задавал всё новые и новые вопросы, накручивая записи на магнитофонную плёнку, опубликовал очерк в «Известиях» и потом неоднократно возвращался к волновавшей меня теме, используя новые материалы и дополняя их мало известными подробностями из архива другого участника покушения на Гитлера — первого председателя Бундестага Ойгена Герстенмайера. Тогда это была сенсация: картина заговора, нарисованная бароном, перечёркивала представления, распространявшиеся нашей печатью. Все заслуги Сопротивления приписывались у нас антифашистам коммунистической закваски. На самом деле всё было куда сложнее. 20 июля 1944 года стало самым светлым и самым чёрным днём германской истории. Светлым потому, что немцы поняли: национал-социализм не вечен, многие ненавидят его и борются с ним. Чёрным потому, что гитлеровцы в очередной раз восторжествовали. А осложнялось всё тем, что даже после войны участникам Сопротивления долго отказывали в признании, и тем, что левые пытались поставить в один ряд с ними «антифашистов» В. Ульбрихта и В. Пика. После войны уцелевшим участникам Сопротивления и родственникам казнённых, имущество которых было конфисковано национал-социалистами, ничего не вернули и даже отказывали в пенсии, а вдова Фрайслера её получила. Гитлеровский палача Роланд Фрайслер, которого фюрер ласково называл — «наш Вышинский», не пал жертвой заговора. В январе 45-го рядом со зданием суда упала бомба. Оно не пострадало, но в здании суда обрушилась балка, ею-то и убило Фрайслера. Пенсия за случайную смерть палача. Какая гуманность!

Дневники заговорщика-дипломата Ульриха фон Хасселя, которого после удачного покушения предполагалось сделать министром иностранных дел, увидели свет сначала в Швейцарии и Швеции. Почему? Заговорщики хотели поражения Германии, а в глазах обычного патриота, даже не националиста, это не нормально, объясняет мой собеседник. «Нелепо было бы утверждать, будто Ульбрихт и Пик не боролись с Гитлером, но боролись они против одной тоталитарной системы — гитлеровской — на стороне другой — сталинской и были послушным орудием в руках Москвы». В значительной мере борьба эта осуществлялась извне — Национальным Комитетом «Свободная Германия», если не считать отдельных групп типа «Красной капеллы», действовавших внутри, но также управлявшихся Москвой. К тому же коммунисты ставили перед собой задачу установления собственного тоталитарного строя. Их борьба не была сопротивлением режиму изнутри самой системы. Участники же Сопротивления разных политических и религиозных убеждений — чиновники, военные, промышленники и учёные — ставили перед собой иные цели. Они не были ни революционерами, ни реакционерами, но боролись против маленьких гитлеров в себя в стране, собираясь уничтожить режим и его вождей, аппарат гестапо, СС и СА и сформировать демократическое правительство. Впрочем, и на Западе Антигитлеровское Сопротивление далеко не сразу получило объективную оценку. Первым это сделал Черчилль в 46-м году: «В Германии была оппозиция, слабевшая с каждым днём из-за приносимых жертв, эти люди боролись без помощи извне и снаружи, руководствуясь лишь собственной совестью». Заговорщик граф Петер Йорк фон Ватенбург сказал на суде: «Самое главное, против чего мы боролись, что нас не устраивало, был тоталитаризм государства против каждого отдельного гражданина». Такую фразу никогда не произнёс бы ни один из советских военачальников, казнённый как «враг народа». Обилие покушений на Гитлера объяснялось структурой Сопротивления. Не кучка офицеров готовилась устранить диктатора, а организованные группы военных, правительственных чиновников, представителей промышленности и церкви. Сталину же с самого начала было выгодно, чтобы власть в Германии захватили национал-социалисты. Бывший рейхсканцлер, генерал-майор Курт фон Шляйхер, устранённый потом как опасный свидетель, писал в дневнике, что Гитлер получил из тайных средств рейхсвера на предвыборную кампанию 1930 года 40 миллионов марок золотом после того, как Сталин написал ему, Шляйхеру: «Чтобы активно осуществлять германо-советскую политику, вы должны развернуть в Германии кампанию на вооружение, а во главе её лучше поставить Гитлера». Барон показывал мне этот документ, существование которого у нас замалчивалось. После захвата власти национал-социалистами легальная оппозиция режиму стала невозможной, но Германия всё же пыталась отторгнуть гитлеровский социализм, тогда как у нас возможную оппозицию сталинизму уничтожили в корне. Размышляя после бесед с бароном о реальных и мнимых покушениях на вождей, я вспомнил о трагедии в пограничной деревне Штайнбах, которую рассказали мне на юге Тюрингии в бывшей ГДР. Это случилось в 68-м. Вождям понадобились новые образы врага, чтобы нейтрализовать влияние идей Пражской весны. И случай подвернулся. Группа функционеров СЕПГ отдыхала в деревенской пивной, а за соседними столиками неуважительно «гудели» местные охотники, «нагрубившие» высоким гостям. Бузотёров обвинили в том, что они готовили «убийство товарища Ульбрихта». Арестовали, скоротечно сфабриковав улики, бросили за решётку. 15 лет строгого режима. Трое оклеветанных умерли в тюрьме. Одному посчастливилось выжить. Типичный случай для нравственности «прусского социализма».

Политический спиритизм. Тени прошлого ищут контакт с настоящим. Изучая с близкого расстояния жизнь и нравы современной Германии, довелось мне не однажды прикоснуться и к её прошлому. Летом 94-го один из руководителей дюссельдорфского клуба промышленников Ханс-Мартин Хок доверительно сообщил мне: в Германию неофициально прибыл представитель немецкоязычного лобби в США, мультимиллионер Ханс Шмитт. «Пригласить его в клуб мы не можем, фигура слишком одиозная, — сказал Хок. — Но если хотите, организуем Вам неформальную встречу. Он остановился в кёльнской гостинице „Кёнигсхоф“, рядом с собором». Я, конечно, хотел. И мы увиделись на следующий же день, почти конспиративно, у него в номере. Я узнал: идеолог немецких правых в Америке, хозяин магазинов и ресторанов в США, издатель Бюллетеня «Американские письма» и председатель «Немецко-американского комитета действия», состоявший ранее в гитлерюгенд и воевавший в элитарных войсках СС, задался целью оказать поддержку развитию националистического движения в ФРГ. Какого рода поддержку, не уточнил, но намекнул, что в том числе и финансовую. Мы беседовали больше четырёх часов. Он рассказал, как в 45-м «вернулся с войны», как в 49-м эмигрировал в Штаты, продолжая служить идеям национал-социализма, «настоящего социализма», подчеркнул он разницу между двумя социализмами. Национализм везде на подъёме: и в Германии, и в России, и на Украине, новые правые сумеют договориться между собой. Расстались мы цивилизованно, а на следующий день я получил письмо, в котором он благодарил меня за беседу, сожалея, однако, что моё мировоззрение всё ещё отмечено «печатью еврейско-марксистских догм». Интервью «Известия» поместили под заголовком «Бизнесмен в коричневых одеждах». Никогда не подумал бы, что национал-социалисты (по новой терминологии — этноцентристы) могут быть такими обходительными и так трогательно любить Россию. А вообще-то политические симпатии к России в Германии окрашены в различные тона — от чёрно-коричневого до пурпурно-красного. Ультралевые и ультраправые. Конкуренция между ними неустранима, но возможна конвергенция экстремизма. Экстремизм подобен палиндрому, поскольку читается одинаково, как слева, так и справа. Номенклатурная Германия всех оттенков любит номенклатурную Россию. Но если террористы РАФ любили Россию народовольцев и цареубийц, то неокоммунисты ценили её за масштабность и длительность большевистского эксперимента. А левая интеллигенция, начиная с Курта Тухольского, настолько верила в российский антифашизм, что готова была не замечать сталинского террора. Среди этих наивных антифашистов было много искренних друзей России, пожалуй, лишь с одним изъяном: их надолго поразила слепота на левый глаз. Честному писателю Курту Тухольскому, говорившему: «Кто в 20 лет не был социалистом, у того нет сердца. Кто в 40 лет остался им, у того нет разума», прозрение обошлось слишком дорого; он покончил с собой, не сумев разрешить противоречие между реальной действительностью и своими представлениями о ней. А для скольких советских «инженеров человеческих душ» разочарование в попранных идеалах обернулось личными трагедиями: Маяковский, Есенин, Горький, Фадеев… В те времена не только творческая или, не дай Бог, политическая ошибка, но даже неосторожные намёки могли привлечь опасное внимание стражей политической нравственности. Народная мудрость не зря предостерегала: сказал бы словечко, да волк недалечко. Моим коллегам запомнились карательные операции цековского цензора А. Жданова против журналов «Звезда» и «Ленинград», а позднее — разгром редакции «Нового мира» и травля автора «Василия Тёркина».

Башни на небе и тяжесть прошлого. После «задушевной» беседы с коричневым миллионером у меня на душе остался неприятный осадок, и потребность в самоочищении я реализовал очередным посещением Кёльнского собора: послушал орган, постоял в боковых нефах: перед самым древним распятием Христа и перед загадочным триптихом Лохнера, без труда разыскав в нарисованной толпе гостей его автопортрет, полюбовался витражами и вышел на площадь в слабой надежде, что повторится увиденное однажды чудо. Чудо не повторилось. Для этого нужны были особые атмосферные условия. При низкой облачности, висящей над городом толстым одеялом из мелких водяных капелек, можно было увидеть удивительную картину: на небе лежала тень от близнецов-башен. Эффект создавался прожекторами, подсвечиванием снизу. А если в это время бил 24-тонный колокол, от чего гудел каждый камень ажурного строения, собор напоминал огромный орган, устремлявший ввысь свои божественные аккорды, как бы общаясь с мирозданием. Чудо не повторилось, но увиденное однажды позволяет памяти воссоздавать картину многократно. Поэтому я вспомнил. Вспомнил не только «иллюстрацию», но и слова архиепископа во время торжественной службы в юбилейный год, когда собору «стукнуло» 750. «Выбрав Землю из мириадов космических миров, Бог создал человечество и стал одним из нас. Испытал все наши беды: от колыбели до смерти. Потому он так близок нам. Ненависть, раскол и войны это — слуги страха. Страх подстерегает нас на каждом шагу. Преодолеть его можно только любовью и верностью Богу. Только единение и вера помогут избежать страшного конца», — говорил архиепископ. Величественный храм, где даже слуги в красных мантиях похожи на кардиналов, — пример того, как, преодолевая последствия войн, эпидемий, нехватку денег и отчаяние, люди настойчиво стремились завершить начатое дело. Преодолеть страх, последствия преступлений… Тут всё понятно. Но почему-то один из ключевых тезисов советской пропаганды звучал так, словно диктовал условие развития добрососедских отношений: «Германия должна преодолеть прошлое». И мы повторяли призыв в комментариях, не вдумываясь в его содержание.

Тайная месть исполнителю тайной миссии? Сообщение о самоубийстве последнего заключённого Шпандау, распространённое немецкими СМИ летом 87-го, вызвало у меня ощущение «несовпадения примет» политического климата. В разгар московской перестройки и, стало быть, с увеличением шансов реальной разрядки напряжённости между Востоком и Западом добровольно уходит из жизни бывший заместитель Гитлера Рудольф Гесс. Ощущалась неувязка. К самоубийству побуждает людей отчаяние, а не надежда (хотя и слабая) на то, что случится чудо. Я хотел поразмышлять на эту тему на страницах газеты, но мне сказали: «Тебе нечем заняться? Пиши про забастовки». Я, конечно, писал и про забастовки, но, когда через два года вышла книга Вольфа-Рюдигера Гесса — сына гитлеровского политика, я решил побеседовать с ним, потому что он выдвигал совершенно иную версию смерти отца, утверждая, что она была выгодна британским спецслужбам. Знал ли Р. Гесс нечто такое, что могло повредить престижу Великобритании? Автор книги не смог положительно ответить на этот вопрос. Однако английское правительство тогда же распорядилось вновь закрыть архивы, относящиеся к мисси Р. Гесса, хотя срок их тайного хранения истёк. Известия напечатали интервью с В.-Р. Гессом под заголовком «О чём рассказал последний заключённый Шпандау», хотя о самом важном он даже сыну рассказать не успел. Немецкие историки не поддержали версию В.-Р. Гесса. Но в 2004 году в Германии вышел документальный фильм, в котором был представлен зрителям снимок странной странгуляционной борозды, нетипичной для самоубийц. Как было не вспомнить о таинственных обстоятельствах смерти Уве Баршеля! Подделка самоубийства — дело трудное, но при желании выполнимое.

«Дары данайцев» в современном исполнении. Тень прошлого витала и над другим странным событием конца века, о котором я не мог не рассказать своим читателям. В мае 91-го Советский Союз подарил объединённой Германии урановый Гулаг — свою долю участия в совместном с ГДР предприятии «Висмут». О сходстве с Гулагом говорило многое. И то, что директором рудника назначили бывшего коменданта воркутинского Гулага Михаила Мальцева. И то, что на работу брали бродяг, уголовников, политических заключённых, перемещённых лиц из пересыльных лагерей, репатриантов и случайных прохожих, даже больных и калек. Армия рабов насчитывала около 50 тысяч человек. Заключённым ежедневно выдавали по два литра сивухи. Скрещенные шахтёрские молоточки на этикетке напоминали скрещенные кости, поэтому пойло именовалось «смертью шахтёра». Горняки в шахтах утоляли жажду на месте: пили воду, стекающую по стене: естественно, радиоактивную. Моя заметка в «Известиях» о Мини-Чернобыле в бывшей ГДР шокировала бывших советских горных инженеров, работавших на этом предприятии. Как и большинство самих немцев, они, очевидно, не знали, что творилось на рудниках «Висмута» и прислали возмущённое письмо в редакцию с требованием «разобраться и наказать автора» за «вольную интерпретацию фактов». Редакция напечатала письмо и поручила мне ещё раз всё тщательно проверить, глубже изучив обстоятельства дела. Я проверил, дополнив свое мини-исследование новыми фактами и мнениями независимых экспертов о рудниках в Саксонии и Тюрингии, на базе которых создавался урановый Гулаг ГДР. Всё оказалось во много раз хуже. «Известия» опубликовали поправку, вызвав новый поток писем. Читатели возмущались тем, что так поздно узнали правду.

До и после августовского путча. Летом 90-го, проведя в Москве очередной отпуск, я направлялся в редакцию для получения напутственных ЦУ с тяжёлым портфелем, из него выпирали дефицитные канцтовары для секретарш и девочек из машбюро, которые я не успел раздать по приезде. У памятника Пушкину меня окликнул очень компетентный коллега, которого я знал по АПН. «В отпуск? И уже опять на Запад? — спросил он и с добродушным ехидством похвалил, покосившись на портфель, — правильно. Нужно задобрить родную редакцию и поскорее возвращаться на рабочее место». Поговорили о том — о сём. Я услышал два новых политических анекдота, обменялись рукопожатиями. И неожиданно с тем же ехидным добродушием он пожелал мне: «Ну, давай! Ты, вообще, отсидись там подольше. Потом, как Бунин, напишешь какие-нибудь новые „Окаянные дни“. Здесь скоро такое начнётся». Революций в обозримом будущем не предвиделось, и я воспринял предупреждение как экстравагантную шутку. Разыгрывает! Вспомнил я об этом разговоре 19-го августа следующего года. А накануне в Бонне меня посетил странный гость — сотрудник «Известий», которого раньше я не знал и который на следующий день из моей жизни бесследно исчез. Он появился в корпункте, сказав, что приехал писать очерк о какой-то семье в Ганновере (хотя выяснилось, что немецкого он не знает) и «завтра же» должен уехать туда на поезде, а «до завтра» переночует в корпункте. Лишней койки у нас не было, я предложил отвезти его в ближайшую гостиницу, но он категорически отказался. Рано утром, когда мы ещё не включили телевизор и не знали новостей, он столь же неожиданно засобирался и спросил, «где тут можно купить пистолет». Я, естественно, не знал, да и просьба показалась мне какой-то дикой. А потом он попросил меня срочно отвезти его на вокзал, сказав, что сам дорогу найти не сможет, плохо ориентируется в Бонне. Телефон уже начинал трезвонить, я не подходил потому, что торопился в автосервис, но я не мог отказать в услуге странному гостю из «Известий». Мы сели в машину, но не проехали и пол пути, как он сказал: «Останови. Где-то тут есть магазинчик, куплю себе чего-нибудь в дорогу, а до вокзала уж сам доберусь». Вышел, свернул в боковую улочку и уверенно зашагал по ней. Это был тихий квартал, никаких «магазинчиков» поблизости не было, да и вообще магазины ещё не открылись. Но, видимо, он знал, куда шёл…

Каждый человек, личность которого сформировалась в контрастных условиях советского климата, носил в себе двойное сознание как генетически унаследованный признак. Даже нынешние сторонники радикальных рыночных реформ носят его в себе, хотя бы и полу-осознанно. В тот день, выехав из корпункта пораньше — сдать машину на техосмотр и, включив радио после того, как высадил странного гостя, я услышал то, что сразу поставило меня и многих моих коллег в новые отношения с системой. Путч! Предвиденный Михаилом Булгаковым в «Роковых яйцах» (там тоже мерзкие чудища вылупились 19 августа). О такой возможности в декабре 90-го иносказательно говорил Шеварднадзе. О приготовлениях к нему можно было догадаться по некоторым вторичным признакам, которые многими не воспринимались всерьёз: каждый по-своему освобождался от балласта дурных привычек и подсознательных ограничений. В дни путча антисоветизм и антикоммунизм перестали быть уделом избранных — диссидентов. Случившееся мы обсуждали в машине с моим другом, корреспондентом АПН Юрием Казаковым. Как и многие другие представители поколения советских интеллигентов-конформистов, в тот день, ещё по-настоящему не осознав завершения трансформации, происходившей с нами с момента вручения пионерского значка, мы стали антикоммунистами. Иллюзии о гуманности социалистического общества, слегка омрачённые в детстве осторожными рассказами родственников о Гулаге и смутными собственными догадками, унесённые ветром хрущёвской оттепели в период юности и вновь было воскресшие с верой в теорию конвергенции Андрея Сахарова в годы студенчества, были оттеснены в подсознание прагматизмом брежневской стагнации и странностями горбачёвской перестройки. Вера в сближение двух систем выхолащивалась грубыми буднями и окончательно выветрилась, когда такое сближение началось. 19 августа 91-го наше сознание окончательно простилось с иллюзиями. Из автомастерской на машине Юрика мы отправились в посольство, куда за день до этого всех журналистов вызвали на совещание. Посол Терехов зачитал документы ГКЧП. Нам рекомендовали вести себя сдержанно, разъясняя немцам, что новая власть обеспечит преемственность во внешней и внутренней политике. Лица присутствовавших отражали разные чувства: удивление, растерянность, торжество, прикрытое показной деловитостью, досаду. Большинство дипломатов держалось подчёркнуто корректно, без проявления лишних эмоций. Мы с Юрой не могли обещать послу, что будем вести себя сдержанно. Партийные взносы я перестал платить ещё в апреле, в разгар «полозковщины», теперь же написал заявление о выходе из КПСС, передав его в посольство и в редакцию. Носителем надежд был для меня тогда Борис Ельцин. Но нас ожидали новые разочарования, постепенное оттеснение компетентных и честных людей от власти, демонтаж самого Ельцина, при его активном участии в этом процессе, и концентрация власти в руках представителей нового политического класса, зарождение которого предвидел проницательный историк Михаил Восленский. Разочарования переживаются менее болезненно с помощью друзей. И я благодарен судьбе за то, что в самый трудный период моей жизни принимать кардинальные решения мне помогал Юрик Казаков. Он вошёл в мою жизнь вместе со своими друзьями, покорив меня предельной скромностью личных запросов и невероятной душевной щедростью, уникальной работоспособностью и острым неприятием фальши. А ещё тем, что «страной» его юности была таинственная Казань, рядом с которой я жил во время эвакуации и в которой я так и не побывал. Я жалел, что Юрику досрочно пришлось уехать из ФРГ из-за ликвидации корпункта АПН. Но впереди было много радостного: путешествия с его друзьями — Акинфиевыми и Мамакинами — по Германии, песни под гитару и тосты «за проезд». Жизнь возвращалась на круги своя. Затухание интереса к политике вернуло веру в торжество духовных ценностей, защищающих человека от идеологической коррозии, приближающих его к разумному, доброму, вечному.

Акинфиевы. Штирия. «Летающая тарелка». В июле 2002 года, когда мы с женой уже продумывали детали предстоявшего возвращения (машиной или поездом, что взять — что оставить), нас пригласили на уикенд в Штирию, в живописный городок Леобен Коля и Таня Акинфиевы. Колю по рангу профессора направили туда в научную командировку читать лекции по минералогии студентам Горного института. Из Бонна до Австрии ехать было не так уж долго. Соблазн побывать в новых местах усиливался желанием повидаться с друзьями, и мы решились. В этой части Австрии мне бывать не приходилось, и моим первым впечатлением был новый запах. По образу жизни местных жителей, с учётом известного славянского влияния, по характеру экономического развития и по условиям природы Штирия немного напоминала Баварию, но обладала интересной особенностью климата. Смолистые пары горных сосен, насыщенные ароматом луговых трав, цветов и другой альпийской растительности, создавали удивительно приятный воздушный коктейль, располагая к углублённой созерцательности. А потому первые же прогулки с друзьями быстро сняли дорожный стресс, естественным образом подготовив всех нас к вечерним интеллектуальным беседам, как это случалось в другом составе в Удомле или Покровке. Коля увлечённо рассказывал про минералы, играл на гитаре, пел Высоцкого. Хорошее настроение дополнялось скромным чревоугодием у хозяйской печки — кулинарными сюрпризами Тани. Вечер пролетел незаметно, перешёл в первую половину ночи и закончился бы утром, если бы я не вспомнил, что пора и честь знать. Умиротворённые, мы с женой тепло попрощались с хозяевами и, выйдя на тёмную улицу, ещё четверть часа стояли у дома, слушая тишину. Клубился лёгкий туман. Дома казались стадом уснувших бизонов. Обстановка была настолько сказочной, что я готов был увидеть чудо. И увидел. Подняв голову, достаточно отчётливо разглядел в туманном небе огромный светящийся диск. Луна? Так высоко? Как бы не так. От диска спускались два косых луча, словно ощупывавшие землю. «Летающая тарелка!» «Коля! Таня!» — истошно завопил я, рискуя перебудить всю улицу. Наши друзья готовились ко сну, но поднятые на ноги, выскочили на улицу. Они успели увидеть «тарелку». Через минуту она бесследно исчезла. На следующий день Коля принёс нам разгадку. В нескольких километрах от городка «гудела» лазерная дискотека, и «тарелка» была всего лишь отражением игры света благодаря эффекту рефракции. Аналогичным образом, видимо, можно объяснить появление большинства НЛО, подробно описанных «очевидцами». Процентов пять достоверности увиденного я, однако, оставляю таким надёжным очевидцам и учёным, как советские космонавты и астрофизик, академик Яков Борисович Зельдович. А всё-таки жаль, что моя австрийская тарелка оказалась миражом.

22 апреля 1994 г. Проф. Вернер Гумпель — Е. Бовкуну:… спасибо за готовность выступить перед моими студентами. Как я уже говорил по телефону, семинар состоится в Тутцинге, в здании Академии политического образования, и проводится нашим университетом при поддержке Фонда им. Ханса-Мартина Шляйера. В Вашем распоряжении для доклада 45 минут, не считая краткого рассказа об «Известиях» и последующей дискуссии. С дружеским приветом, проф. д-р В. Гумпель. Институт экономики и общества Восточной и Юго-Восточной Европы при Мюнхенском университете.

Следы террористов уходят в прошлое. Получив это приглашение, я не мог не вспомнить события 20-летней давности, свидетелем и почти очевидцем которых я тогда оказался. В сентябре 77-го около полудня я выехал из кёльнского района Мариенберг, где находилась редакция нашего журнала, рассчитывая, что за час успею пообедать дома, на Оскар-Йегерштрассе, пообщаться с семьёй и вернуться в бюро. Путь лежал мимо городского парка, где мы гуляли с детьми по выходным. Этот огромный зелёный массив с одной стороны ограничивался окружной дорогой, а с другой — виллами тихого квартала Браунсфельд. Но привычный график был безжалостно сломан: я чуть было не оказался в центре событий, которые на много лет потрясли всю страну. Перед самым Браунсфельдом меня остановил полицейский. Тут же начали тормозить и другие машины, образовалась безнадёжная пробка. Стражи порядка в растерянности суетились. Решив изучить обстановку, я отправился на поиски полицейского начальства, предъявляя свое удостоверение. За ограждение не пускали. Для советского журналиста сделали исключение, но у второго кордона меня остановил представитель криминальной полиции в штатском, указав на середину улицы: «Сожалею, но здесь ещё долго будут работать эксперты. Произошло жестокое преступление. Погибли люди. Похищен известный промышленник. Окажись вы здесь на четверть часа раньше, и вы могли бы стать случайной жертвой» Поперёк улицы стоял изрешеченный пулями автомобиль, перед ним перевёрнутая детская коляска, а чуть поодаль — другая машина. Мне разрешили проследовать домой по соседней улице, а назавтра газеты были полны подробностями кровавой трагедии: террористы Фракции Красной Армии (РАФ) похитили председателя Союза работодателей ФРГ Ханса-Мартина Шляйера, застрелив его шофёра и охранника. Потеряв надежду на то, что требования их будут удовлетворены, анархисты убили Шляйера. Расследование длилось много лет, и только в 1984 году в Дюссельдорфе нашли орудие убийства — пистолет советского образца.

Вспоминается симпозиум, организованный тем же Фондом им. Х.-М. Шляйера полгода спустя в Берлине. Присутствовавших интересовала тема «русской мафии» — «перетекание» советской организованной преступности в Германию, и компетентный участник дискуссии из Москвы успокаивал публику: «Что касается борьбы с мафией, то у русских всегда была надежда, что КГБ и другие силовые структуры смогут её одолеть». Но, к сожалению, бывший репрессивный аппарат СССР оказался не в состоянии остановить рост организованной преступности и предотвратить её перерождение в новую разновидность преступной семейственности. Он даже стал невольным поставщиком её кадров: изгнанные или ушедшие на вольные хлеба спецы, воспользовавшись, алчностью продажных депутатов и политиков, работников СМИ, управленцев, производителей и торговцев, легко интегрировались в мульти-национальные преступные структуры. Бывший советский разведчик, магистр спецопераций Павел Судоплатов упрекал Горбачёва и Ельцина: вместо создания механизма парламентского и общественного контроля работы спецслужб они заново перемешали функции анализа и индивидуальной работы и вернули ориентацию на прежние критерии. Реставрация СССР стала невозможной. Но реставрация методов управления государством и организация тотального надзора стала реальной. Государственный репрессивный аппарат новой России оказался слабо вооружён для борьбы с гидрой преступности. Бывший шеф КГБ Шебаршин предупреждал в Москве западных корреспондентов: в России каждый год может стать 37-м. Правда, до 2037-го ещё далековато. Может быть, что-то и переменится.

«Партнёр ВПК». Конверсия. Идея выпуска совместного журнала по проблемам вооружений и разоружения. Похороны по высшему разряду.

17 мая 1993 г. Бонн-Бонн (Мелем). Бригадный генерал Эрих Швеммле шеф-корреспонденту «Известий»:… Ваше письмо генералу Брандту с его рекомендациями отослано управляющему издательской группы «Мёнх» г-ну Садловскому. Он свяжется с Вами в ближайшее время. С пожеланиями публицистического успеха в Германии. Немецкое общество военной техники. Бонн, Дойчхерренштрассе 157.

24 мая 1993 г. Директор издательства Мёнх М. Садловский Е. Бовкуну:… мне передали письмо председателя Немецкого общества военной техники генерала Ю. Брандта, рекомендацию статс-секретаря министерства обороны Йорга Шёнбома и Ваши предложения о сотрудничестве. Кроме журнала «Вертехник» наша группа выпускает 30 журналов. Что касается идеи издавать совместно с «Известиями» журнал, посвящённый конверсии, я нахожу её великолепной. Готов к переговорам с Вашим руководством.

15 июня 1993 г. Министр обороны ФРГ Фолькер Рюэ шеф-корреспонденту «Известий»:… спасибо за Ваше письмо. Подходящим партнёром для «Известий» в выпуске совместного журнала могла бы стать издательская группа «Мёнх» в Бонне (Хайльсбахштрассе, 26), которой принадлежит журнальное издательство «Брайденштайн» в Херфорде. С дружеским приветом, Фолькер Рюэ.

26 июля 1993 г. Пресс-служба «Известий» издательству «Мёнх»:… г-н Кампер, главный редактор «Известий» г-н Голембиовский поручил нам официально Вам сообщить, что «Известия» в соответствии с договоренностью между Вами и г-ном Бовкуном берут на себя подготовку «пилотного проекта» по проведению 26–27 октября в Берлине семинара по проблемам России. «Известия» готовы обеспечить состав референтов и опубликовать на своих страницах рекламную информацию об этом мероприятии. Работа уже ведётся: её начал г-н Бовкун. Сейчас он в отпуске, но мы сможем её завершить к 25 августа в соответствии с договоренностью, достигнутой Вами и г-ном Бовкуном. Основной выступающий по рангу и компетенции будет высокого уровня.

Идея выпускать журнал «Партнёр ВПК» принадлежала сотруднику «Известий» Виктору Толстову. Он собирался издавать его на российском материале, но не нашёл спонсоров, и проект медленно умирал. Я предложил немного изменить концепцию издания, расширив тематику и попытавшись привлечь к сотрудничеству издателей и рекламодателей ФРГ, чтобы печатать журнал на двух языках — немецком и русском. Игорь Голембиовский не возражал. Вернувшись в Бонн из отпуска, я приступил к поискам. Для начала заручился поддержкой военного атташе нашего посольства в Бонне Володи Фильченко, имевшего прочные контакты с издательствами военной литературы, а затем, пользуясь личным знакомством, обратился к влиятельному деятелю Христианско-демократического союза Фолькеру Рюэ, который незадолго до этого был назначен министром обороны. По рекомендациям дипломатов, политиков и промышленников из дюссельдорфского Клуба промышленников я установил контакты с крупнейшим издательством специализированной литературы «Мёнх-Ферлаг» и Международным центром семинаров и симпозиумов (МЦЦ). В апреле 93-го у меня состоялись обстоятельные беседы с директором и хозяином издательской группы «Мёнх-Ферлаг, где печаталось полтора десятка военно-промышленных и военно-политических журналов, Манфредом Садловским и руководителем МЦЦ Эберхардом Кампером. По результатам переговоров я отправил Игорю подробный отчёт. Садловский нашёл идею совместного журнала великолепной, сказав, что с некоторых пор „они тоже об этом думали“, что Россия интересует их долгосрочно и широко и что во время своей поездки в Москву и бесед в „Оборонэкспорте“ он сам осторожно затрагивал эту тему. В то же время он высказал убеждение, что для качественной реализации проекта потребуются качественные журналистские кадры, которыми, по его мнению, достаточной мере располагают „Известия“. Я получил от Садловского принципиальное согласие на сотрудничество. Еще более конкретным оказался разговор о совместном проведении семинаров для промышленников и деловых людей на экономические темы. Руководство МЦЦ, сообщил Садловский, направило запрос в советское посольство для передачи в МИД, где этим вопросом занимается бывший советник по экономике Валентин Кипоренко, но что ответ пока не получен. Первый такой семинар решено было провести в Берлине. Спираль раскручивалась полтора года. Наконец, был составлен проект договора, и директор издательства в согласованный срок полетел в Москву подписывать документ. О его встрече с Голембиовским я, конечно, договорился заранее. В последнюю минуту Игорь отказался подписать соглашение, и разочарованный партнёр вернулся в Германию. Отговорки звучали неубедительно. Но времена были трудные: шло перераспределение сфер влияния в экономике, политике, СМИ. Новые известинские дельцы поддерживали те проекты, которые приносили крупную личную выгоду. Неудача наша была, скорее всего, именно в этом. Особое усердие в поисках таких источников проявлял руководитель московского отдела рекламы „Известий“ Б. Пиляцкин. Возможно, это был первый симптом предстоявшего саморазрушения старых „Известий“.

3 июля 1991 г. Гл. редактор журнала „Атлантический курьер“ германского Атлантического общества — корреспонденту „Известий“: …Коллеги из министерства обороны рекомендовали мне Вас как одного из иностранных журналистов, неплохо разбирающегося в вопросах стратегии альянса. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой написать для нас статью о роспуске Варшавского договора и отношениях России с НАТО, которая отражала бы точку зрения советского журналиста. Надеюсь на Ваше согласие. С дружеским приветом, д-р Ханс Йоахим Берг. Ам Бюргервайер 12, Бонн.

18 мая 1992 г. Российский авиационный торговый дом — Е. Бовкуну: …Ваша публикация в номере от 18 апреля „МИГ-29“ — лучший самолёт немецких ВВС» весьма своевременна. Мы знаем, что наши самолёты обладают высокими боевыми качествами и могут быть конкурентоспособными на мировом рынке. Поэтому выводы Федеральной счётной палаты во Франкфурте-на-Майне служат хорошей оценкой наших возможностей. Прошу оказать нам содействие в получении отчёта Федеральной счётной палаты. Заранее благодарю Вас! Генеральный директор РАТД А. Мануев.

15 июля 1994 г. Киль — Бонн. Академия им. Хермана Элерса — Е. Бовкуну: …Академия, основанная в Киле Каем-Уве фон Хасселем, проводит семинары по проблемам безопасности. Спикер её подполковник Людвиг, которого Вы, вероятно, знаете, организует 31 октября семинар на тему «Новая военная доктрина России» и предложил Вас в качестве основного докладчика. Как Вы на это смотрите?… Президент академии д-р Вальтер Бернхардт.

Упущенные шансы сотрудничества в области безопасности. В начале 90-х в политических кругах ФРГ наблюдался повышенный интерес к сотрудничеству с Россией в области конверсии. Успешно прошла во Франкфурте международная выставка «Конверсия», и я отправил в редакцию немало поступавших в корпункт предложений от немецких фирм с конкретными проектами. Представители научных институтов и промышленных кругов в частных беседах говорили: сотрудничество ФРГ с Россией в данной области — наиболее приемлемый способ ослабить зависимость европейских стран НАТО от США. Возможность сотрудничества в одной из самых сложных областей мировой политики реально существовала. Но обсуждать упущенные шансы бессмысленно. Проект совместного выпуска журнала с военной тематикой провалился. А единственным материальным свидетельством былых намерений у меня остались два больших сверхпрочных стеклянных гвоздя, которые легко вколачиваются в любую древесину тяжёлым металлическим молотком. Я привёз их с выставки «Конверсия». Вот только куда их заколотить?

В джунглях информации. Специалисты подсчитали: в номенклатурно-бюрократическом обществе теряется на иерархической лестнице минимум 10 процентов полезной информации, необходимой для решения государственных задач. При демократии и рыночной экономике информация сразу преобразуется в экономические решения. А результат переработки любой информации зависит от качества её на входе. В число жертв неполноценной информации невольно попали оба президента — Горбачёв и Ельцин. Но кто определит рамки корректного использования информации? Кто в силах предохранить самих журналистов от злоупотребления словом? Корреспонденты «Известий» в разных точках земного шара регулярно снабжали газету обширной информацией об экономическом и политическом развитии стран пребывания, что давало возможность руководителям не только самой газеты, но и государства, располагавшего данными внешней разведки, максимально использовать полученную информацию для стабилизации политических контактов с зарубежными институтами власти. Но, очевидно, истинное положение дел советское руководство мало интересовало. Его вполне устраивала туфта. В сентябре 89-го я прочитал в «ФАЦ» изложение беседы с бывшим замом начальника филиала КГБ в Восточном Берлине И. Кузьминым. Его сотрудники составили более 30 документов о положении в Германии, на основании чего было отправлено подробнейшее донесение в центр. Назревала мирная революция. Однако тревожная правда не устраивала Москву: начальство потребовало переработать отчёт, максимально смягчив формулировки. Этому помешало лишь ускорившееся развитие событий. Собкоры центральных газет тоже периодически передавали в Москву ретушированную информацию, в результате чего ожидаемые события становились неожиданностью. Блуждая в джунглях догадок, читатель не знал, чему же верить. Очевидно, хрущевская оттепель не смогла избавить духовные силы общества от заклятия марксистской идеологии. Ледниковый период коммунизма длился до конца 80-х, и его айсберги начали подтаивать не по мановению волшебника перестройки, а в результате изменения международного климата и высвобождения энергии распада гигантской советской системы. В интересах стабилизации государства необходимо было укреплять и совершенствовать структуру независимой прессы. И шансы для этого были.

Как разрывалась между олигархами и разрушалась прославленная газета. Идея консалтинга. Концерн «Известия». Разрыв с «Бурдой». Свободные СМИ. «Немецкая волна» и «Свобода».

Прелюдия. Летом 91-го саратовский собкор «Известий» опубликовал заметку о возникновении новой газеты для немцев Поволжья, в которой основатели газеты, сетуя на отсутствие полиграфической базы, уповали на благотворительную помощь из ФРГ, и у меня возникла идея расширения спектра деятельности «Известий». Состоялись беседы с деловыми людьми, и в результате фирма «Филпринт» (советско-германское СП, имевшее прямое отношение к полиграфии и публиковавшее в «Известиях» свою рекламу) изъявила готовность принять материальное участие в становлении новой газеты. Помощь саратовцам готовились оказать другие фирмы, и наша газета могла бы стать не только координатором такой помощи, но и участником проекта сотрудничества с крупным издательским концерном, например, с «Бертельсманном», в результате чего «Известия» укрепили бы свое внешнеэкономическое положение и политический престиж в качестве демократического авангарда СМИ в родном Отечестве. Проект заинтересовал партнёров издательства «Известий» — «Кёниг унд Бауэр» и «Циклоп». Переговоры в Москве шли со скрипом, который постепенно затихал. А между тем интерес к сотрудничеству с «Известиями» проявил газетно-журнальный концерн «Грунер унд Яр», входивший в издательский концерн «Бертельсманн». Поэтому, не теряя времени, я отправился в Гамбург, чтобы подготовить для главного редактора переговоры с возможными партнёрами. В январе 93-го у нас состоялся целый ряд важных встреч с членами правления, отвечавшими за газетный и рекламный бизнес, а также за работу типографий и бумажных фабрик. Переговоры охватили практически все аспекты намечавшегося сотрудничества. Менеджеров концерна очень заинтересовала работа нашей пресс-службы — зародыша консалтингового бюро. Они хотели бы получать информацию о наших фирмах, ищущих контакты за рубежом и готовы были платить за это «Известиям». Издававшийся в Кёльне журнал «Импульсы», куда я уже возил Голембиовского и его заместителя Гонзальеза, был единственным изданием в Германии, ориентированным на бизнесменов-практиков из миттельштанда — потенциальных партнёров наших средних фирм. К концу марта определили основные направления: создание двух рабочих групп в Москве и Гамбурге для сбора рекламы, издание еженедельной газеты «Хобби» в виде дайджестов наиболее интересных для российского читателя журналов «Грунер унд Яр» с нашими дополнениями на месте; контракт с одной из бумажных фабрик; создание рейтингового агентства, которое составляло бы рейтинги немецких предприятий и отраслей промышленности для изучения предпринимательского климата. В мире до этого существовало одно такое агентство — в США. «Бертельсманн» решил создать второе. В ФРГ вместе с немецкими коллегами рейтинги по разным районам СПГ успешно разрабатывал Юра Юданов как представитель аганбегяновской академии. Руководители концерна предложили мне пройти стажировку в головном предприятии, и я в течении двух недель изучал газетно-журнальный и рекламный бизнес, который мало чем отличался от практики журналов концерна «Бурда».

17 марта 1992 г. И. Голембиовский ведущему менеджеру консалтинга «Роланд Бергер»: … г-н Зимон! Не сомневаюсь, что Ваша фирма на высоком уровне подготовила бы консультационный проект концерна «Известия». Но сперва нам надо самим решить, чего мы хотим и чем располагаем. Отложим эту работу на срок, необходимый для выяснения отношений между подразделениями концерна. «Известия» считаются газетой № 1 и занимают независимую позицию, как в партийном, так и в экономическом отношении. Концерн «Известия» образован несколько месяцев назад. В него вошли: газета «Известия» с еженедельными приложениями, издательство и типография, совместное с «Бурдой» предприятие «Информационно-рекламный сервис». Руководит концерном совет директоров во главе с г-ном И. Лаптевым. В подразделениях концерна работает около 4000 человек. Предложение использовать корреспондентскую сеть «Известий» в коммерческих целях представляется перспективным и может быть быстро реализовано. В конце апреля мы планируем собрать наших корреспондентов в Москве. Целесообразно подготовить условия их участия в этом деле. Будем рады продолжить деловые отношения. Игорь Голембиовский.

Консалтинг «Известия». Эйфория от недолгой самостоятельности российских СМИ вдохновила меня на поиск немецких специалистов по консалтингу, которые могли бы помочь профессионально превратить приватизированные «Известия» в медиа-концерн, укомплектованный исключительно профессионалами и руководствующийся двумя основными принципами: подлинной независимостью позиции и прибыльностью информационного бизнеса. Только так мы могли бы выжить в условиях рынка и меняющейся внутриполитической обстановки. Когда я изложил эту идею Игорю, он сказал: «Ну, что же, попробуем! Ищите». Одной из лучших фирм Германии в этой области был консалтинг Роланда Бергера, куда я и обратился с предложением начать сотрудничество. На первых порах Игорь проект одобрил. Но вскоре я почувствовал, что развитие контактов тормозится, а затем главный решил заморозить их до лучших времён, которые так и не наступили. Поскольку замороженный проект не препятствовал поиску других партнёров, я стал изучать иные возможности и предложил Голембиовскому составить рабочее предложение напрямую — головному предприятию концерна «Бертельсманн». Он пошутил: «Слишком высоко, не возьмём!», но всё-таки предложил попробовать. К тому времени сотрудничество «Известий» с журналом «Бурда-Моден» окончательно выдыхалось, конъюнктура падала, и руководство газеты (Голембиовский и его зам. по финансам Гонзальез, поддерживавшие многие мои начинания) пассивно готовилось к поиску нового партнёра за рубежом. Будучи знаком с некоторыми ведущими менеджерами «Бертельсманна», я получил дополнительную санкцию главреда и побывал в Гютерсло. Меня принял в то время один из самых влиятельных руководителей концерна Герд Шульте-Хиллен и сказал, что правление обсудит предложение «Известий» по сбору рекламы для нашей газеты. Я не очень верил в успех, но правление дало согласие на развитие рекламного бизнеса совместно с «Известиями». Оставалось расторгнуть договор с «Бурдой», срок действия которого истекал. По причинам, о которых я мог догадываться, «Известия» по просьбе партнёров в Оффенбурге продлили договор с «Бурдой» на полгода, а как раз в это время поезд и ушёл. Корреспонденты «Известий» в регионах обладали обширной информацией о возможностях средних российских фирм. Она была востребована на немецком рынке. Но руководители «Известий» слишком долго раскачивались: АПН, ТАСС и другие СМИ кинулись продавать информацию, но в отличие от «Известий» — не на эксклюзивной, а на компиляционной основе.

21 ноября 1992. Директор Концерна «Известия» И. Лаптев Е. Бовкуну: Дорогой Женя! Тебе будет звонить граф Филипп фон Вальдердорф — один из менеджеров Немецкой торговой палаты. К концу года они откроют представительство в Москве, у них есть хорошие идеи. Кроме того, агентство ФВД, с которым мы завели роман и на которое очень рассчитываем, имеет Палату своим самым крупным акционером. Граф хочет свести тебя с шефом Палаты и рассказать немного о некоторых предложениях. Я бы очень просил тебя (хотя в газету, как ты знаешь, я не вмешиваюсь) поддержать их намерение. У нас атмосфера крепчает, мы приступили к практической работе с Агентством «Публицитас» (сбор рекламы для региональной прессы) и запустили установку ФВД. Теперь Концерн «Известия» (на базе издательства) располагает самой актуальной экономической информацией по всему западному миру. Начинаем интегрировать его в наши структуры. Обнимаю тебя, Иван Лаптев. Москва. Пушкинская пл. Д.5.

9 декабря 1992 г. И. Д. Лаптев Е. В. Бовкуну: Дорогой Женя! Я, к сожалению, не успел переговорить с Голембиовским перед его отъездом к тебе. Проинформируй его, пожалуйста, что к нам проявила серьёзное внимание немецкая издательская группа «Зюддойче цайтунг». Скажи также, что вопрос, который он обсуждал с Полтораниным (министром печати) и уговорил того не объявлять об этом на встрече у Президента, получил развитие с другой стороны — со стороны Гражданского Союза. Я твёрдо отвечаю: нет! Обнимаю вас всех, желаю успеха! Иван Лаптев.

Начало внутренних распрей. Иван Дмитриевич Лаптев, одно время руководивший газетой «Известия», а затем возглавивший Издательство «Известия», обладал качествами рассудительного менеджера, способного быстро и точно оценить изменившуюся экономическую ситуацию. Он, как и вся команда известинцев-реформаторов, которую сформировал Голембиовский, включая часть корреспондентской сети за рубежом, был серьёзно заинтересован в том, чтобы, сохранив накопленный опыт международного экономического сотрудничества, которого не было ни у одной советской газеты, обеспечить равноценное развитие новым известинским структурам. Но, к сожалению, вступили в силу непредвиденные факторы. К «Известиям» стали проявлять повышенный интерес отечественные олигархи, а в редакции активизировались соперничавшие за влияние на редакционную и рекламную политику внутренние группировки. На противоречие интересов редакции и издательства «Известий» я обратил внимание, участвуя в переговорах между участниками смешанного предприятия «Бурда-Известия», проходивших в Мюнхене под патронажем сенатора Хуберта Бурды. В отечественной публицистике принято было считать, что вырождение гласности, как процесс вторичной утраты независимости российскими СМИ, начался с НТВ. Это неверно. Всё началось с «Известий», руководители которых, избранные коллективом после провала августовского путча 1991 года, не справились с управлением этой лучшей в советские времена газетой. «Известия» были первой и единственной газетой, начавшей печатать рекламу зарубежных фирм и успевшей занять нишу нового бизнеса. Ни у какой другой российской газеты не было абсолютно легальной зарубежной коммерческой структуры. Для сбора рекламы образовали СП с «Бурдой». Оно приносило доходы, но руководители отдела рекламы в редакции вошли во вкус самостийной добычи информации и стали считать немецких партнёров конкурентами. Непрофессионализм и стяжательство одержали верх над компетентностью. «Известия» включились в войну компроматов, что привело к потере внешней независимости и внутреннему расколу. После путча борьбу за власть в самих «Известиях» начали внутренние группировки, готовые делить между собой прибыли от разных проектов до тех пор, пока камня на камне не останется от популярнейшего органа печати. Сначала произошёл раскол между редакцией и издательством. Потом газету приватизировали, предложив сотрудникам и собкорам купить её акции. И сразу же приватизированную газету стали рвать на части олигархи: с помощью «троянских коней», уже использованных в конфликте издательства и редакции. Для нейтрализации старой гвардии редакцию до предела насытили сотрудниками ликвидированного (не для того ли и созданного) «Русского телеграфа». Затем соперничавшие группировки распилили «Известия» на «Старые» и «Новые», уже не имевшие ни собственного лица, ни характерного почерка, ни авторитетных имён. Захват НТВ подчинил телеканал властям. Распад «Известий» сделал ненужным процедуру контроля со стороны властей. Контролировать стало нечего.

6 мая 1997 г. Москва (редакция) — Бонн (корпункт). Э. Поляновский (Эдвин Луникович) — Е. Бовкуну: Женя, состоянием газеты и отдельными её руководителями недовольны многие. Но пока ещё зависит от нас — что и как поправить, от нас — в том числе и от тебя, с твоим участием. Твои сомнения мне понятны, и я жду звонка, как договорились: первый звонок — мне. И встреча. Во всех других случаях редактора будут меняться непредсказуемо, и никто не станет тебе опорой. Не возьми грех на душу, Женечка. Жду — тел. 299–84–49 (домашний). Эд.

Этот факс я получил в самый драматичный период борьбы за акции «Известий». К тому времени мы с Эдиком дружили давно. В середине 80-х Поляновский работал над книгой о жизни мужа Марины Цветаевой Сергея Эфрона и прилетел в Бонн, чтобы разыскать бывшего агента НКВД Кирилла Хенкина, который знал Эфрона и мог о нём что-нибудь рассказать. Адреса не было. Как будто бы он жил где-то под Мюнхеном, но где? Я позвонил на всякий случай коллегам на радио «Свобода» и попал в точку, там работала жена Хенкина. Немецким Эдик не владел, поэтому я повёз его по указанному адресу на машине. По первому впечатлению я сразу же к нему расположился, за долгий путь мы успели многое друг другу рассказать, обнаружились общие интересы, и впоследствии я неоднократно убеждался в его искренности и добропорядочности. Популярный журналист Поляновский был человеком немного наивным, но высоконравственным, рыцарем, который не проходил мимо, когда обижали слабого, в юности из-за этого часто лез в драку. Он дружил с Голембиовским и относился к нему даже как-то по-отечески. Игорь тоже его любил и целую ночь простоял под окном больницы, где Эдику зашивали раны, полученные в благородной драке. Но бывшего сотрудника НКВД непосредственность Поляновского напугала, он заподозрил провокацию КГБ (поскольку Эдик настойчиво пытался узнать, какого цвета галстуки любил Эфрон), и собирался пожаловаться Голембиовскому. Нам с трудом удалось его разговорить. Но в конце 90-х меня больше интересовали внутренние проблемы «Известий». Вернувшись в корпункт, я узнал: «Лукойлу» удалось купить чуть ли не половину известинских акций. Вторая половина приглянулась потанинскому «Онэксимбанку», хотя все они уже принадлежали известинцам, в том числе и мне. Я не собирался их продавать, сказав себе: деньги обесцениваются, пусть акции останутся детям. В силу удаленности от места торговли я оказался последним или предпоследним, кого стали уговаривать. Всё закрутилось быстро. Я было согласился на более выгодное предложение «Лукойла», но тут позвонил, а затем прислал факс Поляновский. А Голембиовский срочно вызвал меня телеграммой в Москву. Меня встретил Эдик, повёл по коридорам редакции: «Посмотри, младшие редактора, секретарши, девочки из машбюро… Все они продают свои грошовые акции Потанину. Неужели ты будешь не с нами?» Солидарность сотрудников редакции была аргументом веским. Идти против коллектива меня не учили. В тот же день я услышал, как кто-то сказал у меня за спиной: «Если бы он продал акции „Лукойлу“, я бы его понял, но руки не подал бы». Покупатель сразу же предложил мне перевести деньги в зарубежный банк, но вместо этого мы с женой решили купить на них квартиру на улице Удальцова, в которой теперь и живём. К сожалению, фактическое равновесие долей крупных акционеров не решило экономических и других проблем «Известий». Обстановка в газете накалялась. Менялись редактора отделов, как и предсказывал Поляновский. Мне говорили: «Ну что ты развиваешь боковые темы. Острее нужно. Плюнул в Бундестаге один депутат на другого, об этом и напиши». С моими профессиональными принципами это не сочеталось. Да и в отношении торговли акциями я рискнул высказать особое мнение, отправив 8 мая 98-го Голембиовскому открытое письмо «ЧЬЁ ЛИЦО МЫ СПАСАЕМ?»

Дорогие коллеги, в общий узел увязались разнородные вопросы — имущественный и редакционно-политический. Личным имуществом каждый распоряжается с учётом интересов семьи; акции — это будущие дивиденды детей и внуков и к редакционной политике отношения не имеют. Но всё же предлагается по-большевистски сбросить всё в общий котёл. Ради чего? Перед решающим боем раздают последние патроны, а у нас разливают по флягам последний спирт. Для поднятия духа? Важнее второй вопрос — где пересекаются интересы сотрудников редакции, читателей «Известий» и внешних сил. Внешняя зависимость проблематична для любой газеты, но нам угрожает не это. Игорь, в недавнем интервью Вы сказали, что надо спасать лицо «Известий». Но какое лицо мы хотим спасать? Некогда газета блистала яркими индивидуальностями. Где они? Где разнообразие стилей, серьёзный анализ, уверенность подлинной компетенции? Доминирует желтизна, дворовая задиристость, парад лихих заголовков, жанровая скудость. Игорь, в феврале 92-го, беседуя с редакторами «Франкфуртер альгемайне», Вы говорили, что «Известия» ориентируются на компетентного читателя, который ценит осведомлённость и аналитику, что наша цель — всесторонняя информация о происходящем в мире. Разве мы отказались от этого кредо? В редакции клонируется неокоржаковщина (одним из руководителей нового «главного» подразделения «Известий» был некто Коржаков): «комиссары» принимают решения от Вашего имени, а заодно и от имени читателей, мнения которых не учитываются. Неокоржаковцы неоднократно «подставляли» Вас и газету (публикации о Березовском и Черномырдине), перессорив Вас и нас не столько с властью, сколько с теми, кто привык с уважением относиться к мнению «Известий». А где Ваши соратники первого часа — сторонники радикальных реформ в обществе и в СМИ, стоявшие рядом с Вами до, во время и после путча? Их растолкали по углам. Тон задаёт группа товарищей, представления которых об информационной политике преподносятся от Вашего имени. Практикуется выборочная табуизация тематики. Мы публикуем памфлет о политической цензуре и практикуем цензуру похлеще советской. В свободной журналистике, а тем более в либеральных газетах, к числу которых относились «Известия», запретных тем нет. Любую можно раскрыть по-разному: смачно расписывать сплетни о политиках или проливать слёзы о тяжкой доле русских проституток за рубежом. А можно писать о проблемах страны пребывания, осмысливая процессы, происходящие в её политике или экономике. Запреты на многие темы я ощутил на себе. Требуются сенсации, тогда как во всём мире газеты держат репортёров, чтобы показывать неравнозначность происходящего. Ставка на формальную оперативность стала убивать интересные жанры. Мозаика зарубежной жизни складывается из сенсационного и будничного. Репутация «Известий» всегда была для меня выше личных интересов и я, как мог укреплял авторитет нашей газеты. В течение трёх дней августовского путча в 91-м я дал местным СМИ более 30 интервью, включая радио и телевидение, защищая престиж «Известий» от нападок за публикацию документов ГКЧП. Ответственность перед газетой заставляла меня воздерживаться от пересказа сомнительных сенсаций. Думаю, у многих собкоров нашлись бы аналогичные примеры. Неоправданная лихость, крикливый разоблачизм, всё это стало новым, кукольным лицом «Известий», терять которое, право, не жалко. Группа товарищей наделила функциями супостата «Лукойл». При случае она поссорит Вас и с другим спонсором — Онексимбанком. Перессорить всех, сделать из трёх друзей двух врагов и одного доносчика — тактика не новая. Руководство редакции переживает тот же кризис, что и кремлёвская элита при регенте Коржакове. Только наши коржаковцы в борьбе за влияние на главного редактора и президента АО ещё и формируют общественное мнение. В ущерб репутации «Известий» в России и за рубежом.

Письмо я отправил уже из Бонна, а накануне отъезда, 6 мая поговорил с Голембиовским в присутствии Поляновского. Это была наша последняя встреча. Игорь был каким-то подавленным, «не настоящим». Словно боялся незаслуженного упрёка или неожиданной и очень опасной неприятности. Избегал прямого взгляда. В словах не было привычной твёрдой акцентировки. Да и произнёс-то он всего два-три слова. Предчувствовал ли он, что должно было с ним произойти? Эдик не выдержал: «Что же ты молчишь? Женя выполнил наши условия! Где твои гарантии?» «Пока я главный редактор, можете работать спокойно», — тускло сказал Голембиовский. Я пришёл не за этим, но понял, что сейчас на любом уровне все вопросы сводятся к одному: кто с кем, кто против кого. В то время Игорь либо ещё не сделал окончательный выбор, либо сделал, но опасался, что ошибся. Вернулся в Мелем я с тяжёлым сердцем. 1 сентября 98-го, без объявления о банкротстве, «Известия» закрыли корпункты в Вашингтоне, Лондоне и Пекине. 21 сентября фактически перестал существовать и корпункт в Бонне. Не думаю, что кем-то лично был разработан план комплексного уничтожения лучшей советской газеты. Даже гораздому на коварные выдумки Макиавелли такое было бы не под силу. Непобедимый в открытой схватке колосс СССР не подорвался на мине, подложенной группой злоумышленников, его разорвали на части внутренние противоречия советской экономики, идеологии и политики. С лучшей газетой произошло то же самое. Хотя недобросовестные дельцы и ускорили этот процесс.

Когда истёк продлённый срок сотрудничества с «Бурдой», поступления от рекламы резко сократились, и отсутствие сильного и влиятельного партнёра за рубежом (скажем, того же «Бертельсманна») пробудило активность новых российских рыночников, для которых профессионализм подменялся лихостью. Спасая положение, Голембиовский и Гонзальез, поручили мне найти в Германии нового партнёра по сбору рекламы. Спад конъюнктуры этому не способствовал. На роль партнёра-одиночки согласился бывший сотрудник фирмы «Бурда-Моден» Хорст Диденхофен. С ним и подписан был договор. А меня формально назначили «руководителем Европейского бюро „Известий“» — координировать работу Диденхофена и других партнёров газеты за рубежом, например, в Лондоне, где стали печататься «Финансовые известия». Взять на себя финансовую ответственность я отказался. Юридический статус фирмы «Пресс-Сервис ГмбХ» в Дюссельдорфе был оформлен Голембиовским и Гонзальезом в присутствии немецких адвокатов, с согласия отдела рекламы в Москве, которым руководил Б. Пиляцкин. Работа начиналась в условиях изменения состояния рекламного рынка в Германии практически с нуля: крупные фирмы, дававшие основной поток рекламы, уже имели представительства в Москве. Диденхофену приходилось работать штучно: создавать банк данных мелких и средних фирм, имеющих интересы в России, искать новые ниши, убеждать рекламодателей в преимуществах размещения рекламы в «Известиях». Я был настроен скептически, но Диденхофен действовал квалифицированно и вполне успешно, регулярно увеличивая доходы «Известий» от рекламы. Тут-то и оказалось «зарыто» несчастное животное. Отдел Пиляцкина постоянно дублировал работу фирмы «Известия Пресс-Сервис ГмбХ», предоставляя неоправданные скидки немецким фирмам в Москве, т. е. практиковал недобросовестную конкуренцию. Причём эта деятельность была далеко не такой прозрачной, как работа Хорста Диденхофена. Но этого было мало. В конце августа 98-го, т. е. вскоре после моего возвращения из Москвы, Пиляцкин позвонил в Бонн с просьбой прислать ему приглашение, встретить и заказать гостиницу, т. к. он якобы будет в Германии проездом по пути в Швейцарию, где намерен искать «нацистское золото». В эту чушь я, конечно, не поверил. Хочет приехать — пускай приезжает. По прибытии он пожелал посмотреть, как я живу и, посетив корпункт, признался, что приехал проверять финансовые дела «фирмы», хотя должен был знать, что фирма Диденхофена находилась в Дюссельдорфе. Я напрямую спросил, что ему нужно, и тогда без особых предисловий он объявил, что через «Известия Пресс-Сервис ГмбХ» Голембиовский и «компания» (какая — не уточнил) отмывали деньги (какие — тоже без уточнения), и я должен от этой компании «отмазаться», сообщив её зарубежные счета. «Отмазаться», я, естественно, отказался, поскольку ни к кому не «примазывался». Адвокат Диденхофена В. Косциновски отправил руководству «Известий» письмо, в котором говорилось: «Характер и способ визита г-на Пиляцкина, а также предлог, благодаря которому он получил немецкую визу, несовместимы с правилами экономического сотрудничества». Диденхофен был готов к тому, чтобы решать конфликт с «Известиями» юридическими средствами, но передумал. Никаких собственных счетов у Голембиовского и Гонзальеза в Германии не было. Но даже если бы они и были, я никому об этом не сказал бы. Тем более — Пиляцкину. Разглашать чужие секреты не в моих правилах. Не знаю, насколько он преуспел в поисках компромата на главного редактора «Известий», спросить было не у кого. Эдик Поляновский вслед за Гонзальезом вскоре покинул земную юдоль. Случайность? Вместе с одной из конкурирующих группировок Игорь ушёл главным редактором в «Новые Известия», а затем возглавил какое-то эфемерное издание, бесплатно распространявшееся по почте. С кем он остался, и кто остался с ним, я не знал и очень жалел, что наши пути так нелепо разошлись, поскольку испытывал к нему глубочайшее уважение и симпатию за журналистскую смелость и был благодарен за поддержку своих далеко не всегда удачных идей. Проверка бухгалтерии фирмы Хорста Диденхофена «Известия Пресс-Сервис ГмбХ» нарушений не выявила. Но вот что любопытно. Фирму тем не менее ликвидировали, а весь её доход от сбора рекламы в Германии потребовали перевести… Нет, не в Москву, а на офшорный счёт № 02–001–005298 новых «Известий» в Нью-Йорке. Копии документов долго хранились в моём архиве. В «обновлённой» редакции мне предложили должность обозревателя с годичным сроком длительности, от чего я отказался. К тому времени коренные известинцы покинули газету. Труд нескольких поколений советских журналистов обогатил отечественную публицистику умением поднимать сложные национальные и международные проблемы, ярким жанровым разнообразием. Но распад СССР предопределил и мучительную гибель советской журналистики. Оскудение началось войной компроматов и закончилось утратой ключевых принципов, массовым вторжением в журналистику крикливости, пошлости, скандальности и воровской лексики. Честную и поучительную книгу о разрушении газеты «С журналистикой покончено. Забудьте» написали Алик Плутник и его коллеги. Драматические события в газете того времени ярко изложил в книге «Звёздные часы и драма „Известий“» заместитель Голембиовского Вася Захарько. Алик возглавил журнал «Российский Красный Крест», и мы продолжали сотрудничать. Старая гвардия оказалась востребована. Я тоже не испытывал недостатка в контактах. Новую аккредитацию для ведомства печати ФРГ мне предложила газета «Век». И в качестве «свободного журналиста» я ещё много лет писал для отечественных изданий («Трибуна», «Время МН», «Открытая политика», «Российская Федерация сегодня» и др.), а также для русскоязычных газет и журналов Германии, для «Немецкой волны» и Радио «Свобода».

2 февраля 1996 г. Москва — Бонн. Сотрудник «Известий» Вячеслав Лукашин — собкору Е. Бовкуну: …прими самые добрые пожелания к Новому году по Лунному календарю. Твои интереснейшие предложения могут послужить основой дальнейшего сотрудничества с издательством «Воскресенье». В общих чертах я рассказал о них Виктору Николаевичу. Все они его заинтересовали. И, главное: поздравляю тебя с выходом в свет первого тома уникальной «Винной Энциклопедии», где твоё имя названо в числе самых блестящих специалистов в области немецкого виноделия. Книгу постараюсь передать с Виктором Борисовичем (Толстовым). За первым томом последует второй, а перед этим все материалы будут прокручены в таких изданиях, как «Виноградарство и виноделие», «Сад и огород». Словом, к отпуску у тебя должен быть приличный гонорар. Еще раз от души желаю тебе крепкого здоровья и успехов. С уважением — Лукашин.

Бокал мозельского. Над очерком о немецких винах, объёмом в два печатных листа я работал с удовольствием, используя не только уникальную информацию виноделов, региональных винных музеев и обществ, но также местные архивы и личные наблюдения. По-моему, он удался. Жаль, что упомянутой книги, не говоря о гонораре, я так и не увидел.

28 ноября 1992 года. Мюнхен — Бонн. Дитер Ханицш Е. Бовкуну: … Евгений, надеюсь, ты добрался до Бонна живым и здоровым. Ваши мюнхенские гастроли были абсолютным успехом. Можешь почитать, что пишут про твоих художников наши газеты (см. вырезки). Завтра в Нойбиберге откроется выставка картин, которые они привезли с собой. Не ожидал? Может, надумаешь опять к нам махнуть? На открытие. Если не трудно, сообщи факсом, где ещё публикуются твои ребята, кроме «Известий». Или позвони. Сердечный привет из Мюнхена, Дитер. Мюнхен, ул. Уленшпигеля, 73.

Карикатура на Ельцина. В начале 90-х, когда частные командировки за рубеж у нас были редкостью, мне удавалось уговаривать немецких друзей на спонсорство. На очередном вернисаже карикатуристов, которые с блеском устраивал Вальтер Кайм, я предложил ему познакомить немцев с искусством российских представителей этого жанра. Заведующий газетным архивом Бундестага, профессор Кайм был многогранно одарённой личностью. Одним из немногих в Германии он преподавал студентам основы кинезики (языка тела) в Мюнстерском университете — предмет, который в России появился в программах некоторых вузов лишь 15 лет спустя. А кроме того был страстным любителем иронической живописи, устраивал выставки карикатур и издавал их альбомы. Идея моя состояла в том, чтобы наладить двусторонний творческий обмен под патронажем «Известий». Сформировать первую группу лучших советских карикатуристов взялся известинский художник Валентин Розанцев. Поддержки от главного редактора И. Голембиовского мы, правда, не получили (все наши газеты испытывали финансовые затруднения), но немецкие коллеги взяли расходы на себя. Осенью 91-го впервые в Германию привезли свои работы Валя Розанцев, Андрей Бильжо, Серёжа Мосиенко, Серёжа Авилов, Виктор Кособукин и Николай Воронцов. Их коллективные выставки в нескольких городах имели потрясающий успех, а в Бонне Кайм придумал такое оригинальное мероприятие, которое нарушило дипломатический протокол визита Б. Н. Ельцина. В боннской ратуше бургомистр Даниельсен устроил для гостя приём, который должен был пройти в сугубо официальной обстановке, но Кайм, близко знавший бургомистра, договорился тайно провести всю нашу группу за кулисы. Ребята в считаные минуты набросали портреты политиков, и профессор с видом Деда Мороза неожиданно взошёл на трибуну, чтобы преподнести дружеские шаржи Ельцину и Даниельсену. Потом, решительно оттеснив охранников, вывел нас на авансцену, чтобы каждый «сказал пару слов». Сюрприз удался. Сотрудники посольства были в шоке, бургомистр и президент от души посмеялись. Но ответный визит не получился, хотя руководитель пресс-центра Федерального собрания Ю. В. Алгунов и обещал нам поддержку. От обещания осталась его визитка. У нас не нашлось спонсоров, готовых оплатить пребывание в России лучших немецких карикатуристов во главе с известным всей Германии художником Дитером Ханицшем и Вальтером Каймом. Когда моя дочь, заканчивая юрфак Боннского университета, подыскивала необходимую для стажировки практику в государственном учреждении, Кайм предложил ей проверить свои организационные способности, поработав в его отделе.

26 марта 1996 г. Зав. отделом документации Бундестага проф. д-р Вальтер Кайм Татьяне Бовкун: Дорогая Татьяна! Мы все из Отдела прессы и документации говорим: «Спасибо нашей практикантке за редкое прилежание, молодёжный задор и исключительное дружелюбие!» Прилагаемая фотография будет напоминать Вам о проведённых у нас неделях и, может быть, побудит Вас заглянуть к нам по старой дружбе! С наилучшими пожеланиями, Ваш Вальтер Кайм.

Хобби профессора кинезики. Задумываясь о прочности взаимных симпатий, спонтанно возникающих между людьми, я долго не мог выделить главное. Биотоки? Совпадение профессиональных или житейских интересов? Отсутствие зависти к чужому успеху? Противоположность характеров? И только на склоне лет открылось мне: всё определяется способностью переживать чужие радости и беды, как свои. Впрочем, огромное значение имеет качество первого контакта. Широкое открытое лицо, густая шевелюра с лёгкой проседью, глаза с лукавинкой, полные губы, охотно выдающие характер и темперамент своего хозяина, согласно правилам кинезики. Профессор Кайм, более 30 лет заведовавший газетным архивом Бундестага и вышедший на пенсию после переезда парламента в Берлин (но не по возрасту, а из-за нежелания переселяться в новую столицу) внушал мне не только личную симпатию и доверие, но и огромное уважение к многогранности своих увлечений и глубине познаний. Дружеские отношения связывали нас почти 20 лет. Мы совместно осуществили несколько интересных проектов, благодаря многообразным интересам этого талантливого человека. Иное хобби так захватывает человека, что становится его второй или третьей профессией. Вальтер Кайм виртуозно распоряжался судьбой своего архива, великолепно помня дату и подробности конкретной публикации. «Вы хотите знать, что писала газета „Бадишес Тагеблатт“ о скандале с диоксином? Посмотрите номера за март 1987 года. Всего было 8 публикаций. Но есть и другие источники». Имена, цифры, факты сыпались, как из рога изобилия. В его отделе стажировалась моя дочь, и мне было приятно услышать восторженные отзывы в её адрес. В Бундестаге Кайм был государственным чиновником, которому полагалась казённая квартира в Бонне и которого невозможно было уволить без его согласия. он был находчив и виртуозен в любом деле. Пригласив меня на семинар в Леверкузене, Кайм настолько блестяще провёл занятие для молодых менеджеров химического концерна «Байер», что слушатели забрасывали его вопросами, записывали названия книг по кинезике. Находились и скептики. Один всё пытался «срезать профессора» и ехидно заметил: «Вы говорите, что мокасины выдают мой характер. Вот и ошиблись, их покупала моя жена». Кайм спокойно спросил: «А почему она приобрела именно эти ботинки?» «Да потому, что я люблю такую обувь». Последовал взрыв хохота. Другому он сказал: «Борода у вас недавно, потому что вы постоянно дотрагиваетесь до этой части лица. Вы, наверное, отпустили её, чтобы казаться этаким мачо!» «Так оно и было», — ответил изумлённый слушатель. Кайм обладал артистическими наклонностями. На юбилее барона Мюнххаузена в Боденвердере выходил на эстраду в карнавальном костюме и читал шутливые стихи собственного сочинения. В различных издательствах он выпустил с дюжину сборников сатирических рисунков наиболее известных художников Германии со своими предисловиями и комментариями, регулярно устраивал вернисажи. Мы с женой и детьми бывали у него в поместье, полученном в наследство от отца, в живописной деревушке Рельбехаузен Северного Гессена. Достопримечательностью усадьбы был биотоп — уголок живой природы, населённый рыбами, лягушками, медведками и ужами. А управляла хозяйством белая цапля. Наш сын Иван получил разрешение забросить удочку и вытащил приличного карпа, но тут же отпустил его. В его честь хозяин назвал карпа Иваном. Вольноотпущенник дожил до глубокой старости и стал пользоваться глубоким уважением со стороны остальных обитателей биотопа, включая цаплю. Многогранность талантов не совсем типична для рядовых немцев, больше склонных к углублённому освоению одной профессии. Может быть, в этом и была основная причина моей глубокой к нему привязанности. По возвращении в Москву, работая некоторое время в крупном издательстве МЦФР выпускающим редактором «Спичрайтера» — сборника «образцовых» речей для руководителей, я включил в него и раздел, посвящённый кинезике.

15 марта 1999 г. Фонд Городская сберкасса Боденвердера — Бонн, Е. Бовкуну:… Сердечно приглашаем Вас и Вашу супругу на уикенд (14–16 мая 1999 г. в Боденвердер — город, где родился барон Мюнххаузен. Повод приглашения — вручение ежегодной «Премии Мюнххаузена», которая в этом году присуждена известному кабаретисту Вернеру Шнайдеру. Похвальное слово лауреату произнесёт проф. д-р Вальтер Кайм, руководитель Газетного архива Бундестага. На торжество приглашены видные политики. В программе: выставка карикатур, прогулка по окрестностям, поездка по Везеру, а также обед с представителями рода Мюнххаузенов. Председатель правления Фонда К. Раабе.

Задушевные беседы с бароном-лжецом. Наслаждаясь вдохновенным враньём барона Мюнххаузена при чтении его удивительных историй, кто ни пытался в детстве представить себя на его месте или по крайней мере, посидеть с ним в беседке за чашкой чая. Последняя мысль упорно не покидала меня после того, как я узнал: родственники знатного гражданина Боденвердера по прямой линии здравствуют и поныне, ежегодно присутствуя на вручении Премии имени Мюнххаузена. Если беседку заменить на просторный зал деревенской гостиницы, а чашку чая на несколько кружек пива, то можно считать: мечта сбылась. Я познакомился сразу с двумя баронами. Один проезжал меж длинными столами, оседлав ядро, в мундире и треуголке, при длинной шпаге. Другой, в сером костюме от Кардена, сидел напротив, в обществе бургомистра. Отмечалось 202-летие со дня рождения Иеронимуса Карла Фридриха фон Мюнххаузена. Идея Премии принадлежала моему другу, профессору Вальтеру Кайму, мастеру всевозможных интеллектуальных затей. В дороге мы говорили с ним об античных «поэтах-лжецах», о любивших приврать миннезингерах, о «Правдивых историях Лукиана» и «Похождениях Шельмуфского» Рейтера, о шванках и прочих жанрах, построенных на искусстве вранья. Потом перешли к политикам. О сколь многие из них — заслужили «Премию Мюнххаузена»! Дорога не близкая, профессор вынул рукопись: еще раз пробежать глазами текст торжественной речи. А я углубился в размышления о Мюнххаузенах. Они ведут свою родословную с 1183 года. В роду у них были воины и государственные служащие, но никто не отличался качествами, которыми наделила природа Иеронимуса Карла Фридриха. В 12 лет он был пажом принца Антона Ульриха. Когда тот женился на русской престолонаследнице Анне Леопольдовне и принял командование полком брауншвайгских кирасиров, барон отправился в Россию вслед за своим господином. Участвовал в войнах с турками и шведами. Ему сулили блестящую карьеру, но царицу свергли. До 1750 года пришлось ему ждать повышения в чине, прежде чем его произвели в ритмейстеры. Это расстроило честолюбивого барона, он подал в отставку и вернулся в Боденвердер. Соседом слыл неуживчивым, шкафы его библиотеки ломились от папок с описаниями многочисленных тяжб (как тут не вспомнить дачную жизнь Подмосковья). Писал жалобы, что-то оспаривал, привирал, не без этого… По вечерам в салоне, куря кальян, рассказывал друзьям о приключениях. Об этих историях заговорила местная знать. Но произошло нечто, нарушившее покой рассказчика. 17 его шванков опубликовал берлинский журнал «Вадемекум для весёлых людей». Затем вышла книга «О приключениях барона Мюнххаузена в России». Её издал в Оксфорде профессор из Касселя Рудольф Эрих Распэ, которому пришлось скрыться за границу, опасаясь преследований за кражу ценных монет. Готфрид Август Бергер перевёл книгу на немецкий, присовокупив к рассказам несколько сочинённых им самим. Это известие всколыхнуло Боденвердер. Барон начал судиться, пытаясь смыть пятно «лжеца», поскольку и в самом деле не имел ни малейшего отношения ко многим историям. И вот Везерские горы. Дорога петляет по лесистым склонам, по которым когда-то бродили, вероятно, братья Гримм, и на одном из поворотов перед нами открывается панорама Боденвердера. Понятно, почему после этих вдохновенных путешественников осталась «дорога сказок». Пряничные городки с фахверками словно сошли со старинных гравюр, иллюстрировавших онемеченные сказки беглых гугенотов. Потом показался и Замок Золушки, описанный братьями-сказочниками. В Боденвердере нас катали по Везеру на плоскодонном пароходе. В этих местах река настолько мелка, что обычное судно село бы на мель. Таких прогулочных трамваев ходит по Везеру целая флотилия. Потом всех пригласили в ратушу — бывшее родовое поместье Мюнххаузенов. История города удачно гармонирует с принципами рыночной экономики. Местная пароходная компания не жалуется на отсутствие туристов, желающих полюбоваться окрестностями и принять участие в мероприятиях, связанных с именем Мюнххаузена. Каждое первое воскресенье с мая по октябрь сценический барон рассказывает свои истории в «комнате воспоминаний» при ратуше, где находится литературный музей. В нём собраны образцы всех изданий Распэ и Бюргера и книг о Мюнххаузене, не считая огромного количества других экспонатов. Хорошо, что я пришёл не с пустыми руками. Директор музея обрадовался подарку. Я вручил ему только что вышедшую прекрасно иллюстрированную книгу Бюргера под научной редакцией моего друга Ник Ника. «Окажешься на родине этого чудака, подари кому-нибудь эту книжку», — напутствовал меня в свое время Ник Ник. И я радовался, что смог выполнить его пожелание. Мы разговорились о капризах судьбы. «Видите ли, — заметил директор, — ключевую роль тут сыграл авантюризм Распэ, но честь удачной обработки шванков принадлежала Бюргеру». Каким образом попали к Распэ истории барона, долго не знали. Исследователи установили: Распэ учился в Гёттингене, где часто бывал Мюнххаузен, и, скорее всего, узнал от знакомых, что авторство загадочных историй приписывают склочному барону из Боденвердера. А потому, издав шванки, в Англии, он и подписал их полным именем Мюнххаузена. Кража монет не принесла ему счастья (он умер от тифа в Ирландии), но прославила род Мюнххаузенов. Любопытно, что в Гёттингене останавливался и Готфрид Август Бюргер, причём в той же гостинице, что и барон, и примерно в одно и то же время. Так что они вполне могли быть знакомы лично. Приняли ли родственники настоящего барона всю эту отсебятину? «В том-то и дело, — улыбается директор музея, — никто из них никогда не мог сказать, что в книгах Распэ и Бюргера основано на подлинных рассказах барона Иеронимуса, а что присочинено потом. Подробности проделок Распэ стали известны в Германии только после смерти барона. Ясно одно: приключений на море у него быть не могло». Ко всему прочему, среди наследников разгорелись споры о родовом имуществе и символике, о правах на издание книг, поскольку еще с XIV века в родословной боденвердерских баронов определились две главных ветви — «чёрная» и «белая». Они существуют и поныне, но упоминать об этом в Боденвердере на мероприятиях, посвящённых Мюнххаузену, считается неприличным. А что сам барон? Таким ли лгуном и склочником он был на самом деле, как пишут иные биографы? Достоверно известно, что он был натурой тонкой, ценил философию и поэзию и переписывался в стихах с одной из поклонниц — баронессой Луизой фон Арденне. Той самой, чью несчастную любовь описал Теодор Фонтане в своём романе «Эффи Брист». Не так давно в Боденвердере нашли портрет баронессы, принадлежавший Мюнххаузену. «Ты всегда со мной, я помню тебя и ношу твой образ в своём сердце!» — писала влюблённая Луиза своему герою в сентябре 1759 года. Он отвечал не менее пышным слогом: «Своей любовью и пламенными письмами ты осчастливила меня и навсегда останешься для меня моей Луизхен. Твой Иеронимус».

Наступает вечер. Город зажигает огни. Подсвечиваются современные скульптуры у ратуши (семь белых ангелов) и бронзовая конная фигура Мюнххаузена на правом берегу Везера, у причала, выполненная в виде фонтана: первая половина коня никак не может напиться. «За сколько времени он выпил бы запасы пресной воды в городе?» — интересуюсь у бургомистра. «Трудно сказать, — признаётся градоначальник. — В крайнем случае отведём его к Везеру». Коня на водопой, а нас автобусом в деревню Буххаген, в местный гастхаус, где собрались гости. Гаснет свет, в зал вплывает на огромном ядре сценический барон, профессор Кайм выходит на сцену в одежде придворного, чтобы произнести остроумную речь, поздравления сатирику-лауреату. Известный карикатурист Бургхардт Моор дарит городу свою новую работу — ажурного железного Мюнххаузена, напоминающую фигуры Сальваторе Дали. Бургомистр говорит о России: «У вас есть талантливые ремесленники. У нас тоже развиваются интересные направления народных ремёсел. Если бы нашёлся городок на русской реке, славящийся ремёслами и пожелавший вступить с нами в партнёрство, мы были бы очень рады». Продолжатель рода Мюнххаузенов соглашается. Он немногословен и сохраняет подобающее достоинство. По установившейся традиции, обсуждать прошлое литературного барона можно только с «человеком в треуголке». С истинным бароном надо говорить о гольфе, породистых лошадях, биржевых акциях и даже на личные темы… Но уже в другой обстановке. Стало быть, в следующий раз. Помня о словах бургомистра, я попросил одного из региональных собкоров «Известий» поинтересоваться: нет ли в Поволжье желающих установить партнёрство с Боденвердером. «Да мы-то хоть завтра, — в один голос говорили градоначальники, — но сколько немцы нам за это дадут?» На том всё и кончилось.

8 августа 1996 г. Пульман, штат Вашингтон (США) — Бонн. Марина Толмачёва — Е. Бовкуну: Женя, готовься к выступлению у нас в университете 19 сентября. Тебя ждут на кафедре германистики. После этого я запланировала ещё несколько бесед с твоим участием. Сообщи мне тип визы, об этом просили в канцелярии ректората. Получается насыщенная программа. Но насколько я знаю, ты привык жить и работать в уплотнённом графике. Марина.

Косые скулы океана и пейзажи Рокуэлла Кента. Иван Тургенев, живя в Германии, узнавал соотечественников по одежде и говору. Иван Шмелёв, остро чувствовавший «неисповедимое согласование» разума и любви и создававший свои произведения, по убеждению философа Ивана Ильина, «из горячего переполненного сердца», тоже наблюдал за поведением соотечественников за границей и начал писать, к сожалению, не законченный роман «Иностранец». В 30-е годы ХХ века, когда качество эмиграции из России заметно изменилось, узнавать иностранцев в русских стало труднее. Они свободно и без акцента говорили на разных языках, почти не выделяясь одеждой. Русские эмигранты времён Шмелёва были интеллектуалы, люди высокообразованные. В 90-е годы я стал свидетелем того, как в Германии качество иммиграции стало резко падать. С Востока хлынул поток переселенцев из России, говоривших на чудовищном жаргоне. Выходцы из бывшего СССР изъяснялись сильно русифицированными и безбожно искажёнными немецкими оборотами, понятными только узкой категории инородцев. Они прижились и образовали собственное национальное меньшинство. Но зато теперь в Германии можно встретить много молодых русских, получивших образование в местных университетах и безукоризненно говорящих по-немецки, истинно двуязычных. Иную картину я увидел в Америке. Там, кажется, есть всё: и старые русские интеллигенты, сохранившиеся свой особый язык, не замусоренный современным российским сленгом, и тарабарщина социальных беженцев, уехавших за длинным долларом, и многоязычное совершенство интеллектуальной российской элиты. Мне выпало счастье всё это увидеть и услышать, включая не только живую разговорную речь, но и самобытные псалмы пятидесятников, выдавленных когда-то из Советской России. Но я не обогатился бы незабываемыми впечатлениями от Сиэтла, Сан-Франциско, Солт Лейк-Сити и Пульмана, если бы не способность наших друзей — Марины Толмачёвой, Люси Третьяковой и американского сибиряка Воли Соловьёва — «принимать сердцем». Общаясь с ними и с их друзьями и всматриваясь вместе с ними в их будущее, мы видели и наше общее прошлое, и этот неповторимый синтез ощущений рождал необычайные ассоциации. Могучая сосна на фоне залива перед балконом Люси и Воли вызывала в памяти другую, увиденную в юные годы под Питером, на берегу озера в Удомле, ту самую, с которой писал Левитан «Над вечным покоем». И было глубоко символично то, что в Америку я попал по приглашению лучшей питерской арабистки Марины Толмачёвой, в своё время уехавшей с мужем в Штаты. В Вашингтонском университете она стала первой женщиной-педагогом, да еще и заведующей кафедрой. У А вслед за нею уехала в Америку обладательница замечательного меццо-сопрано из хора Большого театра Люся Третьякова. Встречи, исторические уголки, пирожковая в порту Сиэтла, куда заглядывал Сергей Довлатов, пейзажи, любая деталь поездки включала неожиданные ассоциации. Когда Марина везла нас в Пульман, где мне предстояло выступить перед студентами — будущими германистами, для меня оживали «косые скулы океана» на полотнах Рокуэлла Кента. Только там, глядя на громадные скулы цветных холмов, я по-настоящему понял душу американского художника и удивительно точный троп Маяковского, который этих холмов никогда не видел. Застывший океан был великолепен. Только там до меня дошёл потаённый смысл пушкинских слов — «нет истины, где нет любви». И я лишний раз убедился, что без любви друзей невозможно глубоко оценить то, что познаёшь с их помощью и вместе с ними. Множественная сопричастность в познании мира придаёт завершённость нашим эстетическим чувствам и делает нас духовно богаче. Встречи с будущими американскими германистами меня порадовали; они отлично, хотя и с непередаваемым акцентом говорили по-немецки и больше расспрашивали меня не о Германии, а о России. А самое любопытное произошло на границе, когда я приземлился в Сиэтле. Американские пограничники долго вертели в руках мой паспорт, почти как крыловская мартышка — очки. Российский журналист, работающий в Германии, въезжает в Америку… Тут что-то не так, но что? Процедура затягивалась, и чтобы ускорить проверку, я достал карточку аккредитации от радиостанции «Свобода». Стражи мгновенно подобрели. «О! Радио Либерти! Окей! Окей!» Как сказал бы Миша Задорнов, с которым мы пересекались в Германии по его издательским делам, «американцам американская рубашка к телу ближе».

7 января 1997 г. Пульман (США) — Бонн. Биргита Иогансон — Е. Бовкуну:… Большое спасибо за Ваше популярное пребывание у нас в Вашингтонском государственном университете! Моим студентам понравилось Ваше выступление. И, конечно, Ваша большая миссия пользовалась хорошим успехом. Я благодарна Марине Александровне (Толмачёвой) за то, что она пригласила Вас. Биргита Иогансон.

18 августа 1998 г. Москва — Бонн. Гл. редактор «Открытой политики» Е. Бовкуну:… Евгений! Бурные события последний дней не позволили Егору Тимуровичу с Вами связаться. Но в принципе он мог бы приехать в Мюнхен 9 октября. Мы напечатали в июльском номере Вашу статью. Мне представляется, что она может открыть серию публикаций, знакомящих российского читателя с особенностями функционирования демократических обществ. Интересен и Ваш очерк о канцлере Коле в «Известиях». Нас интересует многое из того, что Вы предлагали. Полезны были бы и развёрнутые беседы с экономистами и министрами земель об актуальных проблемах развития Германии (и России — насколько она вписывается в новую модель Европы). Пишите. Буду рад встрече. В. Ярошенко.

Баварские промышленники, Гайдар и Мюллер-Армак. В сентябре 95-го Ирочка Герстенмайер, убеждённая сторонница реформ Гайдара, познакомила меня с Егором Тимуровичем, когда он приезжал в Германию на презентацию своей книги. Руководителей Германии волновал вопрос, что можно сделать, чтобы политика Запада не послужила поводом для обострения международной обстановки и таким образом исключить возможность изоляции России. Гайдара принял канцлер Коль, после чего я смог побеседовать с российским реформатором и опубликовал его интервью в «Известиях». Публикация вызвала контрастные отклики читателей. Сторонники и противники резкого перехода к рынку ожесточённо спорили между собой. В основу предубеждений против радикальных реформ был заложен тезис — «они привели к обнищанию России». Немцев подобные страхи не мучили. Они хорошо помнили послевоенную шоковую терапию, которую осуществили политик Людвиг Эрхард и профессор-экономист Мюллер-Армак, разрабатывавший со своими единомышленниками концепцию рыночной экономики для Германии еще в подполье, т. е. при Гитлере. Но если их и смущал характер изменений в экономике России, то самым убедительным аргументом в пользу доверия к реформам Гайдара стал результат его финансовой политики: войдя в правительство в 91-м году, он обнаружил в казне всего 16 миллионов долларов, которые не успели распределить по отечественным и зарубежным заначкам советские партаппаратчики и красные директора крупных предприятий. А когда он уходил из правительства в 93-м, валютные запасы России составляли 5,5 миллиарда долларов. В отличие от кабинета Горбачёва, позволившего западным кредитам вместе с партийными деньгами растечься по тайным закромам, кабинету Ельцина с помощью Гайдара удалось сократить темпы инфляции, стабилизировать рубль и изменить направление потоков капитала. Дело было не в реформах Гайдара, а в бесконечных перетягиваниях каната политическими силами. Шоковая терапия была бесполезна в условиях, когда банкир мог печатать денег, сколько ему заблагорассудится. В тот период во время выступлений по разным каналам немецкого телевидения, в общественных организациях и промышленных фондах мне часто приходилось участвовать в дискуссиях о будущем нашей страны. И потому, когда в Мюнхене стали готовиться к торжественному открытию крупнейшего в Европе и технически самого совершенного на континенте Международного конгресс-центра (МКЦ), баварские деловые круги захотели, чтобы в этом событии непременно участвовал крупный российский политик, желательно — Гайдар. В августе 97-го меня пригласили в Мюнхен местные промышленники консультантом по вопросам развития контактов с Россией, в связи с предстоявшими Днями баварской экономики в Москве и открытием МКЦ в Мюнхене. МКЦ должен был стать постоянно действующей трибуной обмена мнениями между политиками, учёными и менеджерами по глобальным проблемам Восток-Запад; как в Давосе, но на постоянной основе. Речь зашла о кандидатуре Гайдара, и я, согласившись стать посредником, написал письмо соратнику Гайдара Виктору Ярошенко, главному редактору журнала «Открытая политика», где печатались мои статьи. Из-за обострения политической ситуации визит Гайдара в Мюнхен не состоялся. А ведь он мог бы заметно поднять уровень дискуссий о шансах подлинной рыночной экономики в России и реальной помощи развитию миттельштанда — основного накопителя ВВП. К сожалению, условия развития бизнеса стали у нас диктовать олигархи. Капитал продолжал уходить в офшоры, а под литавры неторопливых реформ распродавались редкие металлы и музейные экспонаты. В августе 92-го директор музея бывшего КПП «Чарли» на границе двух Берлинов Райнер Хильдебрандт, у которого я брал интервью в октябре 90-го, за 9 тысяч долларов приобрёл у фирмы «Российский музей» 3 кремлёвских стяга. Чтобы убедить меня в реальности такой сделки, он передал мне копию расписки трёх руководителей музея на официальном бланке этого учреждения.

29 мая 1998 г. Марбург-на-Лане — Бонн. Профессор Марбургского у-та П. Томас — Е. Бовкуну:… меня чрезвычайно опечалило известие о кончине в Австралии нашего коллеги и Вашего друга, профессора Евгения Башкина. Конечно, я выясню обстоятельства, связанные с выплатой пенсии вдове профессора. По получении названных документов я немедленно вышлю их в Перт (Австралия) по указанному в её письме адресу.

Омск-Марбург-Перт. Испытание расстоянием. От щедрот ли своих посылает нам Господь новых друзей или для того, чтобы испытать нас? Ведь мог же человек возгордиться, предать забвению прежнюю дружбу. Но старых друзей забывает только тот, кто их недостоин, для кого ценность других людей измеряется степенью их полезности. Таковы завистники, не верящие в искренность и бескорыстие. Долгие годы живя в Германии, мы не забывали наших товарищей, гостили у них, принимали у себя и были счастливы тем, что даже вдали от родины встречали родственные души. Дом Башкиных стал нам близок благодаря Татке, с которой ходила в посольскую школу Оленька Башкина. Обе учились на одни пятёрки, но «красный» директор, видимо, продолжал делить людей на «наших» и «не наших», считая, что отличниками могут быть только дети дипломатов. Возможно, он не знал, что наша дочь награждалась грамотами посольства за добросовестное отношение к учёбе и активное участие в жизни класса, что сын наш получил в посольстве Похвальный лист Министерства просвещения РСФСР «За отличные успехи и прилежание к учению и общественно-полезному труду», а мы с женой — Благодарственное письмо посольства за хорошее воспитание нашего сына. Объяснение директора звучало так: «МИД в этом году не выделил Боннской школе квоты на золотые медали». На этом нелепом основании нашей дочери и Ольге Башкиной выдали только серебряные дипломы. К чести их сказать, они огорчились не слишком. Беседуя с учителями, директор высказался откровеннее: его «не поняли бы», если бы золотые медали получили «космополиты», то есть чужаки. А ведь профессора Башкина официально направили в Германию читать лекции. Да и я продолжал оставаться собкором «Известий». Талантливый физик из Омска Евгений Петрович Башкин, входивший в команду академика П. Л. Капицы, преподавал тогда в Кёльнском университете. Затем его пригласили в Марбург, позже — в Австралию. Мы много слышали друг о друге от своих детей и потому на сибирские пельмени в скромную казённую квартиру в Кёльне пришли, будучи заочно знакомы с хозяевами. Евгений Петрович был удивительно интересным рассказчиком, не только наделённым природным тактом и чувством юмора, но и обладавшим чистой речью, не замутнённой случайными и сорными выражениями, а ещё — умением создавать живые картинки с помощью слов. Жена его великолепно готовила и, поддерживая беседу, не забывала заботиться о гостях. А умненькая белокурая Оленька влюблёнными глазами смотрела на отца. Приятно было видеть счастливые лица этих людей. Нам с Евгением Петровичем было о чём рассказать друг другу, и сразу же нас объединило чувство глубокого взаимного уважения. Роднила некоторая авантюрность, порождённая желанием оказаться в необычной ситуации, чтобы больше узнать о людях и окружающей действительности. Впрочем, Евгений Петрович был наделён этим качеством больше меня. В силу случайных обстоятельств ему пришлось целый день провести в тюрьме Сан-Марино, после чего его с извинениями отпустили. Он увлекательно рассказывал о других странах, где побывал в научных командировках. Я тоже кое-где побывал. Вечер пролетел незаметно. Встречи стали не частыми, но регулярными. Прогулки вдоль Рейна, лыжные вылазки в пригороде Марбурга, новогодние застолья, обмены посланиями, долгие беседы во время встреч… Евгений Петрович надеялся увидеть нас у себя в Перте, но после переезда в Австралию тяжело заболел, и вскоре его не стало. В Перт мы съездили на его могилу. Такие трагедии не проходят бесследно, совершая необратимые изменения в душах близких. Но дочери наши продолжают дружить и растить внуков, которые когда-нибудь попросят рассказать им, как жили их дедушки.

Пообедать «У Артура». Тбилиси-Кишинёв-Дюссельдорф-Мелем. Перед поездкой в Россию немцы стараются воспроизвести наши кулинарные термины: «борщч», «блини», «сольянка». Для русского такое занятие бесполезно по той причине, что общенациональной кухни в Германии нет. В городах и землях свои разносолы. В Кёльне — варёная свиная рулька с тушёной капустой, в Мюнхене — белые телячьи сардельки и жареная рулька, в Штутгарте — подобие крупных пельменей (маульташен), на юге популярен шнапс из горечавки (энциан), на севере — анисовая водка «аквавит». Чуть ли не в каждом городе — свои «фирменные» закуски и десерт. Кулинарная пестрота — результат исторического развития регионов, отразивший особенности местных привычек. В послевоенные годы Германия подверглась кулинарной оккупации со стороны Америки, Италии, Югославии, Турции… В закусочных появились гамбургеры, пиццы, шаурма и лаваш. Все пришлые деликатесы были адаптированы к местным традициям. Все, за исключением русских. Заказав борщ, вы получите чашку свекольного бульона с редкими кусочками мяса, блины будут напоминать нечто среднее между омлетом и блинчиками, а солянкой может оказаться всё, что угодно с привкусом балканской, испанской или венгерской кухни. Когда наши друзья Аветисяны открыли в Дюссельдорфе семейный ресторан, где Артур и Лариса потчевали посетителей разносолами русской, кавказской и молдавской кухни, это было событием неординарным. Изысканный вкус ощущался не только в рецептах и секретах приготовления, но и в оформлении помещения, что было исключительной заслугой Славы Аветисяна — профессионального дизайнера, оригинального модельера и художника. Пообедать «У Артура» приходили и приезжали представители дюссельдорфской элиты, зарубежные гости. При случае в ресторане оставил автограф Армен Джигарханян. Лариса, Артур… Наши давние друзья, квартира которых на Гоэбенштрассе в Дюссельдорфе на много лет стала частью Отчего дома. Часы и дни, проведённые вместе, останутся незабываемы. Больше всего меня восхищали в этих исключительно добросердечных, отзывчивых и талантливых людях их непокорность судьбе, стремление преодолеть трудности, не жалуясь на них и не ропща, хотя нередко близость к отчаянию становилась пугающей. Лариса и Артур нашли друг друга ещё в СССР. Она — неоднократная победительница конкурсов красоты и способный экономист. Он — родившийся в Тбилиси армянин с разносторонними интересами и непревзойдённый кулинар, обладавший богатейшим творческим потенциалом. Плехановский институт в Москве, работа в Кишинёве, поиски самих себя и условий для любимого занятия. Эмиграция из Молдавии после краха СССР, пересыльный лагерь в Нижней Саксонии. Новая жизнь в Германии. У них не было денег, чтобы оплатить учёбу сыну. Но Слава стал победителем конкурса и получил право бесплатно учиться в одном из самых престижных и дорогих учебных заведений Германии — Берлинской школе дизайна. Защитил два диплома — свой собственный и тот, что подготовил для одного из менее одарённых учащихся по его просьбе. Кончив вуз и получив интересную работу, Слава стал много ездить по разным странам, но никогда не забывал о родителях. Я редко встречал в людях столь сильное проявление горячей и нежной сыновней любви. Если бы не Слава, не знаю, как смогли бы пережить Артур и Лариса тяжелейший период своей жизни, когда во время спада экономической конъюнктуры в Германии недобросовестные конкуренты задушили и обанкротили их предприятие. А мне довелось по возвращении в Москву проработать со Славой бок о бок в бывшем гламурном журнале «Эчо а мано», из которого его владелец Глеб Басманов пытался вылепить художественно-литературное издание, посвящённое рукотворным чудесам. Я работал выпускающим редактором и писал на разные темы, а Слава, который меня туда и «сосватал», исполнял трудную миссию дизайнера. Мы могли бы и дальше сотрудничать, но… Журнал жил рекламой сигар и элитного алкоголя. Запрет такого рода рекламы его и погубил. Аветисяны перенесли разочарования сына, но безжалостная судьба (очевидно, за чужие грехи) потребовала страшной жертвы. Тяжело заболел и навсегда покинул нас Артур. Он уходил тихо и печально и перед самой кончиной только спросил свою жену: «За что?» Сколько людей могли бы задать и задавали себе этот вопрос! Что наша бренная оболочка! Расстанемся с нею и мы. Коллективная память тлену недоступна…

Порой мы замечаем вокруг себя людей фальшиво гостеприимных, требующих компенсации за своё радушие в виде особого почитания и благодарности за свою «доброту». Про таких сказано в Священном писании: если он и говорит нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его. Фарисей говорит с ближним дружелюбно, а в сердце своём «строит ему ковы». Такие благодетели норовят осчастливить знакомых тем, что им самим ничего не стоит. Облагодетельствованные, как правило, не замечают скрытых причин навязчивого к себе интереса. Как непохожи на них были наши дюссельдорфские друзья Аветисяны, в душах которых никогда не поселялась зависть или недостойный расчёт. Любовь их к родным и друзьям щедра и бескорыстна. Их правдивое слово к сердцу льнёт. Лариса и Слава трогательно опекают своего внука — маленького Марка, с которым столько времени проводил Артур. Уютная квартирка на Гоэбенштрассе. Колокольчики в серванте, а на диване Бимка — внештатный член семьи, который, как шутил Слава, любит только хозяйку, а на остальных охотится. Прогулки по Дюссельдорфской ярмарке, шашлык на виноградниках над быстротечной речкой Ар. Ароматный дымок сигары и тихая беседа на Вулканштрассе, на балконе с видом на Скалу Дракона. Мгновения в калейдоскопе жизни, крупицы приятных впечатлений, превращённые в слитки драгоценного вещества — сплава Любви и Дружбы.

1995–98. Из писем Инны Падуновой Ольге Бовкун:… Рим кажется мне поверхностно-величавым, но холодным и неуютным. Как только вспомню маленькие городки Германии, которые вы мне показали, так сердце и защемит. Их красота ближе нашему сердцу… Сегодня я пошла в церковь рядом с «Арагви», там ведёт службу последователь Меня, и я поняла, что объединяет людей, независимо от концессий — желание и умение помочь ближнему… Какое это всё-таки счастье, когда дети стараются найти себя и выбрать достойный путь в жизни и верных друзей… Конечно, это заслуга всей вашей семьи… А с Женей мне, действительно, было интересно: просто заслушалась его по пути в Бельгию, а потом у Иры Герстенмайер. Я, видимо, с твоих слов, привыкла думать: «Женя пишет хорошо, а говорит хуже». Но пишет он давно хорошо, а слушать его тоже очень интересно… Как хорошо, что съездила на Крит… Вспомнила, как с двухлетним Митей в горах Италии мы снимали домик у стен монастыря. Господи! Какая благодать! Привет Ире Герстенмайер.

Римские каникулы. Восхитительны романтические и насыщенные событиями «римские каникулы», которыми наслаждалась на экране очаровательная Одри Хепберн с бархатными глазами озорного оленёнка. Эту сказку вечного города невозможно повторить. Разве что только — ещё раз посмотреть культовый фильм. В нашей жизни были свои «римские каникулы», повторявшиеся с теми же историческими декорациями, но с разной длительностью и меняющимся содержанием. Да, изредка у нас появлялась возможность устроить себе такое нравственное развлечение. Первая же поездка, когда нам с женой на пару дней предоставил свою служебную квартиру собкор «Известий» Миша Ильинский, вызвала массу исторических и литературных ассоциаций, но следующие стали ещё более насыщенными. Особенно после того, как в Остию, а затем в римские «Черёмушки» на одном из семи холмов, переехала университетская подруга моей жены Инна Падунова. В жизни этой женщины, как и в жизни многих советских людей, минуты с счастья и часы хождения по мукам чередовались неравномерно. Весть о родном отце, пропавшем без вести во время Великой Отечественной. За мнимое дезертирство или «добровольную сдачу в плен» месть властей, сославших в Котовск его жену с ребёнком (маленькой Инной). Университет и бесконечные поиски себя. Брак по любви (муж — итальянец). Рождение Митьки. Постоянные заботы о семье. Тяжёлые сумки с дачи и на дачу. Утоление интеллектуального голода. Развод. Насыщенная духовная жизнь. Музыка, живопись, литература и рукописи диссидентов. Неожиданное воскрешение отца и глубокие переживания задним числом его драматического переселения в Америку после немецкого плена. Поездка к отцу и встречи с новыми родственниками. Театры, церковь, кормление бездомных животных. И заботы, заботы, заботы… И вот, наконец, сказочная Италия. Остия, Рим, кошки у Колизея. Тяжёлая болезнь мамы — Ольги Михайловны. Поэтическая натура Инны рвётся к памятникам Вечного города и лазурным горизонтам Средиземноморья. Любовь к России, тревога за её будущее, любовь к матери и дочерний долг приземляют мечты. Самоотверженный уход за матерью. Смерть и похороны интеллигентного и отзывчивого человека. Заботы о внучке и больной няне в Котовске. Отдых становится роскошью. Расслабление приходит при встречах с друзьями, во время совместных поездок по землям Германии и Венгрии, и жарким летом, когда из Москвы, Бонна, Стокгольма или Будапешта друзья приезжают на «римские каникулы». Равномерного и перенасыщенного счастья не бывает. Оно в буднях твоих друзей.

«Другая Германия» — чужая и близкая. Во времена ГДР, несмотря на длительное существование этого государственного образования, люди и земли на Востоке Германии оставались для меня малознакомыми. Для советских людей восточные немцы были близкими по духу («товарищами»), но чужими по культуре. Впрочем, сами восточные немцы так, очевидно, не считали. На совещании 2 + 4 в Бонне я оказался за одним столом с социал-демократом из ГДР. Корреспондент «Правды» спросил его: «Зачем вы вступаете в НАТО, геноссе, мы же всегда были вместе?» Тот возразил: «Ошибаетесь, мы были разобщены. Это наши правители хорошо понимали друг друга. Даже ваши солдаты отгораживались от нас высокими заборами. И не надо употреблять обращение „геноссе“. Оно скомпрометировало себя». Это отрезвляюще прозвучало для тех, кто продолжал у нас верить в единство социалистического лагеря. В России трудолюбию немцев и порядку завидовали: «У них везде чистенько, а у нас…». Но при этом многие даже не знали, какие земли входят в состав ГДР и какой у восточных немцев флаг. В студенческие годы, подрабатывая переводчиком в «Интуристе» во время летней практики, я сопровождал небольшую делегацию горняков из ГДР, которых отправили любоваться красотами Литвы. Вечером мы остановились в крошечной гостинице на берегу озера, рядом с Тракайским замком. Казалось, кого могли мучить в такой обстановке идеологические кошмары? Но в половине пятого утра меня разбудили, руководитель собрал делегацию у себя в номере. «Что случилось?» — спрашивали все спросонок. «Под одной крышей с нами — враги из ФРГ. Над гостиницей поднят их флаг». Меня снарядили к директору требовать объяснений. Никаких других немцев за много вёрст кругом и в помине не было. Но на трёхцветном полотнище, которое сшили накануне, отсутствовал циркуль. Получилось почти, как у Ильченко и Карцева: «Вам мужской или женский?» — «Я думал — он общий». Директор был уверен, что уж флаг-то у двух Германий один. Фактически это была моя первая групповая встреча с гражданами ГДР. А из ФРГ я всего лишь дважды ездил в Восточный Берлин и Стендаль по разрешению посла — повидать работавшего там переводчиком родного брата (служебный паспорт давал возможность безвизового въезда на территорию Восточной Германии из ФРГ). Тем больший интерес вызывали у меня в 90-е годы ускоренные метаморфозы новых земель Германии.

Испытание единством. Мирное объединение мы с женой пережили на своём «вулкане» спокойно, без каких-либо потрясений, хотя… Вечером 9 ноября 1989 г., собрав необходимые в дорогу вещи, поспешили к жилому дому посольства на Петер-Швинген-штрассе, где группу дипломатов и журналистов ожидал экскурсионный автобус, отправлявшийся в Лондон. О событиях в ГДР — летнем прорыве восточных немцев через Венгрию на Запад — все, разумеется, уже знали. Но, когда переезжали на пароме через Ла-Манш, произошла общая вспышка страстей. Кто-то из журналистов, слушая в наушниках радиоприёмник, воскликнул: «Ребята, в Берлине рушится стена. Солдаты и полицейские братаются с мирным населением». Рассудительный дипломат, советник Слава Курников спокойно возразил: «Не может быть! Это — провокация!» Видимо, получаемые посольством сводки ничего подобного не предвещали. Да и как было поверить в неожиданное сообщение, если вся советская дипломатия не верила в возможность мирного воссоединения двух Германий. Но события развивались, хотя и без эксцессов, зато с поразительной быстротой. Поэтому сразу же после возвращения из туристической поездки я отправился на машине в Берлин. Пережил сильнейшее эмоциональное возбуждение, накрутил несколько магнитофонных кассет, беседуя с участниками мирной революции, полицейскими и солдатами. В багажнике у меня лежал увесистый молоток с толстой ручкой, и я не упустил шанс попытаться отколупнуть на память кусочек стены. Но сколько ни колотил, ничего не отколол, только ручку сломал. Даже шахтёрские кирки, чудом оказавшиеся на месте, всего лишь царапали качественный социалистический бетон. «Срастается то, что принадлежит друг другу», — афористично сформулировал на одном из митингов Вилли Брандт происходившее на Востоке. Германия срасталась. Правда, не всегда там, где до этого резали по живому. Федерация приобретала новые контуры. Осуществлялось то, о чём мечтали участники восстания 15 июня 1953 года, когда произошёл взрыв массового недовольства политикой СЕПГ. Население ГДР уже тогда не верило в демократические преобразования коммунистов, хотя и не отвергало их идеологию. Характеров и привычек жителей восточных земель новые границы не изменили. Когда прошла эйфория объединения, вызвавшая всплеск симпатий бывших жителей ГДР к либерально-консервативным ценностям, «осси» почувствовали, что социалистическое подсознание всё ещё определяет их отношение к политикам и их программам. В то же время «осси» куда больше ценили социальную справедливость, нежели личную ответственность производственных отношений. Но когда ожесточилась полемика вокруг приёма в страну возраставшего числа беженцев, настроения восточных немцев совпали с настроениями жителей соседних (бывших социалистических) стран. В результате на Востоке стали проявлять растущий интерес к лозунгам и программам правых популистов. Многие вчерашние коммунисты ощутили, что разделяют озабоченность правых радикалов. Объединившаяся Германия в объединяющейся Европе переоценила свои гуманитарные возможности.

20 августа 1997 г. Пауза (Фогтланд, Саксония) — Бонн. Комиссия по смазке земной оси российскому журналисту Е. Бовкуну:… Вы оказали нашему городу большую часть, приняв личное участие вместе с нашим уважаемым бургомистром, в нелёгкой процедуре смазки земной оси, которая до Вашего приезда в Фогтландию сильно скрипела. Спасибо за опубликованный репортаж, он украсит экспозицию муниципалитета, посвящённую сему знаменательному событию.

Путешествие к центру земли на зависть Жюлю Верну. Кто может прочесть без запинки слово Erdachsendeckelscharnierschmiernippelkomission? Жители Паузы произносят это слово скороговоркой. «Комиссия по смазке шарниров ниппеля земной оси» такая же привычная для них реальность, как и установленный в 1934 году на ратуше синий глобус весом в 1200 кг., с торчащей из него земной осью. Центр Земли находится в Паузе — это знает каждый. Острый клинышек Фогтланда на острие которого сходятся границы Чехии, Баварии и Саксонии, привлекает туристов не только из соседних земель, но и со всего света. Лесистые горы и живописные долины с дикими орхидеями, быстрые ручьи и минеральные источники, живительный воздух и бальнеологические курорты… Изделия местных умельцев, кружева, фарфор, рождественские пирамиды-вертушки, домашние туфли из войлока… Некогда на курортах Фогтланда любила отдыхать гэдээровская элита. Но времена изменились. «Скажите, где находится туристическое ведомство, — обратился я к первому встречному у входа в ратушу и пояснил: — Я, собственно, ищу Комиссию по смазке земной оси». Лицо собеседника осветилось озорной улыбкой, словно его спросили о шалостях любимой собаки. Это был сам бургомистр Фридхольд Швабе. «О, сейчас я вас познакомлю… А вот и он — Петер Хан, руководитель туристической службы и председатель нужной вам комиссии». Глаза бургомистра продолжали лучиться. Узнав о цели моего визита, загадочно заулыбался и Петер Хан. «Да, — подтвердил он, — Центр Земли находится у нас. Сами сейчас убедитесь». Мы вышли на улицу, свернули за угол и спустились в уютный погребок. Перед заветной дверью — монетоприемник. Нужно опустить туда монету. Она гулко звякает. В двери открывается окошко. В самом деле: я вижу поблескивающую сталью земную ось на большом подшипнике, которая наискосок выходит наружу. «А теперь, — приглашает Петер Хан, — поскольку вы — первый русский журналист, пожелавший ознакомиться с нашей основной городской достопримечательностью, пойдёмте с зал заседаний, мы расскажем вам всё по порядку». Открывается ещё одна дверь, мы входим в небольшое помещение, по виду напоминающее гостеприимный кабачок. «Одна из главных задач Комиссии, — замечает бургомистр, — следить, чтобы ось не заржавела. Её приходится постоянно смазывать: сначала густой смазкой, потом смазочным маслом». Всё это уже на столе. В одной бутылке жидкость болотного цвета, в другой — светло-коричневого. Петер Хан разливает их по очереди по рюмкам. «За нашего гостя!» — провозглашает хозяин, делая рюмкой три круговых движения по ходу вращения Земли. Все повторяют странный обряд и смакуют «смазку». Это — удивительно приятный, крепкий ликёр на редких травах, секрет местного производства. Прежде, чем поставить пустую рюмку на стол, круговращение повторяют в обратном порядке. Отведав смазки, мы дегустируем смазочное масло, затем опять — смазку. Когда земная ось смазана основательно и её вращение начинает ощущаться вполне физически, я получаю, наконец, рассказ о том, почему чудо природы, достойное внимания любого фантаста, начиная с Жюля Верна, появилось в Паузе. Некогда, почти два века назад, курортный городок считался географическим центром трёх регионов, в число которых входила чешская Богемия, но по мере того, как соседние княжества меняли владельцев, приобретали самостоятельность и новые границы, центральное положение Паузы становилось всё менее заметным. Тогда и появилась идея каким-то образом закрепить его. Группа энтузиастов образовала комитет, провела изыскательные работы и установила, что земная ось проходит через Паузу, а точнее — в центре винного погребка при городской ратуше. В этом месте укрепили на полу медную пластину. Позднее, во время реставрации здания, она затерялась, но один меценат из Дрездена помог вывести наружу «настоящую ось» (а ведь её можно вывести в любой точке земного шара, улыбаясь, пояснил бургомистр). И теперь — это предмет, привлекающий внимание всех, кого судьба забрасывает в здешние края. Во времена ГДР градоначальникам было не до земной оси, партийная элита поощряла те традиции, которые были полезны для социалистической идеологии. После воссоединения Германии традицию решили возродить, образовав Комиссию по смазке земной оси. С тех пор не зарастает к ней народная тропа. Расстались мы друзьями. Я только спросил, не собирается ли муниципалитет установить партнёрство с городом на другом конце оси. «Мечтаем, — обрадовался бургомистр, — сейчас как раз начались буровые работы. Есть лишь одно опасение: что если на другом конце окажется необитаемый остров или, что было бы ещё досаднее, океанская гладь?» Бутылочки смазки я привёз в Москву. На всякий случай. Вдруг пригодятся!

12 июля 1999 г. Висбаден-Бонн. Клотильда фон Меренберг (Ринтелен) Е. Бовкуну:… премного благодарю за большую публикацию в «Веке» о моём прапрадеде-диссиденте и за серебряную монету с Пушкиным. Я даже не знала, что такие чеканят. Всегда рада буду увидеть вас в Висбадене. Клотильда фон Ринтелен.

«Шипенье пенистых бокалов и пунша пламень голубой…» Какие аллитерации! Какой замечательный образ, зрительно воссоздать который, возможно, могла бы лишь кисть вдохновенного импрессиониста! А передать этот образ словами на другом языке? Волшебством немецкой и русской лирики увлекались сотни, если не тысячи поэтов и литературоведов Германии и России. Книги, книги, книги… Пушкин и Гейне, Пушкин и Гёте… Сопоставимость этих имён естественная и логична. Гёте и Гейне в России… Здесь тоже всё на месте. Этих поэтов у нас хорошо знают и любят. Но Пушкин и Германия… Тут что-то не так, тут ощущаются нестыковки. Что известно немцам о Пушкине? За долгие годы работы в Германии, я убедился: популярность его в этой стране, к сожалению, невелика. Почему? Ведь существовало же родство душ между Пушкиным и Шиллером. Впервые я почувствовал его, когда смог читать Шиллера в оригинале. Соучениками Шиллера были русские студенты, которых отправляла в Германию Екатерина II. А в лицее Царского села преподавали профессора, получившие образование в университетах Штутгарта и Гёттингена. Шиллер мечтал поехать в Россию, но не успел реализовать свой замысел. А Пушкин? Он тоже не побывал на родине Шиллера. Может быть, в этом всё дело? Но Пушкин прекрасно знал немецкую литературу и фольклор, заимствовал сюжет сказки братьев Гримм для своей сказки о золотой рыбке. А главное, проникся духом либеральных идей, распространявшихся немецкими профессорами в лицее. Вспомним стихотворение молодого Лермонтова «Парус» («А он, мятежный, просит бури…»), он посвятил его своей возлюбленной и Пушкина в виду, конечно, не имел, но его замечательные строки удивительно точно отразили главное направление творческих поисков Пушкина, миссией которого было бунтарство. Нонконформизм помог поэту глубоко проникнуть в суть русского национального характера и создать произведения, принесшие ему мировую славу. И всё же пушкинский гений, как неоспоримый предмет нашей национальной гордости, не получил широкого признания в зарубежных странах (даже там, где знают и любят его поэзию). Почему? Шиллер неплохо переведён на русский, но и пушкинские стихи доступны немцам. В 78-м, во время очередной поездки по Германии, я оказался в Кёльне, в гостях у знакомой переводчицы Хильдебург Хайдер-Цан, увлекавшейся творчеством русских бардов и переводившей на немецкий язык стихи Булата Окуджавы. Пока хозяйка хлопотала на кухне с приготовлением плова, я, коротая время в ожидании других гостей, в числе которых был Олег Митяев со своим тогдашним аккомпаниатором, примостился на диванчике у книжной полки. Взял наугад томик в ледериновым переплёте, стал машинально перелистывать. Стихи на немецком языке показались знакомыми. Первая же строка включила странные ассоциации, я стал читать всё подряд и сделал неожиданное для себя открытие: «Невероятно! Пушкин!» Можно было не смотреть на обложку, я не удержался и был наказан за недоверие к волшебству пушкинской поэзии. Там ясно значилось: Alexander Puschkin. Переводы были блистательно выполнены знатоком русской поэзии и исследователем Пушкина, профессором Кайлем. Почему же немцы плохо его знают? Не поняли русскую душу? Выступая на одном из семинаров в Гёттингене, в университетской среде, я смог задать волновавшие меня вопросы руководителю семинара — самому профессору Кайлю. Он грустно улыбнулся: «К сожалению, это так. Наша литературная элита, разумеется, знает Пушкина. Молодёжь плохо знакома не только с ним, но и с творчеством собственных национальных поэтов, которые, зато широко известны у вас на родине, в чём я вижу несомненную заслугу ваших отечественных переводчиков». Развёрнутый ответ я получил почти 20 лет спустя. Надо сказать, что почитание великого поэта в самой России порой приобретало странные формы. Аэропорт им. Пушкина ещё куда ни шло: можно вспомнить полёты его фантазии. Но Сапожная мастерская… В юности я увидел это в Гурзуфе. Большая вывеска, крохотная будка и весёлый кавказец со щётками в руках. Я не выдержал: «Но почему Пушкин?» Он лукаво взглянул на меня и прижал к сердцу щетку: «Панимаешь, очччень его люблю!» В честь предстоявшего 200-летия со дня рождения Пушкина в Дюссельдорфе установили бронзовый бюст поэта. Правда, поместили его перед Домом русской экономики, в фундамент которого замуровали бутылку водки. Причём тут экономика? Наверное, притом, что эрудированный персонаж «Евгения Онегина» читал Адама Смита и был «великий эконом». Водка для потомков. А памятник открывал Юрий Лужков, и рядом с ним стояла симпатичная женщина в кокетливой соломенной шляпке. Когда официальная церемония закончилась, представитель муниципалитета взял меня за локоть: «Пойдёмте. Я познакомлю вас с Клотильдой фон Ринтелен. Она — практикующий врач-психиатр, широко эрудированный человек и интересный собеседник, а главное — родственница Пушкина». Я не стал терять время и сразу же напросился в гости к праправнучке Александра Сергеевича. В то время она добивалась в российском посольстве разрешения на выдачу долгосрочной визы для себя и своих детей, чтобы последний раз повидаться в Москве со своей тётей — Натальей Сергеевной Шепелевой. Клотильда хотела напомнить о своих проблемах через газету «Век», для которой я готовил очерк «Пушкин в Германии». Мир тесен. Большую поддержку оказала Клотильде Екатерина Любимова, жена Юрия Петровича, с которым мы в очередной раз незадолго до этого виделись у Иры Герстенмайер. Однако праправнучка только от меня узнала, что Любимов поставил в Оперном театре Бонна «Пиковую даму» в современной обработке, пригласив на ведущие роли русских певцов. В Висбадене я побывал сначала «на приёме у врача» — детского психиатра Клотильды фон Ринтелен, а затем у неё дома, где меня угостили зелёным чаем с печеньем, и я услышал рассказ о веточке пушкинского древа на берегу Рейна. У Клотильды сразу два великих предка — А. С. Пушкин и император Александр II. Каждый из них приходится ей прапрадедом. Дела амурные богаты подробностями, у одного только старшего сына Пушкина было 16 детей от двух жён. Хозяйкой пушкинской веточки в Германии стала младшая дочь Наталья. Она поселилась в Висбадене, получив титул графини фон Меренберг и собственный герб с цветами Нассау. По моей просьбе Клотильда нарисовала на листке бумаги и подарила мне этот герб: голубой щит, перечёркнутый наискосок жёлтым Андреевским крестом, на каждом из голубых полей по три маленьких чёрных креста. От Натальи фон Меренберг и ведёт родословную по пушкинской линии Клотильда фон Ринтелен. Но мне не терпелось получить ответ на главный вопрос — почему? Почему в Германии непопулярен Пушкин. Клотильда начала издалека. В Германии существовала телевизионная передача «У меня знаменитый предок». В студию, где сидят трое интеллектуалов-экспертов, приглашают гостя, фамилию которого нужно угадать. Телезрителям предоставляется возможность узнать это заранее: на экране появляются титры. Отгадчики же должны стараться, задавая вопросы ведущему, который иногда им подсказывает. Как правило, знатоки добираются до истины, но с праправнучкой вышла осечка. Фантазия их иссякла на фамилии Горбачёв. Клотильда выделяет заслуги профессора Кайля, объясняющего немцам характер творчества Пушкина и его значение для России, к российским же пушкинистам относится со значительной долей иронии: «Вы только вдумайтесь в названия их трудов — „Пушкин и музыка“ „Пушкин в гамаке“, „Пушкин и пчёлы“, „Пушкин и дождь“… Я, конечно, сознательно утрирую, но иначе не могу выразить своего отношения к подобным исследованиям. И прошу вас, не осуждайте меня за это. Я уверена, что сам Пушкин посмеялся бы над приторным почитанием. Чинопочитание претило ему. Бунтарь по духу и складу характера, он и в наше время был бы критически настроен к любой власти и не смог бы смолчать, видя, что происходит с Россией. Его отправили бы в ссылку, как Сахарова или Солженицына. Никогда не покоряясь власти, он всегда оставался самим собой, в чём, собственно, и состояла важная причина его популярности». Вот я и получил долгожданный ответ на свой вопрос. Всё дело в национальном характере. Если немец может с максимальной силой в данный момент испытывать одно из двух чувств — любовь или ненависть, то русский способен ощущать одновременно и то, и другое, причем с равной силой. Примеров достаточно у Шиллера и Достоевского. Вот почему русский национальный характер так легко узнаётся в произведениях Пушкина и так трудно передаётся поэтическими средствами немецкого языка.

20 февраля 1992 г. Кёльн — Бонн. В. Илло Граф — Е. Бовкуну:…, кроме списка участников семинара для русских журналистов «Радиостанции Германии публично-правовые и частные», который мы проводим с 22 по 26 апреля в нашем тренинг-центре, мне понадобятся также их адреса и должности. Я должен передать их в немецкое посольство в Москве для оформления виз. Я уже направил приглашения г-ну Михаилу Федотову и его коллегам — Владимиру Надеину, Павлу Гутионтову, Владимиру Бакштановскому, Андрею Цитовскому и другим… Руководитель центра В. Илло Граф.

Полёты стрижей во сне и наяву. Я замечал, что стрижи, пронзая пространство росчерком своих стремительных крыльев низко над берегом, взмывают над водной гладью, словно признавая священное право реки на её ареал. Эту картину я наблюдал много раз с балкона Ирочки Герстенмайер в Обервинтере. Рейна не было видно за деревьями, но он угадывался за ними по тонкой тёмной полоске на небе и полётам стрижей. Они проносились над крышей и над верхушкой мохнатой пихты, расстилавшей нижние ветви прямо по земле, и улетали к Рейну, словно воспаряя к невидимой горе. Проделками стрижей можно было вдоволь налюбоваться и у нас, в России, в славном наукограде Черноголовка, где долго жили мои внуки ГриФеды (Гриша и Федя), для которых я писал стихи и сказки. А тогда я в очередной раз созерцал ухоженный газон, по которому метались тени птиц, и вместе со мной предавался созерцанию природы Ирин Саня — умнейший из всех известных мне котов, как вдруг раздался звонок и явился гость: плотный мужчина с профессорской бородкой. Это был Миша Федотов, тогдашний российский заместитель министра печати, в недавнем прошлом беспартийный юрист и наполовину диссидент, неподражаемый исполнитель романсов под гитару, человек, щедро наделённый чувством юмора. Ирочка захотела с ним познакомиться после того, как я рассказал ей о семинаре в учебном центре «Немецкой волны». О публичном или общественно-правовом радиовещании и телевидении у нас тогда знали понаслышке, я написал об этом статью, но её не напечатали (так же, как и статью о коммерческой логистике) «из-за отсутствия у читателей интереса к боковым темам». В апреле 92-го руководитель русской службы «Немецкой волны» Бото Кирш, долго работавший корреспондентом в Москве и бегло говоривший по-русски, пригласив меня участвовать в одной из его передач, рассказал о семинаре для иностранных журналистов в учебном центре этой радиостанции и познакомил с руководителем упомянутого центра Илло Графом. Я не упустил редкой возможности и сразу же предложил ему пригласить для участия в семинаре группу российских журналистов. Предложение было принято. Делегацию с помощью руководства «Известий» сформировал в Москве мой друг Юрик Казаков, которого я тоже желал видеть в её составе. Но он по скромности укомплектовал делегацию людьми, которым, по его мнению, такая поездка была «более необходимой». Группу возглавил Михаил Александрович Федотов, с которым мы сразу нашли общий язык и подружились. А потом нам с женой представилась возможность познакомиться с Машей Федотовой (Марией Михайловной Глузской) и с очаровательной Ксюшей, приехавшей учиться в Боннский университет — будущей близкой подругой нашей дочери. Мы немного опекали Ксюшу в годы учёбы и, когда она появлялась у нас на Вулканштрассе вместе с Таткой или одна, радовались ей, как человеку близкому и светлому. Она приносила тепло и свежесть и пользовалась устойчивой благосклонностью нашего гордого кота Чака, несмотря на то, что была потенциальной «собачницей»: в доме Федотовых внештатными членами семьи считались лабрадоры. Иногда и Ксюшины родители заглядывали в нашу деревню Мелем у подножия доисторического вулкана. Встречи участились, когда Мишу назначили послом РФ в ЮНЕСКО: от Парижа до Бонна — рукой подать. Однажды мы удостоились чести быть приглашены в резиденцию г-на посла, и, как белые люди, провели два дня в роскошных апартаментах для гостей — с деревянными потолками и тяжёлыми дверьми высотой в три метра. В воскресенье вечером Миша повёз нас к себе домой на вечеринку с его московскими друзьями. Взяв гитару, хозяин исполнил шутливый романс о перевоплощениях актёра, полюбившегося английской королеве, и еще две-три песни. Нам хотелось бы дольше слушать приятный баритон с неуловимой акцентировкой шипящих звуков, но Миша уступил сцену гостю, которому тоже хотелось солировать — Юре Щекочихину. Потом, уже из Москвы, где Миша возглавил секретариат Союза Журналистов, мы получили от него в подарок диск с записью нескольких романсов, исполненным им по радио вместе с Сатаровым. Чувствительнее всего ударили мягкими молоточками по струнам души слова: «Пора собираться по старым квартирам… пора собираться, пора возвращаться, мальчишки». Сами того не сознавая, мы ищем в своём окружении созвучности каким-то ожиданиям и настроениям. И я должен признаться, незатейливый призыв романса в сочетании с бархатными оттенками Мишиного баритона послужил мне дополнительным сигналом к тому, чтобы ускорить сборы к возвращению в Россию из затянувшейся командировки. Осенью 99-го, когда меня в последний раз избрали в Правление Союза иностранной прессы ФРГ, я получил от Миши весточку из Праги: «Дорогие Бовкуны, вы нам милы и нежны. Вместо устного привета мы вам шлём бутылку эту. Пусть глоточек „бехеровой“ смоет всё, что вам… не нужно!»

Витинёво. Дети растут и становятся патриархами для своих детей и внуков. И тогда их вселенная — семья с многочисленными родственниками и друзьями, достигнув пределов расширения, начнёт сжиматься до размеров ядра новой семьи-вселенной, которой суждено расширяться уже в ином направлении и в новом составе. Для меня таким последним расширением стало «Витинёво», загородный дом наших сватов на северной окраине Москвы, который сразу и навсегда я ощутил частью Отчего дома. Александр Григорьевич и Валентина Павловна Антипенки. Талантливый ученый-физик и предприниматель из наукограда Черноголовка, с корнями в Запорожье, с разносторонними интересами и увлечениями и детский врач-ларинголог с самым широким кругом медицинских познаний и пациентов, которые могут позвонить ей в любое время суток и в любые часы. Самоотверженность и доброта Валентины Павловны, её деятельное участие в противоборстве с недугами не только близких, но малознакомых людей не знают границ. Даже собственный дискомфорт не позволит ей предать забвению благо любимых внуков — ГриФедов и Пашки. Меня она дважды вытаскивала из состояния, близкого к безнадёжному. И не только меня. Витинёво. Уютная церквушка на берегу водохранилища, в ней крестили Пашку. Скромный памятник жертвам войны и другой — тем, кто погиб при строительстве сталинского канала. Прогулки вдоль канала, футбол с ГриФедами. Детская рыбалка и детский поход с тушёнкой, сваренной на костре. Шашлык для взрослых во вдохновенном исполнении Юры Антипенко. Долгие беседы о насущном и мировом за обедо-ужином. Неотразимое природное обаяние моего редкого собеседника — «дяди Вовы» (Владимира Григорьевича) и столь же продуктивный обмен мнениями о политике и музыке с Валентином Валентиновичем — свояком моего свата. Всё это наше Витинёво, которое, возможно, и станет новой вселенной для наших детей и внуков.

Читатели и зрители. Письма и мнения. Диалоги. Эпистолярный жанр — особая категория творчества. Не все его любят, а зря. В переписке наших классиков не меньше поучительного, чем в их художественных произведениях. В собраниях сочинений отечественных и зарубежных писателей я всегда заглядывал и в последние тома, где содержались письма. Духовная инфляция, мелководье тиражей, разнокалиберность и мешанина информации Интернета отучили современных россиян от классического эпистолярного жанра, перелётные птицы писем уступили место мотылькам-эсэмэскам. В западной журналистике письма читателей играют незначительную роль. В советских газетах, где были отделы писем, принято было отвечать на каждое, даже на откровенно графоманское. Один из выпускников Иняза, бывший «фотоновец», подрабатывая на каникулах в отделе писем «Литературки», принёс нам такой лирический перл «начинающего поэта»: «Я за тобою семеню, догоню — осеменю». Лично мне во время работы в журнале «За рубежом» пришлось по распоряжению главного вежливо отвечать автору «антифашистской поэмы», почему мы не сможем её напечатать. Там были такие строки: «Я — Харро Шульце-Бойзен, я — Бойзен-Либертас. Обманутые немцы, мы боремся за вас. Недаром же союзники второй открыли фронт. Поэтому нацисты такой несли урон(т)». До зарубежных собкоров доходили не все читательские отклики. Но мне вполне хватало и того, что я получал, работая для «Известий» и для русскоязычных изданий в Германии. Я многое узнавал из них, получая пищу для собственных размышлений. Старался отвечать. Осталось без ответа одно, странное, не имевшее точного обратного адреса. Его передали мне коллеги из берлинской газеты «Русская Германия», с которой я тогда активно сотрудничал: 7 января 2001 г. Нью-Йорк-Бонн. Вальди Прайдмен — Е. Бовкуну: Товарищ Бовкун, если Вы мне не ответите, какого цвета флаг Европейской унии, я БОЛЬШЕ НИКОГДА не назову Вас ЛУЧШИМ ЖУРНАЛИСТОМ ГЕРМАНИИ. ВООБЩЕ НЕ БУДУ ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЯ на Ваши симпатичные статьи. Всё равно… Вальди.

Расследовать можно. Успех не гарантирован. Многие письма, содержавшие необычную информацию, становились или могли стать поводом серьезного журналистского расследования. Каждому, кто ведёт переписку по электронной почте или факсу, приходится сталкиваться с необъяснимой пропажей отправленного сообщения. Но случалось и противоположное. В боннский корпункт «Известий» в апреле 92-го поступил из Москвы странный факс на имя проживавшего в Кёльне Колесникова Наума Ефимовича. Отправитель С. Федотов сообщал партнёру, что вопрос о продаже «продуктов» активно прорабатывается и что он надеется на днях получить «положительный результат». Речь шла о продаже за рубеж, в Германию, редких металлов, имевшихся на складах в Москве «в значительных количествах». В том числе — тантал, цирконий, бериллий, молибден и галлий в слитках, чушках, порошке и листовой обрезе. Указывались цены. Например, тантал — 37 миллионов рублей за тонну. Его на безымянном складе находилось 3 тонны. Даже то, что перечислялось в факсе, стоило десятки, если не сотни миллионов рублей. Но отправители факса, разумеется, желали получить доллары. «С. Федотов» сообщал, что его партнёры могут поставлять «любые редкие металлы» в больших количествах. Самое интересное, что фирма, заинтересованная в продаже за рубеж народного добра, именовалась «Литературным агентством — видео» — ЛАВ. Указывались номер факса ЛАВ в Москве — 203–42–24 и номера телефонов — 202–54–34 и 202–17–87. Номер исходящего факса — 27. Видимо, сделка зашла далеко. Уголовники или бывшие деятели ВПК? Проводить самостоятельное расследование обстоятельств операции, типичной для того времени, я не собирался. Для этого у меня не было ни полномочий, ни соответствующей техники, ни желания, и я отправил копию факса в редакцию, надеясь, что коллеги раскрутят по горячим следам явно криминальную историю. Мне обещали заняться этим делом, но расследование не состоялось. Причины умолчания остались мне неизвестны. А 17-го мая я получил телеграмму. Зам. главного редактора «Известий» В. Надеин — собкору в Бонне: Женя, спасибо за факс. Прости, что замотанный навалившимися делами, не поблагодарил тебя за замечательную поездку (на семинар «Публично-правовые радиостанции Германии»). И ещё я виноват перед г-ном Графом, что постараюсь восполнить публикацией. А факс твой, очевидно, будет началом нашего расследования. Куда оно приведёт — Бог знает. С наилучшими пожеланиями, В. Надеин. Но в большинстве случаев тревожные сообщения журналистов в редакцию всё же получали нужную огласку. Незадолго до развала «Известий» Надеин уехал корреспондентом в Нью-Йорк, после закрытия корпункта остался в США, приезжал в Москву повидаться с коллегами, а умер в Америке от болезни с неизвестным диагнозом. Печальное последствие разлуки с родиной.

19 декабря 1988 г. Мюнхен — Бонн. Митрополит Венский и Австрийский Ириней — Е. Бовкуну:… Пересылаю Вам материалы по решению Германского «Бундесгерихтсхоф» (Федеральной судебной палаты) и наши комментарии. Это я Вам обещал на встрече в Висбадене. С уважением, Ириней. Мюнхен, Глициниерштрассе, 38.

Упущенные возможности. Случайные встречи. Журналист, увлечённо работающий над новой темой, готов жертвовать для неё свободным временем и порой не замечает, что при этом упускает возможность познакомиться с чем-то не менее интересным. С митрополитом Иринеем (Игорем Владимировичем Зуземилем) я мимолётно познакомился на одном из публичных мероприятий, и он рассказал мне о проблемах с недвижимостью в Германии, существовавших в отношениях Русской православной и Русской зарубежной церкви. Коллеги предупреждали, что это фигура «тёмная», неоднозначная: при Гитлере был пастырем в Германии, после войны — в Австралии, в конце 50-х принят был в Московский патриархат. Более длительная встреча могла быть чрезвычайно интересной, но я так и не нашёл для неё времени, а в середине 90-х его арестовали по подозрению в связях с советской разведкой. Жалел я, что по не зависевшим от меня обстоятельствам не довёл до конца документальное расследование, связанное с последним допросом Якова Сталина в гестапо. Осталась без продолжений встреча с Карелом Готтом за кулисами кёльнской телестудии, где он частично раскрыл мне некоторые любопытные подробности своей личной жизни. Запомнилась короткая, но интересная встреча с президентом Конго Альфонсом Массамба-Деба. В 67-м он прилетел из Браззавиля в посёлок Нгулонкила навестить своего брата Баука Деба, префекта ближайшего города Лекана. Охранявшие его, вооружённые до зубов кубинцы, готовы были пристукнуть каждого, кто косо посмотрит на президента. Но с советскими специалистами он пообщался и мне даже позволили задать ему вопрос о трайбализме в Африке, на который он неожиданно подробно стал отвечать. Сделав короткий жест в сторону двух кубинских церберов, он сказал: «Они будут бодрствовать всю ночь на полу, лежа у двери». В этой сцене было нечто комичное. Позже я вспомнил её, когда смотрел американскую комедию «Боги сходят с ума», в которой пародируется переворот на почве межплеменной вражды в одной из стран Центральной Африки. О трайбализме неоднократно говорили мы и с Баука Деба. Будущее страны не зря тревожило его. В 97-м этнические распри в Конго закончились гражданской войной. А в те годы между СССР и Китаем разгоралось соперничество за влияние в Африке. В Намибии закрепились китайские военные советники, в демократическом Конго — наши и кубинские. И однажды я неумышленно их подвёл. Перед очередной поездкой в Браззавиль за продуктами и спиртным шеф наказал: «Поедешь обратно, захвати из аптеки ящик спирта». Спирт наши геологи и топографы, работавшие в тяжелых условиях тропиков, использовали по прямому назначению — дезинфицировали воду, в которой могли содержаться личинки шистосоматоза. Ну, и конечно, в целях «профилактики». Справившись с поручениями шефа, в числе которых были не столько закупки, сколько обмен документами с различными конголезскими инстанциями, я не забыл и про спирт, заехал на служебном джипе к аптекарю и, чтобы не мелочиться, приобрёл три ящика, по 12 литровых бутылок в каждом. Грузчики аптекаря, вынося третий ящик, сказали: «Это последний». А через неделю, когда я уже был в Нгулонкила, посол Спицкий устроил разнос группе советских военспецов в Браззавиле: за то, что они «выпили в городе весь спирт». Я переживал, что подставил ребят, ведь аптекарь сказал, что приезжали на джипе. Но самое интересное, что военспецы на упреки посла ничего не возразили. С китайскими советниками такое не случилось бы. Надолго запомнилась беседа в самолёте с госпожой Сиримаво Бандаранаике — первой женщиной премьер-министром Шри Ланки. Мы летели в Москву с пересадкой в Париже, пассажиров было мало, она захотела поговорить с русским переводчиком о проблемах национальных меньшинств в Азии и Африке и рассказала немало интересного. На прощание первая леди Цейлона подписала и подарила мне свою фотографию, которую я сохранил. Яркой картинкой осталось в памяти другое «дорожное» впечатление. Летом 70-го, получив приглашение питерских биологов отдохнуть на их исследовательской базе в Дальних Зеленцах на берегу Баренцева моря, мы с женой шли туда из Мурманска на катере и, поскольку находились в погранзоне, стали свидетелями маневров Северного флота. Могли без бинокля наблюдать, как по палубе эсминца бегали человечки в бушлатах, чехлили орудия, таскали ящики, выполняя разные команды. Казалось, они с детской увлечённостью и азартом «играли в войну».

Однофамильцы. При получении гонорара в бухгалтерии «Молодой гвардии» за очерк о судьбе россиян, угнанных во время войны в Германию, с меня удержали налог за бездетность. Я удивился: к тому времени у нас уже было двое детей. Но дотошная сотрудница настаивала, и я попросил проверить данные. Проверили. Всё совпало за исключением адреса и места рождения. Полный однофамилец. Но были и другие. В феврале 87-го мне написал курсант Симферопольского военно-политического училища, интересовавшийся родословной своей «редкой» фамилии. Я, как мог, удовлетворил его интерес. В 2001-м пришло письмо из Нижнего Новгорода, от пенсионера Ивана Бовкуна и я познакомил его с нашей родовой легендой, которую бабушка Полина рассказывала со слов деда Георгия. Прапра… родителем нашим был запорожский казак. Он воевал с турками и поляками, из одного похода привёз пленную гречанку, на которой женился, за что изгнан был из Сечи. Поселился с ней тоже неподалёку, под Полтавой. Первого сына назвал в честь Святого Георгия, а дочь Ольгой, поэтому в нашем роду было много Иванов, Георгиев и Ольг. Был он самостоятелен, честен и горд, но беден (имел всего одного вола, которым пахал свой надел). За это прозвали его бовкуном, то есть — «волом, запряжённым одинягой». Слово это есть в лексиконе Даля с тем же значением. Наплодил он с гречанкой много детей, и образовалась под Полтавой целая деревня Бовкунов, откуда разбрелись они по белу свету. Насколько я помню по рассказам бабушки, у деда Георгия было как минимум несколько братьев. Но куда они разъехались, неизвестно. В ответном письме однофамилец из Нижнего Новгорода рассказал: «В своих поисках дошёл я пока до прадеда. Звали его Лазарь. Был он пастухом и, тем не менее, своим сыновьям (одним из них был дед Тарас) построил по хутору. Это было время Столыпинских реформ. Откуда у него такие деньги? История умалчивает. Факт тот, что к началу всех революций Бовкуны в селе Весёлом Екатеринославской губернии жили зажиточно, за что были раскулачены во время коллективизации. Потом голод. Люди гибли как мухи. Ходили по дворам активисты-босяки с прутьями и шукали зерно. Забирали всё до последнего зёрнышка. Бабка Агафья сообразила закопать мешок пшеницы и на том месте соорудила печь. Этим спаслись… Сейчас я на пенсии. Рыбачу. Зимой через Волгу бегаю на ту сторону… Ну и постоянно радиоприёмник со мной. С приемником сплю. Жена ворчит. А я надеваю наушники и шарю по эфиру. Предпочитаю „Свободу“. Рядом работают Би-Би-Си, „Немецкая волна“, но чаще настраиваюсь на „Свободу“. Слухач я со стажем. Помню, когда на „Свободе“ работали Сергей Довлатов, Маленкович. Нравятся передачи Игоря Померанцева. Лев Ройтман знаменитая фигура на Вашем радио. Помню передачи с Вашим участием. Формулировки Ваши были чёткие. Чувствуется, профессионал Вы тот ещё… Впервые западную радиостанцию я услышал в 40-е годы. Помню, отец принёс чёрный ящичек — батарейный приемник прямого усиления. Он временами безбожно свистел, но настроенный обладал фантастической чувствительностью. Сквозь годы глушилок слышался голос Анатолия Максимовича Гольдберга. Вас слышу регулярно… А легенда красивая. Невольно вспоминается Пушкин: „когда легковерен и молод я был, младую гречанку я страстно любил“. Пусть хранит Вас Бог!».

Несколько позже, в октябре 2002 г. на мой адрес в Бонне пришло письмо, тоже касавшееся генеалогии, но совершенно иного рода; директор издательства «Штайнадлер-Ферлаг» писал: «… моё хобби — генеалогия. За несколько десятилетий, в течение которых я интенсивно работал в архивах, исследуя происхождение разного рода фамилий, мне много раз встречалась фамилия Бовкун. В церковных книгах с записью дат рождения, крестин и смерти, включая архив мормонов в Солт Лейк Сити. Предлагаю оформить результат моих изысканий в виде отдельной книги „Хроника рода Бовкунов“. Протяжённость Вашей генеалогии — несколько столетий, фамилия упоминается в хрониках вплоть до 1625 года, с учётом вариантов её написания. Встречался мне и Ваш семейный герб. Такая хроника могла бы стать идеальным подарком детям и внукам. Вы можете заказать у нас эту хронику по льготной цене 49,95 евро. Нормальная цена — 77 евро. С уважением, Вильгельм фон дер Аа». Я заподозрил «лапшу» и оставил писульку в архиве курьёзов. Большого опыта общения с проходимцами у меня не было. Но кое-чему жизнь научила. Однажды появился на моём горизонте некий Костя из Москвы, предлагавший сделать меня чуть ли не личным представителем Лужкова с хорошей зарплатой и порывавшийся завтра же купить мне новый «мерседес». Не забывал я и о странном факсе с предложением продажи редких металлов. Потом таинственно возник из небытия «бывший однокашник» по Инязу и завёл речь о больших деньгах, а после скромного ужина в балканской забегаловке Бонна столь же таинственно исчез. Но я всегда чувствовал, когда мне вешали на уши лапшу, и отвечал тем же, даже с ещё большей убедительностью. В отличие от прежних посулов «заманчивое» предложение неизвестного издателя пахло мелкой хлестаковщиной, но я всё же решил провести небольшую проверку. Выяснилось: подобные послания в Германии получал не я один. А рассылал их проходимец из Голландии г-н Ламбертус, имевший офшорную фирму на Антильских островах. И все заманчивые перспективы, содержавшиеся в его «личных» письмах, были сплошной туфтой. За что и был он неоднократно судим в Бельгии и Великобритании.

Человек на трибуне. Читателей поубавилось, прибавилось слухачей и зрителей. Правда, стиль западных передач изменился: звонившим в студию стало больше нравиться слушать не столько оценки и мнения экспертов, сколько самих себя. А у меня писем прибавилось, когда я стал чаще участвовать в «круглых столах» по разным каналам немецкого телевидения, сотрудничать с «Немецкой волной» и «Свободой». Сценической лихорадки я никогда не испытывал, начиная с участия в школьной самодеятельности и выступлений с чтением стихов или с лекциями перед большими аудиториями. Одно время собирался поступать во ВГИК. Правда, на сценарный факультет. Написал сценарий «Легенды об Аюдаге», сел в троллейбус. У ВДНХ нужно было выходить, но начался ливень. Не теряя времени, я вывернул наизнанку свой единственный приличный пиджак и в таком виде понёс впереди себя портфель. Принимавшая документы девушка, улыбаясь, сказала: «Вы, наверное, ошиблись, на актёрский принимают там». Только тут я обратил внимание на полосатые вывернутые рукава пиджака. Творческий конкурс я прошёл, но экзамены сдавать не стал. Раздумал. И правильно сделал. В Инязе было интереснее. В Германии у меня тоже хватало трибун. Слушателями (или участниками дискуссий) были промышленники, адвокаты, учителя, университетские профессора и студенты, солдаты бундесвера, сотрудники научных учреждений и члены религиозных общин, включая синагоги. Круг общения и кругозор постоянно расширялся. Однажды меня вытащил на сцену Миша Задорнов. Он выступал перед русскоязычной аудиторией в Дюссельдорфе, а я заглянул туда, чтобы сообщить ему о положительных итогах переговоров с издателем его книги в Германии. Миша просил просмотреть рукопись с учётом возможных примечаний к тем байкам, которые в переводе на немецкий могли не вызвать желаемой реакции. Из-за поиска парковки я слегка опаздывал и вошёл в зал, когда концерт начался, хотел сесть в первое свободное кресло, но Задорнов заметил меня и как всегда «обыграл» эпизод. «Прекрасно выглядишь!» — сказал он в микрофон, приглашая меня обменяться с ним рукопожатием, и усадил в первом ряду. За кулисами мы переговорили в антракте.

Полемика с читателями. Разумеется, не со всеми я находил общий язык. Один читатель, живший в Германии (Куликов) крепко обиделся на меня за то, что в статьях, посвящённых нашей Победе в Великой Отечественной войне, я «неправильно» оценил роль Сталина. Я объяснял: войны ведут не цари и полководцы, а армии враждующих государств. Но армии состоят из людей. И если они ведут захватническую войну, то предоставлены сами себе. А если — освободительную, то их поддерживает собственный народ, и в этом случае заслуга победы (если она одерживается) принадлежит в решающей степени самому народу. Кому при этом принадлежит верховная власть в стране, значения не имеет. А заслуга победы в конкретной битве уже принадлежит, разумеется, тому или иному полководцу. Так обстояло дело и во время Великой Отечественной. И если бы не великодержавная, но трусливая политика Сталина, соперничавшего с Гитлером из-за того, чей социализм лучше и сильнее — национальный (в Германии) или интернациональный (в СССР), советский народ лучше подготовился бы к войне и не понёс бы таких огромных потерь. Советским людям не пришлось бы при отступлении Красной Армии уничтожать построенное собственными руками. А если бы не репрессии в армии, где свирепствовал СМЕРШ, советские полководцы были бы свободнее в своих решениях и быстрее одолели бы врага. Система доносительства, СМЕРШ и Гулаг распространяли страх среди населения, а страх — плохой помощник при всех условиях. Если бы не большевизм, уничтожавший инакомыслие где только мог, если бы страна могла развиваться в условиях подлинной, а не плакатной свободы, успехи свободных тружеников любых профессий были бы куда более впечатляющими. Русский народ производил национальные ценности вопреки большевизму и одержал Великую Победу в Отечественной войне, несмотря на то, что власти и лично диктатор Сталин создали для этого самые неподходящие предпосылки. А великим я не считаю Сталина потому, что величие политика измеряется не высотой поставленных ему памятников, не количеством песнопений и гимнов придворных поэтов, получавших сталинские премии, не усилиями официальной пропаганды, десятилетиями насаждавшей культ личности, не высказываниями обманутых или завидовавших ему врагов и не оценками левой западной интеллигенции, смотревшей на Сталина через розовые очки дезинформации. Величие политика измеряется единственно качеством его отношения к людям, которым обязан служить любой государственный деятель. Сталин не служил своему народу, а заставлял его прислуживать себе, людей же презирал, унижал и держал в постоянном страхе. Человеческая жизнь для него ничего не значила. В архивах достаточно документов, доказывающих эту истину. Доказанные преступления Сталина против человечности, как и преступления других тиранов, не исчезнут по мановению волшебной палочки, если упорно повторять: «Этого не могло быть, потому что не может быть никогда». Культ Сталина мечтают возродить те, кто не знает иных способов управления государством, кроме принуждения, запретов и ограничений или не умеет сочетать допустимые в условиях демократии ограничения со свободой развития личности. Личности. Гитлер и Сталин. В политике и в искусстве. Мы привыкли, что независимо от жанра, сценариев и актёрского мастерства Гитлер в кино всегда выглядит несколько карикатурно. Не лишены этого даже последние фильмы, снятые в Германии. Но вот что интересно: киношный Сталин тоже ведь какой-то странный. Нарочито замедленные движения, вечная трубка, заученные позы, деревянная речь. Словно это не человек, а говорящая кукла или робот. Возможно, деятели советского и российского кино подсознательно стремились создать на экране сценический антипод холерика-Гитлера. Ну что же, придёт час, когда кому-то захочется синтезировать в кино новый образ политического самодержца с учётом внутреннего родства двух известных диктаторов.

Свобода или Равенство для иммигрантов. Осмысливая прошлое, Германия помнила, что цивилизованность не выдаёт страховой полис на национальную терпимость. И иммигранты должны были верить этой Германии, а не злым духам переполненного европейского ковчега. Немецкие социологи проводили исследования, желая выяснить, какие ценности важнее всего для жителей старых и новых земель. Большинство опрошенных единодушно назвали «свободу и равенство», как две наиболее существенных ценности Великой Французской революции. Но когда тех же людей попросили выбрать из двух одну, восточные немцы предпочли равенство, а западные — свободу. Я тоже выбрал бы свободу. Мир изменился за последние десятилетия, менялись условия жизни, взгляды, исчезали иллюзии. Должен меняться и человек, ибо изменение — это развитие. Мне жаль упрямцев, не желающих корректировать прежние взгляды. Немногому научились они у жизни. За годы работы собкором я много общался с соотечественниками, прибывшими в Германию на постоянное место жительства. Удивляли меня те, которые, живя в демократической стране, испытывали ностальгию по тоталитарному прошлому в СССР. Горько, что наше отечество не умеет беречь трудолюбивых сынов и дочерей своих: я видел, сколько их в разное время рассыпалось жемчужинками по белу свету. Об этом с болью в сердце писал Короленко в сборнике очерков «У пустого колодца», увы, не переиздававшемся с 1914 года. Утешает одно: талант и трудолюбие, душевная щедрость и чуткость к проблемам других людей, способность приобретать новых друзей и ценить эту дружбу не уничтожаются жёсткими условиями иммиграции: в силу великого (не открытого ещё учёными) Закона о сохранении добра. Я благодарен Творцу за дарованное счастье обретать новых друзей. Даже в век Интернета высшими ценностями остаются для нас личное общение с теми, кто близок и дорог, и память, способная надёжно хранить образы людей, ставшие частью собственной жизни. Но полезно иной раз оглянуться на годы, когда читатели всё же были добрее, политики крупнокалибернее, а журналисты — стыдливее. Господа и слуги существуют всегда. При социализме и при неразвитой демократии слуги народа становятся господами, которым прислуживают остальные граждане. И они никогда не примут закон, который ограничивал бы их собственные права. Политологи заметили: общество развивается быстрее власти. Но не приведёт ли это к тому, что его окончательное раскрепощение произойдёт вопреки официальным сценариям развития демократии?

Слово и дело. Пионеры и авантюристы. Трава забвения. Сначала было, конечно, слово. Слово за слово, дело-то и пошло. Многого для формирования новой, русскоязычной прессы в Германии не потребовалось, три условия, они же три составных части успеха (почти по Ленину) были налицо: количество и качество начального капитала, количество и качество учредителей, а также количество и качество пользователей. Пионеры-старатели, умеющие просвещать и развлекать, вкладывали кровные в создание газет и журналов для переселенцев, для новой русскоязычной иммиграции, вкалывали, пахали, поднимали целину, вспоминая традиции просветителей 20-х годов прошлого века. На вспаханное поле приходили оборотистые финансисты и авантюристы, перекупали участки обработки общественного мнения. Одни газеты исчезали, другие появлялись. Добросовестные пионеры становились профессионалами, обретали опыт и авторитет, расширяли сферы влияния. Авантюристы действовали с размахом, но терпели фиаско из-за непомерного аппетита и потому, что недооценивали возможности западного правосудия. Уместно вспомнить о крупномасштабной афере в Берлине «издателя» Николая Вернера, которого впоследствии тщетно разыскивала германская прокуратура. В новых федеральных землях принять деятельное участие в формировании общественного мнения торопились бывшие силовые структуры. В одной из саксонских газет разразился скандал, когда выяснилось: изрядная часть персонала состоит из бывших работников Штази. Травой забвения заросли поля, на которых трудились пионеры. О происхождении стартового капитала владельцев газет никто не спрашивает. Да и нужно ли? Русскоязычная печать — столь же полноправный участник формирования общественного мнения в стране, что и немецкие СМИ. Лишившись читателей «Известий», я обрёл не менее взыскательных и любознательных русскоязычных читателей в другой стране. В мае 2002 года Анатолий Сирота, читатель журнала «Партнёр», с которым я активно сотрудничал, прислал в редакцию вырезку интересной заметки с припиской: «передать Бовкуну с благодарностью за его статьи в „Русской Германии“». И нужно было оправдывать эту благодарность.

Переводчики. Телевидение. Коммерция. Переводчик несёт ответственность за обращение с языком. И если он систематически допускает грубые ошибки, его услугами перестают пользоваться. В немецких теле-корпорациях такое практически исключено: иноязычные сюжеты обрабатывают профессионалы. На современном российском телевидении действуют, очевидно, иные критерии. Ляпы, оговорки, буквализмы. Недобросовестным переводом терминов и «текстов от автора» зарубежные сюжеты перенасыщены. В передаче о животных жеребёнок «буквально клюёт носом». «Клевать носом» в переносном смысле значит — засыпать, но «буквально клевать» можно только клювом. Поздравим жеребёнка с удачным приобретением! Расхваливается посудомоечная машина: «Если посуду мыть руками…» Хочется переспросить: «А если ногами?» Переводчик разрушил идиому. В оригинале, конечно же, имелось в виду «мытьё вручную». В сериале «Дикий Френк» говорится о «борьбе жизни и смерти». Надо было сказать: «не на жизнь, а на смерть». Жизнь и смерть поединков между собой не утраивают. Скороспелые эксперты по рекламе перетаскивают в русский язык чужие суффиксы. Это они вопреки правилам заимствования и национальным традициям превратили французскую косметическую фирму «Гарнье» в помесь «гарнира» с «шифоньером», приглашая и нас превратить исторические фамилии Домье, Дорнье и Лавуазье в «Домьеров, Дорньеров и Лавуазьеров». Во французском языке в таких случаях буква «р» не произносится и по-русски не пишется. Это они решили, что прекрасный пол должен соблазнять мужчин не красотой и мягкостью женских волос, а лошадиной силой шампуни. Спасибо, что не лошадиным потом! Это их скудоумие превратило нормальное прилагательное «интенсивный» в кровоточащий обрубок «интенсив». Хорошо ещё, что не через «ф». К сожалению, неряшливо обращаются с языком на телевидении не только переводчики.

Дикторы. Зазывалы. Смешенье жанров. В прежние времена диктор был визитной карточкой не только советского телевидения, но и всей отечественной культуры. Левитан, завораживавший радиослушателей неповторимым сочетанием свойств бархата и стали. Балашов, Кириллов… Строгий тон, правильная речь, безукоризненная дикция. Держались они всегда скромно. Смешно подумать, что кто-нибудь из них стал бы ёрничать в эфире или рассказывать байки. Для этого существовал институт конферансье. Смешили публику тоже мастера своего дела: Гаркави и Хенкин, Миронова и Менакер, Миров и Новицкий, Рудаков и Нечаев, Тарапунька и Штепсель, Райкин и Жванецкий. Но и они трудились строго в рамках жанра. На российском телевидении все жанры смешались. С подделкой голоса тут не проскочишь, и родилась профессия дикторов-зазывал, дикторов-скоморохов, взявших на вооружение интригующие восклицания, шокирующие сравнения и банальные сентенции. Как из рога изобилия сыплются вопросы, якобы больше всего интересующие телезрителей, которые на самом деле давно выучили на зубок повторяющийся репертуар телепрограмм. Диктор канала «Красная линия» создал философский шедевр — сентенцию о двух формах жизни — «горении и гниении». Оказывается, их всего только две. Либо ты — безобидная гнилушка, которая долго и мирно светится в темноте, либо ты — метеор, сгорающий в атмосфере без остатка. Автор эффектного афоризма упустил из виду: форма у жизни только одна — рождение и смерть. Но каждая жизнь уникальна и неповторима. Люди живут и трудятся, воспитывают детей, строят дома, создают шедевры искусства. Среди них есть трудоголики, «горящие на работе», и есть лодыри, отношение их к труду вряд ли можно назвать формой жизни. Автор себя запутал. Горение и гниение — это две формы смерти, два способа уничтожения жизни: быстрый и медленный. Причуды зазывал поражают полным отсутствием чувства меры. Рекламируется одежда. Дикторша обещает: покупательница почувствует себя «настоящей девушкой». Ну, очень хотелось бы посмотреть на ненастоящих! Диктор канала «Доверие» выражает надежду: «8 марта каждый мужчина захочет стать девушкой». Наверное, эта странная способность относится к мужчинам нетрадиционной ориентации? Затем — новое открытие: «советские разведчики — это великие гроссмейстеры». Лучше бы сказать: «совсем великие», с грузинским акцентом, потому что немецкое слово «гроссмейстер» переводится на русский язык, как «великий мастер». Тот же диктор: «Иногда вода кажется более жёсткой, чем на первый взгляд». Редкое умение! За реальную способность определять на глаз жёсткость воды, пожалуй, дали бы Нобелевскую премию. Больная фантазия рекламных изобретателей породила шедевр — «изжога-шоу». За сим, последует, очевидно, «диарея-шоу». На экране конфеты. Диктор советует дарить их тому, кто важен. Смещение ценностей? Раньше дарили любимым, а теперь — важным. Чтобы они еще больше заважничали? В музыкальной передаче молодая журналистка признается: «Испытываю чувства, после которых не могу сдержать эмоции». Чего нет, того и не можешь испытывать. Ведущий представляет женскую вокальную группу «Поющие трусы». Подходящим партнёром, очевидно, была бы мужская группа «Поющие кальсоны». Далее — со всеми остановками.

Смешенье языков. За долгие годы журналистской деятельности мне приходилось не только писать репортажи, статьи и комментарии, но и выполнять обязанности редактора: в отечественных изданиях и в русскоязычной прессе Германии, куда переехали на постоянное жительство как талантливые служители российской словесности, так и посредственные журналисты культурных окраин бывшего СССР. В этой среде сформировался язык, на котором говорят мигранты, не желающие ассимилироваться в условиях ведущего языка. В бывших британских колониях распространён «пиджин-инглиш», в современной Германии — это «пиджин-дойч», по структуре напоминающий русско-украинский суржик, средство общения значительной части контингентных беженцев и поздних переселенцев, для которых прежняя культурная среда перестала выполнять свои нормативные функции. Судьба предоставила им шанс успешно развивать традиции двух культур, но условия быта, социальная среда и вольное обращение со словарным богатством двух языков определили характер их общения между собой — «пиджин-дойч». Смешанный язык породил выражения-бастарды, создаваемые по принципу «глокой куздры»: «жена пуцает», т. е. работает уборщицей (от глагола «putzen»).

Советская интеллигенция, обожавшая пародии, на вечеринках с удовольствием сдвигала ударение на последний слог в слове «стаканы», но, когда в российском рекламном бизнесе используются изуродованные произношением немецкие или английские кальки, это уже — недопустимое издевательство над родным языком. Не умея пользоваться словарём, современные полиглоты рекламного бизнеса в России порождают неудобоваримые кальки: «киндер-сюрприз» и даже «кидер-сюрпрайз». Чего стоит название супермаркета «Мосмарт», наводящее на мысль о существовании «Мосапреля» и «Мосиюля». Совершают насилие над русским языком «менагеры» кулинарного бизнеса из ближнего зарубежья. В России есть слово «чайхана», как синоним забегаловки азиатского типа, где чайханщик приносит гостям пиалы с чаем к лежанке, топчану. Не умеющие правильно говорить по-русски потомки Ходжи Насреддина пишут над своими забегаловками аршинными буквами — «чайхона, тапчан». А как вам такая характеристика блюда в дорогом ресторане: «яйца улиток обладают тонким ароматом осени с привкусом древесины». Странный вкус у того, кто любит привкус дров. И потом: аромат ощущается носом, а вкус — языком. Господа, не путайте эти органы чувств! Трудно устоять, когда предлагают оценить блюдо, приготовленное по оригинальному рецепту. Но совсем не хочется «попробовать» какую-то дурацкую «линейку», т. е. «линию производства». Ёмкость сорного словечка «круто» невероятна: оно вмещает сотни выражений восторга, настолько же обедняя наш великий и могучий язык. Неуклюжи попытки воспроизвести иноязычный термин. В Германии за всеми нововведениями внимательно следит Институт немецкого языка, не допуская перенасыщения немецкой лексики нелепыми заимствованиями. Грибоедов устами Чацкого высмеивал полуобразованных дворян, коверкавших русский язык в угоду французскому. Сейчас некому осудить уродливое (или угодливое) подражание в отечественных СМИ немецким или английским словам и выражениям. Институт русского языка предпочитает хранить гордое молчание, не вмешиваться. Желающих ознакомиться с другими примерами отсылаю к своей книге «Его Язычество Косноязычие» (заметки вредного редактора).

Ассоциации. Видения. Картинки с выставки. Россия и Германия. Природа и люди. Разные привычки и нравы и в той же мере необычные ассоциации при личном контакте. Рейн и Лорелея. Созерцая с утёса русалки Лоры величественную гладь рейнских излучин, я вспоминал гоголевские строки «Чуден Днепр при тихой погоде». Глядя на континент с красных скал Гельголанда, разделял убеждённость Хофмана фон Фаллерслебена, посвятившего родине вдохновенные строки: «Германия превыше всего!» Ограниченные в своём фанатизме кавычечные патриоты национал-социализма, а затем их идейные соперники извратили смысл поэтического признания. «Превыше всего» для поэта была только Родина, а не завоевание ею чужих территорий, о чём фон Фаллерслебен и не помышлял. «Столбы-Гулливеры» на Эльбе. Впервые увидев в Саксонии это чудо природы — гранитных великанов, созданных природой в незапамятные времена, я почему-то вспомнил Гурзуф и легенду об Аюдаге: поразившую моё детское воображение гигантскую медведицу, уснувшую у моря. Родина превыше всего. Конечно же — Крым наш! И он останется национальным достоянием России, сколько бы раз не «передаривали» его правители и какие бы спектакли не устраивали вокруг этого кавычечные патриоты.

Обида за родное Отечество естественна, хотя и возникает порой на пустом месте. В заметке «Обелиски на обочине», опубликованной в своё время в «Известиях», я неумышленно обидел градоначальников скромного городка Бохольт, назвав его «провинциальным». Но что поделаешь, если слово «провинция» я воспринимаю положительно. Мне всегда были по сердцу русские и немецкие города в глубинке: каждый с неповторимым очарованием лесов и парков, рек и речушек, луковок и шпилей маленьких церквей, а главное — с неисчерпаемой сокровищницей говоров и выражений, типичных для каждой местности. Провинция — это совсем не глушь, куда Фамусов собирался сослать свою дочь за непослушание. Жители Саратова, кстати, не обижались за это на Грибоедова. И потом слово это по латинскому его корню означает любой (завоёванный) населённый пункт, удалённый от столицы. Там и познаётся лучше всего народный характер.

Щедрой россыпью распределились по территории современной Германии драгоценные жемчужины — разновеликие, подчас совсем крошечные пряничные города, в которых усердием местных жителей и благоволением матушки Истории сохранились неповторимые творения человека и природы. Ветцлар, где великий Гёте нашёл сюжет для «Страданий молодого Вертера». Виттшток-на-Доссе с харчевней «У старого шведа». В сентябре 98-го в городе открыли Музей 30-летней войны. Витценхаузен. Не каждый журналист устоит от искушения принять участие в тамошних выборах «Вишнёвой королевы» или полюбоваться изумительным видом с Воровской башни. Гельнхаузен. Гессенская резиденция Барбароссы. Историческая веха на «дороге Рейха», соединяющей Франкфурт с Лейпцигом. Лар в Хунсрюке. Единственный солдатский город Германии. Лимбург с фресками XIII века в романском соборе. Мельзунген, шумно отмечающий в июне Праздник родины. Михельштадт, где гудит Оденвальдский «Пчелиный рынок». Узлар, в котором горожане отмечают Праздник кучеров. Ханноверш-Мюнден у слияния Верры и Фульды, ставших истоками Везера. Хитцаккер — древнейшая колыбель культуры вендов. Город Вильгельма Раабе Хольцминден с Музеем кукол и игрушек. Шёппенштедт под Брауншвайгом с ежегодным избранием «Брата Уленшпигеля». Карточный суд Альтенбурга в Тюрингии. Исторический парадокс уютного Ландштуля в Пфальце, где с августа 34-го стоит на городской площади единственный конный памятник Гитлеру (или его двойнику, в чём скульпторы так и не признались) с названием «Молитва перед битвой». Монастырь Мария Лаах и круглые вулканические озёра в Айфеле. Оригинальны сюжеты, поучительны истории, и нет предела фантазии творцов и любознательности исследователей.

Сюрпризы таможни. Перед окончательным отъездом мне выдали в Бонне справку: «Настоящим подтверждается, что Бовкун Евгений Васильевич в период с 1985 года по настоящее время (2005 г.) находился в Германии в служебной командировке и был аккредитован при Федеральном ведомстве печати в качестве корреспондента российских изданий. Консул Генконсульства РФ в Бонне Д. А. Новиков». Таможенники в Бресте смотрели на меня с удивлением («Зачем едет? Чего не остался?»), быстро и чисто формально досмотрели багаж и один спросил: «Оружие везёте?» Я знал, что шуток таможенники не любят и раздумывал, как бы тактичнее построить отрицательный ответ. Но второй таможенник ответил вместо меня: «Конечно, везёт! Его оружие — перо!» И я вспомнил по ассоциации давний разговор с моим институтским другом Володей Щегловым, который после окончания Иняза пошёл работать на таможню в Шереметьево. Я спросил его: «Как вы определяете, кого надо прощупать? По стуку?» Он засмеялся: «По стуку, конечно, тоже. Но вообще-то главное в нашем деле — наблюдательность и психология. Знаешь, какие асы есть. Один, например, только по форме колпачка авторучки, видневшейся в кармане пиджака и по напряжённым плечам пассажира угадал, что это „мини-фаустпатрон со слезоточивым газом“». Профессионал — он и в Африке профессионал.

Свой крест не легче чужого. Вернувшись в Москву, я покрестился. Этого хотел мой сын. Этого хотела моя бабушка. А мама неоднократно говорила мне, что бабушка, приехав в Москву из Ялты, покрестила меня тайно, чтобы у отца не было неприятностей по службе. Я этого не помню. Но я помню бабушкины рассказы и бабушкины книги. Крестивший меня батюшка подчеркнул разницу в основных ценностях православных и католиков: у нас Бог — Любовь, а у них Бог — Судья. Но разве может существовать одно без другого? Разве православный русский человек, любящий своих ближних, не восклицает в минуты глубочайшего разочарования и отчаяния: «Бог ему судья!» Разве не прав был Лермонтов, скорбя о Пушкине: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата, есть грозный Судия, он ждёт…» Разве не восклицал возмущённый Пушкин в «Борисе Годунове»: «И не уйдёшь ты от суда мирского, как не уйдёшь от Божьего суда!» Меня всегда глубоко трогали строки Некрасова о пилигримах: «И пошли они солнцем палимы, повторяя: „Суди его Бог!“, разводя бесконечно руками, и покуда я видеть их мог, с непокрытыми шли головами». В этом смирении Любовь уничтожалась Отчаянием. А разве противоестественно для нашего мятущегося разума ожидать Божьей кары за тяжкие грехи? И не потому ли мы смиренно прощаем реальные и мнимые грехи друг другу в «прощальное воскресенье» и говорим: «Бог простит!», что каждый грешник в глубине души больше ждёт Божьей кары, нежели прощения!

Могу согласиться, что мой Бог — это Любовь, хотя всю мою сознательную жизнь я шёл к этому скорее от противного. Неприятие фальши и подмены понятий долго оставалось для меня главным. Размышления на эту тему в своё время побудили меня написать большую статью о системе тотальной дезинформации, существовавшей в советские времена. Она сформировала психологию нескольких поколений интеллигентов-конформистов. Отторжение фальши стало для меня ипостасью Любви. Однажды, когда мы гостили у наших друзей Чеховых в Стокгольме на Новый год, Саша с неожиданной для меня проникновенностью поблагодарил меня за то, что он состоялся как личность. Позже, на своё 60-летие я услышал то же самое от других. Сам я не задумывался о результатах своей «просветительской» деятельности, которая заключалась в распространении печатной и устной информации. Будучи интеллигентом-конформистом по принадлежности к определённому гражданскому сословию, информацию я распространял нонконформистскую. Но, очевидно, моя популистская аналитика была востребована. Интересы читателей и слушателей, разумеется, не совпадали. Одни благодарили за то, что написали диссертации по моим публикациям или по-новому стали что-то воспринимать. Другие за помощь в поиске пропавших во время войны родственников или за получение важных для установления истины документов. Было много просьб об установлении деловых и творческих контактов. Я не считаю эти благодарности заслуженными, потому что шёл к божественному кредо Любви от противного. А если отбросить общепринятые эпистолярные реверансы, останется главное: исполнение журналистской миссии по обмену востребованной информацией. Я и сейчас не могу сказать, что любовь к «униженным и оскорблённым» руководит всеми моими помыслами и действиям. Зато признаюсь, что американские картины с хеппи-эндом нравятся мне тем, что киношное торжество добра побуждает к самоочищению. Я не вёл классический дневник, не обладая достаточной скрупулёзностью в обращении с датами, но оставлял письма родных и друзей, чтобы сохранить для потомков картинки прошлого, и сохранил многое из деловой переписки, сопровождавшей формирование профессиональных навыков. Переписка занимала не последнее место в моём распорядке. И за всё время общения со слушателями и участниками дискуссий я неизменно ощущал симпатии к моей стране и её народу. Какие бы ни происходили перестановки в её руководстве и метаморфозы в её экономике, интерес этот не снижался. Были заинтересованы в сотрудничестве двух стран и читатели «Известий». В заключение — некоторые письма, прямо или косвенно характеризующие тогдашнюю миссию «Известий» и разносторонний интерес немецкой общественности к событиям в России.

13 марта 1987 г. Газета «Известия» (И. Д. Лаптев) — Е. Бовкуну: ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА Евгению Васильевичу БОВКУНУ. В связи с 70-летием газеты «Известия» — за творческий вклад в работу редакции. Главный редактор Иван Лаптев.

8 мая 1987 г. Главная комиссия по расследованию гитлеровских преступлений в Польше. Институт памяти народной — шеф-корреспонденту «Известий»:… спасибо за помощь и чрезвычайно интересные материалы. С пожеланиями успехов, директор Комиссии, проф. д-р Кароль Каколь.

20 декабря 1987 г. Институт русского языка в Бохуме — корреспонденту «Известий»:… я хотела бы подтвердить дату Вашего доклада «Роль печати в процессе демократизации советского общества», о чём Вы предварительно уже договорились с Клаусом Вашиком. Он состоится 16 марта 1988 г. в помещении Института русского языка земли Северный Рейн-Вестфалия. С дружеским приветом Директор института, проф. Барбара Шубик.

23 февраля 1988 г. Католическая академия «Рабанус Маурус» Е. Бовкуну:… мы хотели бы пригласить Вас на заседание нашей академии 3–5 июля в Доме Св. Бонифация в Фульде. Она принадлежит трём епархиям — Фульды, Лимбурга и Майнца — и регулярно проводит закрытые заседания, обсуждая актуальные проблемы политики и теологии, науки и культуры. Предстоящая дискуссия будет посвящена новому мышлению в СССР. По рекомендации профессора Пфайлера обращаемся к Вам с просьбой выступить перед нами на эту тему. Руководитель семинаров Томас М. Гаули.

30 мая 1988 г. Посольство СССР в ФРГ — Е. Бовкуну: ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА: Награждается Бовкун Евгений Васильевич За плодотворную журналистскую деятельность, большой личный вклад в пропагандистскую работу, активное участие в жизни советских коллективов в ФРГ и в связи с 50-летием со дня рождения. Посол СССР в ФРГ Юлий Квицинский.

9 ноября 1988 г. Херне — Бонн. Секретарь Клуба Львов г. Херне Герд Пипер — корреспонденту «Известий» Е. Бовкуну:… сердечно благодарю Вас за доклад «Новые акценты в советской внешней политике» в нашем клубе 2-го ноября. В нём состоит 35 членов. Это влиятельные адвокаты, университетские профессора и врачи. Но, как Вы могли убедиться, интерес к Вашему выступлению был настолько велик, что нам пришлось расширить аудиторию, пригласив участников аналогичных клубов из соседних городов. От их имени приношу Вам благодарность и прошу прислать текст доклада, который мы собираемся напечатать в нашем бюллетене. Я уже направил благодарственное письмо в Промышленный клуб Дюссельдорфа Хансу-Мартину Хоку, который мне Вас рекомендовал. Херне, Хауптштрассе, 249.

12 ноября 1988 г. Литва — Бонн. Фирма управленческого консультирования «Контакт» — Е. Бовкуну:… От Вашего письма веет такой доброжелательностью, что возникает чувство давних дружеских отношений. Будем следить за Вашими публикациями и желаем, чтобы их было больше. Будем рады принять Вас в Вильнюсе. Для сотрудничества с зарубежными партнёрами мы заручились поддержкой ЦК КП Литвы и правительства. Господину Циммереру выслали письмо. Спасибо за содействие. Президент УКК, кандидат экон. наук, доцент А. М. Якушин. Вильнюс, ул. Альгирдо, 18–4.

20 сентября 1989 г. Межотраслевой институт повышения квалификации руководящих работников и специалистов при Совете Министров Латвийской ССР — Е. Бовкуну:… Наш институт заинтересован в сотрудничестве с коллегами из ФРГ. Судя по Вашей публикации в «Известиях» от 09. 09. 89., Вы обладаете обширной информацией по интересующим нас вопросам. Мы будем благодарны, если Вы дадите нам практические советы. Просим помочь в установлении контактов с Консультационной фирмой «П унд М» (В. Хатезауль). Готовы установить длительные деловые отношения по предмету данного письма. Руководитель НКС «Ускорение», декан В. И. Шарамкин. Рига. Бульвар Комунару, 10.

13 ноября 1989 г. Манфред Перлиц и Михаэль Хойзер — Е. Бовкуну:… После успешного завершения 15-го университетского семинара по вопросам экономики в замке Грахт хотим ещё раз поблагодарить Вас за доклад «Перестройка — куда движется СССР» и за участие в дискуссии. Этот семинар, получивший широкий резонанс в кругах германских специалистов по экономике, праву и социальным проблемам, считается авторитетным форумом в своей области, помогая германскому обществу лучше разобраться в динамике развития международных экономических и политических связей. И в этом теперь есть и Ваша заслуга. Мы были бы рады, если бы Вы смогли запланировать своё участие в аналогичном семинаре на будущий год. Руководители семинаров проф. д-р М. Перлиц и д-р Михаэль Хойзер.

14 февраля 1989 г. Адвокат Хайо Херман — Е. Бовкуну:… Ваше выступление в Промышленном клубе в гостинице «Никко» после доклада министра юстиции Клауса Кинкеля вызвало большой интерес аудитории. Президент боннского Шеффер-Клуба д-р Хане Лиммер хочет пригласить Вас выступить на аналогичном мероприятии. Он позвонит Вам в ближайшие дни. С дружеским приветом Вам и госпоже Ирине Круглянской.

23 марта 1989 г. Бургомистр Даттельна Хорст Ниггемайер — Е. Бовкуну:… По случаю 40-летия Федеративной Республики Высшая школа Даттельна организует семинар, на который мы приглашаем зарубежных журналистов из стран-победительниц. Я был бы признателен, если бы Вы согласились принять участие в «круглом столе» наряду с коллегами из Англии, США и Франции. С Вами свяжется модератор Эрвин Вавульски. Очень прошу поддержать наше мероприятие.

6 декабря 1989 г. Тула — Шварценбах. Союз архитекторов СССР, Творческая мастерская ТУЛАРХПРОЕКТ — Манфреду Энгельхардту: Уважаемый г-н Энгельхардт! Заочным знакомством с Вами мы обязаны корреспонденту «Известий» Евгению Бовкуну, который рассказал о Вашей работе. Мы предлагаем Вам принять участие в реконструкции нескольких объектов в Тульской области на выгодных для Вас условиях. Со своей стороны, готовы оказать Вашему предприятию необходимые услуги. Приглашаем Вас для переговоров в СССР, оплатив расходы по пребыванию. Директор В. В. Горчаков.

2 апреля 1990 г. Бонн (Кобургерштрассе) — Бонн (Мелем). Бывшие депутаты Бундестага и Европарламента — Е. Бовкуну:… от имени президента Йегера и членов объединения выражаю Вам благодарность за участие в нашем симпозиуме и взвешенные оценки экономического состояния восточноевропейских стран. С пожеланиями успеха в Вашей важной деятельности в Германии — Энгельберт Зандер.

15 мая 1990 г. Европейская академия Отценхаузен — Е. Бовкуну:… мы рады переслать Вам публикацию Вашей речи на Европейском форуме 24–25 ноября в Европейской Академии Отценхаузен. Надеемся на дальнейшее сотрудничество. Президент Академии Арно Краузе. Саарбрюккен, Банхофштрассе 47–49.

20 июня 1990 г. Лек (Европейская Академия Шлезвиг-Гольштейна) — Е. Бовкуну:… Пользуюсь случаем поблагодарить Вас за интереснейший доклад в рамках семинара, который мы проводили совместно с Домом Европы Бад-Мариенберг. Ваше выступление произвело большое впечатление на слушателей и журналистов (вырезки прилагаю). С надеждой на новые встречи — Директор Академии д-р Михаэль Фройнд. 2262 Лек Фленсбургер Штрассе 18.

21 июня 1990 г. Бамбергский университет — корреспонденту «Известий»:… Я знаю Вас по выступлениям в Пресс-клубе АРД, и мне импонирует Ваша аргументация, поэтому я попросил ведущего г-на Герхарда Фукса сообщить мне Ваш адрес. Не могли бы Вы принять участие в политическом коллоквиуме для наших студентов в июле этого года? Был бы Вам очень признателен. Проф. д-р Габриель Отт, кафедра политических наук Бамбергского университета.

1 октября 1990 г. Вице-президент Немецкого Бундестага А. Ренгер — Е. Бовкуну:… благодарю за согласие принять участие в заседании Немецкого Хельсинкского комитета по правам человека и в последующей дискуссии. Буду рада приветствовать Вас лично в берлинской гостинице «Паласт-отель». Заседание состоится в здании Рейхстага. Вашими собеседниками будут: депутат Бундестага Эгон Бар, графиня Марион Дёнхоф (газета «Цайт»), проф. Роберт Блэквелл (США) и проф. Свободного университета в Берлине Гезина Шван. Вечером Вы приглашены на ужин в Шёнебергскую ратушу. С дружеским приветом, Аннемарие Ренгер.

16 октября 1991 Цюрих-Бонн. Эрхард Лимен — Е. Бовкуну:… как мы договорились в гостинице «Бюлерхёэ», прошу Вас написать статью для издания «Цюрхер Тренд», которое распространяется среди предпринимателей Германии, Австрии и Швейцарии. Я был бы рад долгосрочному сотрудничеству. Нас интересуют тенденции развития экономики и политики в России. «ЦТ» — Международный бюллетень по экономике, политике и финансам.

23 марта 1993 г. Кёльн — Бонн. Телекорпорация RTL — корреспонденту «Известий»: …для меня была большая честь модерировать в Гамбурге дискуссию о враждебности к иностранцам. Она положит начало новым встречам в студиях нашей корпорации, которая считается крупнейшей в Германии. Буду рад продолжить контакты. С надеждой на долгосрочное сотрудничество, Петер Хёниш.

26 мая 1993 г. Мюнхен — Бонн. Председатель правления фирмы «Нестле-Алете» Хуго Бетц — Е. Бовкуну:… ещё раз хотел бы Вас сердечно поблагодарить за интересный доклад и участие в дискуссии. Тема («Шансы западных предпринимателей на российском рынке») вызвала огромный интерес у всех участников. Один из них (г-н Крамер) свяжется с Вами относительно возможного партнёрства с «Известиями» одной из баварских типографий… Хуго Бетц.

24 декабря 1994 г. Пресс-клуб АРД и ВДР — Е. Бовкуну:… от имени всей команды поздравляю Вас с Новым годом, желаю здоровья, счастья и продолжения сотрудничества с нами. Завершился 7-й год нашего существования. Некоторые конкуренты его не пережили: например, передача «Шпигель ТВ» по каналу «ВОКС», тележурнал «Итак» по каналу «САТ-1» и передача «Под перекрёстным огнём» по РТЛ. Публика пожелала сохранить верность Пресс-клубу. Это — безусловная заслуга его гостей, и я хотел бы сердечно поблагодарить Вас за деятельное участие в нём, поскольку успех Клуба — это и Ваш успех. С дружеским приветом, Михаэль Вортман.

12 мая 1995 г. Гисен — Бонн. Штефан Штайнер — Е. Бовкуну:… Ваш адрес мне любезно сообщил г-н проф. Герхард Зимон из Федерального института восточных исследований. В июне прошлого года я закончил аспирантуру в Гисенском университете им Юстуса Либига. Сфера моих интересов — русский язык и история, а тема диссертации — «Германия после объединения глазами зарубежных корреспондентов „Известий“». Как Вы можете убедиться, перелистав прилагаемую диссертацию, при её подготовке я использовал, главным образом, Ваши аналитические статьи и корреспонденции. Теперь я решил написать на ту же тему докторскую диссертацию и хотел бы с Вами побеседовать … Штефан Штайнер. Клостервег 7а, 35394 Гисен. (Диссертация хранится в моём архиве).

6 июня 1995 г. Лондон — Бонн. Саманта Шилдс — Е. Бовкуну:… большое спасибо за очерк «Семейный бюджет начинается с бензобака». Мы поместили его в июньском номере «Известий из Лондона». Просим подготовить ещё одну статью — для июльского номера — о бизнесе в Германии и его связях с Россией. С уважением, Саманта Шилдс.

5 февраля 1997 г. Бонн. Посол РФ В. П. Терехов — Е. Бовкуну:… Евгений Васильевич, заседание Совета по информационной деятельности при После Российской Федерации в ФРГ состоится в среду, 26 февраля в 10.00 в помещении Посольства. Предполагается обсудить вопросы взаимодействия российских представительств в ФРГ с аккредитованными в Германии корреспондентами российских СМИ и перспективные темы российско-германских отношений. Приглашаю Вас принять участие в заседании. Подготовкой занимается пресс-атташе Лопушинский А. А.

1 августа 1997 г. Фонд Херберта Квандта — корреспонденту «Известий»:… от имени правления Фонда сердечно приглашаю Вас к участию в семинаре в Доме Синклера 5 декабря. Тема — «Куда движется Россия?». В числе гостей ожидаются именитые представители зарубежной общественности. Подчёркивая особый характер наших дискуссий, напомню: главным оратором на предыдущем семинаре был федеральный канцлер Х. Коль… д-р Томас М. Гаули.

12 декабря 1997 г. Боннский университет, проф. д-р Карл Кайзер Е. Бовкуну: … Поскольку не смог застать Вас по телефону, прошу Вас от имени моего коллеги — профессор Ханса-Петера Шварца принять участие в коллоквиуме 16-го декабря по вопросам актуальной политики и 30-минутным выступлением открыть семинар «Германия — критический взгляд со стороны». На семинар приглашены иностранные журналисты, которые примут участие в дискуссии. Если Вы подтвердите своё согласие по телефону или факсу, прошу Вас подойти ко мне на кафедру не позднее 18.00. Уверен, что дискуссия будет оживлённой — Ваш Карл Кайзер.

18 декабря 1997 г. Главный редактор «Моргенмагацин» Второй программы телевидения (ЦДФ) П. Фрай Е. Бовкуну: … вся наша команда благодарит Вас за поддержку. Утренние программы приобретают в Германии всё большую популярность. Это, прежде всего, относится к нашей передаче: число наших телезрителей неуклонно растёт, Три миллиона немцев смотрят утренние новости, и 2,5 млн. предпочитают «Моргенмагацин». Одна из наиболее популярных рубрик журнала — обзор печати, в котором участвуют зарубежные корреспонденты. Целиком оправдала себя практика не зачитывать большие отрывки из публикаций, а выделять наиболее интересное, комментируя избранную информацию и подвергая её краткому анализу. Вы справляетесь с этой задачей великолепно. Успех утреннего журнала настолько очевиден, что наша редакция превратилась в кузницу кадров. Штеффен Зайберт ведёт теперь собственную передачу «Алло, Германия!». Яну Гюнтер и Пауля Амберга «похитили» у нас, предложив им интересную работу в головной структуре ЦДФ в Майнце. Анка Геппинен с Нового года возглавляет наше московское бюро. В успехах нашего коллектива и Ваша большая заслуга. С благодарностью и наилучшими пожеланиями — д-р Петер Фрай.

2 февраля 1998 г. Научный центр Восток-Запад — руководителю Европейского бюро «Известий» Е. Бовкуну:… ещё раз благодарим Вас за участие в научной конференции «Россия на пороге 21-го века в поисках новой идентичности». Издательство «Берлин» запланировало публикацию сборника рефератов, поэтому просим Вас выслать нам текст Вашего доклада, объёмом не более 20 страниц.

9 октября 1998 г. Корреспондент московского бюро газеты «Асахи» Е. Бовкуну: … Газета «Асахи», тираж которой превышает 8, 5 млн. экземпляров, одна из самых влиятельных в политических и финансовых кругах Японии, имеет честь засвидетельствовать своё почтение и благодарит Вас за интересное и содержательное интервью, которое было напечатано 2 октября с. г. в Токио под заголовком «Кризис дипломатии доверительных отношений» (о предстоявших выборах в Германии). Еще раз благодарим за любезное содействие. Оно Масами.

Воспоминания — не исповедь. Жизнь одного человека — всего лишь чёрточка в летописи человечества. Жизнь нескольких поколений увеличивает это расстояние неизмеримо, создавая преемственность в продолжении рода. Держась друг за друга, укрепляя узы родства и дружбы, мы получаем шанс передать потомкам главное — память о том, как жили наши предки и мы сами. Без неё ни честь сберечь, ни душу соблюсти. Без неё наши дети и внуки рискуют остаться людьми без роду и племени и не смогут передать своим детям интерес к жизни, в каких бы условиях она ни проходила. А удачи и трудности, счастье любви и дружбы, муки совести и горечь предательства у каждого поколения свои. Подкрепляя искренность в признании ошибок своих, или присягая истине, мы нередко произносим своеобразное заклинание: «Говорю тебе, как нак духу», то есть, открещиваясь от вранья, правдиво. А ведь первоначально «на дух идти» означало — «исповедоваться». Воспоминания — не исповедь. Они — лишь попытка расставить кое-что по своим местам, сопровождая рассказ субъективными оценками, не допуская, однако, искажения действительности. И это единственный способ рассказать об одной жизни правдиво.

Германия — какая она теперь? Германия… Три образа — три этапа моей жизни. Моя первая Германия во многом была идентична цветаевской. Художественные образы литературы, магия классической музыки, таинства фольклора и философии и загадки истории сопровождали мои искания в период отрочества и юности, то отдаляя, то приближая ко мне эту страну. Вторая Германия, реально увиденная, пришлась мне по сердцу своей чистотой и уютностью, трудолюбием и качеством труда её исконных обитателей, замками, фахверками и разнообразием природы. И впечатления эти не были испорчены географическим уродством — берлинской стеной. Но кратковременное пребывание, как и быстротечные транзиты, не позволяло до конца разрешить для себя многие противоречия, порождённые моим прежним, советским образом жизни, типичным в то время и для восточных немцев. В защиту своего тугодумства должен сказать, что изрядное количество штампов я усвоил не только стараниями советской пропаганды, но и в результате активного чтения либеральной западной прессы. И потому, стараясь как можно добросовестнее относиться к обязанности репортёра — информировать читателей о важнейших событиях, я не упускал случая докопаться до первоисточника устойчивого заблуждения. Особенно, если оно касалось отношений русских и немцев, России и Германии, в целом. Третья Германия на два десятилетия стала основным местом и предметом моих журналистских исследований.

Приоритетной долго оставалась тема германского единства, поскольку советские СМИ, историки и политики никак не могли её переварить. В годы разрядки германский вопрос советской пропагандой почти не поднимался, под литавры брежневских мирных инициатив проводилось довооружение. Мой коллега Лев Безыменский осенью 88-го в беседе с историком Хансом-Адольфом Якобсоном на страницах «Нового времени» пытался перевести германский вопрос в категорию невозвратного прошлого, его собеседник считал этот вопрос делом отдалённого будущего. Советский историк Вячеслав Дашичев, подготовивший в апреле 89-го в Институте экономики мировой социалистической системы доклад о положении германской нации, исходил из незыблемости её двойной государственности и видел выход в проведении глубоких реформ в странах социалистического лагеря. Тогда даже это скромное пожелание идеологи СССР расценили, как скрытую крамолу. Консультанты и секретари ЦК, такие, как Н. Португалов и В. Фалин, активно продвигали в политику идею нейтрализации Германии с негласной перспективой её советизации. И только бывший советский посол в Бонне Юлий Квицинский имел мужество признаться немецкой газете в марте 93-го: «Летом 89-го (то есть в канун воссоединения) в московском руководстве вряд ли кто мог представить себе, что такое экономически развитое и процветающее государство Варшавского договора, как ГДР, скоро исчезнет с карты Европы». Чему удивляться, если хорошо информированные немецкие СМИ путали читателей надуманными соображениями и выводами. Либеральная «Цайт» предостерегала в декабре 87-го: поиски национальной идентичности превращаются в игру с огнём латентного национализма. Но мне импонировал вывод газеты «Вельт», писавшей в январе 88-го: «Немцы более тысячелетия образуют единую языковую, культурную и государственную нацию». Реальные плоды германского объединения при всём многообразии или различии психологических и социальных привычек в старых и новых землях интересовали меня, прежде всего, возможностью устранить или хотя бы уменьшить предубеждения, служившие основой создания «образов врага».

Было время, Германия кровоточила, теряла сынов и дочерей своих, принимала участие в войнах, в колонизации отсталых стран Африки и европейских междоусобицах, но вновь поднималась, почти из пепла. Свободу передвижения немцы обрели только в 70-е годы XIX века, после того, как самостоятельные княжества объединились в германский рейх. И встать на ноги ей помогали беженцы. Изгнанные — обречённые пожизненно оставаться чужими там, где они поселились. Изгнанные из родного отечества властями или обстоятельствами, они принимали активное участие в создание благополучия в землях, их приютивших. Германия знает, как нелегко отвечать за судьбу пришлых, которых она приютила. Своему экономическому и культурному прогрессу она во многом обязана иностранцам. Первые железные дороги в Германии прокладывали англичане и бельгийцы. Один из крупнейших торговых домов Гамбурга основали потомки португальских евреев. Первую угольную шахту в Гельзенкирхене заложил ирландец Уильям Томас Мальвэни. Отец Бетховена был гостевым рабочим из Фландрии. Гессенский ландграф Карл I предложил французским купцам освободить их от налогов, если обоснуются в его земле, а протестантский курфюрст Бранденбурга Фридрих Вильгельм гарантировал французским гугенотам гражданские и религиозные права. Братья Гримм записывали принесённые ими из Франции сказки. Иностранцы научили немцев делать зонтики, перчатки и кареты, помогали развивать ремёсла и торговлю. В Америке это были пятидесятники, баптисты и представители других религиозных меньшинств, бежавшие из России от преследований большевиков. Точно так же уходили в другие страны сами немцы, становясь иностранцами в России, Прибалтике, Польше и Чехословакии, не думая, что когда-то станут изгнанными. Сейчас статистикой и фактами изгнания никого не удивишь, но мало осталось тех, кто помнит, каким лишениям подвергались пятидесятники. Оказавшись в Америке, они в отличие от гугенотов в Германии, льгот не удостоились. Когда американский сибиряк Воля Соловьёв открыл в Сиэтле собственную психиатрическую практику, за плечами у него были долгие годы учёбы и труда. В Германию беженцы приносили секреты производства фарфора и красок, строили фабрики. Многим страна была обязана вендам и лужицким сербам (сорбам), славянским племенам, развивавшим приграничную торговлю. Пришельцы делились с приёмной матерью своими навыками и опытом выживания в трудных условиях. Изгнанные — беженцы, обречённые пожизненно оставаться чужими там, где они поселились. Изгнанные из родного отечества властями или обстоятельствами, они стали нужны землям, приютившим их. Без них Германия не смогла бы превратиться в крупную европейскую, а затем и в мировую державу. Копилку национального благополучия успешно пополняли изгнанные из Богемии, Силезии, Восточной Пруссии и других бывших восточных областей германского рейха, а затем — дважды изгнанники — «русские немцы», выдавленные обстоятельствами жизни и политики сначала из Германии в Россию, а затем из Советского Союза в Германию. Многое дала Германии еврейская иммиграция, об истоках которой писал в середине позапрошлого века в своих исследованиях историк, теолог и лингвист Карл Зимрок. После войны в ковчег германского благополучия хлынул поток иностранцев, привлечённых новым законодательством, обещавшим гонимым защиту и приют. Но качество иммиграции изменилось. С началом нового века и тысячелетия Германию стало захлёстывать набиравшее силу половодье мигрантов иного качества. Они хлынули в Европу с окраин Азии и Африки, из бывших колоний (по забытой терминологии 60-х годов — из стран «третьего мира»). Хлынули, чтобы получить «свою долю» благополучия, создававшегося народами Европы на протяжении столетий. В советском боевике «Ночной патруль» бывший «медвежатник», решив «завязать», приходит домой к комиссару милиции, сломав замок. Комиссар (Лев Свердлин) извиняет его: «главное, не куда пришёл, а с чем». С чем же приходят в Германию мигранты? С клочками мультикультуры или с вирусами монокультуры, мутация которых непредсказуема? С желанием начать всё с нуля, реализуя свое право на равенство и свободу и на свою долю благополучия? Должна ли страна делиться благополучием? По неписаным законам земной цивилизации благополучные страны делятся с другими историческим опытом, результатами научных открытий, рецептами лечения болезней и плодами научно-технического прогресса. Решения об этом принимают правительства и другие институты власти. Но благополучие страны — это её политическое, нравственное и физическое здоровье, неделимое достояние всего народа, и делиться им с теми, кто его не создавал, это значит распространять величайшее достижение человечества — благотворительность до масштабов легкомысленного расточительства. Мне больно было видеть, как в половодье социальных мигрантов растворяется благополучие граждан Германии. На улицах немецких городов стало грязно, чистая немецкая речь, не замусоренная иностранным сленгом, звучит всё реже. Самолёты, поезда, трамваи и автобусы опаздывают. На улицах долгострой, в учреждения наползает плесень бюрократизма, в политике — дробление полномочий и программ и опасное распространение популизма. В языке избыточность неоправданных неологизмов. В настроениях — сомнения и разочарования. Я иду по улице, наступая на окурки и плевки, еду в переполненном трамвае и меня толкают тусующиеся подростки, не думая извиняться. На детской площадке пожилой господин предлагает двум десятилетним мальчишкам, надолго захватившим качели, уступить место младшим. В ответ они начинают кривляться и хамить на ломаном немецком. Полная женщина лет 45-и перелезает через железный забор, чтобы попасть на парковку. Её примеру следует мама с пятилетним ребёнком. На секунду зажмурив глаза, я пытаюсь понять, где же я, в какой стране? Та ли это Германия, которую я когда-то знал? Не становимся ли мы свидетелями колонизации Германии бывшими колонистами? Не превращается ли Европа в колонию бывшего «третьего мира»? Не превысил ли определённой нормы процент чужеродности в немецкой культуре? Не приходит ли Германия к тому, от чего уходит Россия? И не вернётся ли призрак интернационального социализма (марксизма, коммунизма) в ту страну, откуда много десятилетий назад он ушёл громить мировую буржуазию? Кто знает, кто знает… Очевидно, человечество ещё не доросло до этнического саморегулирования. Национальные и социальные интересы окраин и центра периодически вступают в противоречие с интересами тех или иных политических сил. Парадоксальным образом неконтролируемые вспышки националистических конфликтов в равной степени сопровождали процесс дезинтеграции разваливавшегося СССР и объединяющейся Европы. Беженцы, беженцы… По всему миру. Они бегут к чужому колодцу благополучия, торопясь утолить жажду, но неиссякаемых источников не бывает, а радушным хозяевам колодца не приходит в голову помочь жаждущим выкопать такой же колодец возле их собственного дома. Общие проблемы, общая боль. Достоевский более ста лет назад, произнося речь на Пушкинской площади в Москве, заметил, что настоящему русскому Европа и судьба большой арийской нации столь же дороги, как и сама Россия, как судьба собственного отечества.

Я долго узнавал и успел полюбить свою Германию. Три её образа сливаются в один. Изредка я приезжаю в Бонн навестить любимую дочь и любимого внука Пашку, возвращаюсь в Москву к любимому сыну и любимым внукам-двойняшкам ГриФедам (Грише и Феде), вновь ненадолго посещаю страну, с которой я был на «ты». Но с трудом узнаю её и говорю:

Здравствуйте! Вы меня ещё помните? Я Вас Любил! Не отчаивайтесь! Верю, что своё будущее Вы сделаете достойным!

Content

Евгений Бовкун
Три Германии
Воспоминания переводчика и журналиста

Предисловие

Приближение

Первая Германия

Вторая Германия

Третья Германия

Земные женщины высшего света: супруга канцлера, баварская баронесса, русская княгиня

Пути и тупики гуманитарной помощи. Благотворители и комиссары

Башмачный профессор. Кроссовки для детдомов