Валентин Фалин

Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски

© В. М. Фалин, 2016

© «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2016

* * *

Жизнь – это долг, даже если она продолжается мгновение.

Гёте

Глава 1. Не бывает катастроф необъяснимых, есть необъясненные

Пожалуй, не сыщется крупного политического события, вслед которому, словно к комете, не пристроился бы хвост критиков, комментаторов, толкователей. В общем и целом это правомерно. Особенно когда содрогаются и рушатся столпы привычного мироздания, а само их крушение выглядит подчас загадочнее, чем исчезновение динозавров.

Не суди по началу о конце – поучает народная мудрость. Столь же уместна, однако, и другая констатация – не суди по финалу о начале. Это верно почти без исключений и десятикратно верно применительно к Советскому Союзу, ко всей проблематике его возвышения и ухода с мировой арены.

Каковы бы ни были стартовые умыслы зачинщиков перестройки, итог налицо: нет больше Третьего Рима, которому посулили придать человеческое лицо. Выправляли быку рога, да свернули ему шею, могли бы ухмыльнуться японцы. Еще бы! Громадный континент с многоликим, без малого трехсотмиллионным населением пущен в передел. Подлинные последствия этого тектонического по масштабам и глубине сдвига проступят через годы и десятилетия. Пока очевидно одно: в региональном и глобальном измерении они, со всеми поправками на историческую своеобычность, разительней в сопоставлении с переменами, вызванными распадом Рима как первого, так и второго в совокупности.

Как и во что выльются поражение многоукладности и планетарное внедрение идеологической монокультуры? Никогда ни одна отдельно взятая держава не стояла ближе к мировой гегемонии. Амплуа верховного жреца земных дел и вселенского поводыря манит Вашингтон. И требуется уже насилие над собой, чтобы соблазн воспользоваться шансом порулить не взял верх над здравым смыслом.

По опыту монокультура или, если без витийств, обскурантизм не открывали райских ворот. А вот приговором многим системам и режимам, тщившимся мерить все своим аршином, они становились, и не однажды. Отрицание отрицания есть непременное условие любого развития. Прогресс, коль суждено ему быть, не терпит истин в последней инстанции и еще меньше вечных истин, на кои падко растленное потребительством и изленившееся в иждивенчестве сознание. О видениях и химерах, выдававшихся и выдаваемых за откровение, не стоит и говорить. Их на стыках эпох – что на небе светил, и все ворожат.

Издавна Москву объявляли, кому как взбредет, источником дурных веяний и напастей. В холодную войну ее почтили титулом «империя зла». Допустим, русофобы были правы. Так отчего же горизонты не просветлели вслед за тем, как сей источник иссяк? Что теперь-то мешает мировому сообществу обрести искомые со времен Ветхого Завета гармонию и любовь к ближнему? С чего бы это под видом нового на смену отвергнутому чаще крадется подзабытое старое? И камень за пазухой как держали, так и продолжают держать.

Куда ни кинь, вопросов легион. Проблемы накатываются что волны в прибой. Старые и новые вперемежку. Они не просто будоражат умы. От иных оторопь берет.

Социал-дарвинизм в его различных видах и подвидах чувствует себя на коне: естественный отбор вроде бы отдал предпочтение сильному и покарал слабых. А вдруг впечатление это ошибочное и действует феномен противоестественного отбора с его моралью – богатство к богатству, права по арсеналу? Разве справедливо и терпимо, обретя относительную автономию от стихий, еще пуще завязнуть в кабале у себе подобных? Не хочется думать, что идеи великих просветителей так и затеряются на библиотечных полках, став в глазах политических церберов конца XX века более порочными, чем они представлялись в конце XIX столетия набиравшему тогда мощь империализму.

Прозрение должно наступить. Общественный протест не исчерпает себя в отторжении так называемого реального социализма, сносного в прокламациях и никудышного на практике. Конечно, правители Советского Союза и их преемники умудрились не только все смешать в собственных домах. Они замарали передаваемую из века в век заветную мечту о справедливости и человечности. Ту самую мечту, что оплодотворила христианство и вызвала к жизни философские и политические учения, вознамерившиеся гуманизировать бытие на земле в дополнение к мольбам о благоденствии на небесах.

Не личность творит историю, утверждала причесанная под Сталина теория, а народ. На звание «народ» не тянули ни пресловутая «номенклатура», ни правительство, ни даже внешне всемогущее Политбюро. Все снизу доверху было покроено, пригнано, извращено на потребу «главному», восседавшему на одном или нескольких креслах кряду. Нашим богам по табели о рангах было тесно в разумных пределах. Они не довольствовались положением верховных властителей, ниспосланных провидением. Будучи зачастую не способными извлечь из суммы фактов элементарный смысл, они претендовали на всезнание, всепонимание и всевидение, на непогрешимость в предсказаниях и деяниях, жаждали жертвоприношений.

По всякому поводу советская пропаганда трезвонила: человек может ровно столько, сколько он знает. Но кто больше других старался приделать к стенам уши и возвести перед всеми ушами стену, непроницаемую для вражеских «голосов»? Лучше пусть наши граждане не могут, ибо не знают, чем усомнятся в официально «в основном построенном» счастье.

Самое закрытое общество было открыто всем семи эфирным ветрам и поветриям. Оно не могло адаптироваться к сложившемуся глобальному информационному пространству. Вложи Советский Союз средства, потраченные на противодействие «идеологическим диверсиям», в модернизацию своего информационного аппарата, отдача наверняка была бы куда заметней. Для этого, однако, надо было сохранить веру в самое себя, в правоту своих идей и проповедуемых ценностей. Оценки экспертов в расчет не принимались. Разве что мнение знатоков, про которых Г. Киссинджер заметил: «Эксперт есть тот, кто правильно синтезирует и выражает идеи тех, кто его нанял».

Искусство не требует признания его произведений за действительность. Политика, напротив, должна быть адекватна реальности и непрерывно выдавать свидетельства своей действенности, умения управлять событиями вместо того, чтобы ограничиваться их регистрацией. И тут неумение найти и сказать правду – порок, который никаким умением вещать неправду не покрыть.

Сталин – жестокое предупреждение против обожествления личностей, против того, чтобы безотчетно вверять им свое будущее. Он не заслужил того, чтобы посмертно вмешиваться в процесс отделения семян от плевел. Кого-то, возможно, опечалило бы, если бы сталинизм канул в Лету. Пугало поныне сходит за аргумент, особенно когда нет охоты вникать в существо или представляется повод побередить оставленные тираном раны.

Увы, эти раны – неизбывная часть сталинского наследия. Но особенно живучими и заразительными оказались гиперболизированное до абсурда повелевание как самоцель, превращающая причуды и вывихи, мании и предрассудки в стратегию и тактику «усовершенствований» и экспериментов над подданными. Самодержцы, не ведавшие и не ведающие запретов и стеснений, тешат таким способом неуемное тщеславие, своего беса, принародно высеченного еще Ф. М. Достоевским.

Истина о надругательстве над социализмом в СССР, о выхолащивании того, что в идеале должно было наполнять понятия народовластия, гражданских свобод и достоинства человека, рано или поздно пробьется сквозь напластования ханжества и клеветы. Это обязательно случится, и не в порядке исторической очередности, не дожидаясь, пока откроются тайники инквизиции и подноготная неисчислимых бесчинств, учиненных под сенью креста. Никак не затянуть в исповедальню колониализм и его собратьев, изведших под корень дюжину-другую цивилизаций: им не с руки своим покаянием ссорить уходящее второе тысячелетие с грядущим третьим.

Живая жизнь все расставит на положенные места. Сойдет на нет идолопоклонство, подобострастно сопрягающее даже нечто само собой разумеющееся с земными светилами различной яркости и величины. Мастерам чинопочитания и дифирамбов заглядывать бы время от времени в святцы. Тогда скорее прекратили бы они есть начальство глазами и думать ушами, не забывали бы совета бояться подлого, коему ты выказываешь уважение. Тем более что про людей никогда не известно, когда в них кончается ангел и начинается дьявол.

Справедливость – социальная, межнациональная, экологическая, сколько бы ее ни третировали, являет собой сердцевину «общечеловеческих ценностей», тот совместный знаменатель, что призван и способен уберечь от заката не отдельные режимы и престолы, но человечество как таковое. Существует ли сей знаменатель? Не мираж ли это, лишь кажущийся объективной категорией, совокупностью неоспоримых аксиом и критериев? Вычислить общее, соединяющее судьбы наций, удастся, возможно, легче, если вникнуть в мысль Нильса Бора: противоположности не исключают одна другую, а дополняют.

Не придумано строя, застрахованного от непогоды, от блуда и некомпетентности властителей. Провалы, однако, тем вероятней и разительней, чем беднее и бессодержательней каталог альтернатив, которые при сидениях наверху выносятся на негласное или гласное рассмотрение. Совсем скверно, когда власти предержащие высокомерно презирают не одну только этику демократии и законности, но и элементарные императивы политической, экономической и социальной лоции. Тогда крушение фактически запрограммировано, и не обязательно быть ему в бурю, при ограниченной видимости: кому не везет, тот потонет и в луже от копыта.

К несчастью, Русь не единожды попадала под пяту узурпаторов. Доморощенных и залетных. Не впервые ее обездвиживает смута. В очередной раз на ветер летят национальные богатства, плоды труда и ратных подвигов поколений. За бортом горестные и неувядающие уроки собственной биографии. Великую нацию, словно бесприданницу, опять отсылают в приготовительный класс набираться ума под надзором чужестранных пестунов.

О Русь некогда разбилась татаро-монгольская тьма. Тевтоны, поляки, шведы с их лихими завоевательными прожектами оступились на российских просторах. На «русском походе» кончился Наполеон. В глубине России – под Москвой, на Волге, у Курска – состоялась панихида по нацистским вожделениям о европейском и мировом владычестве. Сегодня это ставится России скорее в укор. Здесь фарисеи вычисляют резоны против московской «гигантомании», на вкус и взгляд некоторых политиков, недостаточно еще перемолотой.

Ради чего Россией и ее преемником Советским Союзом были принесены великие жертвы – и неизбежные, и излишние? Чтобы отстоять право на самобытное существование или чтобы сжечь себя и развеяться, подобно наваждению? А может быть, тысяча лет и есть для государств тот «натуральный» возрастной рубеж, брать который дано избранным? Избранным не богами – они не занимаются такими мелочами, как маркировка границ, расстановка кресел в ООН или определение состава НАТО.

Политики присвоили себе функцию жюри в присуждении премий и розг. Похвальные грамоты и пайки – в нашем случае – рассылаются именно тем «реформаторам», что кичатся соучастием в заклании «Российской империи», кто на свой манер довершил задумки прежних «цивилизаторов», видевших Россию и Советский Союз расчлененными на полтора десятка территориальных образований, зависимых от внешнего мира экономически и неспособных блюсти свою безопасность.

Кое-кому государства, принесенного на жертвенный алтарь, мало. Принялись за православие. Припомнили ему вклад в сохранение нацией самое себя и в поддержание панславизма в черную годину безвременья. Дробят церковь, дабы она прозябала в смирении и не посягала бить в набат: «россияне, опомнитесь», «соберитесь с духом и верой в себя», «не затеряйтесь в бьющем через край хаосе»!

Что было – не вернуть. Развитие обогнало московских верхоглядов и тугодумов, полагавших, будто не про них писано: нельзя держать шаг длиннее, чем дорога. Какой восстанет страна из пепла: лучше ли познает себя и очистится в горниле испытаний от суетного, если восстанет вообще? Тот, кого всерьез заботит национальное завтра, не может заклиниваться на вчерашнем и позавчерашнем. В конце концов, неудачи и поражения лучше способствуют воспитанию характеров и нравов, чем победы. Это в равной степени относится и к отдельным людям, и к нациям.

Почти перевелись политики, которые, делая свой выбор, готовы во всей полноте отвечать за него. При удаче гложет в основном стремление – не продешевить бы в ее капитализации. Но вот не заладилось, и перед вами хамелеон. Нет-нет, это не он. Выбор исполняли скопом, с сотоварищами. Или возьмутся доказывать, что другого решения не допускали обстоятельства, потусторонняя сила, тупиковая ситуация, как будто тупики ниспосылаются, а не плодятся, прежде всего с подачи политиков.

Сомнения в том, не переступило ли развитие в СССР ту роковую грань, за которой нет возврата к изначальным идейным ценностям, наличествовали давно и в предостаточном наборе. Не зашло ли перерождение общества и его базовых институтов настолько далеко, что под угрозой оказался не советский эрзац-социализм, а будущее державы, внешне находившейся в зените своего могущества? Этот кардинальный вопрос требовал честного и внятного ответа.

Имелись основания не только сомневаться, но даже отчаиваться. Страна теряла способность себя кормить, лечить, одевать, дать своим гражданам мало-мальски приличный кров над головой. Материальные ресурсы, бессчетные миллиарды бюджетных средств, интеллектуальный капитал пропадали пропадом в бездонной бочке милитаризма. Приспосабливаясь к чужой логике конфронтации и свойственным ей военным технологиям и мышлению, СССР загнал себя в перманентный кризис.

Чем больше оружия противной стороны нейтрализуется собственным оружием, тем весомее в общем раскладе сил, в состязании систем становятся несиловые факторы – те, что определяют жизненный уровень, социальное, культурное, нравственное состояние общества. Здесь в первую очередь совершается идентификация индивидуума и системы. Не правда ли, элементарно до банальности?

Но отдавали ли советские руководители себе в этом отчет? Не похоже. Иначе не объяснить, почему кирпичик за кирпичиком, блок за блоком они разрушали то, что собирались укрывать от угроз извне посредством ракет и танков. Поразительное забвение того, что без экономической, социальной (в незауженном толковании), гражданской защищенности любое общество сегодня не может быть ни современным, ни внутренне стабильным, ни неуязвимым перед вызовами извне.

По Клаузевицу, война есть продолжение политики другими средствами. Контрагенты по «холодной войне» умудрились низвести государственную политику до роли продолжателя войны иными средствами, а дипломатию и вовсе подрядить в служанки милитаризма. Особенно преуспели тут Соединенные Штаты. Они чаще, чем кто-либо, хватались за ядерную дубинку и, как никто, были изобретательны в рецептурах ее «дипломатического» применения. И завяжем для памяти узелок: эта «дипломатия» осекалась, не находила продолжения всякий раз, когда ей поперек вставал человеческий фактор, возмущение также самих американцев, не горевших желанием проверить опытом прогноз ученых насчет «ядерной зимы» или испробовать на себе степень рискованности «конфликтов малой интенсивности». Впрочем, Москва не довольствовалась ролью созерцателя. Ей льстил ореол сверхдержавы, и она мало тревожилась, что где-то с конца шестидесятых годов СССР вел гонку вооружений и военных технологий не против США и НАТО, но против самого себя.

Да, в сомнениях открывался и провожался каждый Божий день. Сомнения понуждали касаться неприкасаемых категорий, лезть в суть диспропорций и противоречий без модных в советскую пору ссылок на объективные трудности и право экспериментаторов на ошибки. Нельзя сказать, что сомнений в итоге убывало.

Однако не зря на Руси ведется: надежда умирает последней. И при всех «про» и «контра» брало верх желание полагать, что для добрых свершений не бывает ни слишком рано, ни слишком поздно. Это, возможно, объяснит, каким образом и почему столь многие в СССР – оставим другие страны неучтенными – приняли перестройку за неподдельный шанс заняться настоящим делом вместо доведенного до совершенства втирания очков.

Безразлично, насколько точной или завышенной являлась посылка «не все потеряно». Впадавшему в маразм советскому строю могла помочь единственная пропись – правда. Правда без изъятий, не затянутая в корсет и приодетая, как бы она ни стеснялась своей наготы. В этом, по моему убеждению, не должно было быть колебаний, никаких сделок с оппортунизмом. Политическое шельмовство или то, что ходит с ним в родстве, не обещало вызволить страну из трудностей, не давало спасительной передышки. Оно перекрывало кислород и там, где с перебоями он все-таки еще поступал.

Не вняли запевалы перестройки искренним советам. Не смогли или не захотели. Любимый клич – ввяжемся в бой, потом оглядимся – шел от Наполеона. Наполеона, еще не вкусившего Бородино и Ватерлоо. Между тем совсем не обязательно было подражать громким авторитетам, достаточно было обратиться к завету безвестного мудреца, вменявшего: не зная броду, не лезь в воду.

Настоящая публикация не есть сведение счетов с кем бы то ни было. Куда важнее показать, что крушение Советского Союза обусловливалось не только и, судя по фактам, не столько императивами, парализовавшими рефлексы самосохранения нации, сколько спецификой властных структур и личными качествами, присущими последним руководителям СССР. Сложившаяся под занавес цугцванговая ситуация являлась следствием, а не первопричиной деформаций всей конструкции, перескочивших критические отметки. Деформаций, приведших к утрате контроля над экономикой, в социальной сфере, в межнациональных отношениях, в оборонной политике и, больше того, контроля ведущих персоналий над самими собой – своими страстями и пристрастиями.

На каждой ступени перестройки давались варианты, имелся выбор. Право решающего вердикта принадлежало, однако, единолично М. С. Горбачеву. Он не делился этим правом ни с кем – ни с парламентом, ни с правительством, ни с коллегами в Политбюро ЦК партии, ни с партией как институтом. Приняв сан президента, М. С. Горбачев и вовсе вознесся над Конституцией и народной волей, выраженной в ходе общесоюзного референдума. Если не застревать на форме – она могла быть и бархатной, – но брать суть, последний советский правитель ни на йоту не отступил от авторитаризма. Напротив, при нем авторитаризм расцвел самым махровым цветом.

«Новое политическое мышление» – это звучало многообещающе. Как снимала настороженность и скованность инсценировка бурных дискуссий по обширному своду проблем различной пробы и достоинства! И что же совершалось в действительности? Фантасмагория или мистификация? Или перед нами казус, отраженный в лермонтовском «Маскараде»?

…Мир для меня – колода карт,

Жизнь – банк:

Рок мечет,

Я играю,

И правила игры я к людям применяю.

Нет, краски ничуть не сгущены. Дадим слово главному герою перестройки. В интервью Марион Дёнхофф, издательнице еженедельника «Ди Цайт», М. Горбачев поведал, что он «использовал пост генерального секретаря для реформирования партии». Из коммунистической она, по его словам, должна была стать социал-демократической, а в ноябре 1991 года быть раздробленной на «две, три, возможно, даже на пять» партий. Это был, заявил М. Горбачев, «действительно тщательно продуманный расчет». Или, вернее, мина, на которой подорвался Советский Союз?

Воистину тот, кто знает нас, не похож на того, кого знаем мы. Тут исток большинства разочарований и причал многих несбывшихся надежд.

Глава 2. Ближе к теме

За годы тесного общения с М. Горбачевым я направил ему около пятидесяти записок (меморандумов). Они охватывали широкий круг вопросов, не обязательно напрямую связанных с моими непосредственными служебными обязанностями. Соображения, докладывавшиеся генеральному секретарю и позднее президенту устно, не в счет, так же как и выполненные по его заданиям проекты.

Отдавая дань иллюзии, будто бы пора единоличного правления миновала, записки размечались поначалу также А. Н. Яковлеву, В. А. Медведеву, иногда – А. Ф. Добрынину. Так было, например, с предложениями в связи с приближавшейся сорок пятой годовщиной нападения Германии на СССР или с моими сомнениями насчет целесообразности принятия XXVII съездом КПСС новой редакции программы партии. Сочиненная в угоду Н. С. Хрущеву, программа нуждалась, на мой взгляд, не в подчистке, а в замене на солидный документ, в основу которого были бы положены не желания и несбыточные обещания, а упрямые факты и трезвые выкладки.

В августе – сентябре 1986 года я нашел необходимым привлечь внимание генсекретаря и ряда его коллег к грозовым тучам, что надвигались на ГДР, Чехословакию и другие союзные нам страны. Очистительные грозы не помешали бы никому. Речь, однако, шла о нечто другом. Чтобы предостережение получилось весомей, к короткой записке была приложена экспертная оценка состояния дел, выполненная профессором Р. А. Белоусовым, с поразительно верным, как оказалось, прогнозом: к концу 1989 года страны СЭВа вступят в полосу экономических катаклизмов с необозримыми социальными, политическими и иными последствиями. СССР, подчеркивал профессор Белоусов, по причине трудностей, с которыми в этот период столкнется он сам, не сможет прийти на помощь своим партнерам.

Другая записка анализировала положение в Прибалтике. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Будучи с женой на отдыхе в Риге летом 1986 года, я воочию убедился, что пятидесятилетие возвращения Литвы, Латвии и Эстонии в состав России не пожнет среди прибалтов ликования. Записка напоминала, что советская сторона так и не набралась мужества и ума сказать правду, в частности о секретных протоколах к договорам 1939 года с Германией, и тем лишь подливала масло в огонь. Предлагалось не плыть по течению, а, не теряя времени, проставить точки над «i», чтобы, насколько еще возможно, овладеть инициативой.

Ведавшие, по крайней мере лучше меня, тайные канцелярские течения и кремлевские поветрия Н. Е. Кручина и В. И. Болдин дали мне аккуратно понять: то, что предназначено генеральному секретарю, не обязательно должно становиться достоянием других. Первый сам определит, как, кого и с чем знакомить. Опять вы попадаете в идиотское положение: «для пользы дела» надобно рядиться в царедворцы. Уж эта не знающая осечек «польза делу»!

Пользуясь свободным часом, кладу на бумагу несколько формулировок, которые могли выпукло передать, как мне представлялось, квинтэссенцию политики перестройки. Это было в октябре или ноябре 1986 года в Дели. Печатать некому, вывожу от руки максимально читабельно буквы. Н. Е. Кручина вручает записку М. С. Горбачеву. «Больше социализма, больше демократии» прочно укрепляются в его лексиконе как реакция на попытки консерваторов слева и ниспровергателей справа противопоставить одно другому.

После визита в Индию генеральный, измотанный предельно насыщенным календарным годом, собрался в отпуск. Перед отлетом на юг он выдал мне телефонный звонок: было бы неплохо получить письменные соображения по десталинизации. Ага, отмечаю про себя, значит, мое выступление в июне на встрече М. С. Горбачева, Е. К. Лигачева, А. Н. Яковлева и других с представителями средств массовой информации, учеными-обществоведами, писателями и публицистами отложилось в его цепкой памяти. Кто знает, возможно, его даже обеспокоило карканье: не рассчитаемся со сталинизмом – лишим перестройку будущего.

Если обойтись без перехлестов, можно закрепить и развить интерес М. С. Горбачева к ключевому направлению реформирования партии и системы. Упор лучше спроецировать на устранение разрыва между словом и делом, на уважение достоинства человека и демократизацию. Так я и поступил. От А. Н. Яковлева слышал, что генеральный секретарь с одобрением цитировал обширные пассажи из моего послания на юг в кругу сопровождавших его советников.

Записка по десталинизации с тезисами к возможному публичному выступлению М. С. Горбачева на данную тему не самая впечатляющая, но хронологически первая из имеющихся ныне в моем распоряжении[1]. Примерно четверть меморандумов, адресовавшихся генеральному секретарю, окольными путями вернулись летом 1995 года к автору. Хотя издание «полного собрания сочинений» не входит в мои планы, кое-что, наверное, удастся дособрать по архивным и прочим сусекам. В отсутствие иных документов само название предмета, по которому я обращался к М. С. Горбачеву, скажет что-то без долгих комментариев. Там, однако, где одно-другое пояснительное слово облегчит читателю проникновение в плотные слои советской атмосферы, оно будет вноситься без ущерба документальному жанру.

В 1986–1988 годах генеральный секретарь получил от меня четыре или пять записок по переустройству советской экономики. Они готовились совместно с коллегой по агентству печати «Новости» Г. В. Писаревским. Каждая, объемом до полусотни страниц, пронизывалась лейтмотивом: не следует полагать, что умнее СССР никого на свете нет и что все нашенское, советское, особенно в экономической сфере, непременно лучшее. Стало быть, не грех вдуматься, как удается развитым промышленным странам, отвергающим государственное планирование, налаживать высококачественное производство с оптимальными на нынешнем этапе развития научно-технических знаний затратами труда, энергии и сырья. И рефреном звучало: цивилизация не создала пока более эффективного механизма расширенного экономического воспроизводства и саморегулирования, чем рынок. Планирование или государственное регулирование может быть рынку подспорьем, но никак не заменой.

Смею предположить, что интенсивная работа с генеральным секретарем в пользу освобождения советской экономики от мелочной бюрократической опеки и надзора семи нянек, от пут бесконечных инструкций и запретов, исключавших инициативу и часто ставивших вне закона здравый смысл, способствовала вызреванию первого в серии важнейших реформ акта, а именно принятию летом 1987 года принципиального решения «о развитии в СССР товарно-денежных отношений», то есть признания рынка в качестве целесообразного добавления, если не альтернативы, к центральному планированию. Государственный план просуществовал без малого семьдесят лет, выручил Советский Союз во Вторую мировую войну и в годы послевоенного восстановления, но задышал на ладан при первых же, в сущности робких, корректировках в пользу гражданских отраслей и стимулирования самодеятельности.

Как известно, планирование в его заскорузлой редакции пало с вступлением 1 января 1988 года в силу закона об управлении государственными предприятиями СССР. Поскольку в тот момент все предприятия формально, за исключением колхозов и сбытовых кооперативов, принадлежали государству, сменялся весь порядок отношений правительственных учреждений с предприятиями, а также между предприятиями.

Была ли новая модель достаточно продуманной, чтобы, расшивая узкие места, обеспечить жизненно важный для функционирования любой экономики меж– и внутриотраслевой баланс? Это весьма спорный вопрос. Бесспорно другое: переход из одного качества в другое без минимума фланкирующих мероприятий, гарантировавших преемственность, правовую и финансовую дисциплину и прочее, являлся делом более чем рискованным. Отказ от прежней методики планирования при сохранении старого порядка образования розничных цен, требовавшего неимоверных и непрерывно возраставших государственных субсидий (дотаций), вообще был авантюрой. Уже осенью того же года казна стала приходить в расстройство и из этого свободного падения не выбралась по сию пору.

Много себя я вложил в подготовку соображений для генерального секретаря перед проведением в Москве всемирного форума людей доброй воли и в связи с приглашением нашему лидеру держать программную речь в Страсбурге. Не вдаваясь в детали, отмечу лишь не встретившую понимания у адресата идею «европейской конфедерации». Она висела в воздухе и была затем включена в повестку дня президентом Франции Франсуа Миттераном. Меня тема конфедерации занимала тогда вот в каком специфическом ракурсе. Поднятая Москвой, она могла бы подтолкнуть немцев на Западе и Востоке к переосмыслению прежде упущенных ими возможностей. Таким образом, синхронизировались бы оба процесса: преодоление раскола как Европы, так и Германии.

Информация, которая докладывалась генеральному секретарю о нарастании центробежных явлений в ГДР, подталкивала его к модификации тактики выжидания, пока «история» не вынесет свой приговор. Диалогами глухих с Э. Хонеккером было не обойтись, а выход на новую военную доктрину Организации Варшавского договора (май 1987 года), не увязанную со сходными эволюциями в НАТО и не подкрепленную политическими, экономическими и другими шагами, нацеленными на упрочение интеграционных связей с союзными СССР государствами, оставлял при всей значимости и необходимости этой новации двойственное впечатление: внешне платилась дань времени и параллельно вздабривалась почва для фронтального отступления до неозначенного, терявшегося в тумане рубежа.

В апреле 1987 года исполнялась годовщина Чернобыльской катастрофы. Случившаяся беда застигла всех врасплох. Высшее руководство страны надолго потеряло дар членораздельной речи. Словоблудия, затенявшего реальные масштабы человеческой и экологической трагедии, было в избытке. Но внятного объяснения, как вообще такое могло стрястись, почему население обширных районов Украины, Белоруссии, России, принявших на себя первый массированный радиационный удар, не было своевременно оповещено, кто и отчего месяцы спустя скрывал истинные данные о трагедии, так и не было никем сделано.

В обращении к М. С. Горбачеву я описал проблематику так: или мы снимем покров и покажем своему народу и мировому сообществу реальную картину, или это сделают за нас те, кому не терпится на Чернобыле проиллюстрировать деградацию системы, ее безответственность и равнодушие к судьбам миллионов сограждан.

Записка осталась без отклика. Странное, неадекватное поведение генерального секретаря прямо-таки озадачивало. Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков вылетел на место катастрофы на третий или четвертый день. Оперативно решая на месте вопросы, не терпевшие отлагательств, он вместе с сопровождавшими его заместителями и министрами, а также руководителями Украины наглотался радиации. М. С. Горбачев выбрался – и то на периферию бедствия – лишь пять лет спустя, после того как замаячил импичмент. Члены белорусской партийной организации поручили мне довести до сведения генерального ультиматум: или он заявится лично, или белорусы поставят вопрос о его соответствии занимаемым постам.

Повторю, мой чернобыльский демарш 1987 года канул в омут. Зато М. С. Горбачев откликнулся на две другие записки того же времени. Одна касалась Маттиаса Руста, другая – Л. М. Кагановича.

О своих попытках упредить доведение дела Руста до суда мне уже доводилось говорить и писать. Ястребам не терпелось превратить приключение душевно лабильного юноши в масштабный «заговор» непонятно каких кругов ФРГ и, может быть, даже НАТО. Элементарное разгильдяйство дежурных офицеров на региональных и центральных постах ПВО послужило предлогом для чистки начальственного состава Вооруженных Сил СССР, начиная с министра обороны С. Л. Соколова. Советское посольство в Бонне засыпало секретариаты М. С. Горбачева и Э. А. Шеварднадзе «доказательствами» по версии заговора и упорно рекомендовало проявить жесткость.

Мое предложение отнестись к воздушной прогулке М. Руста в Москву великодушно и с некоторой долей юмора пришлось явно не ко двору. Хабитус Руста я вычислял по лентам информационных агентств, и следователи КГБ были совершенно непричастны к доложенным мною М. С. Горбачеву заключениям. Но поскольку мои оценки в главном перекликались с выводами следствия, последнее было обвинено в «разглашении тайны» с соответствующими организационными выводами. Мне же дали знать: генеральный гневается и ожидает, что я свой нос за пределы вмененных мне обязанностей высовывать не стану.

Л. М. Каганович – один из ветеранов российского социал-демократического движения, переживший, наряду с В. М. Молотовым и А. И. Микояном, все мало похожие одна на другую главы советской истории, кроме финальной. Десятилетия он был близок к И. В. Сталину и причастен ко всем его основным деяниям. В 1957 году Кагановича списали в архив вместе с группой приверженцев старой школы, соперничавших с Н. С. Хрущевым. Последнюю четверть своего долгого века он доживал в положении отверженного.

В конце семидесятых – начале восьмидесятых годов А. М. Александров, помощник четырех генеральных секретарей, и я пытались убедить Л. И. Брежнева и позднее Ю. В. Андропова в необходимости и желательности «разговорить» В. М. Молотова, чтобы с его помощью устранить часть белых пятен в летописании советского прошлого. Не являлось секретом, что многие из судьбоносных решений принимались Сталиным после обмена мнениями с Молотовым. Часть из них Молотову же поручалось исполнять, нередко без того, чтобы процесс выработки позиции как-то отражался на бумаге. «Добро» на контакт с Молотовым получено не было. Молотов умер в возрасте девяноста шести лет, как если бы природа не отпускала политика на покой, пока он воспоминаниями не облегчит свою душу.

Завидной жизнестойкостью отличался также Каганович. Он умер в 1991 году, недотянув пары лет до своего столетия и сохранив до конца ясный ум и твердую память. Некоторые научные контакты открыли мне доступ к этому ветерану, и я прозондировал, не захочет ли Каганович обстоятельно побеседовать по ключевым событиям двадцатых – сороковых годов, свидетелем и активным участником которых он являлся. С колебаниями и не совсем безусловно Каганович дал согласие на встречу.

Составляю записку М. С. Горбачеву и А. Н. Яковлеву с набором доводов в пользу положительного решения относительно моей инициативы. Если Каганович уйдет из жизни неопрошенным, то, как и в случае с Молотовым, мы упустим уникальный шанс раскрыть себе и другим глаза на подоплеку ряда акций Сталина, необъяснимых с рациональной точки зрения. По истечении двух-трехмесячной паузы получаю через заведующего Общим отделом ЦК КПСС В. И. Болдина устное сообщение: «Ваше предложение рассматривалось в Политбюро. Признано нецелесообразным гальванизировать политический труп».

Бедная история, заложница барских капризов, которых правда вчерашняя еще меньше волнует, чем сегодняшняя. Еще бы: она не стареет и не просто будит воспоминания, а настраивает на критическое восприятие настоящего.

Особо досадно, что пока я лишен возможности ознакомить читателя с текстом записки о праздновании тысячелетия введения христианства на Руси. Открывался 1988 год. Минуло полтора года с момента, когда я призвал М. С. Горбачева и его коллег достойно отметить этот юбилей как общенациональное событие. Глас вопиющего в пустыне ни в ком не высек укора. Для воинствующих атеистов, что окопались в Отделе пропаганды и не только там, тысячелетие – повод покуражиться, понудить князей церкви вымаливать крохи. Кому, спрашивается, сдалась подобная фанаберия? Обидно было за Отчизну и куда как неспокойно за ее завтрашний день. В соответствующем месте я расскажу, как все дальше сложилось.

1988 год ознаменовался роковыми переломами. XIX партконференция была ориентирована на смену политической системы или, если угодно, очищение ее от извращений и перекосов, напластовавшихся в годы военного коммунизма, сталинской диктатуры и при ее преемниках. В любом варианте в повестку дня выдвигалась задача глубокого переустройства устоявшихся и закрепленных в Конституции порядков. По сути, легализовалось диссидентство, бывшее на протяжении полутора-двух десятилетий объектом яростного преследования. Под прицелом оказались не частности, не уклонение на практике от свобод и прав, которые, согласно Основному закону, формально гарантировались каждому советскому человеку, но принципы и устои всего строя жизни, в том числе оплаченный несметными жертвами социальный выбор. Джинна выпустили из бутылки. Вчера запретное и наказуемое – «антисоветская деятельность» – начало задавать тон при практическом применении нового политического мышления. Низвержение строя, а не его реформирование, не возврат к изначальным ценностям, вывернутым Сталиным наизнанку и превращенным в свою противоположность, а их изведение под корень – эти и сходные установки шли за символы прогрессивного и демократического настроя. Все, что им противостояло, клеймилось как ретроградство и консерватизм.

В этом свете отказ от планового начала в экономике обретал иную тональность. Он являл собой увертюру к какой-то новой расстановке сил и средств, которая, возможно, прорисовывалась в голове генерального секретаря, но плохо различалась извне. Где-то осенью 1988 года в невзначай оброненной реплике А. Н. Яковлева промелькнет понятие «президентское правление». Пока же конференцию соблазняли лозунгом возрождения Советов как лучшего вида не представительской, а прямой демократии.

«Вся власть Советам!» Законодательная – прежде всего. Это можно было только приветствовать. Не образуй законность основу правопорядка в стране, говорить об истинных сдвигах к демократии было бы преждевременно. Правление посредством директив и приказаний, выносимых келейно или единолично, всегда отдает чрезвычайным положением, при котором не практикуется общих, обязательных для всех правил и норм, а действительностью является разделение не властей, но прав. Одни присваивают привилегию подчинять, другим достается удел подчиняться и право строить при сем счастливую мину.

«Вся власть Советам!» Не впервые в России это требование выдвигалось в центр политических тайфунов. Советы, рожденные, как известно, в революцию 1905–1907 годов, вышли на широкую политическую арену после февраля 1917 года и отречения Николая II от престола. Они смели ублюдочный царский парламентаризм с полуобморочной думой, но им не достало сил и решимости возглавить развитие первой Российской республики. Реальная власть сосредоточивалась у военных, которых подпирали не задетые политическими переменами банкиры, промышленники и землевладельцы.

Октябрь 1917 года превратил призыв «Вся власть Советам!» в рычаг для смены социальных вех и установления принципиально новых приоритетов во внутренней и внешней политике. Большевики, не располагавшие численным превосходством на съездах Советов, вынуждены были искать консенсус с эсерами и другими группировками. Сотрудничество в четырехпартийном коалиционном правительстве и Советах сломалось на Брестском мире (март 1918 года). Отсюда повелись едва ли не все внутренние трагедии, не отпускавшие из своих объятий советское государство до конца его существования.

Заключать мир с Германией или продолжать войну против нее на стороне Антанты? Ратифицировать кабальный Брест-Литовский договор, продиктованный кайзеровским генералитетом фактически беззащитной Советской России, только что распустившей по домам свою армию, или героически погибнуть на глазах у британских, французских и американских союзников по войне, для которых Россия, царская или нецарская, была интересна в тот момент как поставщик пушечного мяса? В случае продолжения войны можно было рассчитывать лишь на молебен, учиненный где-нибудь в Париже, Лондоне или Вашингтоне, не более того, ибо против распятия Советской России чужими руками «демократы» не стали бы энергично возражать.

До сих пор неясно, в какой мере Франция, Англия и США готовы были распространить на Советскую Россию обязательства, тайно принятые перед царским престолом и предполагавшие включение по окончании войны в состав Российской империи новых обширных территорий в Европе, на Среднем Востоке и в Азии. По 1916 год в западных столицах и мысли не возникало, что Финляндия, Польша и прибалтийские «провинции» могут получить статус независимых государств. Какие мысли забередили демократические души в 1917–1918 годах? Значительная часть документов из архивов не раскрыта. Они как-то не вписываются в последующие политические комбинации, осуществлявшиеся под разглагольствования об «уважении прав народов» и защите «свобод».

Но вернемся к XIX конференции КПСС. Партия отважилась на давно назревший и даже перезревший акт: она слагала с себя функции, которые по смыслу вещей и по естественному праву должны принадлежать субъектам государственной и экономической власти, а также независимым общественным институтам. В сочетании с признанием за средствами массовой информации права на собственное суждение и отстаивание своей позиции это создавало предпосылки к переходу в многопартийность, без которой немыслима «власть на время», а где нет сменяемости власти, там нет и не может быть демократии в любом из ее подвидов.

М. С. Горбачева достало на то, чтобы вторгнуться в запретные сферы, во всеуслышание произнести «а» и даже заикнуться насчет «б». Но он в очередной раз пренебрег непреложным политическим каноном: инициируя цепную реакцию, государственный деятель обязан, если, разумеется, в его планы не входит на переправе менять лошадей, досконально вычислить варианты последующих ходов и озаботиться подготовкой почвы и тылов для каждого из них. А ведь было яснее ясного, что первые шаги по переиначиванию системы неизбежно потянут за собой обширный свод перемен. И горе политику, когда развитие принимает лавинообразный вид и зачинатель обновительного процесса превращается в его заложника.

Возможно, якорь личного спасения действительно виделся М. Горбачеву во внедрении в Советском Союзе системы президентского правления. При строгом прочтении такой режим имел мало общего с идеей Советов, то есть системой не представительской, а прямой демократии.

Президентский режим, в глазах его апологетов, легитимировал авторитарную власть ее носителя, сравнимую с полновластием генерального секретаря, как она осуществлялась де-факто: надзаконно и вне закона. Соединение постов генерального и президента было, таким образом, перекладыванием власти из одной руки в другую. Менялось, в сущности, одно: исчезал номинальный, но все-таки какой-то контроль со стороны Политбюро и ЦК КПСС, возможности же Верховного Совета (парламента) воздействовать на президента СССР урезались примерно в такой же степени, как у нынешней думы в отношении президента Российской Федерации.

Далеко не каждый политик рожден с генами, которых ждет от него авторитарное правление. М. Горбачев не смог бы, как мне думается, пуститься на расстрел парламента или в чеченскую авантюру. Беспредел в произволе, особенно обагренный кровью, не вяжется с его натурой, со стремлением покрасоваться в лучах славы, а неблагодарную часть работы перекладывать на других.

Этот разрыв между желанием и потенциалом, замыслом и его исполнением, риторикой и делом, очевидная неспособность охватить явления в их взаимосвязи и совокупности заранее программировали тупики перестройки. Практически ни одно начинание не доводилось при М. Горбачеве до конца. Прожектерство, чем дальше, тем больше оторванное от почвы и элементарной логики, должно было создавать впечатление поступательного движения, тогда как в действительности с середины 1988 года страна заскользила к бездне.

Что происходит с М. Горбачевым? Чего он добивается? Куда держит путь? Эти вопросы задавались мною самому себе и перепроверялись в разговорах с людьми сведущими, мнение которых я в ту пору ценил. А. Яковлев прореагировал обескураживающим образом:

– Наш генеральный себя исчерпал.

Сии крамольные слова были произнесены шепотом, подальше от телефонных аппаратов, при выходе из служебного кабинета А. Яковлева. Констатация факта и прогноз одновременно? От обвала нас отделяло три суетных года.

Ближайший советник генсекретаря А. Черняев, которому те же вопросы были заданы чуть позже, уклонился от высказывания своей точки зрения. Он не отрицал, что события сбились с провозглашенного маршрута, и предложил расспросить об остальном самого М. Горбачева.

Комментарии В. Ивашко, Г. Янаева, А. Лукьянова, В. Крючкова будили самые минорные чувства. Если генеральный и президент не могли поладить между собой, оба не ведали, что творят, все глубже увязая в келейности, пренебрегая контактами с коллегами по государственному и партийному руководству, если М. Горбачев всерьез воспринимал окружение – Верховный Совет, делегатов партконференции и XXVIII съезда, правительство, состав ЦК и генералитет – как враждебную ему среду, то настал черед подбивать бабки.

Ставлю В. Ивашко и некоторых других членов партийного руководства в известность о своем решении уйти не позднее середины 1991 года в отставку. Почему был выбран именно этот временной рубеж? Более весомым доводом, чем возраст, являлся близившийся пятидесятилетний юбилей моей трудовой деятельности, начавшейся в августе 1941 года. Полвека тянуть лямку, да еще в наших российских условиях, по любым меркам предостаточно. Аргумент, лишавший любого желавшего навесить на меня ярлыков – бежит, мол, с давшего течь корабля, смалодушничал, – возможности злословить.

В апреле 1991 года информирую об этом своем намерении М. Горбачева. Он просит не форсировать решение, завершить работу в комиссии над новой программой КПСС. Осенью, многозначительно добавил он, и подытожим. Идея внеочередного съезда витала в воздухе, но в момент разговора с генеральным я не принимал ее за нечто оформившееся. Еще меньше напрашивалось предположение, что М. Горбачев, как он утверждает теперь, обкатывал планы раскола партии и уже не просто идейного, но и организационного.

Как бы то ни было, я совершил, наверное, самую непростительную ошибку – согласился повременить с отставкой до той самой злополучной осени, которая поставила крест на советском периоде истории страны и поломала судьбы миллионов и миллионов людей. Хуже того, мне хотелось разрядить напряженность, которой характеризовалась летом 1991 года ситуация в высшем звене государственного руководства. Тягостные предчувствия, недостаточная осведомленность в раскладе сил или какие-то другие причины удерживали меня от списания главного архитектора перестройки с политических счетов.

Мое отношение к правовому нигилизму, что практиковался М. Горбачевым, не было для последнего секретом. Собственно, на это я и рассчитывал после того, как в выступлении на съезде народных депутатов СССР проакцентировал обязанность президента не только следить за исполнением законов другими, но и самому блюсти их. Собачья преданность в политике – скверная услуга и патрону, и самому себе, и особенно делу. Она не имеет ничего общего с лояльностью и доверием, лучше всего, если взаимными.

На заседаниях секретариата ЦК КПСС я не скупился на критические оценки прежде всего позиции М. Горбачева в ходе так называемых новоогаревских сидений, где президент СССР, он же генсекретарь партии, сговаривался о чем-то неведомом парламенту и правительству с Б. Ельциным и другими лидерами союзных республик. Итоги мартовского (1991 г.) общесоюзного референдума игнорировались, Конституцию СССР никто не отменял, но она никак не связывала фантазии и аппетиты политиков в Ново-Огарево. Медведь еще дышал, а с него сдирали и делили шкуру.

Без скидок на столько раз подводившую меня склонность думать о людях лучше, чем они заслуживают, и вопреки господствующей сейчас в России моде задним числом делать всех хуже и глупее, кроме собственной персоны, могу утверждать, что я сохранял лояльность М. Горбачеву до самого его заката. Одно из свидетельств тому – записки, которые направлялись ему в 1991 году. Я не останавливаюсь специально на ратификации в Верховном Совете пакета договорных урегулирований по германской проблеме, на мой взгляд выводивших за скобки жизненно важные интересы Советского Союза. Даже в минуту распятия М. Горбачева в Верховном Совете РСФСР, транслировавшегося на весь Союз 23 августа 1991 года, меня занимала забота, как снизить общенациональный ущерб от случившегося, вошедшего в летописание под названием «путч». В последнем личном контакте с М. Горбачевым именно в тот день я проинформировал президента и еще генсека, в частности, о том, какие из документов и материалов, затрагивавших лично его, остались в стенах Международного отдела ЦК, и рекомендовал пробудить у Б. Ельцина интерес к тому, чтобы архивы не оказались безнадзорными.

Подобные разговоры из памяти не вымарать. М. Горбачев, похоже, не ханжествовал. Собеседник был преисполнен жалости к себе, когда просил войти в его беспомощное положение. Может быть, заметил он, все еще как-то образуется, если немного потерпеть.

А чего, собственно, он ждал? Деятельность КПСС на территории Российской Федерации Б. Ельцин росчерком пера запретил. Сходное постигло партию в других республиках Союза. Не терпеть, а поскорее сбросить ставшие веригами обязанности генерального секретаря, примоститься к тем, кто занялся поношением и ощипыванием вчера казавшейся всесильной партии, – вот чем сам Горбачев занялся. Надеялся сойти за сверхоборотня и жертву, чтобы продлился его политический век? Кто знает, кто знает. Если М. Горбачева не заземлили унижения и разочарования после свержения с трона и он выставил на поругание свою кандидатуру на президентских выборах в России 1996 года, то почему бы пятью годами раньше ему не возводить воздушные замки? Звездная болезнь – недуг, к которому почти невозможно подобрать верное снадобье.

Глава 3. Социально-экономический концепт перестройки. Имелся ли выбор?

Почти все в живой и неживой природе совершается по имманентно присущей каждому явлению программе. Это настолько очевидно и привычно, что люди принимают сию данность как пропись высшего разума или рока.

Программы, если соотносить их с человеческим сообществом, есть не что иное, как закодированный в генах или подсознании, на бумаге или в дискетах компьютера вектор. Каждому из нас он словно путевка на целую без остатка жизнь – со множеством маршрутов и перекрестков на выбор.

Будучи рожденными равными, люди чаще всего ищут способы выразить и утвердить себя в неравенстве, в противопоставлении интересов вместо их сочетания. Разные нации и системы различно сливают посылки в реалии. Так было, когда ось планеты Земля еще не сгибалась от демографических и экологических перегрузок. Мало что изменилось к лучшему и после того, как земляне ощутили пределы своей экспансии и стали чаще поглядывать на Марс: не прообраз ли это будущего нашей планеты, испившей последний глоток воды и лишившейся из-за человеческих несовершенств своей уникальной атмосферы?

К чему это говорится? Чуть-чуть терпения, и станет понятным, куда клонит автор.

Не каждая прямая в политике является кратчайшей между двумя точками. На поверку частенько стрясается нечто противное задуманному, прочерченному в кабинетной тиши на ватмане. Пример Советского Союза осядет во всех хрестоматиях, может быть, как самая показательная иллюстрация к безыскусной аксиоме – от великого до смешного нас отделяют полшага. Не пошел правителям моей страны впрок ни чужой, ни собственный опыт. Они словно задались целью повторить все мыслимые и немыслимые ошибки и просчеты. Чтобы испытать на запредельных нагрузках терпение народа и выносливость конструкций системы? Как экспериментаторы ставили опыт на чернобыльском реакторе.

Прямой продуктообмен, представлявшийся в теории идеалом в тандеме производство – потребление при социализме, был вчерне опробован в деле после Октябрьской революции 1917 года. Он сразу же обнаружил свою практическую несостоятельность. Попытайся В. И. Ленин упорствовать, насиловать теорией действительность, Советская Россия кончилась бы, самое позднее, в 1922–1923 годах без всяких там вооруженных интервенций и блокад. Спасение пришло не от человека с ружьем. Выручили новая экономическая политика, реабилитировавшая рынок, валютная реформа, сделавшая рубль стабильным и конвертируемым, принятие многоукладности за основу хозяйственной деятельности.

Сложнее получилось с прямой демократией. Здесь теория и практика могли бы сомкнуться и взаимно обогатить одна другую. И не было нужды копаться в преданиях о новгородском или псковском городском вече. Перед глазами стояли многогранные традиции крестьянских общин и сословных сходов, в первое десятилетие после 1917 года еще не заклейменных каленым железом.

Возможностей было не занимать, если бы… Если бы не военный коммунизм как реакция на массированное империалистическое вмешательство во внутренние дела России и спровоцированная извне гражданская война, если бы кажущаяся простота, по сути, антидемократического, диктаторского правления не возобладала в тогдашнем советском руководстве над здравомыслием, если бы не были преданы принципы, собственное учение о народовластии.

Имелось ли в идее Советов рациональное зерно, которое при благоприятной политической погоде способно было дать достойные всходы? Сегодня это академический вопрос. Ответ на него могла бы дать только живая жизнь. При Сталине ее загнали на нерасчетную орбиту. Позитивный капитал Октября был пущен на ветер. Военный коммунизм довели до степеней единоличной тирании. Октябрьские кадры коммунистической партии были физически истреблены или загнаны в ссылку, «его величество рабочий класс» отодвинут на пушечный выстрел от трона, деревня возвращена в крепостничество. От социализма в СССР осталась одна этикетка.

Но ведь у всякого развития есть начало. С чего начал свою антиоктябрьскую контрреволюцию Сталин – не идеолог, а организатор и главный режиссер первого российского термидора, завершенного в 1932–1934 годах? С отчуждения человека от собственности. В конце восьмидесятых годов непосредственно народу в СССР принадлежало 3,4 процента национального богатства, или 1/33 часть. Остальным владело или распоряжалось государство. Крохи остались от октябрьских декретов, отдававших заводы рабочим, землю крестьянам, от обобществления, которое подменили огосударствлением или «национализацией».

К 1925–1926 годам Сталин, коварно и умело сталкивавший Троцкого, Преображенского, Зиновьева, Каменева с Бухариным, Рыковым, Пятаковым, Дзержинским, присвоил фактически непререкаемую власть и обратил ее первым делом на демонтаж ключевых звеньев из политэкономического наследства Ленина. Смертельный удар пришелся по нэпу. Частное предпринимательство изводили дискриминационными налогами и тарифами, перекрытием кредитных линий, инспирированием в его среде сговоров и заговоров типа печально знаменитой «Промпартии» – сочинения ОГПУ, отредактированного диктатором самолично.

К 1929 году с предпринимательством в СССР, в том числе иностранными концессиями, было в основном покончено. «Великий социалистический перелом состоялся» (Сталин). Тогда же развернулось фронтальное наступление на «частного собственника» в деревне. Кулака ликвидировали, тех, кто победнее, «коллективизировали», заставив трудиться на отнятой у них земле фактически безвозмездно.

Город и деревню развели по разным социальным полюсам. Был взломан классовый фундамент Октябрьской революции. Из союзников и выразителей родственных интересов рабочие и крестьяне превратились в антагонистов. В отсутствие нормальных стимулов для производительного труда система держалась на плаву внеэкономическим принуждением, взнуздывалась репрессиями, умыкалась пьянством.

Нет, не случайно отмене нэпа сопутствовала отмена также сухого закона, введенного Николаем II с началом Первой мировой войны. Этот закон, устоявший в годы гражданской войны и борьбы с иностранной интервенцией, пал по инициативе Сталина, который бил дуплетом по двум целям: пьянство гасило политическую активность и пополняло казну шальными рублями. Достаточно заметить, что до 1941 года добытыми через спаивание населения деньгами покрывались строительство советских вооруженных сил и их оснащение военной техникой. Вся доходная часть государственного бюджета формировалась в это время из поступлений (налог с оборота) от реализации, помимо алкоголя, спичек, табака, текстиля, обуви и нефтепродуктов.

Тогда же Сталин отменил практиковавшийся до 1929–1930 годов фактически свободный выезд советских граждан за рубеж.

Стоит упомянуть еще одно. Расправляясь с конкурентами, в том числе потенциальными, Сталин без зазрения заимствовал их «теории» и подсказки. Троцкий, например, ратовал за превращение страны в сплошной концентрационный лагерь, а рабочих и крестьян предлагал перевести на положение мобилизованных солдат, из которых создавались бы трудовые части и армии. Не далеко от него отстоял Бухарин, правда, больше в прикидках аграрной политики.

«Дорабатывая» подобные идеи, Сталин повел дело к модификации компартии в орден меченосцев внутри государства, который под руководством великого магистра направлял и одухотворял бы его жизнедеятельность. Он требовал сделать партию высеченным из одного куска монолитом, а всем прочим государственным и общественным институтам – Советам, профсоюзам, комсомолу и тому подобному – отвести роль «приводных ремней», при помощи которых компартия передает свою волю рабочему классу, превращая его из распыленной массы в сплоченную армию партии.

При чтении научных журналов и сборников мне встретилось несколько публикаций советских и зарубежных исследователей, которые прослеживали, откуда черпалось злодейское вдохновение Сталиным. Вот повод для освежения темы десталинизации и дополнительный аргумент в пользу ее не показного проведения, подумал я. Показываю материалы А. Н. Яковлеву. Он пробежал глазами принесенные ксерокопии, что-то пролистал и с нажимом произнес: в общем знакомо. «Но если, – продолжил А. Н. Яковлев, – кто-то попытается выстраивать параллели между перестройкой и пассажами из Троцкого или Бухарина, это не должно, полагает М. С. Горбачев, смущать или останавливать».

Я ему про Ерему, а А. Н. Яковлев мне по Фому. Я ему о генезисе сталинизма в экономике, не ведая которого до корней, что надо выкорчевать, не докопаться и не избавить систему от внеэкономического принуждения, вознесенного Сталиным на щит и поразившего все поры советского быта. А Александр Яковлев делает вид, что не понимает смысла моих экскурсов в прошлое.

Если верить его новейшим публикациям, перестройку А. Яковлев принял не как возможность устроить системе капитальный ремонт с устранением всего чужеродного, наносного, не оправдавшего себя, но как рычаг для расшатывания и слома того, что не укладывается в «естественное», как он находит, русло развития. Какой прок мог получиться от «нового политического мышления», от перестройки в целом, ежели политики, ставшие к рулю, думали – примем их нынешние откровения всерьез – противоположное тому, что вещали во всеуслышание?

Лучше поздно, чем никогда, утешают себя люди, и не только на Руси. Постфактум мы узнаем, кем и какие приворотные зелья варились на кремлевской кухне при М. Горбачеве, и должны, похоже, аплодировать за приобщение к тайнам оболванивания. Еще бы, дарится привилегия помереть просветленными, не какими-то заскорузлыми дураками.

Экономика, приведение ее в разумный порядок должны были составить сердцевину и становой хребет перестройки. На экономическом поле прежде всего проходили проверку сыпавшиеся, словно из рога изобилия, обещания поставить человека и его нужды в центр реформ. Нельзя утверждать, что экономические проблемы перестройки ускользали за горизонт М. Горбачева. Формально никто из генсекретарей до него не преуспел больше по числу дискуссий, иногда бурных и не чрезмерно начетнических. И по кипе выпущенных бумаг, в которых на кондовом жаргоне расписывалось, куда грести дальше то кооперации, то крестьянину, то внешней торговле, то госплану, он может потягаться с иными предшественниками.

Но советских богов невозможно было подвигнуть облечь принцип в современные правовые одежды даже тогда, когда столбились принципы наивысшей пробы: закон стоимости и товарно-денежные отношения не противоречат социализму. Боги несокрушимо верили, что их благоволение заменяет правотворчество, что слово, оброненное с недосягаемой для обычных смертных высоты, весомее дела и нужнее его. Это подданные должны подравниваться под новые веяния. Земным богам увязывать решения и позволения в систему недосуг.

Отсюда – по-иному не объяснишь – небрежение к правовой культуре, вопиющие дыры в нормативном обеспечении отдававшихся указаний и выпускавшихся решений. Фактически ни одно из сколько-нибудь значительных экономических нововведений эпохи Горбачева не было подкреплено законодательными актами. Больше того, нередко продолжали действовать прежние законы и кодексы, сохраняли силу бесчисленные инструкции и правила с их презумпцией виновности каждого, кому выпал жребий называться советским гражданином.

Говорилось ли это М. С. Горбачеву в ту пору, когда он практически мог все, найдись должные желание и воля? И говорилось, и писалось в выражениях, как казалось, не допускавших различных толкований. Получается, что неведомая могучая сила держала генерального секретаря на дистанции от реалий или над ними.

Анализируя случившееся, расставляя даты, факты, персоналии на подобающие места, приходишь к заключению, что самыми непредсказуемыми политическими мутантами являются мессии. Они верят в свое историческое предначертание осчастливить человечество, в собственные прозорливость и непогрешимость. Таким любая власть противопоказана, и никогда, ни при каких условиях им нельзя вверять власть бесконтрольную и абсолютную – ту, что ослепляет сердце, а не просто глаза.

На моей памяти М. С. Горбачев был в Советском Союзе третьим из этого племени – замыкающим. Ему некому было передавать эстафету, ибо после себя он оставил от страны лишь руины.

Тяга непрошено свои суждения не только иметь, но и высказывать не раз навлекала косые взгляды на мою голову задолго до М. С. Горбачева. Первые целеустремленные попытки сформулировать альтернативы в экономической политике я предпринял в середине пятидесятых годов.

Механическая замена министерского порядка управления на совнархозы – повсеместно, без опробования и отработки новации в отдельных регионах, а также при очевидном попрании национальных особенностей и конституционных прав республик – представлялась мне типично бюрократической реакцией на вызовы времени, если не сказать – авантюризмом. Через партком Комитета информации при МИД СССР, где я работал, в адрес Н. С. Хрущева была направлена мною лаконичная записка с соображениями о возможных вариантах реформы.

Их суть сводилась к тому, что следовало бы поставить во главу угла не административные, а научно-технологические и политэкономические аспекты дальнейшего развития. Этому отвечало бы создание общесоюзного банка данных, в котором собиралась бы информация о научно-технических и организационных достижениях, не обязательно замкнутых на советский опыт и повышавших не только производительность труда, но и готовивших предпосылки для прорывов в новое качество. Внедрению новинок в живую практику помогло бы создание головных производств по отраслям, где бы наиболее современные технологии и методики доводились до зрелости. Там же, при головных производствах, было бы целесообразно учредить научно-исследовательские и проектные институты, а также учебные центры, ибо экспериментами на сравнительно узком поле, как случалось, модернизация не должна была бы впредь ограничиваться.

Речь шла о подобии технологических парков, слитых с сугубо практическими задачами. Предлагавшееся разделение труда давало бы шанс каждому из предприятий, институтов, высшей школе раскрыть потенциал и плюс к этому извлечь материальную выгоду в зависимости от своего конкретного вклада в реформирование народного хозяйства.

Что касается совнархозов, то прежде, чем выносить окончательное решение, я предлагал опробовать их «про» и «контра» на примере нескольких регионов, расположенных в различных географических и национальных зонах СССР. Кабинетные прикидки, даже при их самом добросовестном исполнении, не гарантируют от сюрпризов и неувязок, на кои щедра действительность.

Читал ли кто мое писание, то мне не было дано узнать. Шел 1958 год. Н. С. Хрущев двинулся в народ. Он звал простых людей к участию в формировании нового образа Советского Союза, оставляя, однако, за собой определение сути совершавшегося. Примерно год спустя я получил шанс убедиться в эфемерной значимости дискуссий в партии и прессе. Незваные суждения, в особенности хотя бы на йоту расходившиеся с настроением лидера, не жаловали.

Другое мое вмешательство в экономическую сферу (посольский период работы в Федеративной Республике Германии, 1971–1978 годы, я, чтобы не повторяться, опускаю) приходилось на время моего депутатства в Верховном Совете РСФСР от Темрюка, что на Кубани. Вкратце дело состояло вот в чем.

Волевыми решениями, ниспосланными сверху, кубанскую пойму превратили в главную рисовую чеку страны. Над природой надругались, были потеряны богатейшие пастбища, воду отравили и с нею уничтожили без преувеличения уникальные рыбные нерестилища. Все эти безобразия были учинены во имя призрачной цели – «даешь миллион тонн риса в год». Безразлично, каких кондиций и какой ценой.

Темрюкский райком КПСС возглавлял в мою депутатскую пору деятельный и не казенно мыслящий А. Ф. Куимджиев. Он не спешил очертя голову исполнять сыпавшиеся из Краснодара и Москвы директивы. Его постоянно заботило, как требуемое сделать не формально и на пользу жителям района.

Вместе с ним мы в 1983 году вышли на центральное руководство с двумя проектами. Первый затрагивал святая святых – рис. Подсчеты показывали, что экономически выгоднее, как минимум по левому берегу реки Кубань, не рис сажать, а выращивать там овощи и корнеплоды и на этой базе интенсивно развивать мясное и молочное животноводство. Это вело бы к экономии валюты на закупках мяса за рубежом, которой с лихвой хватало бы на приобретение риса самых отменных сортов у традиционных производителей. Сокращение сброса отравленных гербицидами и удобрениями вод в Кубань позволило бы вплотную заняться восстановлением угодий осетровых и прочих ценнейших рыб, развитием в экологически оздоровленной прибрежной полосе курортных и туристических зон.

Другая идея предполагала превращение Темрюкского района в экономически самостоятельную зону. Району устанавливались бы на пятилетку твердые задания по обязательным поставкам зерна, овощей, винограда, продуктов животноводства и рыбного промысла. Москва и Краснодар не вмешивались бы в текущую хозяйственную деятельность сельскохозяйственных и перерабатывающих предприятий района, в распределение капиталовложений, машин и материалов, поступавших в плановом порядке в Темрюк, а вся продукция, произведенная в районе сверх контрольных цифр, реализовывалась бы на коммерческой основе.

Директора совхозов и председатели колхозов, с которыми обговаривалась данная модель, заверяли, что в первый год обретения их предприятиями самостоятельного статуса эффективность хозяйствования при сходных погодных условиях возрастет на 40–50 процентов, во второй год – примерно на четверть, а в последующий период станет повышаться на 10–12 процентов в год. Подобные обязательства, подчеркивали директора, смогли бы быть выдержаны при условии, что рубли, вырученные на рынке, превратятся в машины, удобрения, горючее, цемент, дерево и другие фондировавшиеся в те времена материалы.

Изложенные предложения с комментариями были доведены мною до сведения заведующего сельхозотделом ЦК КПСС Карлова, довольно влиятельного лица в тогдашнем партаппарате. Он внешне доброжелательно воспринял услышанное, занес наши расчеты в свой рабочий дневник для доклада по «назначению». Если появится что-то существенное или возникнут вопросы, меня разыщут. На сем мы и расстались.

До 1986 года ни вопросов ко мне, ни «существенной» информации не обнаружилось. Тем временем мой депутатский мандат в Темрюке истек. А. Ф. Куимджиева перевели на хозяйственную работу в Краснодар. Его вроде бы и не наказали за своемыслие, зарплата даже приросла, но заниматься с тех пор этому человеку индивидуального склада выпало больше консервами, чем людьми.

С возвращением в большую политику и, главное, с обнаружением адресата, склонного, по всей видимости, внимать не прихорошенному мнению, я опять обратился к долблению камня. Самое лучшее – всем миром поднатужившись, сдвинуть его прочь, перестать об него спотыкаться. Но так не получалось. Стало быть, надо брать терпением.

В агентстве печати «Новости», куда меня определили приделать гласности крылья, имелась группа сотрудников, знавших цену фактам и готовых стоять на своем их прочтении вопреки «принятой точке зрения». По этой, видимо, причине большинство из них было занесено в реестр «невыездных» и лишено загранпаспортов. Их не спешили делегировать также на симпозиумы и дискуссии, дабы представлять АПН, хотя «Новости», согласно уставу, являлись рупором общественности и не обязательно должны были выражать официальную советскую позицию.

На экономической стезе у меня наладилось доверительное сотрудничество в первую голову с Г. Писаревским и А. Вознесенским. Обоих Господь наградил широкоформатным мышлением, хорошим глазомером на суетное и сущее, устремленностью не на паушальное ниспровержение, а на замещение тлена и фальшивых постулатов познаниями, резистентными перед лицом всяческих измов. Если А. Вознесенский специализировался на публичных комментариях, которые после обкатки в моем кабинете регулярно печатались в «Московских новостях», то Г. Писаревский предпочитал корпеть над записками «для внутреннего потребления». Почитатель Н. В. Гоголя, он писал их не суконным языком. Когда дело упиралось той или другой гранью в «марксистских классиков», не принимал расхожие цитаты на веру и обращался к первоисточникам.

Он – именно то, подумалось мне, что в дефиците вокруг нового советского руководства. Конечно, риск имелся. Диссидентский синдром в 1986–1988 годах отнюдь не был изжит. При неблагоприятном повороте или непредсказуемом капризе властителей любую из еретических записок – а иные не требовались – нетрудно было превратить в обвинительный акт, и пожалуйста, шейте советское издание дела Рудольфа Баро. По инерции приложение философской категории «отрицание отрицания» к актуальному настоящему вызывало порой нелады с уголовным кодексом.

Г. Писаревский не убоялся риска. Ну а мне ходить по тонкому льду было не привыкать. В июне 1986 года на встрече, проводившейся М. Горбачевым, в присутствии всей идеологической элиты я заявил, что социализма в Советском Союзе не существовало, что его ростки подмяла и извела военно-феодальная диктатура сталинизма, что перед нами задача привести в единство социалистическую идею и пока чуждую ей действительность.

В августе 1986 года Г. Писаревский, как и обещал, вручил мне записку «О противозатратном механизме». «Пробегите по диагонали, – заметил автор. – Может быть, на том или другом тезисе глаз зацепится. И то будет польза».

Шестьдесят четыре машинописных страницы искушали и настораживали одновременно. Я как-нибудь выкрою пару часов и вникну в логику Г. Писаревского, оттеняемую парадоксами, тем более что мы не расходились с ним в основном – в том, что стрелки часов советской истории показывают без пяти двенадцать. Но для передачи записки М. С. Горбачеву и А. Н. Яковлеву – а в этом, собственно, и состояла сокровенная задумка автора – ее надобно ужать и отрихтовать структуры.

М. Горбачев и А. Яковлев увидели сорокастраничный вариант. К нему добавилось семь приложений. Стиль и слог Г. Писаревского был в основном сохранен, и не без расчета. Генеральный секретарь подбирал себе в это время помощника по экономическим проблемам, человека, не обязательно украшенного научными званиями, но разумеющего предмет. Записка «О противозатратном механизме» являлась недурной аттестацией. Во всяком случае, она удостоилась внимания М. Горбачева. Но в помощники генсекретаря Г. Писаревский все же не прошел. Якобы потому, что был в третий раз женат.

Лейтмотив названной записки – уничтожающая критика как существовавших на 1986 год порядков в советской экономике, так и процветавшей идеологии хозяйствования. Читатель подводился к выводу: нужна «радикальная антизатратная экономическая реформа». Ибо «любые частичные улучшения хозяйственного механизма (они важны и необходимы) – это совершенствование ходьбы на руках…».

Выдвигалось требование размежеваться с уравниловкой, третировавшей честный труд, унижавшей интеллект, издевавшейся над принципом социальной справедливости, вернуться к закону стоимости через рынок, через восстановление многоукладности экономики, через отказ от государственного монополизма.

Автор звал не изобретать врагов. Подлинным «классовым врагом», отмечал он, является затратность с ее неуважением к труду, расхитительством природных ресурсов, бесправием потребителя перед государством и производителем, паразитическими формами эксплуатации масс, растлением общественной и индивидуальной морали. Против «затратников» должны были бы нацелиться правоохранительные органы вместо того, чтобы жечь порох в преследовании Сахарова и Солженицына, тратиться на соблюдение политической стерильности, на болтунов, мелких пакостников и так далее.

Записка предостерегала против круговой поруки приверженцев затратного механизма в экономике, политике, идеологии, указывала на их сплоченность и напористость. «Если мы их не прогоним, не принудим перестроиться, то они прогонят мысль и порядочность, неминуемо доведут мысль до такого состояния, когда на вопрос истории «Зачем «Аврора» стреляла?» ответить будет нечем».

Записка вышла из-под пера автора и редактора в 1986 году. Ересь в ней материализовалась на свойственном тому этапу лексиконе. Текст не свободен от дежурных фраз и даже книксенов в сторону нового гарнитура руководителей. Последнее спасает не во всех случаях, но психологически действует вроде «эйрбэгс» при езде по сложнопересеченной местности.

Сказывают, что и в то время существовали сочинители, которые с первого захода на обоюдоострую тему умели ставить все точки над «i». Возможно. Мне подобные не встречались.

Был ли отклик на записку? По заверениям А. Яковлева, ее «прочитали, и не без интереса». Уже славно. Еще лучше, что тот же А. Яковлев передал пожелание «главного» знакомиться с дальнейшими размышлениями о методике лечения советской экономики, если запал у авторов не иссякнет. Спрос рождает предложение. Он же помогает опускать условности.

Наверх пошли записки «Об антизатратной реформе» (А. Яковлев посоветовал мне ужать вариант Г. Писаревского вдвое) и «Модель перестройки», где, среди прочего, развивалась тема кооперации. Г. Писаревский напоминал ко времени – это было, похоже, уже в 1988 году, – что у Фурье, не у Маркса, Ленин нашел в кооперации «тайну социализма».

«Модель перестройки» докладывалась М. Горбачеву в изначальной авторской редакции (67 страниц). Перед XIX партконференцией генеральный секретарь нуждался в крутом, избавленном от дипломатических ужимок воздействии с антибюрократических позиций. Поэтому, наряду с «Моделью перестройки», мы одарили его также опусом, озаглавленным «Вектор цивилизованного развития страны». Он, по некоторым признакам, пришелся М. Горбачеву не по вкусу, как затем и моя записка по поводу самой партконференции, о чем пойдет рассказ ниже.

Сопоставьте «Вектор» с любым критическим материалом, получившим хождение в советском обществе в восьмидесятых годах. Если оставить в стороне публикации профессиональных антисоветчиков, он никому не уступит по накалу оценок и бескомпромиссности заключений. Записка с нескольких заходов получилась компактной и, право, стоит того, чтобы в нее заглянуть[2]. Убедитесь в этом на паре-другой цитат.

«В СССР 43 миллиона нищих людей. И примерно 40 миллионов ненужных рабочих мест, – данной констатацией открывается «Вектор». – Добывать хлеб в поте лица своего – Христов завет не про нас. Про нас получать хлеб.

Не имея возможности честно заработать, человек тем не менее имеет потенциальную возможность получить квартиру, образование, зарплату, загородный участок, место в поликлинике и тому подобное. Это наша беда.

Серьезный массив социальной паразитации общества – следствие многих причин, прежде всего экономических и исторических…

Трагедия России состоит в том, что ею тысячу лет, со времен принятия христианства, правят люди, а не законы. А люди попирают и искажают законы… Мы только еще отходим от векового догмата, что насилие – мать всего: и государственности, и порядка, и экономики, и культуры».

«Римское право, к сожалению, обошло Россию стороной. И русский человек никогда не был собственником в полном смысле этого слова. Он всегда был слугой государства, слугой государя, да, впрочем, он так и назывался. А если продвигался, то на царевой службе, блага получал от царя.

Это отчуждение от собственности, по существу, остается до сих пор. Что бы ни говорилось, что бы ни писалось, что бы ни фантазировалось, что бы ни диссертировалось, человек без собственности есть раб с поправкой на время, или просто раб, или крепостной раб, или крепостной колхозник, или крепостной советский рабочий…

И то, что русский человек практически никогда не имел собственности, явилось неиссякаемым родником социальной инертности. Сталин точно сказал, что советский человек – винтик государственной машины. И только иногда, от случая к случаю, государство смазывает этот винтик специальным маслом, чтобы не заржавел, не зачах. А винтик сидит и ждет, когда его облагодетельствуют.

Богатство – и материальное, и духовное – создается трудом и талантом, и только трудом и талантом. Какая сила заставляет трудиться человека? Это коренной вопрос человеческого бытия.

Буржуазия потому и добилась великих достижений, что на этот вопрос ответила просто: личный, частный интерес…

[Однако. – В. Ф.] личный, частный интерес заставляет человека не только трудиться, но и порождает эгоизм со всеми его отвратительными последствиями. Где же тогда альтернатива? Она возникла из предположения, что только внеэкономическое принуждение избавит от разрушительного эгоизма и приведет к искомому экономическому эффекту. Насильственное принуждение к труду, как это ни печально, стало альфой и омегой всех социальных утопий, начиная от Томаса Мора и Кампанеллы и до самых последних вариантов мирового утопизма».

«Любая система, основанная на внеэкономическом принуждении, выше феодализма подняться не может. Ни по производительности труда, ни по эффективности, ни по социальным благам, ни по уровню благосостояния…

Именно в разгроме товаропроизводителя, всего товарного производства и находится корень наших бед…

Без двух основополагающих законов: закона о собственности и закона о свободе торговли, то есть создания рынка, – перестройка обречена на террор недоумков и умных злодеев».

«Протяжная песня сталинизма – презумпция виновности советского человека… Он виноват всегда и везде. Чтобы удержать такую нагрузку на человека, надо было создать особую систему…

Мощнейшим рычагом моновласти, монособственности стал принцип «распределяй и властвуй». И до тех пор, пока распределять блага будут люди, аппарат управления, а не труд, не рынок, мы будем иметь то, что имеем. Потом вообще ничего иметь не будем. Общество требует от государства благ: масла, мяса, молока, одежды, квартир, – но государство само не в состоянии удовлетворить и малую часть этих требований. И посему смута неминуема.

Агония тотальной государственной собственности условно началась 1 июня 1985 года, когда стартовала кавалерийская атака на пьянство… К этому его [государство. – В. Ф.] подтолкнуло и падение цен на нефть, на другие ресурсы, не шибко урожайные годы, Чернобыль и т. д. Государственная форма собственности начала разлагаться… Там, где монополия государства, там нет хозяина. Где нет хозяина, нет ничего… Сколько бы ни суетились вокруг разных прожектов, нормальных человеческих результатов быть не может, а смуты не миновать… Брагой социальной напряженности станет иждивенчество, помноженное на национализм. Поэтому нужны свобода торговли – немедленно – и реальное равноправие всех видов собственности. Только деловитость, предприимчивость могут спасти нас от новых трудностей социального характера…

Человек – существо, сотканное из интересов. И абсурдно, утопично, и античеловечно управлять непосредственно человеком… Его можно убить, искалечить, все это можно, но интересы людские убить нельзя. Гуманно управлять интересами, и только тогда общество вступит на цивилизованный путь развития».

«Теоретически все понимают, что государство благодетелем быть просто не может… Общество стоит на голове, поэтому так и получается, что государство якобы кормит всех. И это убеждение миллионов…

Вот здесь и получается спайка, с которой мы не справляемся. Бюрократия смыкается с иждивенчеством. Как бы там ни было, но именно в этом, в паразитизме на казенных харчах, и смыкается консервативная часть верхов с консервативной частью низов…

Что надо делать?.. Если мы цивилизованно не демонтируем государственный социализм и не создадим новое качественное состояние социалистического общества, нынешнее здание рухнет и придавит многих. Нас – наверняка».

На такой не слишком мажорной ноте кончалась записка. И между строк, и черным по белому выказывалось отношение не к персоне Сталина, но к краеугольным камням сталинизма, заложенным в фундамент системы, не изъяв которые замах на строительство «социализма с человеческим лицом» окажется очередным пустоцветом. Это была уже критика подходов, разделявшихся М. Горбачевым. Они оставляли самую тяжелую, не захватывающую воображение работу «на потом», утверждая, что пока можно удовлетвориться реконструкцией надстроек, подновлением фасадов, сменой вывесок.

Подмена планирования системой госдоговоров с производителями (закон об управлении государственными предприятиями вступил в силу 1 января 1988 года), на мой взгляд, сути не решала. Повсюду в мире сложившуюся в результате ситуацию нелестно характеризуют – сидение на двух стульях. Или чисто по-русски, как было отчеканено на рублях Павла I: «Ни мне, ни тебе, а имени твоему». Вы хотели демократизации, извольте – вот дань «имени ее».

Госплан будет расставлять лишь стратегические вехи и сложит с себя ответственность за межотраслевые и все прочие балансы. Место сверхмонополиста Госплана отдавалось на откуп десяткам и сотням больших и малых монополистов, для которых новый закон без преувеличения стал золотой жилой. Стихийно начал складываться рынок, не регулируемый никакими правилами и нормами. Он приступил к захвату господствующих высот, не дожидаясь, когда правителям страны придет элементарно простое познание: экономике и социальной сфере нужны не скачки и наскоки, а солидная правовая инфраструктура и ясная лоция.

В октябре 1988 года мы с Г. Писаревским направили М. Горбачеву еще одну записку, опять не щадившую его самолюбие. Она метила в нескончаемые колебания ген-секретаря, в тенденцию тянуть резину с надеждой, что обстоятельства удастся затем сделать козлом отпущения.

На публике и на заседаниях Политбюро тем паче М. Горбачев изображал твердокаменного революционера-большевика: «Пока я являюсь генеральным секретарем, ленинское наследие не станет объектом надругательств, социалистический выбор будет защищен». Или играл он мастерски, вешая лапшу на уши, или до какого-то момента сам верил в то, что заявлял?

В нашей записке Ленин, если скрупулезно точно, Ленин, прошедший горнило Гражданской войны и интервенции, сомнению не подвергался. Мы сосредоточились на показе того, что сталинская модель, сохранившаяся вплоть до перестройки, абсолютно чужда и представлениям Ленина-практика, и социализму, как к нему ни относись – с симпатией или антипатией, и императивам общественного развития.

«Общество устало в экономическом и некоторых иных смыслах стоять на голове, – говорилось в записке. – Это и опасность, и шанс одновременно. Пример Китая показывает, как благодарно отозвался народ на дозволение ему прекратить бить поклоны маоизму и взяться вплотную за работу, хотя нам следует настраиваться на то, что поднять советское хозяйство – объективно более сложная задача, ибо процесс насильственного раскрестьянивания деревни и подавление всякой индивидуальной инициативы зашел у нас гораздо глубже, чем у любого из соседей».

И далее: «Со всеми оговорками тем не менее можно констатировать, что нельзя восстановить нормальное экономическое кровообращение в СССР, минуя рынок или в обход рынка…

На социалистическом рынке бесчисленное множество удовлетворенных потребностей переплавится в мандат доверия партии и строю, придаст фундаменту нашего общества необходимую сейсмоустойчивость.

Отсюда вывод – нынешние нелады на рынке есть сигнал тревоги. Это не просто неудобство, каждодневно портящее людям настроение, а честным руководителям предприятий – здоровье. Нет, все гораздо серьезней, т. к. рынок превратился в решающий партийный форум. Независимо от того, нравится нам это или нет».

Поскольку текст записки приводится в приложении[3], можно ограничиться несколькими репликами и констатациями, чтобы пояснить наш замысел.

Мы напоминали М. Горбачеву, что кронштадтский и прочие бунты были, по Ленину, «политическим выражением экономического зла».

«Государственный социализм, где всем – от ржавого гвоздя до космической станции – распоряжается государство через чиновника, никогда не пойдет дальше лозунга…

Безрыночный социализм – это глубоко больное общество, в коем расстроен обмен трудовыми эквивалентами. Звено «производство – обмен» социалистично. В той же мере, как оно и буржуазно, и феодально, ибо оно вечно: закон стоимости – это печень экономического организма любой формации».

Если перестройка сведется к латанию, прихорашиванию сталинизма, то партия, предпочевшая подобный путь, впадет в маразм либо совершит самоубийство. Никакие реальные реформы, ставящие целью демократию и социализм, невозможны, пока не преодолен главный результат послеоктябрьского переворота 1928–1932 годов, главный антагонизм советского общества – отчуждение человека от собственности и власти.

В записке были сформулированы три постулата, коим надлежало стать путеводными в нашей жизни:

«1. Нормальный обмен трудовыми эквивалентами, который возможен только на рынке и который реально может ликвидировать абсурд затратности.

2. Нормальный обмен информацией, который возможен только в условиях демократии и гласности: информационная автаркия, засоренность и зауживание догмами, авторитарностью информационных потоков неминуемо ведут социализм к сталинизму, а западные демократии – к фашизму.

3. Нормальная система обратных связей, которая приоритетом закона гасит авторитарность: обществом могут справедливо править только законы, а не люди. Когда этого нет, общество становится аномальным».

Необходимо принудить и чиновника, и догматика принять эти три истины, ибо «перестройка погибнет без демократии и гласности, погибнет от беззакония, погибнет без свободы торговли. Вместе с перестройкой погибнет и социализм: шанс нам дается последний». А времени для реализации этого шанса отпускается, подчеркивали мы, всего два-три года, не больше.

Если А. Яковлев не лукавил, генсекретарь записку прочитал и «задумался». Какие мысли и чувства навеяли у него наши неказенные оценки и прогнозы, мы не узнали. Очевидно, разноречивые, иначе не объяснить установление в конце 1988-го – начале 1989 года аппаратуры подслушивания в моей московской квартире.

Информация тем действенней, чем дальше отстоят друг от друга по идеологическим платформам авторы, высказывающие аналогичные мнения. Учитывая этот момент, М. Горбачеву посылались сведения о том, как откликаются на наши процессы авторитетные деловые люди Европы. В частности, Марио Скимберни, бывший президент концерна «Монтэдисон» и в конце восьмидесятых годов генеральный комиссар итальянских железных дорог, вслух раздумывал, как сложится развитие СССР в случае падения М. Горбачева, которого он причислял к неустойчивым лидерам. Это говорилось, приметим, в 1989 году. Вся советская система, находил Скимберни, охвачена затяжным кризисом, из которого ей не выбраться по меньшей мере до конца века. «Кризис, – отмечал итальянец, – мог бы иметь непредсказуемые последствия». «Если бы перестройка провалилась, – предрекал Скимберни, – СССР погрузился бы во мрак и превратился со своим внушительным военным аппаратом в крайне опасный фактор для мира» (см. приложение 5).

Примерно в то же самое время на меня вышел Рудольф Баро. Он просил оказать содействие в пересылке М. С. Горбачеву копий писем, ранее направленных в адрес генсекретаря через посольство СССР в Бонне, а также другой оказией и оставленных без ответа. Баро пытался пробудить интерес архитектора перестройки к конструктивному варианту реформирования системы, величавшей себя социалистической, системы, которую этот диссидент из ГДР подверг беспощадному разносу в своей нашумевшей книге «Альтернатива» (см. письма Р. Баро в приложении 6).

Само собой разумеется, перевод писем Р. Баро с моей рекомендацией положительно откликнуться на это необычайное обращение были доложены М. С. Горбачеву. Никакого отклика они не вызвали. Нет даже уверенности, что наш реформатор взял на себя труд поинтересоваться, о ком и о чем шла речь.

Экономические записки 1986–1988 годов повторяли и дополняли одна другую. Повторения вводились намеренно, а не по недосмотру. Из текста в текст варьировалось несколько мыслей: успех перестройки в решающей степени зависит от верной расстановки приоритетов, от умения увязать разрозненные шаги в целостную систему, от последовательности и твердости в одолении открытого и скрытого противоборства оппонентов обновления, идущих на всевозможные уловки, чтобы перестройка не состоялась.

Политики – что английский газон: без регулярной прополки и стрижки быстро мшеют и теряют форму. Не проскандируй «рынок», «закон стоимости», «кооператив кооперативов» полдюжины раз, не подкрепи наши выкладки доподлинными фактами из истории становления ленинского нэпа, нельзя было надеяться понудить М. Горбачева поднять забрало и перестать метаться из стороны в сторону. К сожалению, повторение – лишь мать учения, но не гарантия того, что вас поймут. Да и убеждения, навеянные извне, в отличие от выстраданных самими и выношенных в себе, нестойки, они блекнут в непогоду. Или, как заметил один из персонажей, сыгранных известным немецким актером Рюманном, порядочными становятся в одиночку.

Политика колебаний ущербна всегда, но наибольшие издержки она навлекает на экономику. Если бы удалось подвигнуть М. Горбачева на то, чтобы экономическим задачам было подчинено все остальное, судьба Советского Союза сложилась бы, несомненно, по-другому. Если бы генеральный секретарь воспринимал докладывавшиеся ему материалы как набат, а не как занятное или назойливое чтиво, – материалы, характеризовавшие подлинные параметры развития СССР и его главных соперников, – самоуверенности, которой сиял М. Горбачев, поубавилось бы. Ведь по основным показателям, особенно тем, что касаются информатики, новых материалов, микроэлектроники, биотехнологии и прочего из того же ряда вещей, отставание от США, Японии, Западной Европы не только не сокращалось, но увеличивалось почти до безнадежности. Об эффективности капиталовложений, качестве изделий, их энерго– и материалоемкости, глубине переработки сырья, нагрузках на природу, другими словами, о культуре хозяйствования, нечего было и заикаться[4].

Еще и еще раз скажу: неверны утверждения, будто генеральный секретарь был неприступен или что оболочка, которая отделяла его от реального мира, всегда оказывалась непроницаемой. Факт, что на совещаниях, которые он сам же и созывал, М. Горбачев терпел чересполосицу суждений экспертов разных экономических школ. То обстоятельство, что на подобные встречи звали порой Г. Писаревского, можно принять за индикатор интереса к нашим запискам. Данное мне поручение готовить исходные материалы к докладу генсекретаря на пленуме ЦК о бесхозяйственности и потерях от нее, говорило в пользу поверья «капля камень точит».

Имеются, однако, мнения совсем другого свойства, и достаточно авторитетные. Послушаем главу последнего советского правительства В. Павлова, профессионального финансиста, никогда не восседавшего в партийных структурах, не являвшегося ставленником военно-промышленного комплекса, не состоявшего в родстве ни с кем из персон, заправлявших в СССР последние полвека. Он входил в состав ГКЧП и был подвергнут аресту в августе 1991 года, но других родимых пятен низвергнутой системы, по коим сегодня людей в России опять ранжируют на чистых и нечистых, В. Павлов на себе не несет.

«Располагая колоссальными возможностями для реализации объективных требований рыночной экономики, генсек с большевистским бесстрашием «отменял» экономические законы в угоду своим личным политическим расчетам. В этом и состояла истинная, глубинная драма так называемой горбачевской перестройки. В действительности-то никакой перестройки не было – ее подменили борьбой за власть и бездумным сломом общественно-политической системы, а затем и государства», – утверждает В. Павлов[5].

«Впрочем, в интересах истины, – продолжает бывший премьер-министр, – необходимо договаривать до конца. Дело в том, что еще в 1982 году начало объективного подготовительного этапа перехода к рынку сорвал не кто иной, как сам… Горбачев. А когда с запозданием в пять лет на июньском пленуме ЦК КПСС 1987 года все-таки были приняты не просто политико-демагогические декларации, а конкретные постановления о проведении ценовой реформы, снова именно Горбачев и его соратники-радикалы торпедировали ее, похоронив надежды на стабильный эволюционный переход к рыночной экономике. В результате вместо продуманных, планомерных реформ начались шараханья и страна оказалась на пороге кризиса»[6].

Заново перебирая события середины восьмидесятых годов, В. Павлов приходит к выводу, что тогдашние дискуссии о рынке носили отвлеченный характер. «Горбачев, – пишет он, – мыслил вовсе не экономическими, а сугубо политическими категориями». И когда в декабре 1986 года речь зашла о соотношении экономических и политических реформ, выбор был сделан М. Горбачевым в пользу «безусловного приоритета политики». Это бывший премьер считает «одной из очень крупных и типичных для Горбачева ошибок»[7].

Из книги В. Павлова я, между прочим, узнал, что наши с Г. Писаревским записки 1986–1988 годов перекликались с соображениями, поступавшими к М. Горбачеву по линии «рабочих групп», готовивших ему материалы к пленумам ЦК. Различия касались больше терминологии, стиля и акцентов, а не существа подходов[8].

Нелады М. Горбачева с экономикой я выводил из особенностей его менталитета и специфики карьеры. Править рублем, долями процентов, каким-то законом стоимости, когда в руках неограниченная власть, и не где-то в Ставропольском крае, а в бескрайнем Советском Союзе? Для этого надо было перестроить себя, что часто несказанно труднее, чем пуститься в эксперименты над другими.

Самым уязвимым у М. Горбачева как руководителя партии и страны было отсутствие четкой, взаимоувязанной во всех критически важных составных программы и твердого плана действий, в первую очередь в народнохозяйственных делах. Без этого нельзя создать новое экономическое качество, мобилизовать необходимые силы и средства, свести к минимуму неизбежные потери и издержки. Это в XV веке, двигаясь, как Колумб, «общим курсом» на Запад, можно было открыть нечто стоящее, скажем, Америку вместо Индии. В наше просвещенное время вера и наитие – лишь подспорье. Знаниям и математически точным, привязанным к конкретике расчетам они никак не замена.

Под занавес, это было уже в 1990 году, я попытался заинтересовать М. Горбачева еще одним экономическим проектом. Трескотни вокруг необходимости возрождения села, составления национальных программ модернизации сельскохозяйственного производства и социального обустройства деревни было хоть отбавляй. Не без участия будущего отца перестройки, он курировал в Политбюро сельское хозяйство, придумали к середине восьмидесятых годов еще одну бюрократическую надстройку – Агропром. Про него ходил анекдот. Сотрудник КГБ спрашивает своего коллегу из ЦРУ: «Ну, если строго между нами, Чернобыль устроили вы?» «Как на духу, – отвечает американец, – к Чернобылю мы непричастны, вот Агропром – это наша затея».

Смысл моей инициативы заключался в том, чтобы разом и навсегда покончить с мошенничеством: одна рука давала селу кредиты, субсидии, повышала закупочные расценки на его продукцию, а другая через неэквивалентный обмен на промышленные изделия забирала данайские дары, да к тому же с ростовщическими процентами. После появления Агропрома ножницы в ценах на сельхозпродукцию и продукцию для села стали расходиться все дальше и быстрее.

Ситуацию могла, как мне представлялось, поправить передача в собственность колхозов и совхозов индустрии, специализированной на изготовлении сельскохозяйственных механизмов. Минуя Министерство сельского хозяйства, Агропром и все прочие конторы, сидевшие на шее крестьянина, колхозы и совхозы не «получали» бы в «плановом порядке» и с оплатой по произвольному прейскуранту то, что им нужно или совсем не нужно было, и, разумеется, сами определяли бы, когда и что денационализированные заводы должны были бы изготовить, не накручивая на себестоимость несуразные сверхприбыли.

Таким образом, в отраслях, связанных с сельским хозяйством, ослаблялась бы удавка государственного монополизма. Открывался бы зеленый свет «кооперативам кооперативов», в которых все их участники были бы материально заинтересованы не в отчетах об ударных севах и жатвах, а в увеличении объемов конечного продукта, доводимого до потребителя.

В перерыве между заседаниями XXVIII съезда КПСС докладываю М. Горбачеву «горящий» вопрос Международного отдела ЦК. «После, – отрезал генсек, хотя решение напрашивалось само собой. – У меня другие заботы». М. Горбачев был явно не в своей тарелке из-за намерения делегатов с мест устроить бучу с московскими «бонзами» и «аппаратчиками».

Есть соображение, продолжил я, которое может найти отклик, особенно у делегатов-аграрников. Излагаю М. Горбачеву самую суть. Он жестом показывает – да оставьте меня в покое.

Не получилось прямиком, попробуем в обход. Будучи в Могилеве, предлагаю руководителям Белоруссии взвесить, не окажется ли моя идея выгодной крестьянству в их регионе. Внешне белорусы восприняли мои доводы с интересом, обещали досконально просчитать. Возможно, из вежливости.

Вскоре небосклон заволокло тучами. Система трещала по швам. Каждая из республик «гребла под себя». Нашел подражателей пример российских раскольников, обособивших в июле 1990 года кредитно-финансовую систему РСФСР. Говорить об единой, интегрированной советской экономике с этого времени можно было лишь с большой натяжкой.

Правительство СССР подготовило проект указа, приостанавливавшего действие постановлений российского Верховного Совета, противоречивших союзной конституции. М. Горбачев, однако, протянул неделю-другую и затем отказался его подписать. «Нужна совместная созидательная работа, не нужна нам сейчас конфронтация» – так мотивировал он свою позицию[9].

Отдавал ли президент себе отчет в последствиях? Или затмение зашло так далеко, что замолк даже инстинкт самосохранения? В любом случае единственно экономической некомпетентностью несуразное поведение М. Горбачева объяснить нельзя, хотя я не спешу согласиться с теми, кто обвиняет его в государственной измене, якобы принявшей четкие контуры именно в то время, или, помягче, в преступной халатности и безответственности, запрограммировавших катастрофу[10].

Глава 4. Момент истины или капкан?

Перестройке было отпущено на все про все шесть лет десять месяцев. Значит, XIX партконференция пришлась как раз на середину заключительной главы в летописи Советского Союза. Это если брать временной разрез. При оценке ее роли, по существу, не будет сгущением тонов констатация: конференция знаменовала собой рубеж, переломный не только для партии, но для советского общества, в целом для страны.

«Вся власть Советам!» На первый взгляд прямая демократия отвоевывала позиции, сданные в лихую годину военному коммунизму. Но если дело вели лишь к восстановлению оригинала, то отчего сначала А. Яковлев, потом М. Горбачев и, наконец, конференция толковали об изменении политической системы? Вопрос есть, и он мною в свое время задавался. В ответ А. Яковлев пустился в пространные рассуждения, из коих было ясно, что ничего не ясно.

Будь иначе, изъятие из Конституции СССР статей, противоречащих идее полновластия Советов, являлось бы самим собою разумеющимся. Однако генеральный настоял на решении пленума ЦК, которое обязывало нас противиться на съезде народных депутатов поправкам к Основному закону, урезавшим статус КПСС как единственной «направляющей» и «руководящей» силы в обществе. Только двое участников пленума – А. Вольский и я – голосовали по совести, а не по предписанию.

М. Горбачев и ближайшие к нему партийные бояре на что-то нацелились. Остальным, не посвященным в самые сокровенные тайны, оставалось строить догадки. Нет, изменение политической системы не было тождественно переходу власти от партии к Советам. Гласность и плюрализм мнений в прессе предвещали многопартийность, экстрагирование идеологического монополизма. Это понимали люди и без семи пядей во лбу. Отмену цензуры с некоторыми натяжками можно было бы квалифицировать как возвращение в первые месяцы после Октября 1917 года. Но опять-таки не как смену «системы».

«Вся власть Советам!» Снизу доверху? Или там, на самой верхотуре, собрались этаблировать нечто, на российской почве не опробованное? Почему М. Горбачев и А. Яковлев так тщательно избегали говорить о вступлении в решающий этап десталинизации и аттестовать режим, навязанный диктатором стране, как он того заслужил? И вообще, что должен был означать интерес, с некоторых пор проявлявшийся к избирательным системам и государственному устройству за кордоном, в особенности во Франции и США?

Связь времен в нашем общественном доме подвергалась испытанию на разрыв. Вроде бы перестройка, то есть реконструкция, капитальный ремонт доставшегося наследства, и все же не преемственность с отбрасыванием без скидок на объективные трудности и субъективные несовершенства всего чуждого обществу социальной справедливости и народовластию. Старт в неведомое будущее? Система «с человеческим лицом» – набор слов, за которыми стоит многое или ничего, ибо известно, что не по любу мил, но по милу люб. Когда наперед ничто твердо не означено, возможно почти все. Как возможности перевоплотятся в реальность?

Это зависело от того, кто проявит больше решительности и упорства, станет меньше разводить бесплодных церемоний. Короче, на успех мог рассчитывать тот, кто захватит инициативу в борьбе за общественное мнение. М. Горбачев не был в заведомо проигрышном положении. Просто требовалась другая тактика, готовность опереться на правду и факты как эффективное противоядие популизму.

Посылаю М. Горбачеву несколько записок[11]. По форме – это тезисы к его докладу на XIX конференции или – на выбор – к выступлению на пленуме ЦК перед открытием партфорума. В действительности не только эвентуальным слушателям, но и в первую очередь генсекретарю я напоминал, что неискренность в политике – зло, что разрыв между словом и делом – беда, что полуперестройка, полудемократия, полугласность не нужны так же, как полуправда, полугуманизм, полусоциализм.

«Ни при каких обстоятельствах нельзя на смену одним догмам тащить другие – осовремененные, прихорошенные, округлые, но тоже догмы. Ни в большом, ни в малом мы не можем допустить противопоставления социализма и демократии, к чему нас толкают приверженцы золотой середины, приговаривая – хоть какой-никакой социализм при нас и как бы чего не вышло, если будем рисковать».

«Вдумайтесь, – читаем дальше в записке от 14 апреля 1988 года, – зарубежные наши недруги пророчествуют – ничего с перестройкой не выйдет, пока не отречетесь от социализма. Доморощенные «скептики» наводят тень с другого конца. А итог схожий. Знаете что – они не очень-то неправы, если предположить, будто социализма без культа и культиков, без презумпции всеобщей виновности и неладов со здравым смыслом быть не может».

«Превращать навязанную нам форму правления в способ существования – в тот самый «реальный социализм» – негоже. Это значило бы обкрадывать марксизм-ленинизм, низводить его до еще одного политического театра, коими в изобилии отмечен наш XX век…

У К. Маркса, совсем молодого, между прочим, есть изумительная по глубине мысль: «Отнимите… общественную власть от вещей, и вы должны будете дать эту власть (одним) лицам над (другими) лицами!..» Удивительно емко и прозорливо. Создайте человеку условия, делающие его человеком, и вы получите личность…

Могут ли нас удовлетворить достижения прошлых десятилетий и безразлична ли нам цена, которая за них заплачена? Достойно ли уходить от неудобных и тяжелых вопросов, прикрывая срам так называемыми «историческими реликвиями»? Социализм – не реликварий, и никакие «высшие соображения» не оправдывают низостей и преступлений. Ничто в мировоззрении социализма не предполагает вождизма, принижения роли масс, стирания индивидуальности человека. Не приняв это за политический и нравственный императив, мы не оградим себя должным образом от культистских рецидивов в будущем».

Апрельская записка кончалась так: «…Перестройка входит в решающую фазу размежевания с прошлым. Не на словах, которые могут толковаться по-разному. На деле, которое не поддается переиначиванию. В этот момент истины все встает на свои места, спадают маски. Каждый свидетельствует сам, что он сто́ит и за что стоит».

Пару недель спустя я направил М. Горбачеву записку с тезисами по внешней политике. Звонок А. Яковлева, который извещал меня о желании генерального получить лапидарно сформулированные мысли на сей счет, особого энтузиазма не вызвал, поскольку никакого отклика на предыдущий труд не было. Но поручение есть поручение, деваться некуда.

В пять страниц (см. приложение 10) уместилась приличная толика крамолы:

«На каком-то этапе наше общество порвало с системным подходом при анализе процессов и вернулось к собирательству до кучи, к пресловутому валу и бездонному равнодушию с их неизбежными следствиями – утратой позитивной цели, смешением действительно важного и третьестепенного, притуплением чувства не только возможной выгоды, но и реальной опасности…

Кризис нашей политики в конце 70-х – начале 80-х гг. в какой-то мере закономерен. Это была сугубо утилитарная и во многом догматическая политика, завязанная на девять десятых, если не больше, на сотрудничество с США и тем поставившая себя в зависимость от Вашингтона. Это была, далее, политика, дошедшая в волюнтаризме до крайней черты, ибо игнорировала воздействие конфронтации, особенно обременительной для советского общества как экономически менее развитого и географически более уязвимого, на жизненные условия народа, на наше социальное развитие. Это была, наконец, в чем-то авантюристическая политика, поскольку она руководствовалась не реалиями, а абстрактными видениями, обрекавшими капитализм на неотвратимый упадок и социализм на неизбежное торжество».

Судить, что из нелестного отзыва о едва истекшем прошлом пересекалось с настоящим, оставлялось заказчику. Равно как и о призыве «выкурить сторонников силы из их прибежищ, сорвать с них одежды, показать, что милитаризм тянет жизненные соки общества, чтобы воспроизводить себя и себе подобных. Милитаризм пуще всего боится гласности и яркого света. Его питательная почва – недоверие, напряженность, трения, не знания, а мифы». Ни намека, что стрелы пускаются в апологетов силы и милитаризм только чужестранного происхождения.

О самой конференции распространяться не собираюсь. Шла она нервозно, с подъемами и спадами. Генеральный секретарь пребывал не в лучшей форме. Реплики, которыми он сыпал, не впечатляли. На просьбы делегатов пояснить, как сочетаются передача партией власти Советам и соединение постов региональных партийных и советских руководителей в одном лице, вразумительных комментариев не следовало. Тем не менее резолюции об изменении политической системы были благополучно проведены – решения, без сомнений, капитального свойства.

Затея расправиться на конференции с Б. Ельциным провалилась. Он вышел из этой переделки с привесом в очках и укрепившейся уверенностью, что в противоборстве с М. Горбачевым в состоянии круто повысить ставки.

Но тот факт, что конференция не пошла за ним в «деле» Б. Ельцина, а намечалось, сложись все гладко, вывести возмутителя спокойствия из состава ЦК и даже отлучить его от партии, М. Горбачев воспринял как пощечину. По арифметике генсека, чуть ли не половина делегатов была настроена по отношению лично к нему предвзято или враждебно. А тут еще масла в огонь подлил Е. Лигачев, давший прозрачно понять, что на М. Горбачеве свет клином не сходился в апреле 1985 года, не сходится и теперь, в июне 1988 года. Такого сконфуженного М. Горбачева мне не доводилось наблюдать до августа 1991 года.

Не берусь говорить за других, но у меня остался от конференции тягостный осадок. Особых поводов киснуть не было, если пренебречь наскоками Е. Лигачева также на меня как издателя «Московских новостей» и главного редактора этой газеты Е. Яковлева, приурочившего публикацию скандального репортажа о «партийных привилегиях» ко дню открытия партфорума. Вроде бы имелись основания ощущать некое удовлетворение в связи с решением о средствах массовой информации (в составлении соответствующей резолюции я принимал непосредственное участие), утверждавшим свободу мнения в прессе как норму. Это позволяло с еще меньшими оглядками заниматься тем, что покрывалось широкой формулой «гласность».

Тревога за страну, что свербила мою душу, получила подпитку. Можно ли пускаться в дальнее плавание, когда среди команды, даже на капитанском мостике, склока? Быть пустым хлопотам, если политики, принявшие штурвал, четвертый год не сговорятся насчет координат порта назначения. Пустые хлопоты – еще не худший исход. Ведь бывает и так – старое сносят одни под постройки, которые будут возводить другие.

Тянуть лямку и молчать, будто ты ничего не замечаешь или заранее на все согласен, лишь бы самого не трогали? Не могу. Беру перо и в один присест строчу генеральному секретарю послание:

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Конференция, несомненно, Ваш стратегический успех. И каждый, кто болеет за перестройку, вправе Вас поздравить.

Любой стратегический успех, однако, предполагает дальнейшее развитие. Оно же, в свою очередь, зависит от расстановки сил, от взаимодействия всех составных сложнейших политических и социально-экономических уравнений, от адекватности программы-задания искомой истине, от приоритетов. Если оценивать четыре дня под этим углом зрения, то у меня конференция оставила смешанные чувства и многозначные мысли.

В партии, как показывает конференция, вызревают две идейные платформы. Признается это или нет – сути не меняет. Ничего не изменяет и то, что обе фракции говорят на внешне схожем языке и в описании конечных целей одна вроде бы не исключает другую. А то обстоятельство, что делегаты с готовностью аплодировали налево и направо, лишь усугубляет ситуацию, ибо в какой-то непрекрасный момент они пойдут за сильным, но не обязательно мудрым.

Вы лично квалифицировали статью Н. Андреевой[12] как «манифест антиперестройки». Чем же отличается от статьи в «Сов. России» выступление Ю. В. Бондарева? Тем, что оно хуже, ибо умнее и бьет на «оскорбленный национализм»?

У большинства не было ни грана сомнений в том, что Е. К. Лигачев всей душой с т. Бондаревым. Но не только меня покоробило, с каким цинизмом и в каком контексте он это засвидетельствовал, с каким проникновением в специфику аудитории и с нетерпением обрабатывал сию ниву, излагая свое кредо.

Что с нами вместе увидел и услышал весь мир? Мы-то убеждали себя и мир, что новое советское руководство является действительно новым, что оно вызвано к жизни самой жизнью, что перестройка не кабинетная выдумка, а выстраданная народом и партией политика. И вот выходит на партийную трибуну некий «серый кардинал» и возвещает – он с сотоварищами делает и расставляет в СССР кадры. Он «творец Горбачева». От него зависело, стартовать перестройке или нет. Пост генсекретаря вполне мог бы быть отдан и на откуп очередному маразматику или смертельно больному человеку. Короче, если бы не он, то… Партии (заодно остальным) разъясняют таким образом, почему ему, Лигачеву, поручено вести Секретариат и прочее.

Самовосхвалением на фоне Томска можно было бы пренебречь, если бы и там не тлел запал – пока некоторые умники болтали, я, Лигачев, дело делал, и результат, убедитесь сами, сытый город. Не приглашение ли это поразмыслить: стоит или не стоит дольше терпеть «некоторых теоретиков» в Политбюро, может, сменить их на проверенных практиков?

Почему разоткровенничался, да еще на конференции? Могу ошибаться, но думаю, причины тут две: сделанный Вами выбор в пользу разделения власти, несколько ограничивающей произвол партаппарата, и в пользу гласности, позволяющей вскрывать отдельные безобразия, а также вера т. Лигачева, что аппарат пойдет за ним. «Все существующее разумно», за исключением частностей, – нашептывают потенциальным жертвам перестройки и призывают аппарат к бдительности.

Спасибо, что Вы не дали мне слова на конференции. Текст (прилагаю) я не стал передавать и для включения в стенограмму. Если бы мне довелось держать речь после т. Лигачева, совесть не позволила бы обойти его перлы. А перенапрягать конференцию было опасно и, похоже, ни к чему.

Для меня перестройке нет альтернативы. Значит, не может быть двух мнений по отношению к платформе Андреевой – Бондарева – Лигачева. Если Вы согласны в принципе с такой постановкой, то надеюсь, не отвергнете и моего вывода: работать на позицию Лигачева – это работать против партии. Против партии работать я не хочу, не могу и не буду. Ни в каком качестве.

Как юристу Вам должна быть близка латинская максима: если чувства не истинны, весь ваш разум окажется ложным. Неужели уроки прошлого нам не впрок?

Дальновидная политика не регистрирует события, но управляет ими. На стороне перестройки в Вашем прочтении большинство общественного мнения. Это объективно так. Если Вы его мобилизуете, все переменится. Не отвеченным для меня и многих других остается: отчего Вы медлите, зачем Вам нужен консенсус с Вашими оппозитами, которые готовы разбазарить перестройку оптом и в розницу? Несколько неверных ударений, и программа революционного обновления уподобится еще одной красивой мечте. Что случалось каждый раз, когда народ заставляли безмолвствовать.

В. Фалин 4.7.88».

Текстом несостоявшегося моего выступления на конференции я не располагаю. Он, впрочем, мало что-либо дополнил бы.

Как правило, М. Горбачев знакомил с моими записками и посланиями А. Яковлева. Это он закрыл их в сейф и никому ни гугу. Несколько месяцев спустя, когда мы с А. Яковлевым вышли на щекотливый сюжет – генеральный мечется, я показал собеседнику свою июльскую филиппику, вызвав его на признание – М. Горбачев «себя исчерпал».

На сердитых воду возят, шутят русские. При встречах и телефонных разговорах со мной М. Горбачев никак не трогал ни тона, ни содержания моего демарша. Тем летом, однако, он был особенно щедр на поручения. Не исключено, что и без послания все сложилось бы примерно так же. В это время готовилась к публикации книга М. Горбачева «Перестройка». Наше агентство держало связь с иностранными издателями, обеспечивало перевод и решение некоторых других аспектов проекта.

Итак, момента истины из конференции не получилось. М. Горбачев упустил шанс определиться в своем отношении к коренному вопросу: кто мы есть и на каком историческом перегоне находимся? Мыслимо ли создать цельную концепцию искомого нового качества, можно ли извлечь должные уроки из прошлого, если руководство партии не наберется духу по-настоящему размежеваться со сталинизмом? По-настоящему, значит, вскрыв не одни следствия, но и причины деформаций советской системы, а затем ее изведения.

Чем был сталинизм? Тоталитаризмом, деспотией, тиранией. Сыщется еще с полдюжины эпитетов, чтобы обрисовать способы и порядок правления диктатора. И против них ничего не возразишь. Однако эпитеты часто выступают как метод уклонения от занятия позиции по существу.

Какую социально-экономическую формацию являл собой Советский Союз при Сталине? Какой общественный строй существовал в стране, какой способ производства господствовал в экономике, что составляло ядро сталинской идеологии? Если уничтожение миллионов невинных жертв, извращение до неузнаваемости принципов народовластия, самой философии социализма, подмена последней набором популистских клише, софизмов и банальностей не могли изменить природы советского общества, она будто и под пятой Сталина оставалась социалистической, то надо бы серьезно усомниться в здравом рассудке или честности политиков, которые подобный бред преподносили и преподносят.

Меня крайне беспокоило и озадачивало, что за внутренние тормоза срабатывали в М. Горбачеве, когда он ставился перед необходимостью сказать правду, всю правду и только правду о советском диктаторе, которому сыщется не много аналогов в почти истекших двух тысячелетиях? В отличие от Н. Хрущева, он к его злодеяниям непричастен. Милостями Сталина, как было с Л. Брежневым, не жалован. Страшился «консервативного» партаппарата? Вышел бы с антисталинской платформой перед непартийной аудиторией. В том же Ленинграде, не однажды на себе узнавшем тяжесть сталинского гнева и его карающей десницы.

Обращение к гражданскому обществу было бы логичным. Партия устами Н. Хрущева формально расквиталась со своим первым генеральным секретарем-магистром. До Сталина – конструктора государственного устройства, антипода любому виду демократии, – однако, не дотянулись. Под него были подлажены, пригнаны все структуры не только в партии, но и в государстве. Личное всевластие после Сталина варьировалось в зависимости от специфики характера ее обладателя. Оно не было буквальным слепком со сталинской тирании. Тем не менее вплоть до М. Горбачева режим оставался авторитарным.

Конференция демонтировала часть конструкции, подпиравшей верховного правителя. Последний внешне стал даже могущественней, чем Сталин или Хрущев, которые легально не выступали в качестве глав государства. Здесь М. Горбачев, собственно, и поставил сам себе капкан.

Авторитарный режим без несущей его пирамиды? Такое противоречие не в природе вещей. Войдя в клинч с партийным активом, с республиканскими лидерами, с парламентом СССР, М. Горбачев очутился в блестящей изоляции. Уделом стала зависимость от тех, кто видел в нем полезное орудие, но уже для собственных целей.

Согласно древнему поверью, человек пресыщается всем, чего у него и вокруг него в изобилии. Всем, кроме власти. Наш пример учит, что избыток власти не к добру также для ее носителя. И это тем скорее дает себя знать, чем хуже властитель распоряжается присвоенной им властью.

Глава 5. О пользе диалогов с самим собой

Покидая парадную сцену, наши перестройщики утешали себя и уверяли других: реалии оказались мрачнее их исходных представлений о состоянии советского общества вообще и экономики в особенности. Больному терапия помочь не могла, а хвататься за хирургический инструментарий поостереглись: слишком неопределенным представлялся исход радикального вмешательства.

Допустим, что перед нами не фиговый лист, и сюда уходит корнями беспомощность М. Горбачева при формулировании концепции преобразований, что тут кроется разгадка одиозных промахов в экономике, когда от пустой болтовни перебирались к делу. Заскобим суровый окрик Спинозы – «невежество (незнание) не аргумент». Как-никак Адамы Смиты и Людвиги Эрхарды встречаются не чаще, чем ювелирные алмазы в пару-другую сотен карат в кимберлитовых трубках.

Уместно тем не менее спросить: что мешало правителям не плодить бесчисленных и порой бессмысленных обещаний, оторванных от ресурсов и не подкрепленных хотя бы волей облечь посулы в плоть? Или не отдавалось отчета в том, что политические и тем паче социальные векселя по истечении срока, отмеренного терпением, предъявляются к оплате?

Кант определял «мышление» как «диалог с самим собой». Занятие если не спасительное, то очистительное. При условии, конечно, что наедине с собой человек не лицедействует и берет над своей спесью верх. Не каждому смертному такое удается, а политикам и подавно. Любому диалогу они предпочитают монолог. Скольких катастроф, будь иначе, недосчитались бы летописцы, как отощал бы каталог проблем, биться над которыми обречены потомки.

Когда же всевластие дозволяет творить все без разбору, легко вообще разучиться думать. Вот тогда-то предают святыни на поругание суесловию, лишают нации прошлого и отрезают им пути в лучшее будущее. Мало что меняется от того, совершалось ли отступничество намеренно или оно суммировалось из слабостей и заблуждений, природу которых не всегда дано раскодировать. История не терпит сослагательного наклонения. Ее строительный материал – факты.

На нынешнем уровне обнажения фактов перестроечные мистерии, возможно, лучше высветит поэт, нежели ученый. Послушаем Федора Тютчева, внесшего выдающийся вклад в российскую культуру:

Да, тут есть цель! В ленивом стаде

Замечен страшный был застой,

И нужен стал, прогресса ради,

Внезапный натиск роковой[13].

Сам Нострадамус позавидовал бы такой прозорливости. За сто лет поэт предвидел застой и предсказывал шоковое лечение. И все же, да извинит меня Ф. Тютчев, ни эти, ни другие его вещие строки – «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» – не сообщают рентгенограммы внутреннего мира главного героя перестройки.

Меня не встретят среди тех, кто бросает камни в политиков, оступившихся при ограниченной видимости, просчитавшихся в выборе меньшего из зол, не совладавших с собственным азартом и преступивших запретную грань. Таким можно даже посочувствовать. До́лжно ли, однако, входить в чье-либо положение, вызванное его собственным притворством, обманом и позерством?

В 1986–1987 годы я привел в движение все доступные мне рычаги, чтобы пролился свет на тайны, в частности, предвоенной политики СССР. Готовность помощников генсекретаря А. Черняева и Г. Смирнова действовать заодно вселяла надежды. И сам довод казался неотразимым – поза сфинкса невольно делает новое руководство страны адвокатом действий Сталина, несовместимых с советским прочтением норм международного права.

Когда весной 1987 года был созван партийный олимп для обмена мнениями по данной теме, я счел свой долг почти выполненным. Поспешил. От присутствовавшего на Политбюро Г. Смирнова мне известно, что все выступавшие, включая А. Громыко, с разной степенью определенности высказались в пользу признания существования секретных протоколов к договору о ненападении и к договору о границе и дружбе, заключенных СССР с нацистской Германией соответственно в августе и сентябре 1939 года. Кто-то из присутствовавших отмолчался. Итог подвел М. Горбачев:

«Пока передо мной не положат оригиналы, я не могу на основании копий взять на себя политическую ответственность и признать, что протоколы существовали».

Вроде бы забота о чести Отечества и государственная мудрость повелевали семь раз отмерить, прежде чем раз отрезать. Не хочу гадать, как отозвалась сентенция генерального секретаря в душах его коллег, но дебатов не было. И если бы спор даже развернулся, кто сумел бы подвергнуть сомнению утверждение М. Горбачева, будто советские альтернаты протоколов как в воду канули? Никто, кроме В. Болдина, хранителя высших тайн партии и государства. А он приучен был держать язык за зубами.

Между тем Валерию Болдину было что поведать собравшимся. За три дня до заседания Политбюро он, заведующий Общим отделом ЦК, доложил генсекретарю, что оригиналы протоколов в 1946 году перекочевали из канцелярии В. Молотова в партийный архив и с той поры недвижимо покоятся там. Не только доложил, но для убедительности предъявил документы своему патрону, о чем, как заведено у архивариусов повсюду в мире, сделал отметку в сопроводительной учетной карточке.

Что же получалось? Не превышение власти, а явное ею злоупотребление. Пользуясь тем, что Общий отдел находился в его исключительном ведении, М. Горбачев в нарушение регламента Политбюро, согласно которому все члены этого премиума считались равными в правах, определял, кому, что и сколько надлежало знать о прошлом, настоящем и будущем. Без санкции генерального ни одна сколько-нибудь значащая бумага не была доступна для руководителя любого ранга, в том числе для председателя Президиума Верховного Совета и для главы Правительства СССР. Сверх того, ведомства, напрямую подчинявшиеся М. Горбачеву: МИД, Министерство обороны, КГБ, МВД и прочие, – не могли без предварительного согласования отвечать по существу дела на запросы или делиться материалами «особой важности», в том числе касавшимися событий давно минувших дней.

Мы без устали долдонили о гласности, о свободном доступе к информации, прекратили глушение «вражеских голосов». Парламент принял закон о печати, тянувший по сталинским представлениям о демократии на высшую меру наказания. А наш главный поборник гражданских свобод и прав, оказывается, водил за нос даже ближайших своих сподвижников. К великому сожалению, имевшиеся на сей счет предположения и подозрения нашли объективное подтверждение слишком поздно – после 1992 года, когда оставалось кусать свои локти.

Не было никакого доклада В. Болдина, не держал в руках секретных протоколов и географической карты с размашистым автографом Сталина, не перестает повторять М. Горбачев. В такие же детали, как зафиксированные в учетной карточке точная дата и имя лица, знакомившегося с документами, он не входит или, коль деваться некуда, напускает туман: учетная карточка не доказательство, а подделка. Политики ошибаются пуще всего, когда не признаются в собственных ошибках, уже совершенных, или же умаляют их.

Именно информация превращает должность во власть. В Советской России раньше других усвоил это Сталин. Он окружил Ленина густой сетью осведомителей. Сталину доносили, что писал, диктовал, говорил Ленин, какие и кому давал поручения. Сталин провел решение, которое возлагало на него поддержание контактов с Лениным, заточенным после инсульта в Горках, и запрещало всем остальным членам Политбюро, а также правительству «волновать» больного. Будущий диктатор просеивал «продукты нездорового мозга», под которыми понималось критическое и самокритическое сопоставление Лениным благих утопий и правды жизни.

Наследники Сталина с разной степенью интенсивности и искусства выводили свои пьесы на информационных клавишах. При Л. Брежневе, к примеру, была в ходу «шутка»: Ю. Андропов знает про каждого из нас больше, чем мы сами. Слухи, сплетни, клевета – ничто в хозяйстве не терялось и, аккуратно подшитое в досье, засылалось в зависимости от «объекта разработки» на самый верх, где под настроение выносился вердикт – карать или миловать. Из числа житейских проступков реже остального прощались «излишнее любопытство» и «неуважение» к авторитетам.

Кому-кому, а партийному ареопагу не надо было лишний раз об этом напоминать. Членство в Политбюро жаловалось и погашалось по воле генерального. Чем он придирчивей или подозрительней держал себя, тем реже у коллег возникали неудобные вопросы. Последний из генеральных затмил хрущевские и брежневские образцы по части шлюзования информационных потоков, а также разнообразию воспитательных средств.

От взгляда на гражданский долг и гибкости стана зависело – принимать отводимую вам нишу безоговорочно или с резервом. Когда внушали, что альтернатива не прорисовывается или что документов нет, и с нажимом давалось понять: «быть посему», то подмывало возразить: «нет, быть по факту». Только пробиваться к фактам становилось по мере расцвета демократии все проблематичней, особенно когда престиж верховных правителей и факты без видимых причин коллизировали. Так и выходило – рассчитывал до истины докопаться, а отрывал себе яму. С Н. Хрущевым и Ю. Андроповым мои познания тут изрядно обогатились, но горбатого лишь могила выправляет.

Безвыходные ситуации бывают разве что на войне. В иной обстановке можно ретироваться, сыскав предписываемый придворным этикетом предлог. Кое-кто именно так и поступал. Поскольку примеры подавались людьми уважаемыми, они невольно отзывались сомнениями – правильна ли лично моя позиция.

А. Александров-Агентов, с год пообщавшись с отцом перестройки, сказал мне: «М. Горбачеву советники и советы не нужны. Я не хочу чувствовать себя лишним и ухожу». В воспоминаниях, увидевших свет после кончины их автора, А. Александров так раскрыл подоплеку своего решения:

«Наблюдая его (М. Горбачева) контакты с людьми, я все больше убеждался, что внешняя открытость и благожелательная приветливость – это скорее привычная маска, за которой нет действительно теплого и доброго отношения к людям. Внутри – всегда холодный расчет. А это малоприятно.

И второе. К сожалению, я убедился, что Горбачеву присущ один очень серьезный для большого руководителя недостаток: оказалось, он совершенно не умеет слушать (вернее, слышать) своего собеседника, а целиком увлечен тем, что говорит сам. Даже при такой процедуре, как доклад ему информации, это давало себя знать, что, согласитесь, не очень помогало делу. Монолог, лишь монолог…»[14]

Многим русским это напомнит эпитафию Ф. Тютчева на смерть Николая I:

Не богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые.

Ты был не царь, а лицедей.

(1855)

И современные поэты срамили многих из нас, годами общавшихся с генеральным и, пока гром не грянул, не раскусивших его. При наших встречах выдающийся немецкий драматург Хайнер Мюллер не единожды возвращался к умению М. Горбачева на зрителях плести кружева. «Но стоит присутствующим переключить внимание с него на кого-то другого или на тему, которой М. Горбачев плохо владел, его глаза мгновенно гаснут, с лица сбегает улыбчивость, – говорил Х. Мюллер, – и во всем облике проступает нечто совсем не симпатичное. От меня как режиссера подобное не ускользает».

Политика – театр, и все занятые в спектаклях – актеры. Кто-то играет самозабвенно, другой отбывает повинность. Попадаются солисты, для коих подмостки – место прежде всего не воспроизведения заранее отрепетированных мелодий и текстов, а самовыражения. Таких не смущает, что ансамбль распадается. Пусть страдают те, кто шагает не в ногу.

В данном конкретном случае, однако, меня поныне занимает другая незадача. Чем М. Горбачева влекло двурушничество? Что за миражи виделись ему, когда он скручивал правду в бараний рог? К какому берегу он собирался приставать?

Единственное лекарство, что могло помочь советскому обществу воспрять, звалось, повторю, правдой. Нельзя было при этом чураться никаких, даже самых неординарных вариантов решения угнетавших нас проблем или делать дело в улиточном темпе. Все надлежало подвергнуть сомнению. Наперед заданные табу подобны шорам, исключающим трехмерное видение. Никаких табу, кроме одного: ни теперь, ни после нас ни у кого не должно появиться оснований обвинить перестройщиков в лицемерии и нечестности. Даже неуспех не должен был лишить нас морального права говорить: перестройка хотя бы тем отличается в лучшую сторону от предшествовавших эпох, что изгнала из нашей политики ложь.

Я не упускал повода под тем или иным соусом внушать М. Горбачеву эту элементарную мысль. Не припомню, чтобы в ответ генеральный ощетинивался или, как он умел, предавался балагурству. Полагая себя исключением из правил и принципов, он, скорее всего, относил сказанное мною к другим или же считал, что неправда на его уровне есть некая разновидность «военной хитрости», «тактический маневр», без которых политика вроде бы и не политика. Иначе его возмутили бы назойливо повторявшиеся мною из записки в записку отсылки к искренности, почитавшейся в античном Риме и французскими моралистами за сертификат нравственности разума.

После несчастливого обсуждения на Политбюро темы секретных протоколов к советско-германским договорам 1939 года я попытался взять крепость в обход. Криминалистическая лаборатория Московского уголовного розыска согласилась выполнить экспертизу, чтобы установить, изготовлены ли тексты договора о ненападении (оригинал сохранился) и секретного протокола к нему (тогда он был известен лишь в фотокопии, пришедшей к нам с Запада) на одной или разных пишущих машинках. Заключение гласило: тексты имеют идентичный шрифтовой почерк. Практически исключалось, что копия протокола могла быть продуктом фальсификаторов: технические средства сороковых годов не позволяли так безупречно подделывать документы.

Докладываю о результатах исследования М. Горбачеву. «Думаете, вы сообщили мне что-то новое?» – отрубил генсек и тут же удалился. Мой спонтанный комментарий услышал присутствовавший при сем и озадаченный не меньше меня А. Яковлев: «Оригиналы протоколов сохранились, и Горбачев их видел». Для себя же я еще засек – вот что таится за намеками знакомых работников Общего отдела: «Будет команда, и многим загадкам найдутся в наших архивах отгадки».

«Единожды солгавши, да кто поверит». Никто не поручится, что секретные протоколы 1939 года были единственным уклонением М. Горбачева от истины. Где еще мы стали невольными сообщниками обмана? Ради чего от нас требовали изменять самим себе? «Новые русские» и обслуживающий их пропагандистский аппарат всегда держат наготове универсальный штамп, проставляемый на всех «почему», касающихся также перестройки: скудоумная политика, ханжа кормчий были продуктом и проклятьем прогнившего режима. Куда уж проще и ясней.

Спор вокруг фактов и на базе фактов не в каждом случае выявляет общий знаменатель, но почти всегда делает стороны более сведущими. Полемика лишь уводит от сути, распаляя конфронтацию. Поэтому ограничусь констатацией: не снимем идеологически тонированные очки, не прекратим пристегивать к каждому факту партийный билет, правды не познаем. Оставаясь с правдой на ножах, не извлечь нам уроков из происшедшего, без которых еще труднее вырываться стране из нынешней трясины. История не дань моде, не угождение вкусам, не уступка окрику и силе. Она лишь в том случае станет «знанием» и «информацией», что должна была бы означать в точном переводе с греческого, если безоговорочно будет пониматься как дань фактам и только фактам.

Среди первых решений состоявшегося в 1989 году съезда народных депутатов СССР было учреждение комиссии, которой поручалось разобраться с договорным наследством предвоенной поры. Инициатива исходила от прибалтов. Они требовали ясности, о чем же в канун утраты Литвой, Латвией и Эстонией государственной независимости судили-рядили за их спиной Риббентроп и Молотов, Гитлер и Сталин. Вместе с тем было очевидным, что экскурс в прошлое не ограничится Прибалтикой. Близилось полвека с момента, как война охватила весь европейский дом. Десятки миллионов жизней поглотила она. Материальные и духовные потери подсчету вообще не поддаются, да их по-серьезному и не подводили.

Уловив настроения депутатов, М. Горбачев не рискнул принародно повторить экзекуцию над правдой, как за два года до этого на Политбюро. Он делегировал в комиссию А. Яковлева в качестве председателя и меня его заместителем, чтобы, если не удастся утопить суть в словопрениях, изыскать соломоново решение. Не очень хорошо представляю себе, что под таковым видел генеральный. На мой взгляд, соломоновым итог мог получиться лишь при одном условии – если комиссия не будет припадать ни на правую, ни на левую стопу или придавать современным международным понятиям обратную силу. Следовательно, ее заключение должно было отразить не просто правду, но всю правду, не оторванную от координат реального времени и пространства.

Опускаю прелюдию, которой, видимо, было не избежать, пока члены комиссии не перезнакомились между собой. Не стану пересказывать взаимные претензии и обиды, что выплескивались ушатами и должны были оглушить членов комиссии, настроить их на бесповоротно нигилистскую волну. Многими отрицалось за СССР право на защиту своих интересов. Изгою не дозволялось претендовать на равные с другими членами международного сообщества нормы. Кругом он был виноват, даже когда был прав. Постепенно, однако, страсти улеглись. Эмоции перестали забивать рассудок. Решено было создать небольшую рабочую группу и, таким образом, от сравнения голосовых данных заняться систематизацией сведений о событиях, которым предстояло дать принципиальную оценку.

Мне довелось изрядно покорпеть в этой группе, прежде чем возник проект, устроивший почти всю комиссию. Даже Ландсбергис, ультранационалистически заряженный литовский делегат, поворчав, принял его. Ю. Афанасьев, выполнявший тогда роль рупора межрегиональной депутатской группы, которая штурмовала съездовские микрофоны, дабы зарекомендовать себя в качестве противовеса команде М. Горбачева, отозвал свои запросы, тем более что, помимо риторики, они ничего не давали. Согласие было запечатлено визами членов комиссии, за исключением украинского представителя, после чего проект заключения проследовал к нашему председателю. Осторожный А. Яковлев в принципе за. Но нужна консультация – «вы понимаете с кем». Без нее проект не сможет быть внесен на рассмотрение съезда.

Наш «консультант» – генеральный секретарь, он же председательствующий в президиуме съезда депутатов, заявляет проекту «нет». И еще всыпает А. Яковлеву и мне за то, что неприятную обязанность выдернуть стоп-кран мы переложили на него. Не знаю поныне, какие аргументы и контраргументы приводил в разговоре с М. Горбачевым А. Яковлев. Расстроенный неудачей, он подробностей объяснения мне не поведал. Заметил лишь, что генеральный «уперся». Тем самым отпало и наше предложение наряду с передачей проекта в секретариат съезда обнародовать его, не ожидая пятидесятилетия подписания Германией и СССР договора о ненападении.

Я взялся, в свою очередь, проинформировать М. Горбачева о позиции межрегиональной группы и в особенности депутатов от трех прибалтийских республик. Давить на них контрпродуктивно, если не брать курс на открытый конфликт и раскол съезда. А. Яковлев усомнился в целесообразности дальнейших попыток переубедить генерального: «Нарвешься на неприятность. Придется удовлетвориться моим интервью «Правде», на которое я вырвал добро. Ты бы лучше помог мне в его подготовке».

Соображения по вариантам вопросов-ответов надо было посылать А. Яковлеву на Валдай, куда он отправлялся с семьей на отдых. При окончательной редакции текста интервью тему секретных протоколов А. Яковлев дипломатически обошел. Мои заготовки на сей предмет оказались невостребованными.

Чтобы добро не пропадало, решаю устроить собственное выступление в прессе. Вопросы ставит заместитель генерального директора ТАСС В. Кеворков, газета «Известия» выделила для публикации пол полосы. Смысл моей акции – досказать то, что никак не слетит с языка наших земных богов. Держу Яковлева в неведении, чтобы не подводить его. М. Горбачеву оставляю возможность ознакомиться с плодами моего своеволия, раскрыв газету. Впервые лицо, занимавшее в СССР официальные посты, признало, что к советско-германским договорам 1939 года прилагались секретные протоколы, в которых размежевывались сферы государственных интересов двух держав.

Буквально день спустя после появления материала в «Известиях» – телефонный звонок М. Горбачева. Он делится впечатлениями от интервью А. Яковлева в «Правде», которое счел удавшимся. Затем разговор переключился на проект заключения комиссии. Тут мне выпало вкушать бурчание, как опрометчиво мы поступили, «солидаризовавшись с проектом, который никуда не годится». И в таком разрезе довольно-таки долго. Интересуюсь, что конкретно М. Горбачева не устраивает и как надлежало бы улучшить проект.

«Не устраивает все. Нельзя смешивать исторический анализ и юридические оценки. Как достичь баланса? На то вам головы на плечи посажены, чтобы самим думать. Меня же больше в ваши дебаты не втягивайте».

Жду, как генеральный выдаст мне по первое число за интервью в «Известиях». Помимо газеты на столе у М. Горбачева и некоторые отклики. Один из ретивых наших послов просигналил: признанием существования протоколов «Фалин толкает на опасный путь». Странно, но эта тема выпала из разговора. Возрадуйся – пронесло. Что от тебя зависело, ты сделал. Переведи дыхание и займись проблемами, где правда не встает власти предержащей поперек горла.

Почему-то у меня это плохо получалось. Остаток дня потрачен на составление меморандума М. Горбачеву. Его форма и содержание скажут нужное за себя. В первой строке проскочила неточность – латинскую максиму об искренности чувств воспроизвел не Жан де Лабрюйер, а Ларошфуко. В остальном не вижу настоятельных причин ревизовать свои письмена, как они ушли тогда к адресату:

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Кажется, Лабрюйеру принадлежат слова – «если ваши чувства не будут искренними, весь ваш разум окажется ложным». Так вот, я слицемерил бы, сделав вид, что вчерашние Ваши доводы убедили меня. И не потому только, что приучен строго обращаться с фактами. Не могу избавиться от впечатления, что Вам отлично видна суть, но какое-то пятое или шестое чувство мешает проставить точный диагноз. А где сомнения, там ко двору доносы типа панкинского (легко, впрочем, опровергаемые) плюс спасительное «отсутствие оригиналов».

1. Доказательств тому, что протоколы существовали, достанет с лихвой на всех – и своих, и чужих оппонентов. Как Молотов ни прятал концы в воду, документы сохранились, в том числе в советских архивах. Более того, запись беседы именно Молотова с немецким послом Шуленбургом 17 августа 1939 г. показывает, что идея оформления обязательств Германии в виде протокола принадлежала советской стороне. В памятной записке, врученной в тот день Молотовым послу, говорится: «Правительство СССР считает, что вторым шагом (первый – торгово-кредитное соглашение) через короткий срок могло бы быть заключение пакта о ненападении или подтверждение пакта о нейтралитете 1926 г. с одновременным принятием протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики с тем, чтобы последний представлял органическую часть пакта».

Как среагировал Шуленбург? Согласно советской записи, посол «усматривает трудности в дополнительном протоколе». По мнению посла, «центр тяжести» договоренностей будет лежать в протоколе, а «при его составлении всплывут такие вопросы, как вопрос о гарантии Прибалтийским странам и пр.». Шуленбург выразил пожелание получить от СССР «хотя бы эскиз протокола».

Ответ Молотова гласил – вопрос о протоколе «пока не детализируется»; «инициатива при составлении протокола должна исходить не только от советской, но и германской стороны»; «естественно, что вопросы, затронутые в германском заявлении 15 августа (о размежевании интересов), не могут войти в договор, они должны войти в протокол; германскому правительству следует обдумать это».

В скором времени с приведенной записью беседы между Молотовым и Шуленбургом, а также другими аналогичными материалами будут знакомиться все желающие. МИД СССР издает сборник документов с сентября 1938-го по сентябрь 1939 г.

Можно бы умножить число примеров из 1940-го и 1941 гг. И при всем желании нельзя найти документов, опровергающих или хотя бы колеблющих факт – протоколы существовали. Они не миф. Констатируя сегодня, что протоколы были, мы лишь воспроизводим объективную реальность.

2. Теперь об оригиналах и копиях. Отсутствие оригинала нас чуть-чуть выручает, пока мы не пережимаем эту ноту. Во-первых, никто не освобождал советскую сторону от ответственности за поддержание порядка в собственном архивном хозяйстве. С таким же успехом мог пропасть и оригинал договора от 23 августа, после чего по аналогии началась бы дискуссия, а был ли сей мальчик. Во-вторых, подавляющее большинство документов, на основании которых написана история с древнейших времен до XIX века, известна в копиях или даже в фрагментах с копий. «Слово о полку Игореве», «Повесть временных лет» и другие классические памятники дошли до нас в репликах реплик. Но им верят, и поделом.

Вас, думается, не нужно убеждать, что отсутствуют основания представлять копии протоколов к договорам от 23 августа и 28 сентября в качестве фальшивок. Самое большее, что позволительно делать, – это требовать «критического к ним отношения». Другой подход работает против нас, и крупно.

Да и вообще не о ту стенку мы бьемся головой. Запад и прибалты давным-давно ушли с поля, на котором мы топчемся, – были протоколы или нет, идентичны копии оригиналам или в чем-то сманипулированы. Ответ утвердительный они дали себе без нас и вопреки нам, и сейчас без помех, вольготно обрабатывают иную ниву, доказывая:

(а) что СССР соучаствовал в развязывании Второй мировой войны; (б) что, заключая договор с Гитлером, Москва думала не о своей безопасности, а об экспансии; (в) что 23 августа речь шла о дележе двумя тоталитарными режимами между собой Европы и мира; (г) что справедливость и права народов, попранные в начале войны, еще не восстановлены.

Странным образом табуизируя тему протоколов, уходя от выражения четкого отношения к ним, мы какой десяток лет связываем себе руки в противодействии куда более серьезным опасностям, касающимся не столько прошлого, сколько настоящего и будущего.

3. Вчера Вы подчеркивали настоятельную необходимость отделения историко-политического анализа от оценок юридических. Разделяю эту точку зрения с оговоркой – нельзя сводить дело ни к политике, ни к праву. Они две стороны одной медали, и, стало быть, даже диалектика, которой Вы блеснули в очередной раз, не поможет. Полумедаль – та же полуправда, которая лишь приковывает внимание к недосказанному, и выигрыша здесь не дождаться.

Конечно, надо со всей убедительностью показывать, что СССР был в 1939 году загнан как травленый зверь в западню. За неделю до войны у него не оставалось рационального выхода, кроме как принять данайские дары от Гитлера. Это признают даже польские исследователи.

Можно доказать, что договор 23 августа и протокол к нему и даже договор с протоколами от 28 сентября не являлся юридической базой для событий 1940 года, закончившихся включением Литвы, Латвии и Эстонии в состав СССР. Звучит почти курьезно, но в меморандуме, которым немцы 22.6.1941 года объявляли нам войну, «большевизация» Прибалтики, ее «оккупация и аннексирование», «вопреки категорическим заверениям Москвы», называется в числе доводов, призванных оправдать нацистское вероломство и агрессию.

Невозможно, однако, политически оторвать события 1940 года от перемен, случившихся в 1939 году. Еще сложнее натянуть на Сталина мантию правозащитника, пекшегося о соблюдении суверенитета прибалтийских стран, а из Берии сделать опекуна свобод человека. Увы, мы наследили там на 100 лет вперед, и крест некому нести за нас.

4. Из сумбурных высказываний некоторых Ваших коллег я делаю вывод, что они не дали себе труда вникнуть в разосланные материалы. Но от Вас наверняка не ускользнуло, что проект заключения Комиссии не противоречит ходу Вашей мысли. Где-то это выражено прямее, где-то вытекает из логики изложения. Пункт об аннулировании договора от 23 августа 1939 г. с момента нападения Германии на СССР разведен по времени и лексике от протоколов, к ним прилагается различный политический, нравственный и правовой масштаб.

Прозвучавшие при обсуждении мотивы в пользу оправдания договора о ненападении общей обстановкой, да еще в самых категорических выражениях, оторваны от почвы. Они не будут приняты Комиссией. И еще стоит спросить себя – нужно ли это в контексте решаемой задачи. Ведь мы занимаемся не историографией. Съезд создал Комиссию ради конкретной цели по причине конкретных обстоятельств. Поэтому заключение Комиссии не обязательно должно быть речением академических истин, парящих над актуальной политикой.

И еще. Допустим, нынешняя Комиссия разойдется ни с чем. На этом часы не остановятся. В Верховных Советах прибалтийских республик создаются свои комиссии, которые не станут аккуратничать в оценках и заполнят вакуум сполна. На самом Съезде, в Москве, разыграет «принципиальность» межрегиональная группа Б. Ельцина. И прения, Ю. Афанасьев об этом позаботится вместе с дружками, можно наперед утверждать, не будут тихими. Большинство на Съезде проголосует против Б. Ельцина. Прибалты демонстративно покинут зал. Большинство из них сложат мандаты и призовут народ на референдум о дальнейшем пребывании в составе СССР.

А до этого, готовя фон, 23 августа Прибалтика работать не будет. Вы знаете лучше других, что неповиновение способно стать здесь эпидемией, накал страстей принять крайние формы, когда придется либо применять силу, либо… признать факты, кои мы сегодня заключаем в скобки. Дай бог, чтобы обошлось без кровопролития и Прибалтика не превратилась в Северный Карабах.

5. Вы не раз брали на себя политическую инициативу, рассчитанную на упреждение. В сущности, вся перестройка и новое политическое мышление зиждятся на понимании того, что лучше быть ведущими, чем ведомыми. Без преувеличения и тени желания сгустить краски – ситуация в Прибалтике не позволяет ждать в бездействии.

Времени на активные шаги почти не осталось. Комментарии в прессе, выступления ученых и политологов погоды не сделают. Они имеют смысл как аккомпанемент к крупным политическим акциям. Отсутствие последних дает себя знать, и с каждым днем все настоятельнее.

В. Фалин 1.8.89 г.».

Чтобы закрыть тему «секретных протоколов», отмечу, что отвергнутый М. Горбачевым проект заключения комиссии съезда был обнародован 22 или 23 августа 1989 года в газетах прибалтийских республик. Кто его лансировал в прессу, не знаю. Участники составления текста, с кем удалось перекинуться репликами, заверяли в своей непричастности к нарушению доверительности. Но если без притворства, мы считались с возможностью несанкционированного расползания сведений о состоянии дел в комиссии и также по этой причине рекомендовали М. Горбачеву самим опубликовать проект.

В конце того же года съезд народных депутатов со второго захода принял постановление по событиям полувековой давности. Заключение комиссии не просто было взято за основу. В текст постановления перешли все его центральные положения, в том числе объявление недействительными с самого начала советско-германских договоренностей, принятых за спиной третьих стран и в нарушение международно-правовых обязательств СССР, а также «ленинских принципов внешней политики».

М. Горбачев держал себя пассивным наблюдателем совершавшегося на пленуме и в кулуарах съезда. В его власти было предотвратить негативный исход первого голосования депутатов, закончившегося, как многие помнят, отклонением выводов комиссии. Для этого достаточно было поручить В. Болдину инсценировать «счастливое обнаружение» оригиналов, ибо в их отсутствие дело как раз и уперлось. А. Яковлев и Э. Шеварднадзе сообразили эрзац – из «папки В. Молотова» был извлечен оставшийся по недосмотру в архиве МИД СССР список с протоколов, сделанный до появления на Западе фотокопий с немецкого экземпляра, что всплыли в ходе Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками.

Почему Э. Шеварднадзе не раскрыл «папку В. Молотова» перед членами комиссии? Ведь нашу комиссию заверяли, что в ее распоряжении все архивные клады МИД. Версия неубедительна, но ее неофициально называли: не в обычаях дипломатов выкладывать враз козыри без остатка, кое-что всегда целесообразно придержать в запасе.

Своим хождениям по мукам в связи с так называемым катынским делом я посвятил несколько абзацев в «Политических воспоминаниях»[15]. Настойчивость в правдоискательстве явилась непосредственным толчком к грозе над моей головой, хотя претензии Ю. Андропова не сводились к Катыни. В январе 1983 года из аппарата ЦК КПСС я переместился в редакционный корпус «Известий», где провел в качестве политического обозревателя не худшие три года и три месяца своей долгой трудовой деятельности.

После конфликта с Ю. Андроповым я дал себе зарок – Катынью и советско-польским чуждососедством в целом не заниматься. Ни по собственной инициативе, ни по повелению начальства, ни по завету чтимого мною Ф. Тютчева[16]. Сыщутся желающие прикоснуться к паленому, не требуя гарантий против ожогов, Бог им в помощь.

Если не считать сотрудничества с польским писателем и другом нашей страны Я. Пшимановским, который взял на себя заботы, расходы и кропотливый труд идентификации могил советских военнослужащих, павших в боях с нацистами на территории Польши, я от зарока не отступался до 1989 года. Конечно, напрямую будучи спрошенным, от изложения своей позиции не уклонялся. При составлении перечней тем, временем не закрытых и развитием не обогнанных, Катынь не опускал. Но не больше того.

В марте 1989 года чашу моего терпения и воздержания переполнила инертность советского МИД и других ведомств. Варшава намечала ряд односторонних шагов в связи с Катынью, а они и пальцем не шевелили. Понять поляков было можно и должно. Они реагировали на бездеятельность комиссии ученых СССР и ПНР, которая за почти два года своего существования не смогла даже приступить к обсуждению данной проблемы, хотя созвана была решением М. Горбачева и В. Ярузельского с мандатом устранить «белые пятна» в советско-польских взаимоотношениях.

Направляю записку в ЦК КПСС с краткой сопроводительной лично М. Горбачеву. Летом 1996 года архив Президента Российской Федерации предоставил в мое распоряжение копию с оригинала. Сопроводительного письма генсеку не обнаружено. Возможно, оно не сохранилось или в этот архив не поступило.

М. Горбачеву было доложено, что поляки имели в виду перенести на центральное варшавское кладбище символический прах с места захоронения польских офицеров в Катыни. Соответственно должна была быть изменена надпись на памятнике, ранее установленном в Варшаве: ответственность за гибель офицеров возлагалась на советскую сторону. Генеральный ставился в известность и о других шагах, нацеленных на раскрытие обстоятельств катынской трагедии, в отсутствие нашей готовности заниматься этой проблемой сообща.

У меня имелись причины беспокоиться, не попытаются ли ортодоксы подать действия поляков как давление на советское руководство и склонить М. Горбачева к протестам. Принимая в расчет такой оборот, я предлагал оказать содействие перенесению символического праха из Катыни в Варшаву. Одновременно высказывалось предостережение: проблема не снимается, в случае нашей безучастности возможно ее дальнейшее обострение[17].

Генеральный избрал наезженный маршрут. Не высказывая собственной точки зрения, он поручил Э. Шеварднадзе, В. Крючкову и мне внести совместные предложения. 22 марта 1989 года они были представлены и шли несколько дальше соображений, направлявшихся мною двумя неделями раньше: тройка высказалась за то, чтобы сообщить полякам, как обстояло дело в действительности и кто конкретно виновен в случившемся.

Предлагаю вниманию читателей текст документа, который приводится в приложении 12. Он, помимо прочего, дает представление о технологии подготовки политических решений, практиковавшейся при правлении М. Горбачева.

Проект постановления ЦК КПСС к записке, понятно, прилагался. Его, однако, я из архива не получил. Наверное, эта «деталь» не была сочтена достаточно важной, ибо постановление в нашей редакции не вступило в силу. Выпущенный вместо этого паллиатив создавал видимость движения и доброй воли, хотя ни политически, ни нравственно черты не подводил, а лишь бередил раны.

Минул почти год. Урна с землей из катынского леса была перевезена в Варшаву. На памятнике выбили новую дату гибели польских офицеров, из которой явствовало, что преступление было совершено до нападения Германии на Советский Союз и не нацистами. В польской печати периодически появлялись дополнительные материалы и разоблачения, которые отягощали советско-польские отношения, программировался рост недоверия и неприязни к нам как государству и нации.

В. Ярузельский просил, настаивал, требовал от М. Горбачева снять вето с рассмотрения проблемы по существу и нахождения адекватного выхода из положения. Польский президент обращался за помощью ко мне и, я уверен, к другим советским представителям: «Убедите М. Горбачева, время ничего не лечит; издержки бездействия лишь усугубляются».

На мои доклады о беседах с В. Ярузельским М. Горбачев не откликался. Давались ли им какие-либо поручения КГБ и Министерству обороны, точно не знаю. Судя по доступным мне сведениям, поручений не было.

22 февраля 1990 года М. Горбачев получил от меня личное послание[18], в котором я сообщал, что в фондах «особого архива» и Центрального государственного архива советскими историками выявлены материалы, неопровержимо показывающие, что ответственность за убийство польских офицеров из лагерей НКВД для интернированных в Козельске, Старобельске и Осташкове несут наши карательные органы и лично Берия и Меркулов. Из данного факта предлагалось без заминок делать выводы.

Написанию записки предшествовали объяснения с начальником Главного архивного управления при Совете Министров СССР Вагановым, который, прослышав краем уха, что историк Ю. Зоря натолкнулся на катынский пласт, тут же распорядился перевести данные материалы на специальный режим хранения. Мне не оставалось ничего другого, кроме как прибегнуть к тогда еще магическому статусу ЦК КПСС и затребовать архивные папки, согласно номерам, сообщенным Ю. Зорей, в Международный отдел.

Историку было выделено помещение, предоставлены технические средства, чтобы он мог без отвлечений синтезировать разбросанные по распоряжениям, донесениям и прочим документам сведения о том, как развертывалась трагедия. Самым болезненным и ключевым представлялся мне вопрос: совпадают ли и в какой степени списки на отправку заключенных из Козельского лагеря со списками опознания во время эксгумации весной 1943 года останков из катынских захоронений? Совпадения, как установил Ю. Зоря, просто потрясали.

23 февраля 1990 года М. Горбачев начертал на моем послании резолюцию: «тт. Яковлеву, Шеварднадзе, Крючкову, Болдину. Прошу доложить свои соображения». Меня к подготовке постановления не звали. Из этого напрашивался вывод: генеральный вынужден отдать дань неизбежности, но моим незваным вмешательством недоволен.

Вместе с тем на Международный отдел была возложена вся организационная работа к приему в Москве президента Польши и по отбору для передачи польской стороне копий с документов из фондов управлений по делам военнопленных и интернированных, а также конвойных войск НКВД. Мое предложение предоставить В. Ярузельскому архивные досье, а не выдержки из них, с тем чтобы не навлекать подозрений, будто что-то утаивается, не встретило одобрения М. Горбачева. Нет, только отдельные документы, подкрепляющие содержательную часть сообщения, которые он, советский президент, вручит президенту Польши.

В 1982 году КГБ располагал особо важными материалами по Катыни, ставившими, по-видимому, необходимые точки над «i». Я решил перепроверить, не дополнился ли гриф на досье «Вскрытию не подлежит» еще более грозным «Перед прочтением сжечь». Бумаги, как и люди, которых они касаются, тоже имеют сложные судьбы.

Случай подвернулся примерно через месяц. В перерыве в работе пленума ЦК КПСС я рассказал В. Крючкову о мытарствах, связанных с построением такого ряда индиций, против которого М. Горбачеву не оставалось ничего возразить. В Комитете госбезопасности между тем хранилось в свое время досье, доступ к которому был накрепко закрыт. Стоявший на нем гриф «Вскрытию не подлежит» встречался редко – только тогда, когда укрывалось нечто сверхважное. Председатель КГБ заметил, что досье по-прежнему находится в комитете и «там есть все».

Уточняю: находится ли в досье приказ, во исполнение которого стряслось непоправимое? «И приказ сохранился. Нам не остается ничего другого, как каяться», – ответил В. Крючков.

Не позже чем через день-два мы с А. Яковлевым были на докладе у М. Горбачева, и, как предварительно условились, под занавес я информировал генсека о том, что КГБ располагает оригиналами документов, позволяющих восстановить полную картину уничтожения в 1940 году польских офицеров в Катыни, под Бологое и Харьковом. И что, следовательно, назревает дополнительное сообщение для поляков.

«Мне В. Крючков ни о чем таком не говорил», – сухо возразил М. Горбачев. Памятуя историю с секретными протоколами, я решил перепроверить у В. Крючкова, неужто генеральный в неведении насчет катынского досье. Шеф КГБ ответил вопросом на вопрос: «О каких документах вы ведете речь? По-видимому, мы неверно поняли друг друга».

Круг замкнулся. Руководителю службы безопасности запечатали уста: не выдавай тайны кому не положено. Определять, кто и что должен знать, – это прерогатива властителя.

Благодаря В. Болдину мы хоть и с запозданием, но все же узнали, что М. Горбачев документы из КГБ получил и читал. Легенда, будто досье попало к президенту СССР перед сдачей им трона Б. Ельцину, недостоверна. Вероятность того, что Горбачев не удовлетворил свое любопытство вслед за состоявшимся у него объяснением с В. Крючковым, равна нулю. Он не был бы Горбачевым, поступи иначе.

Что же побуждает бывшего генерального секретаря и президента СССР продолжать лукавить? Неужели поныне он выводит какие-то плюсы для себя из пробелов в просвещении, за которые вроде бы и не в ответе? Или М. Горбачев должен быть отнесен к тому сорту людей, глаза которых, пословице вопреки, не есть зеркало души? В обыденной жизни подобные персонажи неудобны. В политике они опасны, особенно когда силой обстоятельств узурпируют власть.

На время М. Горбачева пришлось сочетание букета неблагоприятных факторов – политического, военного, технологического, социально-экономического, национального плана. Справиться с ситуацией подобной сложности никому в одиночку не под силу, будь государственный деятель хоть трижды гениальным. Сохранив и усугубив авторитарный режим, замкнув все на себя, на свое субъективное понимание рамок верного и разумного, пределов выносливости системы, на свои представления о соотношении политики и морали, слова и дела, целого и частного, М. Горбачев подсек дававшийся стране шанс на регенерацию, на превращение Советского Союза в эффективно функционирующую современную федерацию.

Кризис личности в условиях единовластия неизбежно потянул за собой кризис системы и государства, политический распад личности провоцировал распад СССР. Неумение переустроить себя, свои взгляды на власть как вседозволенность и бесконтрольность было приговором конструктивным задачам перестройки до того, как она фактически стартовала.

Секретные протоколы и Катынь – типичные примеры подходов М. Горбачева к неуютным или психологически трудным проблемам. Типичные, но не единственные. Он не захотел вникнуть в рекомендации и покаяться во время своего визита в Чехословакию за распятие Пражской весны. С громадным трудом удалось склонить его к передаче венграм материалов, в какой-то мере высвечивавших подоплеку событий 1956 года и личность Имре Надя. И то все делалось выборочно, не знаю – на пользу или во вред. М. Горбачев оказался невосприимчив к соображениям, которые не требовали от нас никаких жертв и лишь запоздало воздавали должное вкладу Югославии в борьбу с нацистской агрессией, позволяли поднять на ступень выше сотрудничество, скажем, с Финляндией или Монголией.

Мои предложения по реорганизации СЭВа серьезно не взвешивались, возражения против механического перевода на долларовую основу расчетов между участниками Совета не были приняты во внимание. Отправной при вынесении приговора СЭВу стала гипотеза, что торговля с партнерами по этой организации приносит нам сплошные убытки. Выполненный в Международном отделе анализ действительной ситуации показывал надуманность большинства оценок, которые охотно принимались М. Горбачевым и Н. Рыжковым на веру, и склонность как специалистов, подкапывавшихся под СЭВ, так и читателей их справок мерить свое и чужое разным аршином.

Или развал СЭВа был совершен преднамеренно? Он лежал в русле демонтажа позиций СССР в Европе и в мире в целом. Как же можно без всякого подготовительного или переходного периода перевести стрелки на путь с другой колеей и ждать, что состав не сойдет с рельс?

Наивность, конечно, не худший из недостатков, но здесь верховодил умысел. Он не считался с тем, что на ветер полетят миллиарды и миллиарды собственных средств, инвестированные под разделение труда в рамках СЭВа, что еще сильнее обострятся диспропорции в советской экономике, на потребительском рынке, в обеспечении населения медикаментами. И прочее, и прочее, и прочее. Те, кто погружен в переделывание истории, не мелочатся. Им не до частностей и частных личностей.

Выдающийся российский ученый Э. Циолковский, родоначальник космонавтики, заметил однажды: «Я не признаю технического прогресса, если он превосходит нравственный». Есть все основания перенести эту формулу на политику и усомниться в том, что то или иное явление может называться прогрессивным, когда оно утверждает себя на костях морали.

Выступая, если не ошибаюсь, в 1990 году с трибуны Мавзолея на Красной площади, М. Горбачев произнес великолепные слова: нельзя неправедными средствами добиваться праведных целей. Будь это эпиграфом к программе взаимоувязанных мер и действий, сообщавших советскому обществу и государству новое качество, их можно было бы горячо приветствовать. Будь они хотя бы обязательством не ощипывать правду и перестать юлить. За одно это президенту перепала бы какая-то толика общественного признания, к тому времени изрядно поиздержанного.

Но перелома не случилось. Призыв к праведности был обращен вовне. Для власти праведность и, шире, нравственность – неудобство, которое приходится терпеть, если не удается его обойти, и почти никогда – пробный камень при выборе истинного и достойного. В наше антивремя, в эпоху перевернутых понятий и передернутых ценностей, торжества потребительской психологии на микро– и макроуровне, считается дурным тоном, почти скандалом апеллировать к принципам, к здравому смыслу, к судьбам цивилизации.

Эгоизм правит миром. Он – критерий полезного и ущербного, дозволенного и запретного, дискуссионного и безальтернативного. Нейтралитет обозвали аморальным. «Мешает» отождествили с «угрожает». А с тем, кто угрожает, какое может быть добрососедство и партнерство? За подлинную стратегию здесь слывет «политика рассчитанного и последовательного принуждения», не исключающая никаких крайностей. Если это прогресс, то что же надо считать вырождением?

Глава 6. Могут ли ужиться милосердие и государственный резон, свобода совести и атеизм?

Серия моих записок М. Горбачеву так или иначе замыкалась на издревле будоражившую людей дилемму – на соотношение двух типов мышления, двух начал, что еще называются душами и заведуют поступками индивидуумов. Одно полушарие головного мозга калькулирует, вычисляет, примеряет, ориентируясь на кг, км, часы и секунды, доллары и рубли. Другое – селектирует «хорошо или плохо», сообразуясь не с удобством и выгодой, а больше с этикой, культурой, нравственностью. Констатация, положим, не ахти какая новая, но актуальная. Гипертрофия первого ведет к хищничеству, а погружение во второе – к парению в облаках.

Попытки восстановить мои авторские права на записку по делу Маттиаса Руста и на меморандум относительно празднования тысячелетия введения христианства на Руси окончились пока безрезультатно. Жаль, потому что эти далекие один от другого сюжеты могли бы проиллюстрировать не композицию декораций, выставлявшихся для всеобщего обозрения, а некоторые подспудные течения и приметные водовороты перестройки.

Перелет М. Руста из Финляндии в Москву с посадкой на Красной площади наделал массу шума. Понятие «фурор» тоже подошло бы, если бы пресловутый государственный резон не подмял элементарное милосердие. Юноша совершил почти невозможное – он прошил тысячекилометровую борозду через слывшую чуть ли не самой совершенной в мире систему ПВО и доказал, что жизнь богаче на сюрпризы любой фантазии. Таким, кстати, был мой спонтанный комментарий на вопрос одной гамбургской газеты: поблагодарить бы М. Руста за то, что протер всем очки, и отправить к родителям домой с советом не повторяться. Я искренне надеялся, что советская сторона великодушием по отношению к юноше запечатлит новое мышление в деле. Не только надеялся, но публичными выступлениями старался показать М. Горбачеву преимущества именно такого порядка действий.

Развитие, однако, приняло другое направление. Мне было невдомек, что генеральный искал в ту пору безотказный предлог, позволявший ему взнуздать и засупонить военных. Генералы и адмиралы – не партсекретари в регионах и отчасти в республиках. Здесь перевыборы не назначишь, чтобы «демократически» избавиться от неугодных. И вдруг как манна небесная М. Руст. Нежданный и столь желанный подарок.

Наполеон в деланом гневе швырял на пол драгоценные фарфоровые сервизы. Наш государь принялся расшвыривать головы военных. В отставку отправились министр обороны С. Соколов, командующие ряда военных округов и родов войск, генералы, просидевшие лишнюю пару-другую штанов в центральном и периферийном аппарате управления. «Неблагонадежных» списывали с действительной службы пачками. Исторические параллели просятся на кончик пера. Но они всегда условны и подчас опасны. Не буду их выстраивать. Ограничусь замечанием: легкомоторная «Цессна» М. Руста возымела эффект, которому могло бы позавидовать крыло стратегической авиации США.

Советским вооруженным силам пришлось принять на себя ушаты грязи, как если бы было проиграно жизненно важное сражение. Запевалой выступал М. Горбачев. Его старались превзойти соратники и будущие (или уже тогдашние?) конкуренты. С этого момента армия, авиация и флот утратили репутацию баловней нации и причитающийся солдату в любой стране иммунитет против поношения. Вооруженные силы вошли в трясину затяжного кризиса и нескончаемых реорганизаций.

Мои дальнейшие шаги, как находил А. Яковлев, плохо сообразовывались с обстановкой, не стыковались с преобладавшим настроем. Вот посольство СССР в Бонне, оно знало, что требуется, и засыпало Центр телеграммами, в которых во всех регистрах перепевалась мелодия: М. Руст выполнял диверсионное задание, он был орудием заговорщической группы, вознамерившейся подорвать престиж Советского Союза как сверхдержавы и авторитет его нового руководителя. Где заговор, там без руки НАТО не обойтись. Блок спланировал и провел глубокое зондирование обороноспособности и боеготовности потенциального противника. Низкопробный вздор клался на рабочие столы всех членов Политбюро, чтобы не засомневались: армию и авиацию дерут как сидорову козу поделом.

Данными военной разведки «открытия» дипломатов не подтверждались. Пустое. Бдительность не на высоте. Разведчиков тоже нужно регулярно взбадривать, иначе впадут в дрему. Проморгали одну угрозу, не заставят себя ждать следующие.

В обстановке нагнетавшегося психоза осторожность не была бы лишней. Отведи душу в укромном уголке и успокойся. А я взял и отправил записку генеральному, которая объективно ставила под вопрос правильность его линии в «деле Руста». Мало того, на пресс-конференции в АПН для журналистов, сопровождавших в поездке по СССР федерального президента Р. фон Вайцзеккера, я не пыхтел возмущением по поводу «провокации» и не играл мускулами. Напротив, дал понять, что необратимых решений на тот момент не было вынесено и еще не исключена недраматическая развязка.

В присутствии всего состава Политбюро М. Горбачев дисквалифицировал записку и мои публичные высказывания. Он охарактеризовал ее как недопустимое давление на руководство. Дисциплинарное наказание, однако, понесли следователи КГБ, ведшие «дело Руста». Их обвинили в разглашении процессуальных тайн, о которых до передачи дела в суд или вынесения постановления о прекращении расследования мог быть осведомлен, не считая генсекретаря, только генеральный прокурор. По отношению ко мне ограничились «внушением», совершить которое было возложено на А. Яковлева, и запрещением прилюдно выражать несогласие с позицией М. Горбачева, ставшей теперь позицией Политбюро.

В чем же провинились сотрудники КГБ? Вышло случайное и тем более многозначащее совпадение. Независимо друг от друга следователи и я пришли к одинаковым оценкам случившегося и внесли аналогичные предложения: вопрос закрыть, не доводя дело до суда. Мой анализ особенностей поведения юноши, выполненный на базе официально доступных материалов, мотивов его опрометчивого поступка мог бы быть – при желании держаться фактов – принят за показатель достоверности комитетского доклада. Но генеральный гнался не за истиной. Он преследовал свою цель и нуждался в призраках.

Как на духу скажу и сегодня: со следователями Комитета госбезопасности у меня контактов не было. Естественно, с их выводами и предложениями я не был знаком. Не знаю поныне, какие модели передачи М. Руста западногерманской стороне взвешивались в КГБ. Я высказывался за то, чтобы сдать М. Руста вместе со следственными материалами на поруки властям ФРГ, имея в виду, что последние сами разберутся, привлекать ли героя и его наставников к ответственности. Если этот вариант почему-либо вызывал сомнения, мог быть избран и такой путь: с учетом лабильности юноши, в чем-то свойственной возрасту, я предлагал передать решение его судьбы медикам (советским и западногерманским или только западногерманским) и тем избежать возможного трудновосполнимого ущерба его здоровью в случае открытия судебного процесса и отбывания наказания.

Во время работы над этой книгой я получил от Маттиаса Руста письмо и эссе «Мысли, касающиеся моего ареста». Процитирую с разрешения моего корреспондента несколько наиболее значительных положений.

«Арест произошел почти сам собой. Словно из ничего рядом со мной у самолета возникли трое мужчин различного возраста.

Самый молодой представился как переводчик, кто были двое других, мне не суждено было узнать…

Несмотря на в высшей степени гнетущую ситуацию, атмосфера выглядела необычно разряженной. Официальные представители, казалось, подступались к делу без предвзятости…

Я даже во сне не мог себе представить, что советские [люди] бывают такими открытыми. Меня это приятно удивило и одновременно наполнило таким благодушным настроением, что я не понял (когда занял место в автомашине), что находился на пути в тюрьму», – пишет М. Руст. И продолжает:

«Также по прибытии в отделение милиции я встретил только симпатию, ни следа ненависти или неприязни, никто не показал себя оскорбленным или обиженным моим противозаконным вторжением.

Все оставляло почти нереалистическое впечатление, как совершавшееся, можно сказать, в каком-то другом мире. В свете конфронтации Восток – Запад, на всем оставлявшей отпечаток, подобная встреча должна была бы протекать враждебней, по крайней мере, холодней».

Понадобилось три недели, отмечает М. Руст, чтобы КГБ поверил в мирные мотивы действий пилота. 24 июня 1987 года следователи известили М. Руста о том, что в его «показаниях не обнаружено противоречий» и отпали «основания предполагать, что полет был совершен с провокационными намерениями, не говоря уже о том, что за ним кроются заговорщики». Начальник следственного изолятора сказал вечером того же дня Русту, что видит в нем «друга СССР».

«Вывод: следственные работники КГБ с самого начала были дружественно настроены ко мне, они не сделали ничего, что в тех условиях могло обернуться мне во вред; совсем наоборот, они постоянно прилагали усилия к тому, чтобы поддержать меня, и искренне разделяли мое возмущение публикациями в прессе западноевропейских стран и прежде всего в Федеративной Республике, от которых волосы вставали дыбом».

«Я убежден, – заключает М. Руст, – что, если бы этим «чистым делом» не злоупотребили в политических целях, оно вполне могло бы послужить на пользу реформам в Советском Союзе»[19].

Мне, в сущности, нечего добавить к «Мыслям…» М. Руста. Если и когда мою записку М. Горбачеву выпустят на свободу, каждый любознательный сможет установить, сколь близким был ход рассуждений, а также итоговых оценок, у меня и следователей КГБ. Работники госбезопасности не упустили случая поинтересоваться, чего от них ждет высшее начальство, каков заказ, и сочли правильным действовать по совести. Как-никак «социализм с человеческим лицом» был на дворе. Но им и заодно мне показали, что в политике человечность – это товар, а не принцип, не жизненная позиция.

432 дня было отмерено М. Русту пользоваться русским гостеприимством с поправкой на обстоятельства. Сравнительно скорое его освобождение прошло у нас совсем незаметно. Хроникеры скупыми словами подали эту весть. От былых раскатов не осталось даже эха. «Дело Руста» свое назначение исполнило. Человек Руст стал в дворцовом раскладе лишним. Можно было переходить к другим задачам. На олимпе нет вечных друзей и вечных врагов, там хозяин интерес – величина капризная и переменчивая.

В вводном слове я обещал рассказать, как складывались события в связи с моим обращением к М. Горбачеву в канун тысячелетнего юбилея введения христианства на Руси.

Времени на подготовку к знаменательной дате оставалось в обрез. Окольными путями ко мне стекались известия самые что ни на есть настораживающие. Элементарные пожелания и просьбы церкви встречали афронт. Вместо празднования тысячелетия как общенационального юбилея назревало закручивание «антиклерикальных» гаек. Понять узколобое сектантство бюрократов в аппарате ЦК я не мог, принять его не захотел.

Не воспользоваться тут уж в самом прямом смысле Богом данным шансом, чтобы привести в норму отношения между церковью и государством, глупо и безответственно. Отгородиться от торжеств, которые по зову сердца и в память о предках соберут миллионы людей по всей стране, – это оскорблять свое прошлое, открещиваться от корней своих, ничему не научиться. Цари не ладили с церковью: никак не могли поделить власть. А Петр I вообще прослыл у клерикалов за антихриста. Церковь враждовала с Львом Толстым и Лениным. Так было. Коса не раз находила на камень, и от раздоров достатка нации не прибавлялось, чаще внакладе оставались все. Когда-то же надо было извлекать уроки. Или выжидать будем пришествия следующего столетия или даже тысячелетия?

Будь что будет. Приглашаю в АПН группу церковных деятелей, мне лично знакомых. В условленный день их прибыло больше, чем ожидалось. Председатель Государственного комитета по делам культов К. Харчев, которого я попросил взять на себя созыв, чуть перестарался. Мой служебный кабинет маловат, перебираемся в зал правления агентства.

После взаимных приветствий, не очень затянувшихся, задаю гостям несколько конкретных вопросов: что реально сделано и делается к юбилею, что из пожеланий патриарха и епископата находит конструктивный отзвук и где советская власть встала в позу, есть ли в контексте тысячелетия продвижение по застарелым проблемам, коим церковь придает значение? В ответ услышал горькое и грустное. Не желая нарываться на отказ, православная церковь скромно сформулировала свои просьбы к государству. Однако и они застряли по большей части в паутине, сотканной из хамства, черствости и бюрократизма.

Условливаемся, что мои собеседники обсудят ситуацию с патриархом Пименом и открытым слогом известят меня, как церкви видятся программа-оптимум и минимум-миниморум. Я в свою очередь брался без ссылок на церковные авторитеты доложить о положении дел лично М. Горбачеву. Интересам дела не повредило бы, не преминул отметить я, если бы участники встречи в АПН оставили при себе все услышанное в ходе наших размышлений вслух. Приходится учитывать, что любителей вливать в мед деготь не убавится с получением сигнала, что председатель агентства принимал высоких церковных представителей, а скрыть это, понятно, невозможно.

Дальше все завертелось в завидном темпе. Пару дней спустя митрополит Питирим передал мне освященные патриархом соображения. Сразу сел за записку генеральному. Не буду связывать себя просьбами, как они доведены до моего сведения. Подведение черты под трудным, часто бессмысленно жестоким прошлым требует назвать многое не иносказательно, а собственными именами. Если не решиться на это сейчас, задачу придется отставить, и надолго.

Не превращать отделение церкви от государства в отчуждение от общества, не подвергать ее остракизму. Юбилей должен отмечаться как крупнейшее национальное событие и важная веха в истории цивилизации. Поэтому можно было бы только приветствовать, если бы на торжества в Москву прибыли высокие представители различных религиозных общин из советских регионов, а также из-за рубежа. Церковь вправе получить в свое распоряжение Большой театр, а не концертный зал в гостинице «Россия», который ей навязывали. Надо предусмотреть трансляцию торжеств по центральному советскому телевидению на страну и за границу, а не открывать торги по лицензии на съемку с тем, чтобы прокрутить репортажи перед любопытными чужестранцами. Дать верующим возможность почтить своих святых и поклониться святыням.

Если, однако, этим ограничиться, урок не был бы выполнен. Юбилей нельзя уподобить фейерверку: просиял луч – и дальше снова беспросвет. Справедливость требовала возвращения православию уцелевших культовых сооружений. Само собой разумеется, подлежали восстановлению права церкви на Киево-Печерскую лавру и прочие памятники, возникшие у мест, где совершался первый обряд крещения Руси. В лоно церкви должны были вернуться библиотеки, реликвии, мощи святых, отнятые у нее в основном в двадцатые годы под флагом «национализации» и борьбы с мракобесием.

Риск был, и большой. Я отдавал себе в этом отчет. Примкни М. Горбачев к фракции демагогов, кои безбожие отождествляли с обгаживанием всего святого, а свободу совести с бессовестностью, мне бы несдобровать. Купали бы меня до посинения в ледяной политпроруби. В те годы наши правители хороводов с князьями церкви еще не водили, свечей перед иконами в храмах не жгли, благословений не испрашивали. Религия оставалась, по канонам ультрадогматиков, «опиумом для народа». Ну а распространители подобного зелья и их «покровители» не могли рассчитывать на милое обхождение. Если угодно, моя записка была тестом для партийного и государственного руководства, проверкой серьезности саженными буквами начертанных лозунгов, суливших приоритет гуманности над догмами и «измами».

Оригинал записки пребывает где-то в президентском архиве. Копию я в свое время отдал Харчеву, чтобы сверял, где дело движется и где пробуксовывает. Председателя Комитета по делам культов съели вскорости после торжеств. Возвращение его на дипломатическое поприще сорвалось, хотя я приложил немало усилий, чтобы не пропал человек, коему не чужды были такие понятия, как мужество и гражданский долг. Обрушившиеся в 1991 году события разметали нас всех, и я вообще потерял Харчева из виду.

«Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд усердный…» – как кудесник слова А. Пушкин записал в «Борисе Годунове». Найдет и убедится, что записка открывалась так: «Время неумолимо, и вскоре 1000-летний юбилей введения христианства незвано постучится в наши двери…» Далее я сетовал на то, что мой призыв 1986 года отметить предстоявшую дату на национальном уровне не упал на благоприятную почву. Бездумно упускается возможность нормализовать отношения государства с церковью и тем положить здесь новое начало.

Перед генеральным ставился в нарочито обостренной форме вопрос: кому на пользу консервировать былые обиды и зло? Конфисковали, к примеру, библиотеку Троице-Сергиевого монастыря, рукописи и фолианты свалили без разбору в подвалы Ленинской библиотеки, где их листают мыши. Если все так и оставить, прахом пойдет несметное духовное богатство. В записке излагался примерный план возможных и целесообразных, на мой взгляд, действий, которые, понятно, проблемы не исчерпывали, а скорее указывали направление, коим следовало бы двигаться.

М. Горбачев не извещал меня, разделяет он или нет положенные на бумагу мысли и оценки. От людей сведущих, назовем их так, я узнал, что генеральный начертал на первой странице резолюцию – вопрос к своим коллегам по Политбюро: «Ваше мнение?» С устным довеском: «Заслуживает внимания». Прибавление это выполнило роль катализатора. Особо стойкие атеисты, похоже, перекрестились: отпала потребность гадать-рядить, куда клонится стрелка барометра.

Первым проголосовал за А. Яковлев и тут же получил в награду поручение взять подготовку к юбилею под контроль. Ему вменялось, в числе прочего, убедить В. Щербицкого, возглавлявшего в ту пору руководство Украины, в необходимости возвратить православной церкви колыбель российского христианства – Киево-Печерский монастырь. Все тогда не вернули, но часть перешла под крыло патриархата. А. Яковлев принял на себя функции арбитра, который обеспечивал оперативное устранение недоразумений и трений, возникавших довольно часто на периферии и реже в Москве в ходе имплементации «новой политики» советской власти в вопросах вероисповедания. АПН, замечу в скобках, используя свою густую корреспондентскую сеть на местах, отлавливало соответствующие данные независимо от вовлекавшихся в тяжбу сторон, так что обращения к арбитру за посредничеством не заставали его обычно врасплох.

Не знаю, по чьему почину определили мне сидеть в первом ряду на сцене Большого театра в часы церемонии речений и приветствий, кои текли из уст глав и уполномоченных различных религиозных сообществ. Похоже, это был жест признательности самого патриарха Пимена, им сообщенный мне знак отличия. В остальном мое пожелание, чтобы ни при каких обстоятельствах не поминалось имя мое, чтобы меня не представляли к награждению церковными орденами и прочее, строго уважалось. Нервная энергия, усилия и время, вложенные в большое и, по моему глубокому убеждению, очень нужное дело, сослужили добрую службу. Каких наград еще надо себе желать?

Было ли удовлетворение от того, что мелкие и калибром покрупнее пакостники вышли из этой истории помяты ми? Если честно, под занавес об этом даже не думалось. Естественно, в первые дни моего открытого противоборства с идолопоклонниками, по инерции звавшимися воинствующими безбожниками, особых причин быть в приподнятом настроении не имелось. Опять дали себя знать претенденты на председательское кресло в АПН, поджидавшие, когда же моя строптивость потянет на параграфы «превышение компетенции» или «нарушение субординации». Попадались и такие, что заподозрили меня в «богоискательстве» и делились своим открытием с политгурманами. Всерьез поверили или по склочности натуры – в кадр не попало.

Чудна́я публика. Она не мыслит себя вне черно-белых координат. Или с ними, или против них. Со времен Древнего Рима ни на йоту не сдвинулись. Единство в многообразии, цвета с оттенками? Это не диалектика, а софистика. Неверно, однако, утверждать, что мутанты с такими признаками были присущи всецело советской политической школе.

Макджордж Банди наставлял Дж. Кеннеди и был «своим» для ряда других президентов США. Его биограф написал: отличавшийся повышенной религиозностью Банди, попав на круги власти, понял, что есть вещи поважнее христианства, что в конечном счете значительно важнее сила, наличие правящей клики, наличие того, что называется привилегией. И остается только одно – всем этим искусно воспользоваться, что Банди, замечает биограф, умел.

Наши поклонники силы собственным чревом чувствовали, что насилие и безнравственность плохо сочетаются с христианством, по крайней мере с его ранней редакцией. И схема выстраивалась сама собой: кто против насилия, тот пацифист, пацифизм есть непротивление злу, непротивление сродни капитулянтству, а всякий капитулянт уповает – открыто или втихую – на боженьку.

Перестройка, если по гамбургскому счету, сумела запустить на полную мощность накопившийся в обществе разрушительный центробежный потенциал. Креативные ее задатки, едва проклюнувшись, не получали должного ухода, подпитки, стимулирования. Их забивали сорняки и новые культуры, перенесенные с чужих полей и обещавшие в первый-второй год возделывания сверхурожай. Не важно, что случится потом. Так было почти каждый раз и почти во всех сферах.

Тем дороже мне празднование тысячелетия крещения на Руси, приглашавшее каждого гражданина нашей страны почувствовать себя частью целого, свою сопричастность к прошлому, настоящему и будущему Отечества. Не хочу переоценивать убедительности слов, которые я расстелил перед М. Горбачевым. Ему нельзя отказать в чутье на опасности и шансы. Обращение, по-видимому, потому вызвало полезный отклик, что внутренний голос нашептывал генсеку: преодолей колебания, остерегись примыкать к тем, кому мало уже состоявшегося обделения церкви государством.

Этим ретивым исполнителям задаться бы вопросом, как православию удалось удержаться на плаву и, несмотря на жестокий физический и духовный террор, сохранить узы с миллионными массами? Почему слово с амвона было часто доходчивей, чем лавины заклинаний, сходивших с официальных трибун? Полюбопытничали бы, глядишь, и не разучились бы концы с концами сводить.

Вильгельм Буш, мастер лапидарной сатиры, приметил: «Кто рулит, упускает из вида дно» («Wer rudert, sieht den grund nicht»). Будучи вознесенными над простыми смертными, земные светила разного покроя и яркости поразительно быстро преображаются. «Любимый», «уважаемый» – как только его ласкательно не обволакивают – избиратель по завершении подсчета голосов на выборах и распределения мандатов деградирует в глазах «демократов» в «улицу», по которой можно ездить вдоль и поперек. А если власть авторитарная, помазанники берут ее, не процедив «спасибо», присваивают без остатка, загоняя под свою пяту, которая выдается за государство, общество. В таком государстве, что касается подданных, признается моральной только мораль послушания и смирения, венцом свободы – возможность петь хвалу властителям. Не возбраняется также славословить в адрес их чад и домочадцев.

А ведь чаще всего любому политическому благо– и злодеянию предшествует «уркналль», или изначальный взрыв. Большинство из нас к нему причастны. В выборах участвуем? Участвуем. Позволительно, чуть перефразируя Ф. Тютчева, пожаловаться на рок: нам не дано предугадать, как голосование наше отзовется. Во что отольется голос, отданный за претендента на власть или за партию, – во благо или слезы? Под обещания о кисельных берегах при молочных реках искатели власти берут взаймы у избирателя государство и, взяв, мнут его как скульпторы глину. Что выйдет после формовки и многократного обжига?

В общем, до совершенства и справедливости всем системам долго пахать и поля пропалывать. В России же дел в этом смысле непочатый край.

Глава 7. Каждый сверяет часы по своим звездам

При всех сменах и переменах в моей служебной деятельности я не отлучался от германской проблематики. Не потому что дорожил репутацией специалиста в данной области. Судьба моего народа и моей семьи, по несенные ими в треклятую войну потери и пережитые лишения связали мои чувства, заботы и мысли в неразрывный узел. Можно по-разному смотреть на это, но факт остается фактом.

Без лишних слов понятно, что не всегда мне выпадала возможность серьезно влиять на формирование советских подходов к немцам и Германии. Однако жаловаться на недостаточность случаев замолвить свое слово, застолбить свою позицию тоже было бы грех. И при Сталине, и после него развивал здесь активность, порой неосторожную и даже опасную. Или кто-то посмеет утверждать, будто споры с Л. Берией, дискуссии с Н. Хрущевым, перетягивание каната с А. Громыко являлись чем-то обыденным?

Я далек от намерения подрумянивать собственные оценки, особенно пятидесятых – шестидесятых годов, чтобы втиснуться в ту компанию политиков, дипломатов, политологов, журналистов, которые резвятся ныне на ниве переиначивания былого. Если ловить их на слове, они, прежде чем взяли в руки букварь, знали, кто есть кто и что есть что. С их колокольни глядя, Советский Союз был агрессором, виновником несчастий, пришедшихся на долю Европы, Азии и прочих континентов, не исключая Антарктиды. Поэтому они сочувствовали политике изнурения СССР гонкой вооружений, экономическими блокадами, подрывными акциями, расшатывания его стабильности извне и изнутри. Таких, заглушавших в себе «голос Америки» и для отвода глаз носивших зачес «под ортодоксов», было у нас, оказывается, пруд пруди. Воистину чаще, чем лошадей, на переправах меняют идеи и личину.

Нет, я и теперь не отрекаюсь от главного, за что стоял, что отвергал и что принимал полвека и четверть века назад. Раскол Европы и Германии, как и раскол мира в целом, не являлся подходящей базой для решений, соответствующих вызовам эпохи. С утратой Соединенными Штатами атомной монополии и относительной неуязвимости посылки, оплодотворившие стратегию глобального противостояния, безнадежно устарели. Требовались не конфронтация, не всеподминающая милитаризация планеты, но вариант или варианты развития, которые брали бы за ориентир добрососедство, партнерство, сотрудничество, что без умения прощать друг другу недостатки, без отречения от насилия как инструмента политики недостижимо.

Кто-то по прочтении этих строк воскликнет: холодная война себя оправдала, «империя зла» потерпела сокрушительное поражение и исчезла. Потомки под считают, во что обошелся человечеству нынешний пир. «Возможно, что человечество становится богаче, становясь беднее, и [оно] выигрывает, проигрывая», – записал Кант. Философия – штука тонкая, а где тонко, там может и порваться.

На мой вкус, как цель не оправдывает средств, так и конечное торжество не облагородит мерзостей, мостивших путь к нему, не сделает аморальное нравственным. Раскол Германии и Европы был производным от расщепления атома, он являлся не предтечей холодной войны, а ее эмиссией и вместе с тем питательной средой для культивирования вражды и страха. Верно и другое: почти все в послевоенном мире сложилось бы иначе, не подыграй правители Советского Союза стратегам «балансирования на грани войны», не сделай военную мощь своим излюбленным идолом.

Увы, в политике труднее всего разгадать границы не чужих, а собственных возможностей. Занявшись подражательством (чем мы хуже американцев?!), соскользнув к логике конфронтации, советская политика стреножила себя, утратила инициативу. Смещались приоритеты, долговременные интересы стали походить на зеркальное отражение утилитарных потребностей. А зеркало не только не отражает обратной стороны вещей, оно имеет еще одну особенность: правое видится в нем как левое и неправое кажется правым. Что значит сдать в политике инициативу? Это сродни утрате веры в себя, в достоинства собственных идей, в свою правоту.

Наши власть имущие гнали прочь сомнения и сомневающихся. Они демонстрировали вовне незыблемый оптимизм: будущее безраздельно за нами и река времени сама принесет если не их самих, то преемников к заветной гавани. Можно даже не грести. Никакие аргументы и цифровые выкладки не колебали догму о неотвратимости смены эпох. Факты отскакивали от этой разновидности фатализма как от стенки горох.

Возьмем германскую проблему. После подписания Московского договора А. Громыко начисто вычеркнул понятия «немецкое единство» и «окончательное мирное урегулирование» из своего лексикона. Это вместо того, чтобы как-то восстановить позиции, по недосмотру оставленные нам же самим в укор. С соображениями, вносившими хотя бы ощущение подвижек, освежения «про» и «контра», к нему невозможно было подступиться.

Новое политическое мышление, провозглашенное в 1985–1986 годах перестройкой, звало к инвентаризации всех скопленных активов и пассивов. Как на текущих счетах, так и в стратегических запасниках. Под занавес я снова убедился: не каждый трубный звук надо принимать за призывной. До этого, однако, предстояло пройти еще один университет.

Пока же на рабочий стол генерального регулярно ложились анализы и доклады о моих встречах с компетентными собеседниками, которые вносили радикальные коррективы в официально санкционированный портрет ГДР. Исходной стала записка, сопровождавшая прогноз профессора Р. Белоусова, который за три года до вступления кризиса в необратимую фазу предсказал: ГДР и другие страны – члены Организации Варшавского договора на рубеже 1989–1990 годов столкнутся с экономическими трудностями, не разрешимыми собственными силами и чреватыми политическими, социальными и прочими осложнениями. Советский Союз сам будет находиться в это время в жесточайшем экономическом цейтноте и не сможет прийти своим партнерам и союзникам на помощь.

Какого политика, добивающегося, чтобы в него поверили так, как он верит сам себе, обеспокоит оракульство на годы вперед? Метеослужба с ее сотнями станций и тысячами ЭВМ не в состоянии выдать приличного прогноза на завтра. Сколько некрологов загодя составлялось Е. Варгой и другими знатоками мировому капитализму? А он поднатужился и существует себе дальше. От лукавого все долгосрочные гадания.

На следующий год М. Горбачев получил от меня записку с очередным знаком тревоги: судя по очищенным от пропаганды сведениям, время, когда созданная в ГДР система поддавалась модернизации и лечению, истекло или истекает. Напомню, что на 1987 год пришелся пересмотр военной доктрины Организации Варшавского договора. Ударение теперь делалось на оборонительную достаточность, и в перспективе, если бы НАТО откликнулось на политику доброго примера, виделось такое урезание военных потенциалов государств, которое сделало бы материально невозможными агрессивные войны в Европе, в том числе вооруженные конфликты внутри самих блоков. На фоне качественных сдвигов в военном мышлении и планировании напрашивался доскональный проговор ситуации во всех мыслимых азимутах. Не берусь утверждать, что какие-то обсуждения в узком кругу не состоялись. Заходила ли на них речь о неблагоприятном диагнозе, поставленном ГДР? Не знаю, если проговор был вообще. В контактах со мной М. Горбачев данной темы не касался.

В марте 1988 года генеральный секретарь имел возможность прочитать в полученном от меня новом анализе: в любые ближайшие три месяца обстановка в ГДР может быть полностью дестабилизирована. Из доложенных сведений следовало, что Западная Германия становилась все причастней к сотворению политической погоды на востоке Германии. От Бонна во многом зависела роза ветров теперь уже не только в Западном, но и в Восточном Берлине.

В тот момент канцлер Г. Коль не счел целесообразным форсировать события. Он поджидал, когда плод перезреет, и даже позволил себе пригласить председателя Государственного совета ГДР Э. Хонеккера нанести официальный визит в Федеративную Республику.

М. Горбачев потребовал от наших посольств в Берлине и Бонне, от других ведомств максимально подробную информацию о германо-германской встрече на высшем уровне, многократно откладывавшейся ранее по настоянию советской стороны. Соотносились ли полученные им данные о визите с пророчеством «три месяца на полную дестабилизацию», мне неизвестно: обратная связь по-прежнему не функционировала.

Не хочу также строить догадки о том, в какой степени мрачные прогнозы, не ограничивавшиеся одной ГДР и поступавшие, полагаю, не только от меня, содействовали рождению «доктрины Горбачева», что была изложена с трибуны ООН и в переводе на широко понятный язык означала: СССР уходит из Центральной и Восточной Европы. Доктрина формулировалась келейно, как если бы готовился рутинный риторический опус, а не переиначивалась глобальная и европейская политика Советского Союза. Большинство членов Политбюро, включая председателя Совета Министров Н. Рыжкова, знакомились с готовым текстом, когда М. Горбачев летел над Атлантикой. Ни с кем из союзников СССР по Варшавскому и другим договорам обменов мнениями насчет свертывания советских обязательств на случай «косвенной агрессии» предварительно не проводилось. Предоставление союзникам копии речи генерального за час до ее произнесения на Генассамблее предварительным согласованием не назовешь.

М. Горбачев не любил душещипательных объяснений. Оно проще – ставить, особенно зависимых от тебя, перед свершившимися фактами. Вот так за два года до сторнирования СЭВа состоялись проводы «братской любви» и «социалистической солидарности». Отныне каждому назначили барахтаться и умирать в одиночку. В лексиконе генерального секретаря и затем президента на почетное место вышло понятие «общечеловеческие ценности». Перед ними должны были трепетать национальные интересы, социально-экономические принципы. Через «общечеловеческую» призму надлежало взирать на собственные позиции и доктрины, на весь предшествовавший опыт.

Советская Россия однажды уже попробовала переделать мир политикой доброго примера. Штык в землю, солдат по домам! Армия пролетарскому государству ни к чему! Мир без аннексий и контрибуций! Прочь грабительские тайные договоры, заключенные между империалистами! Сорвать покров с подготовки войн – и войны станут невозможными! Трудно было придумать в октябре 1917 года лучший аккомпанемент для рождения нового строя, новой философии народовластия, нового прочтения «общечеловеческих ценностей».

Идея, может быть, и сильнее оружия. Как-никак она первична и не сникает перед пограничными шлагбаумами. Когда-нибудь идея, наверное, превратится в необоримую силу. С некоторых пор человечество существует, потому что и пока оно думает, находит в себе мудрость обуздывать «измы». Иногда право силы даже уступает силе права. Это вселяет надежду, поощряет мечтателей, свято верящих в то, что золотая пора цивилизации впереди. Мечты и надежды помогают не терять себя, но они не отменяют реалий.

Приняв желаемое за действительное, Советская Россия получила в награду агрессии и интервенцию, контрибуции и аннексии, блокаду и дискриминацию. Платой за «общечеловеческие ценности» в редакции М. Горбачева стали увядание Советского Союза и его крах.

Мне чужда философия «с волками жить – по-волчьи выть». Как неинтересно стать умнее глупого, так невелико достижение быть чуть лучше плохого. Тягу М. Горбачева к прорывам в новое качество я не принимал за способ самоутверждения и возвышения. Конечно, его тщеславие нельзя было не заметить даже в сумерках, но оно могло бы сойти за пятно на солнце, не стань в какой-то момент первым «эго» генерального секретаря, неутолимым и безудержным.

К политикам теория Ломброзо еще реже приложима, чем к заурядным уголовникам. Порчу на политиков напускает власть. Абсолютная власть портит их абсолютно и, похоже, непоправимо. Бесконтрольный, неуправляемый взлет чаще всего перерастает во взлет к зияющим высотам.

Чуткие слухом да могли уловить среди шумных восторгов 1985–1986 годов скептические нотки. В бурном старте М. Горбачева меня лично настораживали самоуверенность, прямолинейность суждений, лихость в распоряжении унаследованным политическим капиталом. В «Опытах» Монтеня можно прочитать: «Безумие судить, что истинно и что ложно, на основании нашей осведомленности». Постичь все в одночасье никому не дано. И винить нового лидера в пробелах осведомленности было бы несправедливо. Но все же – не многовато ли подмешивалось любительства в дела, предписывавшие строжайший профессионализм?

Это не мешало мне по достоинству принять заявление от 15 января 1986 года – советский призыв к освобождению Земли к концу XX века от военного атома. Воодушевляющий старт для новой внешней политики. И заслуги М. Горбачева здесь непреходящие.

Позиция США сделала неосуществимым план денуклеаризации планеты, что прискорбно. Из случившегося на встрече с Р. Рейганом в Рейкьявике М. Горбачев извлек, по моему восприятию, единственно правильный урок: Советский Союз прекратит подыгрывать американской стратегии, перестанет тянуться за каждой следующей новинкой в военном арсенале США. Без внимания качественную гонку вооружений, которую ведет другая сторона, предупредил генеральный, СССР не оставит, ответ последует, он будет эффективным, но не чрезмерно экономически обременительным для нашей страны.

Сколько нервов я истратил, чтобы раскрыть глаза Л. Брежневу и другим на несостоятельность и ущербность подравнивания под США советского военно-технологического мышления. Мы обрекали себя на амплуа догоняющих, на подражание контрагенту в условиях разительных отличий советской экономики от американской, нашего удручающего отставания в кибернетике, приборостроении, материаловедении. Наконец-то повеяло свежим. Прекратить бы еще поставки блоку НАТО аргументов, оправдывавших содержание в Западной Европе огромной военной машины, бездонную милитаризацию этой части континента, и можно было бы привести в движение застывшие фронты.

Пересмотр военной доктрины Организации Варшавского договора укладывался в это русло. Намечалось, поскольку зависело от Советского Союза, многообещавшее развитие, притуплявшее острие политики силы и стимулирующее ростки доверия. Но затем все пошло через пень колоду.

Советская сторона завибрировала. США заносили в свой актив одну несбалансированную нашу уступку за другой. М. Горбачев настоял на принятии «нулевого» варианта Р. Рейгана по ракетам средней дальности в Европе, лишавшего СССР отдельного класса вооружений, но оставлявшего нетронутым ракетно-ядерный потенциал Англии и Франции, а также крылатые ракеты воздушного базирования, имевшиеся у США. Из военных инфраструктур Советского Союза и Организации Варшавского договора изымались важнейшие компоненты или, правильнее, несущие опоры, тогда как Североатлантическому блоку позволялось ограничиться в основном перестановками в дислокации сил.

Возможно, линия М. Горбачева диктовалась насущными экономическими и иными внутренними заботами. Во многих областях положение было аховое. Инерция гонки вооружений оказалась столь мощной, что ненасытность Молоха пошла на убыль лишь на четвертый год перестройки. Средств на жизненно важные для населения гражданские расходы катастрофически недоставало. Их наскребали по грошам в расчете на ближайшую неделю, а то и на день.

Генеральный остерегался выкладывать все карты даже на Политбюро или секретариате ЦК. Излучать «исторический оптимизм», не дать заметить ни своим, ни чужим, куда нас занесло, было его тактикой. Лихорадочные инициативы в переговорах с США по разоружению подавались за свидетельство прочности тылов, за показатель свободы маневра, какой обладает лишь государство с двойным или тройным запасом прочности.

Достигала ли горбачевская тактика цели? Общественность рукоплескала. Уже кое-что. Американская администрация искусно подыгрывала советскому лидеру – комплиментов хоть отбавляй, и чем они восторженней, тем настоятельнее похлопывания по плечу перемежались дополнительными домашними заданиями: здесь извольте устранить «асимметрию», там поступитесь, тут войдите в положение Соединенных Штатов, и Сезам откроется. Аппетит приходит во время еды. В политике он повышается при взгляде на беспомощность, растерянность и податливость партнера. Вашингтон до деталей был осведомлен: Советский Союз погружается во мрак, и Горбачев не постоит за ценой, чтобы продлить свое ускользающее время.

Алогичность поведения советского политического руководства вызывала нас, экспертов, на вопросы. Я спрашивал маршала С. Ахромеева, главного советника генерального секретаря по проблемам безопасности, А. Яковлева, самого М. Горбачева, а также других политиков, военных, дипломатов, в чем сокровенный смысл или, грубее, сермяжная правда договоренностей с США, фиксирующих в основном советские шаги навстречу американцам? К тому же разветвленный международный контроль за выполнением советских обязательств по соглашениям с США должен был нами же и оплачиваться. Почему, интересовался я, те же самые меры по свертыванию советской военной активности нельзя осуществлять в одностороннем порядке? И если США хотят наблюдать за действенностью наших решений, пусть сами платят за полученное удовольствие.

Комментарий С. Ахромеева звучал так: распорядок движения к разоружению определяет генсекретарь. Поскольку актуальные договоренности принимаются за часть и задел более обширного пакета урегулирований, он счел допустимым известные перекосы. Без них не обойтись ввиду разнородности военных структур сторон. Важней представляется создание прецедентов и моделей договоренностей на будущее, которые окупят добрую волю СССР, демонстрируемую на данном этапе.

А. Яковлев не вдавался в существо. «М. Горбачев тоньше нас разбирается, как правильнее с прицелом на перспективу выстроить советскую позицию. И нечего нашими сомнениями сбивать его с толку», – заметил вице-архитектор перестройки.

Генеральный, когда я подступился к нему с тем же делом, показал, что у него нет желания расширять круг дегустаторов у разоруженческого котла. «Все, что заслуживает внимания, учитывается», – вымолвил он и перебрал пальцами пуговицы, как бы убеждаясь, что пиджак надежно застегнут.

Между тем голова должна была трещать от недоумений: Вашингтон и его попутчики по НАТО взламывали оборонительную систему Организации Варшавского договора, призвав в помощники… СССР. Советское руководство небезуспешно доказывало, что обеспечение безопасности стало преимущественно политической задачей. Но доказывало это применительно только к себе и своим союзникам при выжидательном поведении атлантистов. Как иначе прикажете квалифицировать тот факт, что перестройщики искали сделки с «главным противником» без координации действий стран – членов Организации Варшавского договора или даже за спиной союзников? Как «расширительное толкование», согласно американской терминологии, нового политического мышления? Или, будем беспредельно терпимыми и вежливыми, как нелояльность?

В 1988–1990 годы меня приглашали практически на все заседания «комиссии Зайкова». Этот институт, возглавлявшийся членом Политбюро Л. Зайковым, занимался согласованием линий МИД и Министерства обороны СССР, оперативным улаживанием возникавших между ними разногласий и подготовкой предложений председателю Совета обороны М. Горбачеву, когда комиссии не удавалось привести дипломатов и военных к общему знаменателю. Кроме того, комиссии вменялось отслеживать точность соблюдения советскими делегатами на переговорах по разоружению, что велись в различных местах и по разным темам, данных им директив, выявлять, не возникает ли разнобоя между самими делегатами, к примеру, в темпах переключения с первой на вторую и т. д. позиции.

Могу ответственно констатировать, что МИД, Министерство обороны и Генштаб, представленные, как правило, Э. Шеварднадзе, Д. Язовым и М. Моисеевым, в моем присутствии ни разу не помянули необходимость консультаций со странами – членами Организации Варшавского договора, прежде чем выходить с тем или иным предложением на администрацию США. Информационные встречи с послами названных стран, созывавшиеся в Женеве и прочих центрах с разной степенью регулярности, а также контакты между офицерами в объединенном штабе ОВД, естественно, не были заменой сотрудничеству на политическом уровне.

Лобызания при формальных визитах высоких руководителей давали вдосталь хлеба фотографам и хилый навар союзничеству. В восьмидесятых годах оно неуклонно теряло теплоту, доверительность, сплоченность, без которых игра не стоит свеч. Не приговаривали, подобно древним римлянам: избавьте нас, боги, от друзей, с врагами мы сами справимся, – но сходные эмоции уже навещали.

Реформа военной доктрины ОВД не сводилась к переходу от стратегии «наступательной обороны» к стратегии «оборонной обороны». В Советском Союзе военная мысль корпела над национальными изданиями последней в отсутствие выдвинутых за пределы своей территории рубежей. Размышлениями занятия не ограничивались, пишу это со знанием дела. Под запасную доктрину армейские строители возводили резервные командные пункты, посты наблюдения и управления, другие объекты. Надо ли удивляться, что на казармы, дома для офицеров, школы – на все, без чего вне службы человек чувствует себя неустроенным и обездоленным, – оставались крохи? А популисты искали пропавшие миллионы тонн цемента, составы арматуры и кирпича за заборами дюжины-другой генеральских дач.

Какая взаимосвязь, спросите вы, между сменой доктрин и германской проблемой? Не стану приглашать читателей разбираться, чем вызывались в сороковые – шестидесятые годы колебания в американской или британской европейской политике. Суфлирующая роль военных технологий при взвешивании политических решений и иногда при их принятии более или менее известна. Наша тема – вторая половина восьмидесятых годов с акцентом на советские подходы.

Публично и официально М. Горбачев долго и твердо держался канона: факт существования двух суверенных германских государств вобрал в себя специфику послевоенного мирового развития. Ныне слово за историей. На формулирование ее вердикта генеральный отводил пятьдесят – сто лет. Мои попытки показать, что ссылки просто на историю без уточнения временных рамок были бы вполне достаточными, генеральный оставлял без внимания. В общем, объяснимо: те, кто делает историю, и те, кто исследует подвиги ее творцов, руководствуются различными критериями, если даже умножают два на два.

Дело не свелось к диспутам, не доступным общественности. Осенью 1987 года я имел неосторожность дать интервью корреспонденту Второго немецкого телевидения Дирку Загеру. Речь шла о визите Эриха Хонеккера в ФРГ, выводе из Германии иностранных войск и Западном Берлине (см. приложение 15). Председатель Государственного совета ГДР горел желанием определить меня в инакомыслящие. Видимо, не случайно, что с этого момента все печатные материалы АПН подвергались в Республике двойной-тройной цензуре или напрочь изымались из оборота. Крамола мерещилась за каждым углом.

Положим, Хонеккеру было от чего волноваться. Обстановка в ГДР теряла обозримость. Но зачем, спрашивается, потребовалось Горбачеву и Шеварднадзе меня дезавуировать. И мало показалось им заверений посла В. И. Кочемасова в беседе с первыми лицами в Восточном Берлине: Кремль думает иначе, чем председатель правления АПН. Поручили А. Ф. Добрынину, тогда секретарю ЦК КПСС по международным делам, изречь то же самое на пресс-конференции в Бонне. Изрек, даже не удосужившись, как Добрынин признался мне позднее, ознакомиться, о чем мы с Загером вели речь.

Полемика, любая – внутренняя или внешняя, – оторванная от фактов и игнорирующая их, не просто ошибочна. Чаще всего она пагубна и преступна.

Непроясненными, с моей точки зрения, остаются вопросы: могла ли сопутствовавшая советско-американским договоренностям девальвация в глазах М. Горбачева ценности ГДР как военного союзника СССР не затронуть основы нашей долговременной политики в германских делах? Не существовало ли имманентной взаимосвязи между «доктриной М. Горбачева», провозглашенной, напомню, в конце 1988 года и сузившей советские обязательства держать сторону ГДР до маловероятного случая внешней агрессии классического типа, и эволюцией военной доктрины СССР, не исключавшей отказа от системы выдвинутых вперед рубежей? Предполагать, что председатель Совета обороны и он же генеральный секретарь запамятовал про эффект сообщающихся сосудов или закон сохранения вещества, было бы просто неприлично. Почти так же неприлично, как писать в XVII веке плохие картины в Голландии.

Погасить конфронтацию в США во что бы то ни стало. Если Э. Хонеккер не хочет подыгрывать, то… Пусть все летит в тартарары? Может быть. Или способствовать отстранению Э. Хонеккера от руководства? Никакого вмешательства во внутренние дела Республики. Вмешаться – значит обещать поддержку его преемнику. Поддержка – это новые расходы, а от себя оторвать больше нечего. Нет, чему быть, того не миновать. Сосредоточимся на американском направлении. У Вашингтона есть свои причины, сидя с Москвой в одной лодке, не задираться. Такими примерно были превалирующие настроения на советском олимпе в 1988–1989 годах. Если отбросить словесную шелуху и шпилерайен.

История не заставила долго упрашивать себя в подготовке вердикта: быть двум германским государствам или можно удовольствоваться одним? Активная часть граждан ГДР неплохо читала по-русски и, заручившись авансами, выразимся так, заинтересованных кругов ФРГ, занялась прощупыванием, нельзя ли чего извлечь из признания Москвой права каждого народа определять свою судьбу и строй, при котором он хочет жить. Предназначенное для «верхов» предупреждение Э. Хонеккеру, сделанное летом 1989 года: в случае конфликта властей ГДР с населением Республики советские солдаты останутся в казармах, – «низы» каким-то образом уловили, и приходится лишь удивляться, что начало капитализации подзатянулось.

После московской встречи М. Горбачева с Э. Хонеккером в июне 1989 года я лелеял одну надежду и не расставался с одной иллюзией: неизбежные перемены в ГДР совершатся без кровопролития и подпиравшее «старую гвардию» молодое поколение в Социалистической единой партии Германии удержит Республику от срыва в хаос. Эти два момента присутствовали во многих беседах с генеральным. Что до недопущения насилия, советская сторона на всех обозримых для меня уровнях четко проводила в жизнь установку: определяясь в своих действиях, руководители и функционеры ГДР должны знать, что СССР не считает насилие приемлемым способом стабилизации обстановки и в случае использования силы инициаторы могут рассчитывать только на себя. Легенды и инсинуации, которые время от времени запускаются в оборот и приписывают советским участникам событий бурной осени 1989 года противную позицию, не имеют ничего общего с истиной.

Имелся ли на горизонте политик, который располагал достаточным доверием, чтобы с видами на успех развернуть летом – осенью 1989 года глубокое реформирование ГДР? Не хочу никого обидеть, отметив, что Республика нуждалась в варягах. Колоссальным авторитетом пользовался Горби. Смени гражданство и поклянись на Библии, он смог бы, пожалуй, содействовать консолидации Республики, хотя поручиться за это, памятуя содеянное им в Советском Союзе, нельзя. Отличный рейтинг в Восточной Германии имел В. Брандт, но от него ждали бы, что он поведет дело не к демократической перестройке ГДР, а прямиком к ее соединению с Федеративной Республикой. Г. Коль владел «королевским флешем» – властью и деньгами. И не только. Выступив с «программой из 10 пунктов», он прочно взял в руки инициативу, которую не уступал никому до 3 октября 1990 года.

Выбор пал на Эгона Кренца. Он оправдал его тем, что не допустил перехлестов, чреватых насилием. Вместе с тем передача три месяца спустя заглавной роли Х. Модрову показывает, что не всякий вариант, первым приходящий на ум, является наилучшим. К тому же он может стоить невосполнимо дорого. Тут не была должным образом заполнена пауза перед тем, как начался сплошной, лавинообразный обвал.

К концу 1989 года для неглухих и зрячих стало очевидным: история спрессовала 100 лет в 100 дней. Самоопределение немцев в ГДР состоялось. Политикам досталось расставлять вехи таким образом, чтобы материализация прав одних не нарушила права и интересы других наций. Эту работу предстояло выполнить в отменном темпе. Настроениями в обоих германских государствах овладевало нетерпение. Оно легко могло вылиться в нетерпимость, займись заинтересованные правительства по образцу прежних десятилетий пустопорожними словопрениями.

Стартовая расстановка сил, если смотреть на нее под советским углом зрения, была в чем-то даже обнадеживающей. Г. Коль выступил за конфедерацию. М. Тэтчер рассматривала конфедеративную модель как конечную станцию в достаточно плавном процессе переустройства германо-германских отношений. Ф. Миттеран сочувствовал оговоркам Лондона и был внутренне готов кое-что прибавить к ним. Его демонстративный визит в ГДР свидетельствовал сам за себя. По данным, поступавшим в Москву, Дж. Буш решил выждать. Президента США занимал преимущественно вопрос, как отразятся возможные перемены в Германии на НАТО. Будущие германо-германские отношения как таковые интересовали американцев во вторую очередь.

При обсуждениях у М. Горбачева (ноябрь – декабрь 1989 года – январь 1990 года) дали себя знать две тенденции или два видения дальнейшей советской политики. А. Черняев и Г. Шахназаров, помощники генерального, ратовали за переход всей Германии под крыло НАТО. Особой изобретательности в доводах они не развивали. Распространение сферы действия атлантического блока на территорию ГДР при современных средствах ведения войны ничего не меняет, утверждали они. Будь так, ничего не должен был бы менять и демонтаж натовских структур в Федеративной Германии. На этот контраргумент, однако, помощники не реагировали. Мой, правда, запоздалый анализ наводил на мысль, что А. Черняев и Г. Шахназаров отразили – не обязательно скрупулезно точно – какие-то услышанные от своего шефа замечания к наброскам будущей военной доктрины СССР в условиях роспуска Организации Варшавского договора.

Э. Шеварднадзе избегал четких оценок. Во всяком случае, их не было слышно на совещаниях с моим участием. Но общая траектория его рассуждений по возможным этапам и методам преодоления раскола Германии приспосабливалась к идее: не стоило бы излишне тесной кооперацией с Лондоном и Парижем обременять взаимоотношения между СССР и ФРГ, а недостаточно «гибкой» позицией по НАТО вносить диссонансы в партнерство с США. По-видимому, сюда уходит корнями не санкционированный советским президентом сход Э. Шеварднадзе 13 февраля 1990 года (на встрече шести министров иностранных дел в Оттаве) с позиции «переговоры по формуле «четыре + два» на позицию Х. Д. Геншера, отстаивавшего формулу «два + четыре».

Свою точку зрения я излагал без междометий и ужимок. Сердцевина германской проблемы для СССР – в недопущении новой агрессии с немецкой территории. Поэтому говоря «да» объединению страны, если сами немцы за это, наша сторона вправе настаивать на внесении в урегулирование условий, должным образом учитывающих интересы СССР и прежде всего интересы его безопасности. Три западные державы постоянно показывали примеры того, как нужно стоять на страже своих прав, возникших ранее появления на свет обоих германских государств и независящих от их существования. В юридическом и моральном отношении советские права ничем не уступают правам бывших союзников, и нет причин испытывать тут комплекс неполноценности.

При заключении Московского договора имелось понимание того, что преодоление раскола Германии и раскола Европы должно протекать параллельно. Исходной для обеих трагедий являлась военная конфронтация. «Мирный порядок в Европе», о котором говорилось в письме В. Шееля А. Громыко (12.08.1970), немыслим в условиях сохранения в том или ином виде противостояния, отсутствия общеевропейской системы безопасности. Объединение Германии должно было бы стать, как минимум, мостом к такой системе, если невозможно из-за недостатка времени решить обе задачи сразу.

Отсюда делался вывод – планы распространения сферы действия НАТО на территорию ГДР надо расценить как неприемлемые. Договаривающиеся стороны оказывались бы в совершенно разном положении. Центральное звено западной военной инфраструктуры – ФРГ – продолжало бы выполнять ранее определенные ему функции. ГДР – центральное звено советской военной инфраструктуры – выпадала бы, что влекло бы серьезные дисбалансы. Если же сверх того в распоряжение или под контроль НАТО перешла бы территория ГДР, это причинило бы оборонительной системе СССР невосполнимый урон или даже вызвало ее расстройство.

И заключительный элемент моей тогдашней позиции. По различным мотивам Англия и Франция заинтересованы в том, чтобы эволюция германо-германских отношений совершалась без перенапряжений для Западной и Восточной Европы. Если Лондон и Париж не уклонятся в данном контексте от диалога с советской стороной, то и нам было бы не резон замыкаться на одного партнера, на какую-то одну модель решения.

Каких отметок держался М. Горбачев? Насилия не должно быть. Лучше обойтись также без давления. Если цель – мирная Германия в мирной Европе – общая, согласие возможно. Пока на передний план не выходили «детали», все выглядело ладно. Объявлять свою позицию по большинству конкретных вопросов генеральный не спешил. То надо обождать встречи с Дж. Бейкером, затем с Г. Колем, то выборов в ГДР, то обмена мнениями с Ф. Миттераном.

Но все же до поездки летом 1990 года в Вашингтон М. Горбачев больше склонялся к решению, которое отдавало должное, пока они сохранялись, обеим военным системам в Европе. Генеральный вместе с тем изначально сдержанно реагировал на сигналы, приглашавшие СССР к адвокатированию французских и британских оговорок. Париж и Лондон хотят переложить на Советский Союз черную работу, чтобы самим остаться чистенькими, – таким по смыслу был довод, хотя против поддержания контактов, как таковых, возражений не высказывалось.

У меня на руках копии четырех документов, посылавшихся М. Горбачеву с февраля по июль 1990 года перед каждой из встреч с канцлером Г. Колем и министром иностранных дел Х. Д. Геншером. Я направлял ему также соображения, касавшиеся особенностей подходов Франции и США. Авторские копии этих записок исчезли, достать ксерокопии с оригиналов мне не удалось. Потеря не слишком велика, если не считать обстоятельного анализа тенденций американской политики при президентстве Дж. Буша. Последняя вписывала отношение США к европейским делам в глобальные концепции Вашингтона, без чего нельзя ни понять, ни объяснить его упрямство касательно членства Германии в НАТО.

Названные и неупомянутые записки писались не под копирку. Учитывались характеры собеседников, несовпадения объективного положения стран, исторические традиции. В общем, свои полутона имелись, но стержень, вокруг которого развивалась мысль, не сменялся. Мозаика складывалась каждый раз из камней общего происхождения и отграненных одним резцом. Автор никогда не поклонялся правилу Меттерниха – каждому говори его правду.

Февральский (1990 г.) разговор между М. Горбачевым и Г. Колем выполнял несколько назначений. Пора было предать забвению тягостный инцидент, весьма омрачивший климат советско-западногерманских отношений[20], а по результатам сопоставления позиций, как они могли быть изложены, предстояло заключить, наличествуют ли предпосылки для договоренности и располагает ли СССР в лице канцлера солидным партнером для превращения шанса в реальность. Я находил, кроме того, целесообразным прозондировать, насколько поддаются синхронизации поворот в германской проблеме и расчистка европейской действительности от деформаций холодной войны. В западной прессе печатались со ссылками на правительство ФРГ материалы, в которых говорилось, что развитие в Восточной Европе обогнало представления об обязательности для объединенной Германии членства в НАТО. Г. Колю вкладывались в уста слова, что на сей счет у Бонна имеются разночтения с Вашингтоном. В чем они состояли, стоило выяснить.

Текст моих тезисов-рекомендаций М. Горбачеву к февральскому обмену мнениями с Г. Колем, датированных 10 февралем 1990 года, приводится в приложении 16. Тезисы предварялись двустраничной запиской, в которой оттенялся ряд узловых моментов в развитии германской проблемы (см. приложение 17).

Судя по записи беседы[21], мои соображения были учтены лишь отчасти. Стороны констатировали, что немцам надлежит самим решать вопрос о единстве нации, самим делать выбор формы государственного устройства, а также определять, в какой момент, в каком темпе и на каких условиях будет претворено в жизнь решение о восстановлении единства. Собственно, этим консенсус и исчерпывался. Внешние аспекты урегулирования остались открытыми. Г. Коль и Х. Д. Геншер не скупились на обещания уважать интересы СССР, выдать, если это поможет делу, гарантии декларативного свойства. Федеральный канцлер предлагал себя в предпочтительные партнеры и почти в посредника для нахождения взаимопонимания с тремя державами – Англией, Францией и США. Само собой разумеется, он был в любое время в распоряжении советской стороны в случае возникновения неясностей или сомнений по поводу позиции ФРГ.

Встреча произвела на М. Горбачева впечатление. В его окружении заговорили, имея в виду Г. Коля, о «немецкой основательности», об отзывчивости политического руководства ФРГ, удостоверившегося, что советскому лидеру не чужды немецкие национальные чаяния, об оправданности ставки на коалицию Христианско-демократический союз и Христианско-социальный союз – Свободная демократическая партия.

Думается, однако, что политики, даже увлекаясь, не должны были давать предлог, в частности, для утверждений, что согласие Москвы передать решение проблемы единства всецело самим немцам адекватно отражает позицию ГДР[22], и экономить четкие выражения, когда надо было показать, что вычетами из одной советской оборонительной системы договоренности ограничиться не могут, что наша цель – не статус «пониженной безопасности» для кого-либо, а одинаковая безопасность для всех.

Опрометчивость наказуема. Объединение Германии было признано 10 февраля задачей решенной. Без всяких условий, вне проясненных связей с урегулированием внешних аспектов. Немцам давался карт-бланш, что, как и когда предпринимать. Формулу «четыре + два» живо – ровно двумя днями позже – перевернули в «два = четыре». Согласно Х. Д. Геншеру, это несло не только психологическую, но и большую политическую нагрузку. Четырем державам отказали в праве вести «переговоры о Германии». К прерогативам двух германских государств отнесли согласование (или консультации на предмет) внешнеполитических аспектов с четырьмя по ходу оформления Федеративной Республикой и ГДР решения о единстве.

Э. Шеварднадзе, из рук которого Х. Д. Геншер обрел сей дар, удовольствовался платоническим предложением «встречаться, чтобы обсуждать внешние аспекты объединения Германии, включая безопасность соседних государств». Обсуждать, но не решать. По просьбе боннского коллеги советский министр оказал еще одну услугу: он понудил министра иностранных дел ГДР О. Фишера там же, в Оттаве, поддаться нажиму ФРГ и тоже благословить конструкцию «два + четыре», загодя лишавшую Германскую Демократическую Республику права на кассацию уготованного ей приговора.

Тогда же, впритык к отмене формулы «четыре + два», состоялась ревизия «десяти пунктов» Г. Коля и публичных заявлений официального уровня, обещавших не торопить события, не входить в клинч с обязательствами ФРГ перед ГДР, Советским Союзом, другими странами. На инструктаже немецких журналистов 12 февраля 1990 года Х. Д. Геншер специально проакцентировал принципиальную важность перестановки слагаемых в формуле переговоров. Он подчеркнул далее, что термины «договорное сообщество» и «конфедерация» выводятся из оборота. Их вытесняет понятие «установление немецкого единства». Примем к сведению – не объединение двух государств, не воссоединение, не восстановление единства Германии, но нечто близкое к английскому понятию «made».

Из этого послесловия к моим февральским тезисам для М. Горбачева читатель поймет, почему следующая записка отличалась по тону и способу подачи материала. Я не мог тогда предположить, что на генерального секретаря и президента нашло затмение. Хотелось думать, что часть информации обтекает его либо из-за занятости необъятными внутренними делами ему не до информации, раздражающей, ко всему прочему, своей нудностью. Как бы то ни было, я счел своим долгом высказаться. 18 апреля 1990 года к М. Горбачеву отправилось послание на шестнадцати листах, приводимое в приложении 18.

В публикации не изменено ни слова. Все как было написано семью годами ранее. Язык жесткий, критика суровая, тема советских интересов выпячена, но если вчитаться, то еще можно поспорить, в кого пущено больше стрел – в западных или советских представителей. И сплошь предупреждения, что ждет нас, пойди мы на поводу, позволь дальше пылиться на полках договорным актам, в которых описаны и закреплены советские права, нерачительно обращаясь с собственными интересами. Я предостерегал М. Горбачева, что включение территории ГДР в НАТО будет полустанком на пути расширения этого блока на Восток, как это вскоре и произойдет. Трое желающих уже объявились. Следующие не заставят себя ждать. Другой стиль в это время не давал эффекта. Обходительные обороты уже не пронимали.

Если слова даны политикам и дипломатам не только для сокрытия своих мыслей, то записка какой-то след в сознании М. Горбачева оставила. Утверждаю это на основании разговоров с ним перед визитом и во время визита советского президента в США. В ходе пленарной встречи сторон в Белом доме он не случайно предложил именно мне разъяснять Дж. Бушу, Дж. Бейкеру, другим официальным американским лицам подход СССР к членству объединенной Германии в НАТО. И после того, как это было сделано, – в приличествующих выражениях и, понятно, в духе записки, – М. Горбачев сказал мне: «Мы оба были правы, что не послушались Эдуарда [Шеварднадзе. – В. Ф.]. Конечно, трудно рассчитать, что конкретно выйдет, но у американцев есть резервные варианты или также варианты по членству Германии в НАТО».

Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, что заставило М. Горбачева несколькими часами позднее поддаться на увещевания Дж. Буша. По-видимому, не пьянящий воздух Кэмп-Дэвида был тому причиной.

Версий на сей счет гуляло по кремлевским коридорам несколько. Одни толковали про обещания США обеспечить Советскому Союзу длительную передышку, необходимую для реструктуризации Организации Варшавского договора после выбытия из нее ГДР и приведения в норму отношений с остававшимися союзниками, а также предоставить обширную помощь для стабилизации домашнего положения. Другие приписывали американцам нажим: если СССР останется на антинатовской позиции, то соглашения четырех не получится. Между тем процесс объединения Германии обрел собственную динамику и ничто и никто не может помешать присоединению ГДР к ФРГ. Применение силы исключается, ибо это было бы катастрофой. Советский Союз должен решить для себя, что ему выгодней – почетный уход из Германии на основе договоренностей, дающих ему некоторое удовлетворение, или болезненная для престижа сдача позиций без всякой компенсации.

Для доведения обеих версий или их разновидностей до М. Горбачева имелись различные каналы. Дж. Бушу и Дж. Бейкеру не обязательно было самим покидать дипломатический паркет. Кулак можно облечь в лайковую перчатку, после чего любезно поинтересоваться, отчего гость впал в задумчивость и нельзя ли ему чем-то просветлить настроение.

Что сильнее повлияло на советского лидера – пряник (обещание зажечь зеленый свет сотрудничеству с СССР «во всех областях») или кнут (угроза реорганизовать ситуацию в Европе вопреки Советскому Союзу, поскольку «никто не в состоянии сдержать процесс объединения»)? Ответ за М. Горбачевым. Очевидно пока одно – в Кэмп-Дэвиде Дж. Буш отвел все его попытки увязать вопрос о членстве объединенной Германии в НАТО с вопросом о превращении военных союзов в политические союзы и налаживании между ними конструктивных отношений[23].

Президент США не откликнулся на идею интегрирования НАТО и ОВД в общеевропейский процесс и венские переговоры о сокращении вооруженных сил и вооружений на континенте. М. Горбачев, как истинный утопающий, ухватился за соломинку – за риторическое замечание американского президента: «Если Германия не захочет остаться в НАТО, она вольна избрать для себя другой путь».

Кто ищет, тот найдет, записано в Библии. М. Горбачев выдал за «развязку» заявление: «США выступают однозначно за членство объединенной Германии в НАТО, но если Германия примет иное решение, США не станут возражать и будут его уважать». А в разговоре со мной поутру на следующий день советский президент, извиняя себя, посетовал: удовольствие не из дешевых – быть демократом, но назвался груздем – полезай в кузов. И еще перепроверил, верно ли, что к заключительному акту в Хельсинки прилагалось письмо с оговоркой, что немцы после объединения сами решат вопрос о своем присоединении к союзам? Что толку было разъяснять, что оговорка ФРГ не отличалась юридической безупречностью: ведь накануне президент СССР уже признал ее на пресс-конференции.

Решение «внешних аспектов» окончательного послевоенного урегулирования свелось практически к распространению сферы деятельности НАТО за Эльбу. Вырвав у М. Горбачева согласие на «добровольный уход из Германии» – здесь термин «добровольный» заменял менее приятный – «безоговорочный», – Дж. Буш прикидывал, какое вознаграждение Запад мог бы выцедить перестройщикам за их скорбные труды. Заимствуя выражение Х. Д. Геншера, «что-то предложить», чтобы подстраховать советского президента и его министра иностранных дел, коих дома ждали не одни лавровые венки.

Весенняя сессия совета НАТО («Тернберри», 8.6.90) просигнализировала Организации Варшавского договора готовность к предсказуемости в действиях, к взаимному доверию и к повышенной безопасности. В официальном коммюнике было записано высоким слогом:

«Мы, министры иностранных дел союза, выражаем нашу решимость использовать исторический шанс, который проистекает из коренных перемен в Европе, чтобы создать новый европейский мирный порядок, основывающийся на свободе, праве и демократии. В этом духе мы протягиваем Советскому Союзу и всем другим европейским странам руку дружбы и сотрудничества».

Странно, что аналогичные сигналы, оформленные столь же красочно, годами направлявшиеся Организацией Варшавского договора в адрес НАТО, как правило, не удостаивались хотя бы формального подтверждения в получении. Даже новая доктрина ОВД 1987 года была принята лишь к размышлению. Оно, это размышление, продлилось до исчезновения Организации Варшавского договора и Советского Союза.

Так уж ведется, что босс вынужден принимать на себя ответственность также и за чужие грехи. С переиначиванием формулы переговоров на «два + четыре» и сошедшими ему «вольностями» при обращении с директивами к диалогам с Дж. Бейкером глава советского дипломатического ведомства вкусил сладость собственного ариозо в большой политике. На встрече с коллегами из США, Англии, Франции, ФРГ и ГДР в Бонне он заявил 5 мая 1990 года: «На наш взгляд, урегулирование внутренних и внешних аспектов немецкого объединения не обязательно должно совпадать по времени, оно также не обязательно должно быть осуществлено в течение одного и того же переходного периода. Даже после создания единого парламента и одного правительства будут оставаться в силе определенные меры, связанные с решением внешних аспектов урегулирования».

Двусмысленность налицо. Вторая часть тирады насторожила Г. Коля. Первая порадовала Х. Д. Геншера. Он интерпретировал смысл сказанного Э. Шеварднадзе прямолинейно: «Имеется взаимопонимание [в том, что] процесс объединения должен протекать без задержек». Позвольте обратить внимание на нюанс: западногерманская сторона давала понять, что «урегулирование внутренних аспектов объединения» уже состоялось и теперь оставалось лишь в отменном темпе претворить его в жизнь.

Советский Союз не озаботился определиться, по каким признакам различные аспекты объединения следует относить к внутренним или внешним, где внешние пересекаются с внутренними и наоборот. Москва отказалась ассистировать Англии и Франции, когда они проявили желание показать здесь свой флаг. Стоило советской стороне чуть заупрямиться, и вопрос участия или неучастия Германии в военных союзах тотчас превратили во внутреннее дело немцев, в признак государственного суверенитета и равноправия. Но где военные союзы, там и участие в их военных операциях под тем или иным флагом. А если бы кто-либо догадался поинтересоваться, в чем превеликий смысл «ничем не ограниченного суверенитета», если на немцах лежит обязательство по получении немедля сдать его НАТО в долгосрочную аренду, ему бы, видимо, ответили: как в римском кодексе всеперекрывающим признаком собственности является право уничтожения своей собственности, так и «неограниченность» суверенитета характеризуется правом суверена его ограничивать по своему усмотрению.

Правовые болота бездонны. Лучше, пока нас не засосало в глубину, податься к ближайшему берегу. Так и поступим, затронув еще один вопрос.

Это хорошо, что Германия вновь обретала суверенитет, потерянный ею вместе с проигранной войной. Но как быть с суверенитетом Советского Союза, частью которого являлось право распоряжаться собственными правами? Должен ли он был за здорово живешь уступить эту часть своего суверенитета или согласиться, чтобы ее у него отобрали? Время погасило, развитие обогнало и так далее, – в общем, отговорок хоть отбавляй. Однако попробуйте-ка сделать нечто подобное нормой для прореживания правовых позиций США, Англии, Франции, самой ФРГ! Не сосчитаешь выражений, труднопереводимых на литературный язык. А М. Горбачев терпел, не возмущался, не лез на рожон. Не увяз бы в самом начале коготок, может быть, вся птичка и не пропала бы.

Продолжим тему внутренних и внешних аспектов преодоления раскола Германии. Аншлюс тождественен понятию «объединение» или?.. Поглощение большим меньшего, погашение суверенитета одного государства через распространение на него суверенитета другого – что сие есть в правовом смысле? Было ли бы внутренним делом ФРГ включение в нее, к примеру, Восточной Пруссии? Боннская конституция содержала не только статью 23, но и претензию на границы 1937 года.

Х. Д. Геншер понимал, как легко здесь можно поскользнуться. Поэтому наряду с констатацией – препятствий для «процесса объединения» Германии нет и не должно быть – он подчеркивал: «Все придерживаются мнения, что нынешняя западная граница Польши является окончательной». Можно было придраться: новое Локарно. Почему только западная граница и лишь Польши? Или припомнить, что «все» не охватывало тогда федерального канцлера.

Поставим себя на место М. Горбачева: многое ли он мог сделать, если с весны 1990 года его точка зрения, как он излагал ее на Политбюро или в контактах с советниками, с искажениями воспроизводилась на встречах шестерки? Что был он в состоянии противопоставить утверждению Дж. Буша «объединение не остановить», когда не кто иной, как Э. Шеварднадзе, вывел из строя последние тормоза? Советский президент не отметил даже, что речи нет о приостановке процесса объединения, что задача решалась другая – как обеспечить, чтобы в выигрыше от перемен были как немцы, так и их соседи, вся Европа и не только Европа.

На встрече Х. Д. Геншера и Э. Шеварднадзе в Бресте (11.06.1990) – боннский министр считает ее решающим этапом, даже прорывом к окончательным договоренностям, – было условленно не посвящать журналистов в содержание их диалога. Россия отличается тем, что там доверительность, или игра в секретики, доводилась и доводится до абсурда.

С содержанием бесед М. Горбачева с западными партнерами, с записями разговоров Э. Шеварднадзе, особенно один на один, «посторонних» не знакомили. Да и затруднительно было знакомить советское политическое руководство с сентенциями Э. Шеварднадзе, даже облагороженными и поднапруженными на бумаге, если он выступал не как делегат Советского Союза, а, по свидетельству и выражению Х. Д. Геншера, «заодно» с представителями стран НАТО. В посторонние попали почти все члены Политбюро, правительства, председатели комитетов парламента. Генеральный штаб вели на коротком поводке – в готовности отвечать на конкретные вопросы: сколько времени минимально нужно для вывода советских войск из ГДР и Польши, какая техническая помощь может понадобиться от германских властей, во что примерно обойдется содержание в Германии нашей военной группировки с учетом ее поэтапного сокращения и тому подобное. Председателя КГБ В. Крючкова и министра обороны Д. Язова держали, как называлось, «в курсе». Д. Язов по временам спрашивал мое мнение: чем все может закончиться? Что мог я ему сказать, если Международный отдел с некоторых пор, кроме газет и телетайпных лент, почти ничего не получал по германской теме.

На финишной прямой к Архызу, как перед высадкой союзников в Нормандии, ввели тотальное информационное эмбарго. Наиболее важные бумаги сновали по линии Х. Тельчик – А. Черняев. Аппарат МИД тоже занесли в категорию нон грата. Ни Совет безопасности, ни президентский совет, ни другие совещательные, исполнительные или законодательные органы в выработке позиций не участвовали, проектов директив, если таковые вообще существовали, предварительно не рассматривали и не утверждали.

Здесь самое место для принципиально важного замечания. В воспоминаниях Г. Коля, Х. Д. Геншера, Х. Тельчика, в многочисленных публикациях, увидевших свет в США, Англии, Франции, России, сквозит мысль, будто М. Горбачев и Э. Шеварднадзе были в советском руководстве белыми воронами, якобы только они выступали за объединение Германии и освобождение Центральной и Восточной Европы от «диктата Москвы». Остальные, если брать на веру утверждения мемуаристов и многих прочих, требовали сохранения статус-кво, в крайнем случае с наведением модных узоров по фасаду. Отсюда вывод, которым не перестают любоваться его сочинители: надо было торопить события, ловить момент удачи, ибо, повернись фортуна в 1990 году спиной к М. Горбачеву, все рухнуло бы и, возможно, лучший из шансов, выпавших на долю немцев и демократий, испарился бы еще быстрее, чем снизошел. Как капли дождя в раскаленной пустыне.

Да простится мне резкость, чушь это. Нравится сие или кого-то не устраивает, но на высшем и верхнем этажах политической власти в СССР оттенков было хоть отбавляй. Шаблоны психологической войны предписывали изображать советскую «номенклатуру» этакой безликой и немой массой с низменными рефлексами. Хотя даже Сталин не сумел поголовно деградировать моих соотечественников до состояния бойцовых псов, а уж куда как был целеустремлен, изощрен и жесток. Нелюдей хватало с избытком. Они не перевелись и в перестройку. Но в каком царстве-государстве нелюди не представлены? Вся разница, однако, в том, что на Западе они оттеняют достоинства систем, а на бывшем так называемом социалистическом Востоке олицетворяют их пороки.

Порой оттенки в позициях по конкретным вопросам внешней и оборонной, внутренней и экономической политики сгущались до отрицания линии М. Горбачева и выражения ему недоверия. На пленумах ЦК партии такое случалось. Б. Ельцин создал прецедент. У него нашлись последователи слева и справа. В кругу обиженных, допускаю, суждения могли становиться менее дифференцированными, особенно когда под горячительное стало недоставать закуски. И опять же все относительно: ниспровергатели советского времени не прошли бы в конкурсе экстремистов и в посудомои, что обслуживают президентские избирательные кампании, например, в США.

Дискуссии на высшем этаже отличались модератными тонами и, что касается Германии, деловым настроем. Открытие границы между германскими государствами и двумя частями Берлина (9.11.1989) придало проблеме единства совершенно новый ракурс. Неотвеченным оставалось, как объединять, и не больше.

Позиция М. Горбачева познала крутые метаморфозы. Он начинал убежденным заступником «законных прав и интересов народа, отдавшего 27 миллионов жизней для разгрома фашизма». Это, скользя под уклон, М. Горбачев превратился в «реальполитика». Вплоть до встречи с Дж. Бушем в мае – июне 1990 года он выражал сомнения и, может быть, даже сомневался в обоснованности оценок Э. Шеварднадзе. Какие-то колебания в его поведении давали себя знать и во второй половине июня.

Следовательно, мы не вступили бы в противоречие с объективными фактами, отметив, что «демократ» М. Горбачев на протяжении первой половины 1990 года стоял ближе к «консерваторам», чем к «либералу» Э. Шеварднадзе. «Консерваторы» не требовали дискриминации Германии, но настаивали на недискриминации СССР. Они не ставили целью ущемление равноправия немцев, но не были согласны, чтобы к советским правам прилагался другой размер. «Консерваторы» не стремились поместить немцев в «неполноценное» с точки зрения безопасности пространство, но не считали приемлемой модель, делавшей неполноценной безопасность Советского Союза. Они не находили обоснованной концепцию, что развитие обогнало почти все прежние урегулирования, участником которых являлся СССР, и что распространяться на объединенную Германию должны только договоренности, достигнутые между ФРГ и западны ми демократиями. «Консерваторы» полагали объединение Германии возможным, причем объединение, вписывающееся без каких-либо «но» в координаты общеевропейского процесса и стимулирующее этот процесс, и напоминали, что идея создания качественно нового мирного порядка в Европе в свое время не была чужда политике ФРГ.

Отстаивание интересов Советского Союза не тянуло на отметку выше «консерватизма». Предположим, М. Горбачев не уступил бы нажиму Дж. Буша и уговорам Г. Коля, поставил на место Э. Шеварднадзе и не дал согласия на включение всей Германии в НАТО или настоял на неразмещении на ее территории ядерного оружия. Значило бы это, что он против объединения, что отказывает немцам в самоопределении, что хочет двигаться вперед, черпая из прошлого, как выразился президент США?

Заявка на продолжение политики консервативно-либеральной коалиции ФРГ восхвалялась как эталон демократизма и забота о безопасности всей Европы. Следует ли и постфактум понимать позицию правительства ФРГ так, что задача продления века НАТО как гаранта безопасности части европейских стран ставилась выше восстановления национального единства немцев, что дилемма формулировалась бескомпромиссно: либо все немцы маршируют в военную организацию Североатлантического союза, либо раскол, с отнесением ответственности за него на… СССР? Предварительные условия объединения Германии, выдвигавшиеся США, Францией и прямее других Англией, – членство в НАТО, размещение на немецкой земле ядерного оружия, дальнейшее размещение в Германии американских и британских войск[24], – было естественным проявлением не консерватизма, а «общности интересов» и солидарности. Итак, не важно – что, главное – кто.

Мне приходилось писать и говорить, что Г. Коль и Х. Д. Геншер действовали мастерски и, со своих позиций, логично, фиксируя уступки М. Горбачева и Э. Шеварднадзе, делая советских партнеров все более зависимыми от благорасположения «доброжелателей» за бугром. Наверное, они извлекли из запутанной и необычной ситуации максимум плюсов и козырей, больше, чем прогнозировали наедине с собой в самых смелых прикидках. Когда дело обстоит так, сам собой возникает вопрос: во что обошелся этот успех другой стороне?

Не уверен, что можно назвать везением наглухо закрытую дверь к информации о контактах М. Горбачева и Э. Шеварднадзе с правительством ФРГ, перед которой я оказался по возвращении из Вашингтона. Стал бы я портить бумагу и писать свое последнее послание М. Горбачеву по германской проблеме, загляни хоть на минуту на кухню, где готовились блюда и приправы к Архызу? Не знаю. Может быть, так и написал бы, как написал. Что получилось, судите сами, заглянув в приложение 19 и оснастившись мерками лета 1990 года, когда что-то можно было сделать иначе, не обязательно хуже.

Запиской я не ограничился. Адресат может и не положить на нее взгляд, когда на столе целый Кавказский хребет бумаг. Подступаюсь к М. Горбачеву с просьбой выделить мне несколько минут своего времени. «Сейчас никак не получится, но вечером обязательно вам позвоню», – ответил генеральный.

Вечер давно перешел в ночь. Через четверть часа начнутся новые сутки. Звонок.

– Что вы хотели сказать мне?

– В дополнение к написанному считаю долгом зафиксировать ваше внимание на трех моментах:

а) нам навязывают аншлюс. Он имел бы тяжелые последствия. Все моральные и политические издержки, а при механическом слиянии двух разнородных экономик, социальных структур и прочем они неизбежны и значительны, взвалят на Советский Союз и его «креатуру» в ГДР. Распространение юридических норм одного государства на другое сделает нелегальным все, что совершалось в ГДР на протяжении сорока лет, и превратит несколько сот тысяч человек в потенциальных подсудимых.

– Понятно, что дальше?

–…б) неучастие объединенной Германии в НАТО. Самое меньшее, на чем необходимо стоять до конца, – это ее неучастие в военной организации союза (по примеру Франции) и неразмещение на немецкой территории ядерного оружия. Согласно опросам, восемьдесят четыре процента немцев за денуклеаризацию Германии;

в) все вопросы, касающиеся нашего имущества и собственности в ГДР, а также материальных претензий к Германии, вытекающих из войны, должны быть отрегулированы до подписания политических постановлений. Иначе, по опыту Венгрии и Чехословакии, мы втянемся в бесплодные и обременительные для отношений дебаты. Наши эксперты должны научиться считать не хуже американских, а также приготовить свою ведомость по экологическим издержкам нападения Германии на Советский Союз, если немцы на это напрашиваются.

М. С. Горбачев задает несколько уточняющих вопросов, в частности по правовому статусу нашего имущества, особенностям процедур присоединения земель ГДР к ФРГ на основании статьи 23 боннской конституции, последствиям неучастия государства в военной организации НАТО. Потом говорит:

– Сделаю что могу. Только боюсь, что поезд уже ушел.

После такого заключительного аккорда – «боюсь, что поезд уже ушел» – впору было поперек рельсов лечь. Как же так, вокруг вопросов, и отдаленно не шедших в сравнение с тем, что выносилось на переговоры с Г. Колем, порой по пустякам Политбюро и другие «инстанции» кудахтали днями и неделями. В преддверии, по почину генсека, устраивались мозговые штурмы, созывались синклиды экспертов, игры в генштабовских песочницах. Часто с нулевым результатом. Вспомним, как невозможно было подвигнуть М. Горбачева на признание черного черным, когда речь заходила о секретных протоколах к договорам, заключенным Сталиным с Гитлером. «Слишком велика политическая ответственность», – отговаривался он. Откат до Архыза, который ближе к Сталинграду, чем к Москве, что, тут ответственность меньше?

В своих «Воспоминаниях» Х. Д. Геншер передает услышанный им от М. Горбачева рассказ о том, как в 1979 году принималось решение об интервенции в Афганистан. Генеральный не раз опробовал эту легенду на нас. Если верить рассказчику, Э. Шеварднадзе ничего заранее не ведал, М. Горбачева тоже обошли, как и большинство других секретарей и членов Политбюро ЦК. Тогда-то два приятеля и сговорились добиваться «коренного изменения системы», дабы исключить подобные безобразия, то есть принятие решений не по регламенту.

За пять лет перестройки многое переменилось. Судьбу Афганистана в 1979 году определяла четверка или пятерка «наиболее равных» из равных. Новую военно-политическую карту Европы в 1989–1990 годах кроил по западным лекалам один М. Горбачев с сотоварищем. Явный прогресс, и бесспорно «демократический».

А еще говорят, в Советском Союзе не было приватизации. Сообразно расставленным «бесспорным приоритетам» экономику, правда, попросили потесниться и встать в очередь. Но зато приватизация политики и власти в целом зашла при М. Горбачеве дальше некуда. В этом отношении первый и последний советский президент обошел всех предшественников дома и большинство глав государств за рубежом.

Как и все остальные, кого не уместил Архыз, члены государственного и политического руководства СССР узнали об «исторических свершениях», учиненных на Северном Кавказе, непосредственно из репродукторов радио и от дикторов телевидения. Слава богу, собственных. Интересовавшимся деталями спешили на помощь «Немецкая волна» и немецкое информационное агентство ДПА. А кто установил, что руководитель тем умнее, чем больше он читает шифротелеграмм и меньше липнет к телеэкрану?

Н. Рыжков, В. Крючков и другие из правительственной команды, в том числе входившие в Совет обороны и президентский совет, получат пакеты с «секретными протоколами» Архыза «для сведения» и «на одобрение» два или три дня спустя. Путь «основных» бумаг до парламента занял пару недель. Партия была к этому времени уже отлучена от государственных дел. Возлюбите журналистов и выписывайте газеты. Относительно цельная картина – не надо только принимать ее за подноготную происшедшего – раскрылась в 1992 году, когда М. Горбачев опубликовал часть записей своих бесед с Г. Колем и Х. Д. Геншером.

Между прочим, Х. Д. Геншер лично известил Дж. Бейкера и французского министра иностранных дел Р. Дюма о подробностях «кавказской экспедиции» через несколько часов после завершения встречи в Архызе. Туда же, в Париж, а не, скажем, к советским парламентариям, заспешил Э. Шеварднадзе. Он агитировал «своих» в переговорах «два + четыре» энергично провести заключительный этап согласований с тем, чтобы к 12 сентября, к предстоящей встрече в Москве, все было готово к подписанию. Советский министр пугал, что промедление было бы на руку противникам урегулирования, которые скоро оправятся от шока.

Сделка в Архызе во многом уникальна. Судьбу ГДР, как-никак члена ООН, решили без участия Республики, в отсутствие ее представителей. СССР прекращал действие всех договоров и соглашений, заключенных с ГДР, не считаясь в большинстве случаев с предусмотренным в договоренностях порядком их денонсации. Ликвидация ГДР с распространением на ее территорию компетенций НАТО предваряла конец восточноевропейской системы обороны. Однако консультаций в канун Архыза с союзниками не проводилось, информации от советского руководства они не получали. Архызские договоренности ставили крест на четырехсторонней ответственности великих держав за Германию и лежавших в ее основе международно-правовых актах. США, Англии и Франции предлагалось не обсуждать этот вопрос, а оформлять свершившийся факт.

Продолжать ни к чему. Какие бы нормы ни брались в расчет – внутренние или международные, – архызские решения юридически весьма уязвимы. С моральной точки зрения они были гнетуще несправедливы, оскорбительны для памяти 27 миллионов советских людей, павших в борьбе за правое дело.

Раскол Германии стал несчастьем для немцев и всей Европы. Ради собственных интересов СССР обязан был действовать решительней и последовательней, чтобы помешать раскольникам. С созданием двух германских государств немцы не перестали быть одной нацией. Сойдя здесь с принципиальных позиций, советская политика совершила грубый просчет. Его должна была исправлять не история, а мы сами, исправлять, пока предоставлялся выбор, а не будучи прижатыми спиной к стене. А. Громыко не хотел снять шоры, признать, что средневековье с его «что с возу упало, то пропало» и прочими дикостями минуло безвозвратно. Но что мешало М. Горбачеву одуматься до того, как зазвонил колокол?

«А что я, собственно, сделал? – с невинной миной кокетливо вопрошал и по сию пору повторяет экс-президент. – Отдал Германию немцам». Но он не находит что сказать, когда слышит: неужели немцы перестали бы быть немцами вне НАТО? Что, немцы хуже французов, испанцев или кого-то еще и потеряли бы себя вне военной организации НАТО? Что, немцы не выиграли бы от создания общеевропейской системы безопасности, вобравшей в себя все полезное от сепаратных западной и восточной систем? Что, немцы лишились бы сна от беспокойства за свое завтра, если бы на немецкой земле не размещалось ядерное оружие?

Архыз можно признать закономерным финалом, если взглянуть на него вот с какого угла. Ричард Никсон, потеряв президентский пост, увлекся, как известно, публицистикой. Одна из его книг называлась «1999 год: победа без войны». В ней, как и в ряде других сочинений, он сетовал: «В последние сорок лет верхушка Америки (с точки зрения образованности, денег, власти) утратила чувство направления в мире. Она увлекалась всеми интеллектуальными странностями, какие только попадали в ее поле зрения. Разоружение и пацифизм ныне на подъеме, и это могло бы оказать губительное воздействие на судьбу Запада. И если стратеги в нашем обществе и те, кто оказывает на них влияние, утратят волю к руководству, тогда весьма вероятно, что большинство в Америке не сможет пресечь сползания к катастрофе».

Что делать? Только напор и наступление. По Р. Никсону, в холодной войне не могло быть ничьей, и единственным победителем должны зваться Соединенные Штаты Америки. Эта цель, программировал он, достижима к концу века. Никсон переоценил «странности», но не в Штатах, а у нас, и не совсем интеллектуальные. Книга «Победа без войны» была написана в 1988 году, когда Советскому Союзу было отпущено существовать три года.

Как черта под Второй мировой войной Архыз не выдерживает критики. Как подведение итогов «холодной войны» он убедителен. В первом случае СССР выступал в качестве триумфатора, как страна, принявшая безоговорочную капитуляцию агрессора. В качестве неудачника в холодной войне Советский Союз отдавался на милость победителей, не совсем чтобы безусловно. Его тогдашнему руководителю сохранялась «офицерская честь».

Не был я недругом своей стране и моему многотерпеливому народу. Усилием воли погасил гнев, меня обуявший, когда услышал по радио весть об Архызе. Э. Шеварднадзе не перебарщивал, просвещая западных коллег, что недовольство расшатывает страну и устои горбачевского трона. Не трудно было бы поднять парламент на протест. Как направить в нужное русло готовое извергнуться массовое возмущение, рассчитать никто не мог. Но что дадут протесты и проклятья потерянному вслед? Бить себя в грудь, чтобы не держали для тебя в запасе места на нижнем круге Дантова ада?

Предложение быть спикером в пользу ратификации пакета договоренностей, когда таковой будет внесен в Верховный Совет СССР, я отверг. Больше ни строки М. Горбачеву по германской проблеме. В комитетах парламента выскажу все, что думаю о переговорах Э. Шеварднадзе и М. Горбачева, независимо от рекомендаций и просьб президента. Срывать ратификацию, однако, не буду.

Если бы не имелось других способов и путей воссоздания объединенной Германии, я без колебаний проголосовал бы за избранную модель. Но поскольку альтернативы существовали, и не худшие, то я позволяю себе роскошь остаться при собственном мнении о совершившемся.

Чудо, сотворенное в Архызе, то, что ему предшествовало и за ним последовало, знаменовали для Советского Союза не только внешнеполитический перелом на отдельно взятом направлении. Это был тот самый роковой шаг, который отделяет великое от смешного, от заката, от полной неизвестности впереди.

Федор Тютчев, помощью которого я, кажется, злоупотребляю, отчеканил полтора столетия тому назад:

Куда сомнителен мне твой,

Святая Русь, прогресс житейский!

Была крестьянской ты избой —

Теперь ты сделалась лакейской.

Не совсем еще, к счастью, сделалась. Пока сопротивляется.

Вместо эпилога

В свое время широкое хождение в Советском Союзе получил сарказм.

Встретились два любителя политики. «Как дела в социалистическом лагере?» – спрашивает один. Другой отвечает: «Блестяще. Их уже два».

Острословы на свой манер подытоживали подвиги Н. Хрущева на китайском направлении нашей политики. Подводя итог правлению М. Горбачева, можно было бы в тон продолжить.

Уж на что ушл был Сталин, но так и не сумел уломать Рузвельта и добыть каждой из республик Советского Союза место в ООН. Правнук диктатора решил незадачу в два приема. Он распахнул двери Объединенных Наций для всех 15 союзных республик. И всего-то для этого нужно было сделать СССР бывшим. А на подходе дополнительные претенденты уже из состава России. Не поспешить ли и им на подмогу?

Внесена – опять-таки не без участия М. Горбачева – определенность в образ НАТО. Теперь его можно хоть в красный угол российской избы ставить. Это – больше не враг, а партнер и закадычный друг. Дабы дружба крепчала и удобней стало миловаться, НАТО придвигается к российским границам. Не совсем ясно пока, кто выступает здесь как гора и к кому приложимо имя Магомет.

Экономический ущерб от новаций последнего десятилетия на территории бывшего Советского Союза превысил материальные потери СССР во Второй мировой войне в два – два с половиной раза. В среднем уполовинен жизненный стандарт населения. По темпам социального демонтажа Россия впереди всех как развитых, так и развивающихся стран. Наконец-то появился повод возрадоваться: она перегнала Америку.

В стремительности обогащения иные «новые» русские спорят с арабскими шейхами. И это при умопомрачительном падении промышленного и сельскохозяйственного производства внутри страны. Это когда от трети до половины трудоспособных «старых» русских стонут без регулярной работы или месяцами выпрашивают зарплату за свои службу и труд. Около 40 процентов из «лишенцев» – молодежь, едва вступившая в жизнь. Ученые и деятели культуры никак не устроятся в реформируемой России. Их просто морят.

Кто-то теряет, кто-то находит? Или «законный» отсев на переходе Чертова моста из подминавшего человеческие свободы прошлого в безбрежную вольницу будущего?

На фоне непрерывного снижения среднего уровня и качества жизни ожидается нарастание социальных контрастов в России. Преобразователи хором заговорили о корректировке курса реформ, о необходимости уменьшения пропасти между богатством и нищетой, о борьбе «с коррупцией во всех эшелонах власти».

По-другому мы не умеем. Нет, чтобы сразу делать капитально и солидно. Тогда отпали бы переделки и борьба с самими собой, а главное, обошлось бы без жестоких экспериментов над подданными. И требуется для этого не чрезмерно много – действовать не очертя голову, а рассудительно, выбирая из наличных альтернатив по всем параметрам наилучшие, из неизбежных зол – наименьшие. Выбирать, не смешивая видения и действительность, форму и суть, чтобы мечта не обернулась кошмаром.

Опять диалектика и что-то из советской классики, поморщится иной читатель. Нет, увольте. Это из Библии. «Будь осторожен и весьма внимателен, ибо ты ходишь с падением своим» (Иисус, сын Сираха, 13). «Начало всякого действия – размышление, а прежде всякого действия совет» (он же, 37). «Сеть для человека – поспешно давать обет и после обета обдумывать» (Книга Притчей Соломоновых, 20). И еще: «Не утвердит себя человек беззаконием» (там же, 12).

Было ли «новое политическое мышление»» самообманом, изначально оторванным от почвы? Являлись ли программные задачи перестройки умозрительными и наперед недостижимыми? Если без зашоренности, предвзятости и вкусовщины, если по справедливости, без «неодинаковых весов» и «неодинаковых мер» (Книга притчей Соломоновых, 20), то ответ не обязательно будет походить на приговор или на издевательское «народ имеет таких правителей, каких он заслужил». Ведь данную формулу можно и перевернуть: заслужили ли правители привилегию вести народ, который оказался в их подчинении? На конкретных примерах не слишком трудно было бы показать, как при сходных стартовых условиях исполнители несравнимо различно решают одинаково поставленные задачи.

Клин клином вышибают – это известно. Но далеко не аксиома, что диктатуру можно одолеть лишь диктатурой, один авторитарный режим посредством еще более авторитарного. Все теории «сильной руки» выпекаются на родственных дрожжах, на сепарировании из общества избранных с отнесением остальных в категорию быдла или чего-то около того.

«Сильных рук» в российской истории было предостаточно. С сильными головами и трезвым видением обстояло хуже. Смуты рождались неразберихой, как правило, в сознании и реже из-за вялости мышц. Перестройка и постперестройка – убедительное тому свидетельство.

Демократию невозможно купить, обрести в кредит или взять напрокат. Демократия из вторых рук и с чужого плеча вообще недостойна называться демократией, что не означает отрицания поучительных фактов. Коль скоро, однако, под демократией подразумевается господство народа в своей собственной стране, не обойтись без создания предпосылок для того, чтобы он осознал себя народом, готовым к самовыражению. Не должно ни отпугивать, ни останавливать, что на каждом перекрестке и за каждым углом подстерегают гирлянды предостерегающих и запрещающих дорожных знаков. Разрешается все, кроме… По каталогу изъятий, собственно, и можно судить, на какой стадии развития пребывает общество, насколько содержательны или пустопорожни блуждающие в нем политические понятия, короче – с кем и с чем мы имеем дело.

Это совсем не маловажно, если учесть, что лингвистические заимствования нигде не внедрились так широко, как в политике и правоведении. Слова, термины, категории кочуют из конституции в конституцию, из программы в программу, из речи в речь. Скоро отпадет потребность в языковых альтернатах международных конвенций и договоров. Они как братья-близнецы.

Наступательных союзов никто не заключает. Все сплошь оборонительные. Официально считаются вымершими «дипломатия канонерок», колониализм, гонка вооружений. Никаких агрессий, единственно – «политика силы». Прочь интервенции, только «дружеское участие». После Второй мировой войны контрагенты занимались исключительно «довооружением», установлением «паритета», закрытием «окон уязвимости» и лишь изредка срывались на эскалации. Самые убойные системы именовались «тело господне», «страж мира», «пионер». Это не шибко преуспевшие по части фантазии немцы разводили «леопардов».

Ныне никто не заносит себя в противники свободы, равноправия народов и демократии. С исчезновением последних очагов апартеида как будто утратила актуальность расистская зараза. На подъеме, правда, фундаментализм разнообразных пошибов с такими отвратительны ми спутниками, как фанатизм, транснационально организованная преступность, терроризм. Они изрядно портят настроение, но планетарную погоду не определяют.

Если все за добрососедство, за гармонию интересов, за свободы и человечность, то где же по сию пору таится искуситель, что заставляет держаться за «парабеллум», за приоритет мировоззрения над здравым смыслом, за деление равного не неравные части? Сколько поваров, столько вкусов, – и прекрасно, иначе одной звездочки на все рестораны было бы предостаточно. Политические повара, однако, не менее изощренны в переменах блюд, хотя и не всегда этим бравируют. Разве что повара, претендующие на шефский колпак.

В тридцатые – сороковые годы советская пропаганда пела осанну «сталинской демократии», всех затмившей в солнечной системе. Слава богу, Н. Хрущев осмелился обрить диктатора как матерого преступника. Но не отсиживается ли в непроглядных закоулках «ежовая» демократия, вот вопрос? «Крестовый поход» Р. Рейгана призван был умножить ряды почитателей американской демократии как непререкаемого эталона для землян. Большинство осталось при мнении, что не всякий Белый купол есть святилище и что не каждый облет вокруг статуи Свободы должен заканчиваться обращением в другую веру.

Идеология и политика есть вещи в себе: им правила логики и разума не указ. Но рынок со всеми его атрибутами… Он вроде бы не должен быть предметом полярно помеченных толкований? Было бы все гладко и славно подрессорено, экономические различия между Западом и Востоком не познали бы, наверное, такой контрастности.

Пока рынок делали родовым признаком системы, неотъемлемой и даже профилирующей чертой демократии (по принципу – «без экономической свободы нет свободы личности»), пробным камнем в диспутах о возможности или невозможности преодоления раскола мира, критикам административно-командных порядков в Советском Союзе было непросто высовываться. Сторонясь трескучих фраз, эксперты напирали на то, что поддерживавшийся в стране режим мобилизационной готовности, который требовал доведения до крайних степеней централизованного планирования, подыгрывал натовской линии на «обескровливание СССР», не давал ему всерьез заняться устранением экономических диспропорций, расшиванием социальных тупиков и прочего. Но когда в ответ слышалось: противник потому и метит в наше плановое начало, что хотел бы лишить Советский Союз главного козыря в навязанной ему конфронтации, – то желания спорить с перспективой ненароком очутиться в сообщниках атлантических стратегов не прибавлялось.

Выручали художественные образы или сверхделовые аргументы, отталкивавшиеся от официально признанной концепции целостности мира. Лично я так и продолжал, как начал в бытность послом в Бонне, доказывать, что современные технологии неотделимы от современного менеджмента, менеджмент, в свою очередь, предполагает недопотопный маркетинг, причем не только на международном, но и на внутреннем рынке. Особо заскорузлые, типа М. Суслова, или удельные князья, восседавшие по внешнеторговым лавкам, да ультрабдительные, что пасли нас от рассвета до заката, позаботились о том, чтобы коэффициент полезного действия от моей настойчивости не превышал и доли процента. Уже при М. Горбачеве мне не удалось пробить нескольких реальных проектов, обещавших, по взвешенным расчетам, приличную экономическую отдачу и утверждение новых для СССР, более эффективных моделей хозяйствования.

Несколькими страницами выше написано, что демократию невозможно купить или взять взаймы. А как с рынком? Если на нем все покупается и продается, то и сам рынок прихватить ничего не стоит. Примерно так рассуждали реформаторы, путавшие рынок с базаром. Еще одной грубейшей ошибкой М. Горбачева и наследовавших ему было поверье, что стоит присягнуть свободе купли-продажи, и рынок сам реализует себя. Почти мгновенно, как если бы речь шла об обмене – зуб за зуб, око за око.

Советский президент позволил заморочить себе голову «программой 500 дней», чтобы затем дурь сия отправилась мутить воду по всей стране. Первый российский президент в силу решительности характера благословил Е. Гайдара на «программу из 8 пунктов», которые обещали в один присест сделать россиян «свободнорыночными» хозяевами и хозяйчиками. В арабской сказке семейную проблему уладили за тысячу и одну ночь. В нашей, русской, финал будет писаться за чертой второго тысячелетия и, похоже, не теми, кто сказку начинал.

Это в лучшем случае. Если перестать исповедовать поутру одни идеи и под вечер другие, то на оздоровление советской экономики и ее приобщение к социально ориентированному рынку могло бы достать жизни одного поколения. Видимо, понятно, что обездвиживанию и ломке старого должно предшествовать создание всеохватывающих правовой и организационной инфраструктур нового способа хозяйствования. Иначе не избежать тяжелейших экономических, социальных, моральных потерь. Рынок, с его кажущейся стихией, зиждется на строгом порядке. Отсутствие последнего тут же замещается анархией с ее необузданным разрушительным потенциалом.

При целеустремленной и напряженной работе парламента в 500 дней можно было бы овладеть главными из правовых и, наверное, организационных высот социального рынка. Особенно если не штурмовать всем миром пик Коммунизма, что на Памире, или «пик свободного рыночного хозяйства», которого на планете Земля не зарегистрировано и по поводу которого, что касается Марса, ясности нет. Первопроходство – занятие лестное. Двигаясь проторенными дорогами, политики рискуют не оставить следа в истории. А так хочется прослыть незаурядным! Вот и получается, что вместо следования законам писаным принимаются править и жить по наитию.

Умный финансист изрек: железное правило банковского дела – ваши дела не будут лучше, чем дела ваших клиентов. Применительно к сферам политическим, социальным, экономическим это могло бы звучать примерно так: дела правителей не должны складываться благоприятней, чем дела зависимых от них граждан. Сути не меняет, что связь явлений в политике проявляет себя часто опосредствованно и растяжимей во времени.

Перестройкой давался шанс к осознанию каждым самого себя, своего места в прошлом, роли в настоящем, назначения в будущем. Гласность была призвана оказать этому великому делу неоценимую помощь, и она могла бы сделать это, твердо держась выверенных фактов и не предаваясь эмоциям или сведению счетов. Конечно, шанс превращается в реальность не ожиданием дела и не обещанием дел, но единственно через их совершение. И не просто совершение. Если не знать, что чему должно предшествовать и за чем следовать, проку не быть. Оглядываясь на последние десять – двенадцать лет и сопоставляя сказанное с содеянным, не перестаешь поражаться склонности политиков к алогичным действиям и поступкам. Как будто все или без малого все намеренно делалось шиворот-навыворот.

Перестройка открылась констатацией: система, общество, страна в опасно запущенном недуге. Напрашивался вопрос: на ком ответственность за случившийся, как утверждалось, сбой? Что на чужаков вешали – малоинтересно. Какие познания вынесли наружу раскопки в самих себе – это куда существенней. Вскорости доморощенный злодей сыскался – Л. Брежнев. Он кругом виновен: за «застой», за разлад снабжения и торговли, за коррупцию в госаппарате, за интервенцию в Афганистан. Л. Брежнев, оказывалось, особенно нашкодил после 1975 года, когда существовал по милости врачей, царствовал, но не правил.

На сей счет у меня состоялось письменное объяснение с М. Горбачевым. Я счел своим долгом сделать представление по поводу не столько развенчания покойного генсека, сколько отсутствия хотя бы намеков на роль здравствовавших в ту пору его сподвижников. Как-никак они восемь лет руководили страной от его имени. Некоторые из регентов удостоились быть названными в записке по имени, остальные, включая М. Горбачева, шли под псевдонимом «и другие». Вы, читатель, правильно подумали – отец перестройки не пришел в восторг.

Пусть виноват Л. Брежнев. Восемь лет терпел, что за его спиной обделывались всякие комбинации. Потерпит еще. Но не следовало ли М. Горбачеву пойти несколько дальше совместной с Э. Шеварднадзе клятвы исключить «на будущее» решения, не опробированные полным составом Политбюро, и позаботиться о том, чтобы таковых не было за спиной партии? И вслед еще один подвопрос: насколько в принципе может быть эффективной и устойчивой система, формально завязанная на монопартию, а в действительности на вознесенную над всеми и вся должность, отдававшуюся (с одним известным изъятием) в пожизненное владение некоей персоне и зависевшую всецело от ее наклонностей и причуд?

Партия – это не пчелиный улей. Иначе говоря, единственно верной увертюрой перестройки должна была быть глубокая реформа партии снизу доверху, превращение ее из организации, аукающей генеральному секретарю и обслуживающей его, в институт, поставленный в непрерывной связи с живой жизнью генерировать свежие идеи. М. Горбачев предпочел, однако, другой сценарий. Сначала чистка партаппарата, расстановка, как полагал генсек, верных ему кадров. Затем вторая селекция. За 1985–1990 годы краевые звенья поменялись трижды. Пошло ли это на пользу М. Горбачеву или больше – Е. Лигачеву?

1988 год – год смены вех, год решающих – по убеждению многих, роковых – перемен. КПСС возвратила властные функции Советам разных уровней. Нужная реформа, и крайне серьезная. Она предполагала самую тщательную подготовку, ибо Советы за десятилетия их вождения на помочах разучились самостоятельно ходить. К тому же в их распоряжении не было ни специалистов, ни материальной базы. Правление Советам предстояло начинать с нуля. Партия, таким образом, обосабливалась от государственных обязанностей, не позаботившись, пока расправит плечи дееспособный преемник. Открылась полоса безвластия.

Если бы авторы плана с плакатным названием «Вся власть Советам!» сегодня объявили, что хаотический переход из одного состояния в другое вызывался ими намеренно, в расчете на разоружение и партии, и Советов, я лично не удивился бы. Еще меньше поразило бы меня признание, что вся «реформа политической системы» 1988 года затевалась для нейтрализации предрекавшегося сопротивления в партии усилению режима личной власти М. Горбачева в противовес всем прочим государственным и общественным надстройкам и пристройкам.

Облагораживание советской действительности в отрыве от перелома в сознании? Такого, на мой взгляд, быть не могло. Либо будет четко обозначен берег, от которого отправляется корабль, и координаты нового порта приписки, либо болтаться этому кораблю без руля и ветрил в надежде, что течением его куда-то прибьет.

Сталинизм не просто тенью преследовал нас. Он сидел в порах самого склада жизни, в гипертрофировании государственности, противном отдельному человеку и обществу в целом, в антидемократическом централизме, наделявшем верховного владыку качествами божества.

Неудача перестройки многими нитями связана с неспособностью М. Горбачева сказать правду о нашем прошлом, назвать все вещи своими именами, признать, что сталинизм был абсолютным отрицанием социализма, его нежеланием восстановить в правах принцип разделения властей вместо того, чтобы, разделяя, властвовать как прежде.

«Безусловный приоритет», отданный политике перед экономикой, уподобил в конечном счете перестройку перестановке мебели, людей, акцентов. Со временем обращались так, как будто в кладовой держали про запас еще одну жизнь. Но иной потерянный час за годы не наверстаешь. Вчера – хворь, сегодня – недуг, назавтра – инвалидность или летальный исход. И возникает критическая масса, селевой поток, который даже при огромном напряжении сдержать редко кому удается.

Идеология сталинизма себя изжила. О новой не удосужились позаботиться. Общее идеологическое пространство распалось. Расцвели пресловутые 100 цветов. Цветки дали завязи. В национальных квартирах зажглись собственные огни. Несмотря на высочайшую степень интеграции – 84 процента, поползли швы экономического корсета. Развал экономики запрограммировал распад державы с многовековым прошлым.

Россия отброшена в XVII век. Наука в загоне. Школы в упадке. Культура во мраке. Хозяйство в распаде. Каждый оставлен спасаться как может. Успешней всего это получается пока у людей без совести и морали.

XX век будет среди прочего тем отличен от прежних эпох, что сделал осязаемо близкими древние апокалиптические легенды и пророчества. Ныне в возможностях человека устроить «атомную зиму» и адово пекло, перенести на Землю по заказу марсианский или меркурианский климат. Перекрыть планете кислород, лишить ее озонового щита и пресной воды – вообще не проблема. Этим люди занимаются давно и небезуспешно.

Перестройщики могли бы подать заявку на отдельную строку в скорбном мартирологе. Еще бы! Никому пока не удавалось сотворить хаос, подобный нынешнему, на одной пятой земной суши. Есть от чего возгордиться или воскликнуть: порезвились всласть!

Не станем, однако, всем напастям наперекор, впадать в фатализм. Небо и земля пока при нас. Отделить бы свет от тьмы, вдохнуть в человека душу живую, зажечь в его сердце надежду. Перестройка преуспела в разбросе камней. Настало время камни собирать.

«Будущее – это не то, куда мы идем, а то, что мы создаем. Дороги следует не искать, а строить. Сам процесс строительства меняет как самого творца, так и его судьбу». Хорошо, согласитесь, сказано. Когда-то я записал эти близкие мне по настрою мысли себе в блокнот, но упустил проставить, кто автор. Кажется, слова эти принадлежат Д. Эйзенхауэру, умудренному к тому моменту опытом полководца и президента.

От себя к воспроизведенной записи я прибавил бы: неверно также спасаться от неопределенностей и рисков будущего бегством в прошлое. Реставрация не есть возврат. Она даже не отход от осевой линии развития, а сход на обочину. «И если будешь гнаться за ними (делами), не достигнешь, и, убегая, не уйдешь» (Иисус, сын Сираха, 11). Так было три тысячи лет назад познано и остается верным по сегодня и навсегда.

Приложения

Приложение 1. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Ноябрь 1986 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Культ личности отнюдь не сводился к беззаконию. Он был преступлением. Преступлением не только против конкретных людей, но против народовластия, против партии, против социализма. Нам придется – и не раз – возвращаться к этой больной теме. Ее не обойти ни на XIX партийной конференции, ни на XXVIII съезде. Восстановление ленинизма в полном объеме и первозданной редакции, к сожалению, затянулось сверх всякой меры. Видно, на нас выпало бремя и этой работы. Иного не дано. Если перестройка не должна оборваться на полпути, если есть намерение вести ее ответственно, с серьезностью и глубиной, подобающими революции.

XX съезд КПСС обнажил дотоле тщательно скрывающуюся подноготную Сталина-диктора, развенчал культ личности, разоблачил механизмы, подпиравшие и обслуживавшие это уродливое явление. Партии предстоит низвергнуть сталинизм как систему взглядов, как систему замещения здравого смысла поверьями, как систему подавления воли народа. Разобраться в этом много труднее, чем снять с пьедесталов памятники, перечеканить медали или переиначить названия. Сложнее, чем сменить кожу, как у Бруно Ясенского. Покончить со сталинизмом – значит перво-наперво вывести из теней на яркий свет нравственные ценности социалистического учения, проставить все точки над «и» в элементарной грамоте социализма – как идеала, так и повседневной практики.

Нет нужды специально останавливаться на фундаментальной важности обеспечения тождества слова и дела. В общей форме отмечу, что идеология не сводится к философским формулам и не исчерпывается ими. Философия-абстракция чаще всего выполняет функцию кадила, чтобы курить фимиам потребному и непотребному, раз без них не обойтись или поскольку они удобны. Нам это ни к чему.

Вооружения масс истинными знаниями и раскрепощения их сознания, общественных отношений, гарантирующих благодаря политическому руководству партии трудящихся подлинное народовластие, – вот чего добивался Ленин и на что положил себя без остатка. Без точной стыковки, полного слияния идеологии мышления и идеологии действия, замысла и исполнения социализм не в состоянии реализовать свои решающие преимущества перед другим строем. Вроде бы яснее ясного. Но если поразмыслить, все наши беды от преднамеренного или от ставшего скверным обыкновением разрыва между декларируемыми намерениями и фактическими поступками.

Имел ли сталинизм что-либо общее с научным социализмом, хотя бы в концепции? Это – вопрос вопросов. Верно, на каком-то этапе Сталин защищал марксизм-ленинизм от наскоков справа и слева. После нападения нацистской Германии незаурядная воля Сталина в немалой степени способствовала мобилизации и концентрации ресурсов страны на отражение смертельной угрозы нашей Отчизне и ее социалистическому будущему. Нет нужды замалчивать проявленные Сталиным искусство и твердость в политическом отстаивании позиций СССР и социалистической альтернативы в мировых делах. Эта часть правды обнародована. Незачем наводить на нее тень.

Но ведь давно настал черед произнести другую часть, и тоже правды: защитив и сохранив форму, Сталин шаг за шагом наполнил ее содержанием, которое нельзя квалифицировать иначе, как глумление над социализмом, как переиначивание его в антисоциализм. Рожденные творчеством народа Советы – этот поныне самый совершенный способ демократического волеизлияния и самоуправления – были превращены им в безликие конторы делопроизводителей или парадные ассамблеи, где полагалось лишь вздымать руки. Партию пытались низвести до уровня рыцарского ордена с его безропотным повиновением и тупым обожанием верховного магистра. Над обществом был занесен меч, каравший любую без спроса поднятую голову, укорачивавший каждый не в меру длинный язык, подрубавший почти всякую инициативу, загодя не опробированную семью няньками.

В политике и идеологии узурпация видения была возведена в абсолют. За считанные годы посредством манипуляций, не укладывающихся в нормальном сознании, здесь насадили в качестве непреложной нормы монокультуру, отражавшую не объективную истину, а извращенные или примитивные представления о ней одной персоны, которая погрязла в эгоцентризме, наглухо изолировала себя от народа, не любила людей и не желала знать об их нуждах. Ленинский план индустриализации и кооперации был отброшен как якобы чересчур осторожный и недостаточно спорый. Сталин приписал социализму способность насиловать экономику бесщадно, произвольно устанавливать темпы, пропорции, объемы. Типичное хищничество, присущее подходу «цель оправдывает средства».

Подобный феномен, или, если угодно, мания, не знает сомнений или пресыщения. Таких под занавес раздражает всякое интеллектуальное соперничество и, не дай бог, выход, к примеру, ученого за пределы умственного горизонта диктатора. Тогда-то и жди свирепых раскатов – запретить кибернетику, поделить на чистых и нечистых генетиков, взнуздать искусство и культуру, пустить в перемол – других забот Сталин в начале 50-х годов уже не ведал – языкознание.

Абсурд какой-то. Сам себе враг. Получается несовместимость с бытующим мнением о Сталине как изощренном прагматике. Разгадка, по-видимому, в приоритетах – наибольшим противоречием собственной эпохи был он сам. Ничто не казалось Сталину чрезмерным для возвеличивания собственной особы. И ничего не было жаль, что отторгалось его нравом или раздражало своей непонятностью, свежестью подхода, нешаблонностью. Так и сводил, порой под корень, славу отечественной культуры, науки, техники, педагогики, военного дела. Без содрогания и, вполне возможно, с садистским наслаждением.

В итоге наше общество, возьмем хотя бы только духовную область, потеряло плеяду выдающихся деятелей науки и культуры, коими по праву должно гордиться. Это крайне прискорбно, но это далеко не все. Подверглась обескровливанию база, дававшая цивилизации гениальных мыслителей и обогащенная после Октября оригинальными дарованиями высочайшего класса из самой гущи народной.

Традиционная логика с ее поиском в поступках добра и зла неприложима к Сталину и ему подобным. Этот сорт деятелей не терпит ни в чем конкуренции или стесненности. Они срастаются с властью, которая становится для них вещью в себе. Преклонение и восхищение окружающих перед вождистской «уникальностью» и «сверхъестественностью» превращается в жизненную потребность. Как кислород для дыхания. Общественные, социальные и государственные интересы под конец занимают лишь постольку, поскольку позволяют выразить себя и унизить других, реализовать свои страсти и пристрастия.

Вот и пытайся, принимая все это во внимание, обозначить без перекосов место Сталина в истории. Метод – «с одной стороны» и «с другой стороны» – не годится. А третьей, так называемой золотой стороны, не существует. В общем, наш удел анализировать, сопоставлять, делать выводы, глядя прямо в лицо фактам, только фактам и всем фактам.

Пока же констатирую следующее – столь плодотворно начавшееся после Октября соединение идейных, нравственных и материальных посылок с готовностью широчайших народных масс деятельно включиться в переустройство общества на принципиально новых началах было деформировано и затем грубо прервано на исходе первого послереволюционного десятилетия. Исторический шанс, реально суливший Республике Советов выход развернутым фронтом к вершинам культурного, социального и экономического прогресса, был использован в самой малой степени и не лучшим во многих аспектах образом.

Постепенно на место ленинского «социализм силен сознательностью масс» пришла сталинская апологетика принуждения и слепого подчинения. Вместо ленинского «массы должны знать все и все делать сознательно» сделали правилом: держать народ в неведении, дабы не отвлекался от исполнения приказов и инструкций. Сопоставление теории с опытом занесли в реестр подрывных акций. Марксизм-ленинизм превратили в катехизис, в пресловутую четвертую главу «Краткого курса», в «отче наш».

Ленин называл диалектику душой марксизма. Сталин распял и убил эту душу. Чтобы никто не смел перечить ему, единственному толкователю и хранителю «чистоты» учения. Диалектику заменила схоластика, скроенная на потребу автору подделки под ленинизм, освящавшая наперед все, что бы Сталин ни изрекал и ни творил.

Всякому живому делу, любому развитию имманентно присущи борьба нового со старым и сопротивление старого новому. В самых неожиданных подчас проявлениях. Сталин углядел здесь перст божий, открыл для себя «легальный» способ избавляться от неугодных, насадить в стране атмосферу морального террора, сплошной подозрительности и крайней неуверенности, побуждавшей надеяться на чудо пришествия избавителя. Семинарист брал в Сталине верх над компилятивно сотканным марксистом.

К чему ни прикоснись, где ни поскреби, под тонкой оболочкой слов мистификация и дурман. Вместе взятое, сталинское прочтение социализма обернулось для страны, для дела нашего святого трагедией. Ее последствия будет ощущать не одно поколение советских людей. Нравственные издержки сталинизма самые сложные для преодоления.

Недавно я встречался с руководителями СМИ и творческих союзов и высказал ряд соображений, имеющих прямое или косвенное касательство к этой проблематике. Перед членами ЦК добавлю: размежевываясь со сталинским наследием, мы не были последовательны, а в чем-то отделались жестами и формальностями.

Конечно, все мы родом из Октября. Но в чем-то больше, в чем-то меньше, мы также дети или внуки сталинской поры. Общество еще не разомкнуло, не сбросило многих оков, наложенных Сталиным на наше восприятие бытия, на весь мыслительный процесс. Доказательства? Пожалуйста.

Мы сопоставляем ныне происходящее, особенно в духовной сфере, не с тем, как было при Ленине, но с дозволенным или недозволенным при Сталине. Многие инструкции, тут действующие, несут на себе почерк 30–40-х годов. Пожалуй, еще больше связывают нас с той порой предвзятости и предрассудки. Среди них такой коварный, как презумпция виновности.

Потому-то, наверное, когда в ходе перестройки противоборство принимает крутой оборот, кое-кому мерещатся уклоны, контра, заговоры, в любом случае ересь. И шарят под лавкой: нет ли поблизости топора. Крепко засел чертов «закон обострения классовой борьбы».

Определенно недостает культуры всякой и главным образом бывшей в немилости у Сталина культуры демократии, культуры человеческого общения свободных и равных между собой граждан. Не хватает аргументов, такта, навыка слушать оппонента, не терпится проявить власть, если она в наличии. В голосе прорезываются металлические нотки, взгляд твердеет, нечто монументальное появляется в самой фигуре. Даже человек, от природы одаренный, не всегда выдерживает испытание властью, подчас пустяковой. Из спеси, не обязательно корысти ради, он тешится чужой зависимостью. Хочу – выдам справку, хочу – нет, проставлю печать или буду только дышать на нее, помогу больному или не помогу, пропущу или задержу, приму на учебу или воздержусь, «облагодетельствую» или испорчу настроение, заставляю отбывать ценз повинностей и страданий, прежде чем ты – гражданин – получишь положенное по Конституции. А схвати подобного властолюбца за руку, он прикроется «государственным резоном» или бумагой, которую читает справа налево, выискивая в ней между строк то, чего нет, или наглым – «не нравится, могу уйти работать в другое заведение».

Невидимые миру слезы? Бытовые неурядицы. Возможно, кого-то устроит нивелировка проблемы. Если же смотреть в корень, то придется заявить – многие наши недуги зачинаются совсем обыденно. В очередях, переполненном транспорте, собесах, врачебных учреждениях и т. д. складываются свои циклоны и антициклоны, воздействующие не только на сезонную погоду, но и на общественный климат. Если подойти к проблеме под политическим углом зрения, то придется признать, что стихийно распространилась практика урезания де-факто социальных гарантий и гражданских прав советского человека или затруднения доступа к ним.

Кто может мириться, с олимпийским спокойствием взирать, как ветеранов Отечественной войны, инвалидов, вернувшихся из Афганистана, оскорбляют бездушием и усмешкой, бросая вызов Постановлениям ЦК и правительства, как издеваются над сиротами и престарелыми? Когда же хотя бы здесь воцарится порядок? За мелочь подобные безобразия могут сходить только у людей, непоколебимо убежденных в волшебной силе палочной дисциплины и начальственного окрика. Для них демократия – ширма, дань моде, легкое недомогание наподобие насморка или развлечение, которое мы можем для разнообразия себе накоротко позволить.

Встречаются, понятно, и такие, кто не утруждает себя самоанализом, ищет ответы на вопросы, которые его волнуют, лишь вовне и за аксиому чтит приспособленчество. Приспосабливается всегда держащий про запас вчерашний скарб. По одной этой причине нельзя ждать от него полной отдачи. Хорошо еще, если он не балласт, а только пассив. Впрочем, пассивность охотно ищет себе извинения и находит – зачем рисковать, быть деятельным, когда инициатива по-прежнему наказуема или связана с вагоном неудобств, мытарств, нервотрепки.

Для полноты картины придется упомянуть людей, паразитирующих на бдительности и поточным методом производящих сомнения. По их мнению, партия уже зашла слишком далеко в революционных переменах, демократическом обновлении и гласности. В подтверждение скажут: смотрите, какие волны провоцируют выступления в прессе, какие крайние точки зрения «публика» выражает без опроса, на кого замахиваются.

Кое-кто исповедует облегченную версию социализма по причине умственной отсталости или догматической оседлости. При всем желании ему не объять масштаба нынешних перемен. Некоторые же засуетились от того, что партия с помощью СМИ не застряла на периферии, докапывается до сути. Их же, зубы съевших отнюдь не на мякине, устроило бы, если бы перестройка иссякла, исчерпала себя в перестановке мебели в квартире или смене прописки, лучше в том же городе.

Разочарую: нынешний этап перестройки – самое начало. Основное впереди. Социализм перестает быть буквой. Он снова живая мысль и живая практика масс. Именно этого партия и добивалась. Активность и как можно больше творческой активности – лишь так идеи авангарда становятся идеями всего народа. Только так и не как иначе все советское общество проникается пониманием того, что час идей обновления пробил и мосты для отступления сожжены.

Нельзя, разумеется, допустить, чтобы признание закономерности противоречий во всяком движении, кстати, и назад тоже, влекло за собой недооценку или беспечность в отношении спорных или конфликтных ситуаций. Есть противоречия и противоречия. Есть борьба и борьба, позиции и позиции. Партия добивается больших демократизации и гласности, чтобы стало больше социализма, присущих ему свобод, прав и общественных привилегий. Никакого «обновления» за счет социализма и против социализма не может быть и не будет. Заявляю это не первый раз и с предельной ясностью.

Вместе с тем свидетельством беспомощности или несостоятельности, а совсем не признаком непреклонности и решительности является стрельба из пушек по воробьям. Полагаю, мы с вами не собираемся одни вульгаризмы подменять другими, шарахаться из крайности в крайность, из-за несовершенства исполнения наказывать замысел или, не разобрав броду, поиск лучшего пути для претворения в жизнь задуманного клеймить как покушение на идею.

Осмысление состояния и перемен должно совершаться непрерывно. Не для наукообразного украшательства и изобретения более изысканных комплиментов основоположникам социализма. Никто не вправе ожидать или требовать от нас, чтобы каждый пленум или съезд партии обязательно становился «вкладом» в наше учение и чуть ли не в мировоззрение. Соблазны все это и суета. Нам приписки не нужны в отчетности и еще меньше в теории. Однако нельзя поощрять и терпеть также косность, упорство из упрямства, капризное неприятие любой перемены, отрицание фактов жизни и самого факта жизни.

Если мы верим в собственную способность к самосовершенствованию, то давайте усвоим: завтра в чем-то обязательно поправит наши нынешние представления так же, как сегодня корректирует и опровергает наше вчера. Однопартийность в данном контексте создает свою специфику. Просчет, неудача одного не гасится неумением и ошибками оппонента. Правящая партия принимает на свой счет все издержки. Заслуженно и незаслуженно.

Какой вывод из этого следует? Ответственность и самокритичность всегда и во всем плюс принципиальность. Чтобы моральное единство стало по-настоящему весомым, партии и всему обществу надо очиститься от безнравственности, вернуть непреложность коммунистическим заповедям. Ленин не зря требовал, чтобы с коммуниста был двойной и тройной спрос за небрежение своими обязанностями, за всякое злоупотребление и особенно умышленное преступление. Большое дело должны делать незапятнанные руки и горячие сердца.

С некоторых пор частенько можно услышать и прочитать, что на рубеже 1970–80-х годов в советском обществе накапливались усталость, апатия, разочарование. Спросим же строго – почему? Могло ли быть иначе без возрождения ленинизма? Не фрагментарно, а как целостного учения. Без придумывания квазитеоретических декораций под стать тогдашней наличности.

До чего мы докатились. Ленина разучились читать, а читая, понимать. Гениального мыслителя и революционного практика начетчики умалили до Ленина-оракула и Ленина-иконы. Для чего? Чтобы не промахнуться и не выпасть из обоймы. Сиди, нанизывай цитатку на цитатку и изображай на лице умную мину.

Где же вы найдете у Ленина пропись, чем нам заниматься с 1 января 1988 года, через год или 100–200 лет? Естественно, Ленин разборчивой кириллицей записал, что должно быть исключено при всех условиях, – не ханжествовать, не двурушничать, не воровать, не праздновать труса. Он назвал и выстроил в ряд родовые признаки советского социалистического строя. И кроме того, дал настоятельный, категорический совет – жить своим умом. А для этого – учиться. Учиться у главного и самого взыскательного учителя – у жизни. Учиться коммунизму, ибо коммунистами не рождаются, ими становятся. Учиться на собственном опыте, но не чураться и опыта других.

Сталин же поступал почти во всем наоборот. Он поставил строй с ног на голову. Под видом ликвидации «кулачества как класса» он нанес удар по крестьянству как классу и союзнику пролетариата. Противопоставил государство обществу, перессорил друг с другом все виды собственности, категории политэкономии. Хотел, но не успел перетасовать все классы и слои населения, чтоб жило оно, не помня родства, в работном доме.

Понадобятся годы, прежде чем удастся возродить уважение к кормилице земле, к нелегкому сельскому труду, к труду вообще, а не только изысканному элитарному. Уйдет не одна пятилетка, чтобы заработал на полных оборотах экономический механизм хозяйствования, который мы привели на смену изжившего себя административно-командного.

Будем, однако, откровенны сами перед собой: административно-командный стиль поразил не только экономику. Он пронизал все наше бытие. Бытие всех от мала до велика. Потребуются десятилетия, пока мы закроем все прорехи, образовавшиеся или умноженные из-за черствости, неуважения к физическому и душевному здоровью общества, пренебрежения нуждами самых уязвимых его членов – детей, варварского отношения к природе. Пока мы изведем внутри себя психологию временщиков, что побуждает делать дело кое-как, если уж его вовсе нельзя не делать. Перестанем экономить на копейках для показухи, чтобы ничтоже сумняшеся растратить миллионы на исправление брака и глупостей.

Коммунисты, поставившие целью помочь человеку труда распрямиться, вздохнуть полной грудью, почувствовать себя рачительным хозяином земли, на которой он живет, что же мы забыли, чему присягали? Или нас не волнует, что, пройдя сталинские университеты, большинство поныне существует с оглядкой, страшится ошибиться, дует на холодную воду, подстраховывается и перестраховывается, не спешит воспользоваться правами, которые перестройка уже ему предоставила дома и на производстве?

Не надо строить иллюзий – сталинизм не враз забудется. В том числе по причине нашего национального характера. На Руси во все времена чутко реагировали на оттенки и акценты. В наш просвещенный век да с дублеными спинами и подавно. И если в центральной газете вдруг появляется материал, подвергающий сомнению уместность для коммуниста трудиться в сфере торговли или примкнуть к кооперативному движению, то думные дьяки, что по лавкам и завалинкам сидят или в мягких креслах устроились, наскоро вычисляют: ага, решение ЦК – это лакмусовая бумажка, дабы отделить семена от плевел, проверить, кто зрел, а в ком червоточина.

Возьмем другой пример – закон об индивидуальной трудовой деятельности. Если он вводится в действие под аккомпанемент кампании против «частника» и рассылки приглашений на собеседование в ОБХСС, то вряд ли призыв не бить баклуши, а заняться выгодным для себя и общества делом вызовет повсеместный позитивный отклик.

Наполеон придумал, Сталин позаимствовал у него, что лучше наказать 10 невиновных, чем упустить одного виноватого. Худое, как болезнь, входит пудами, а выходит золотниками. Это особенно верно, когда усердием не по уму безупречная идея компрометируется, превращается в карикатуру, выставляется на посмешище. Право, порой одолевает желание кричать – я совсем другое имел в виду. Да нельзя. Тебе доверили быть дирижером, так и неси крест.

В общем, забот невпроворот. Отчасти это связано с припозднившейся раскачкой, с неизжитыми расчетами, авось пронесет или шибко повезет. Глядишь, выдастся сверхурожай. Манна небесная обнаружится, или сыщется философский камень, что в одночасье наведет порядок и в партийно-политической работе, и в школе, и в жилуправлении.

В ожидании даров данайских мы съехали на одно из последних мест в мире по использованию достижений научно-технической революции. И кто сказал, что НТР – это машины, приборы, технология? Люди, в первую очередь люди. Все заключено в них и зависит от них. Это мой комментарий к понятию «человеческий фактор», которое мы бодро склоняем.

Революция и эволюция непрерывно совершаются в общественной сфере. Может, хотя бы тут мы показываем образцы? Чего же мы медлим? Ведь не нужно менять оборудование, выбивать фонды, дополнительные деньги. Требуется лишь самому перемениться. Опять психология временщиков мешает, заставляет вынюхивать расхождения на стыках между руководителями, учреждениями, на лестнице, именуемой иерархической? Психология, отучившая верить в стабильность, в то, что завтра не случится разворот на 180 градусов, понуждающая сомневаться в том, что перестройка не маневр, а генеральный курс. Всерьез и надолго.

Короче, есть над чем поразмыслить, чему учиться и переучиваться не одним детям и юношеству, а вполне зрелым по возрасту. Словом, существует потребность переписать множество книг – от букварей до пособий, по которым поднимают тонус у партработников. Чтобы перестали толочь воду в ступе и искали призвание свое в живой жизни. Чтобы, следовательно, укрепляли в себе готовность трезво воспринимать окружающий мир как величину, не заданную раз и навсегда (природы не стану касаться), но, во-первых, подвижную словно ртуть, во-вторых, постижимую, в-третьих, отзывчивую на добро.

Вряд ли мы что-нибудь получим, если не привьем каждому чувство собственного достоинства и уважения к ближнему, не воспитаем в человеке понятий долга, ответственности, солидарности. Без высоких гражданских качеств о человеческих и говорить не стоит, специалист всегда будет чем-то походить на чеховского больного флюсом или, хуже того, на образованного монстра.

С чего начинается Родина, мы в общих чертах усвоили. С чего начинается человек? Когда и каким образом складываются его характер и его жизненная позиция. Какова роль общеобразовательной и высшей школы? Что могут и что должны делать средства массовой информации, культура и искусство, общественные организации, армия, семья, улица, двор?

Школа должна была бы сделать первейшим своим предметом обучение воспитанников думать. То есть заниматься чем-то противным тому, чем школа занималась при Сталине и чем отчасти еще занимается сегодня. Учить думать. Вроде чего тут непонятного. Если не вникать, вопросов не возникает. Но их, этих вопросов, немало. Нельзя учить думать от и до, или по расписанию, или в ознаменование юбилея, пленума, съезда. Предложив ребенку и взрослому думать, вы приглашаете его все подвергать сомнению, задавать самые разные вопросы, на которые придется отвечать, а среди них – на неудобные.

Самым неприятным из неудобных все время будет вопрос: как внедрилась в нашу действительность разъедающая душу ложь и почему ее вовремя не вывели в дверь? Почему после Сталина ложь, пусть без жестокостей и жертв 30–40-х годов, опять шастала в нашем обществе? Подделки, подчистки, подмена понятий, эшелонирование правды – могло ли это не спровоцировать раздвоение совести? У какого жертвенного огня нам очистить свои души и на чем воспитывать детей и юношестество? История ведь не для истории пишется. Не случайно умный человек назвал историю политикой, повернутой в прошлое. Какую мораль нам выводить из опыта 70 лет, каким он будет, общий знаменатель?

До недавнего времени, согласно официальной версии, считалось, и так записано во всех энциклопедиях и учебниках, что каждый из наших пятилетних планов был полностью выполнен и перевыполнен. С этими выросли поколения. «План – закон», – мы произносили не задумываясь. Как же при выполнении и перевыполнении обострялись диспропорции, деформации, дефициты, приняли такую весомость жилищная и продовольственная проблемы, здравоохранение и просвещение не удовлетворяют самым элементарным требованиям, усилились социальные напряжения? Может, плохо планировали? Не то и не столько на социальную сферу выделяли ресурсов и средств – это теперь точно установлено. Но ведь даже скупые ассигнования и мизерные проекты осваивались наполовину, а населению внушалось, что все отлично и лучше быть не может.

И не утруждали себя сомнением: не глупость ли делаем, выказывая пренебрежение к здравому смыслу, выдавая черное за белое? Если план выполнили, а прорех, гнетущих людей, не только не убавилось, их стало больше, из этого следует, что прорехи запланированы. Как подобное могло иметь место при советской власти? Если вышло против желания, а власть не сумела предотвратить перекос, то что же это за власть, которая не справляется со своей главной задачей – удовлетворением потребностей человека.

Сами себе яму рыли? Некомпетентность конкретных руководителей и исполнителей сеяла сомнения в систему социалистического хозяйствования, в строй. Желание согрешить против правды и при этом увенчать себя лаврами затмевала политический и партийный долг. Если дозволено фальсифицировать общегосударственные показатели по итогам пятилетки, то, естественно, надо было ждать, что в республиках, областях, районах найдутся подражатели. Начнут собирать, складировать, перерабатывать хлопок, которого не было, перевозить несуществующие грузы на несуществующих транспортных средствах и т. п.

При Ленине вещи назывались именами собственными. Это была пора не только разглашения тайных договоров, но и разоблачения буржуазно-помещичьих механизмов обездоливания народа, его эксплуатации, удержания масс на отдалении от экономической и политической власти. Ленин настойчиво следил за тем, чтобы народ знал правду в ее реальном трехмерном измерении. Материально социализма не было и не могло быть, но именно тогда, а не шестьюдесятью годами позже массы морально вкусили от реального социализма.

В труднейшее время, когда судьба революции висела буквально на волоске, Ленин скрупулезно изучал ростки социалистического опыта, по крупицам собирал факты, из которых родились его рекомендации по утверждению народовластия на смену военному коммунизму после окончания навязанных нам гражданской войны и иностранной интервенции.

Мы совсем плохо знаем эту главу – едва ли не важнейшую в ленинском понимании социализма. Десятилетиями она оставалась скрытой от партии и науки. Произвольно выдернутыми отрывками, вне контекста работ Ленина, зачастую доказывалось противоположное тому, что Ленин хотел доказать. В ходе было типичное сканирование терминов, составление цитатников сомнительного достоинства во имя наведения блеска на достигнутое и извинения растерянного капитала.

Вот так. Планирование от достигнутого должно было когда-то закончиться теоретизированием от достигнутого. Культ личности понадобился – извольте. Даже Иван Грозный для колорита сгодился. Петр I не помешал. Вспомнили фольклор («сильна рать воеводою»). Вседозволенность самодержавного пошиба потребовала беспробудного ликования по поводу сыпавшихся, как из рога изобилия, «успехов», «рекордов», «побед». Неуспехи и поражения заранее исключались, и те, кто рисковал усомниться, что подобное может в принципе быть, сразу попадали в обойму врагов вождя, следовательно – врагов народа. Волею одного материалисты впали в идолопоклонство.

Этот порок вошел в плоть и кровь. Он продолжал себя давать знать после смерти Сталина, даже после 1956 года. Его перенесли на Центральный комитет, который был выведен из-под критики. Деятельность ЦК должна была слыть в любых перипетиях правильной «целиком и полностью». Не спешите соглашаться или не соглашаться. Вдумайтесь в сказанное и разберитесь в самих себе. Критически разберитесь. Тогда, возможно, призыв к обновлению, новому мышлению откроется вам полнее и предметней.

Мы нередко заявляем с суровой серьезностью, что только наша страна и наш народ могли пройти, не сломившись, через горнило второй мировой войны. Не прочь мы иногда поиронизировать, глядя на разгильдяйство, – только наш строй спасает государство от банкротства. Между тем здесь сокрыт урок большого политического, социального и нравственного смысла: насколько же велика притягательность ленинизма, запас прочности учения о социальной справедливости, что они не потеряли себя, что партия, которая была первой мишенью диктатора, не переродилась, что народ смог сохранить, умножить, пронести через годы решающие завоевания Октября, осуществить многие предначертания основателя первого в мире социалистического государства.

Наверное, это главный вывод, который мы вправе и должны сделать. Видимо, он должен стать тем моральным критерием, который поможет держать наш корабль при самом сильном ветре и высокой волне строго по курсу. Собственно, здесь ответ на вопрос, который вынесли на обсуждение Пленума: какими быть советской средней и высшей школе. Человечной и честной, умной и ответственной, устремленной вперед и уважительной к нашему национальному прошлому, к наследию земной цивилизации.

Мы, взрослые, не должны перекладывать на школу наши заботы. У школы всех ступеней своих вдоволь. В любом случае надо избавить школу от неблагодарного занятия по нескольку раз переучивать учащихся и студентов по дисциплинам, от которых зависит – кем они, наша смена, будут. Как правило, проникаются верой лишь единожды, да и то с резервом. Обманувшиеся, особенно молодые люди, часто уподобляются флюгерам до тех пор, пока строгие обстоятельства жизни, уже не идеи, не поставят их на якорь.

Школе предстоит возродить в полном объеме искусство раннего распознания талантов и тактичного их пестования. Если угодно, общество должно с детства изучать свои кадры и растить каждого для начерченной ему природой деятельности. Социальная справедливость начинается в школе, еще даже до школы, так чтобы люди не только рождались, но равными в правах и обязанностях прошли через всю жизнь. Чтобы каждый советский гражданин, независимо от возраста, знал: социальная защищенность – это не нечто само собой разумеющееся, но богатство, которое надо ценить и беречь, это Октябрьская революция в действии, это и его собственная революция.

В. Фалин

Приложение 2. Сопроводительная к докладной записке В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Ноябрь 1986 года

[25]

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Дурная голова ногам покою не дает. И рукам тоже, и глазам. Причем, как Вы, возможно, убедитесь, не только моим.

Ваше пожелание получить от меня некоторые соображения к Пленуму настроило меня на философский лад. Но прежде чем я представлю на Ваш суд текст, позвольте сделать несколько пояснительных замечаний.

1. Сегодня мы говорим – морально-политическое состояние общества оздоравливается. По сравнению с тем, что имело место три – пять – десять лет назад, оно много чище. Есть не просто надежда, без которой любая жизнь не в жизнь. Появилась перспектива, сам горизонт ожидания стал выше. Это факт. Кто бы и что бы ни говорил. Так же, как факт и то, что перемену принесла перестройка.

2. Вместе с тем общество полно движения. Его обозначают по-разному. В зависимости от угла зрения и прочих обстоятельств. Волнение, брожение, смятение, активность, поиск.

Допустим – волнение или смятение. Надо ли удивляться, если на дворе революция, которая зовет под свои знамена всех честных граждан? Можно ли удивляться, когда в процессе обновления всплывают такие вещи из нашего недавнего и давнего прошлого, которые несовместимы с любым толкованием морали? Было бы странно, если бы люди не реагировали на совершающееся. Вот тогда бы имелся повод задать себе вопрос: не убита ли способность строя к возрождению, к тому, чтобы разорвать путы, мешающие ему вырваться на простор?

Итак, смятение смятению рознь. Ныне оно – в подавляющем большинстве случаев – вызывается стремлением совершить максимум возможного в минимальные сроки, в любом варианте сделать поскорее столько, сколько можно сделать, чтобы исключить рецидивы, контрперестройку. Смятение это чем-то сродни оправдавшему себя не раз исконному русскому обычаю делать большее дело сообща, всем миром. И пока это так, социализм только выиграет от подобного доброкачественного смятения.

3. Главная препона на выбранном партией пути видится в ином. Перестройку не приемлет консерватизм. Открытый или скрытый. Определяющий способ действий противников или прочно устроившийся в подсознании (привычках, склонностях, вкусах) самых горячих приверженцев курса XXVII съезда. Тем более что не сыщется двух человек, которые под одним и тем же понимали бы одно и то же.

Опять-таки, если держаться реалий, другого не дано. Хотя мы все родом из Октября, мы – кто больше, кто меньше – также дети или внуки сталинизма. Родившись, учась, работая в обществе сталинизма, который не кончился со смертью его творца и который по сей день сопровождает нас на каждом шагу, мы обрекли себя почти все воспринимать иррационально, сообразно вбитым в нас догматическим поверьям, десятилетиями в насмешку над классиками выдававшимися за марксизм-ленинизм.

Привычный, словно ржа въевшийся консерватизм крайне труден для излечения, особенно когда он твердо, бескомпромиссно уверен – несовременен кто угодно другой, только не он. Отсюда, из стремления извинить или не утруждать самого себя, а не столько адвокатировать Сталину, желание выискать в 30-е и послевоенные годы нечто извинительное. По принципу нет худа без добра.

4. Похоже, где-то здесь зреет конфликт – кто кого. Не в обывательском, разумеется, смысле. А как Вы подчеркивали, судьбоносном. Быть социализму социализмом или оставаться социализму сталинским прочтением народовластия. В последней редакции – с вечным зовом к администрированию, командованию, наказанию ослушания, с отвращением ко всякой неординарной мысли и инициативы, ко всему, что непонятно или режет слух, с неуважением к личности.

5. Вряд ли можно принять за аргумент против сказанного утверждение, будто в обществе расшатывается дисциплина. Во-первых, по крупному счету это не так. Во-вторых, требуется уточнить, о чем речь, о какой дисциплине.

Есть дисциплина палочная, построенная на страхе перед репрессиями, дисциплина вне сознания. Мы через такую уже прошли. Можно представить себе, однако, дисциплину, сопряженную с высочайшей правовой и политической культурой. На нее ориентировался Ленин. Но такая дисциплина равных и свободных граждан немыслима без демократизации. Демократизация в свою очередь недостижима без гласности.

Конечно, дисциплина ленинского типа предполагает самый высокий уровень политического руководства государством и обществом, повышения во всех звеньях качества кадров. Требует нового мышления не как пожелания, а жесткого требования ко всем и в первую голову к коммунистам.

Простите за длинноты. Слишком трудная и многоплановая проблема.

В. Фалин

Приложение 3. Вектор цивилизованного развития страны. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина. Май 1988 года

В СССР 43 миллиона нищих людей. И примерно 40 миллионов ненужных рабочих мест. Причем немало таких мест – мечта многих юношей и девушек, что отвратительно. Добывать хлеб в поте лица своего – Христов завет – не про нас. Про нас – получать хлеб.

Не имея возможности честно заработать, человек тем не менее имеет потенциальную возможность получить. Получить квартиру, образование, зарплату, загородный участок, место в поликлинике и тому подобное. Это – наша беда.

Серьезный массив социальной паразитации общества – следствие многих причин, прежде всего экономических и исторических. Здесь важно вылепить аксиомы, которые таятся в исторической генетике и в генетике экономической. Но может быть, не совсем точно – в генетике. Тогда вспомним Канта – в априорности экономической и исторической.

Конечно, дело литературы, философии, политэкономии через мысли и образы показать, как обстоятельства, удивительно устойчивые от Ивана Грозного до наших дней, отразились на внутреннем мире человека, на его привычках.

Трагедия России состоит в том, что ею тысячу лет, со времени принятия христианства правят люди, а не законы. А люди попирают, искажают законы. Одно дело, когда фактически не было законов – при том же Владимире Красное Солнышко или Иване Калите. Им это простительно. Но другое дело, когда люди уже создали законы, но игнорировали их. Они творили жизнь по своим прихотям и капризам. Мы только еще отходим от векового догмата, что насилие – мать всего: и государственности, и порядка, и экономики, и культуры.

Римское право, к сожалению, обошло Россию стороной. И русский человек никогда не был собственником в полном смысле этого слова. Он всегда был слугой государства, слугой государя, да, впрочем, он так и назывался. А если продвигался, то на царевой службе, блага получал от царя.

Это отчуждение от собственности, по существу, осталось и до сих пор. Что бы ни говорилось, что бы ни писалось, что бы ни фантазировалось, что бы ни диссертировалось – человек без собственности есть раб с поправкой на время или просто раб, или крепостной раб, или крепостной колхозник, или крепостной советский рабочий. А в магаданских и воркутинских лагерях дело доходило до прямого рабства. И все эти «спецгородки», «дороги в будущее», например малый БАМ или полотно Котлас – Воркута, строились на трупах, как строились в свое время древнеегипетские пирамиды.

И то, что русский человек практически никогда не имел собственности, явилось неиссякаемым родником социальной инертности. Сталин точно сказал, что советский человек – винтик государственной машины. И только иногда, от случая к случаю, государство смазывает этот винтик специальным маслом, чтобы не заржавел, не зачах. А винтик сидит и ждет, когда его облагодетельствуют, когда государство смажет его своей социальной благодетелью.

Богатство – и материальное, и духовное – создается трудом и талантом, и только трудом и талантом. Какая сила заставляет трудиться человека? Это коренной вопрос человеческого бытия.

Буржуазия потому и добилась великих достижений, что на этот вопрос ответила просто – личный, частный интерес.

Но тогда что же это за общество, задумывались революционеры, где каменщик мечтает о том, чтобы случилось землетрясение, поломались дома и он строил новые, судостроитель – о том, чтобы суда тонули и открывали новые заказы, гробовщики – об эпидемиях.

Что же это за общество? Да, действительно, не из лучших. Значит, личный, частный интерес заставляет человека не только трудиться, но и порождает эгоизм со всеми его отвратительными последствиями. Где же тогда альтернатива? Она возникла из предположения, что только внеэкономическое принуждение избавит от разрушительного эгоизма и приведет к искомому экономическому эффекту. Насильственное принуждение к труду, как это ни печально, стало альфой и омегой всех социальных утопий, начиная от Томаса Мора и Кампанеллы и до самых последних вариантов мирового утопизма.

Утопии утопиями, а вот выплеснулись они в реальности. И надо сказать, что в этом деле особо деструктивную роль сыграл XIX век, когда утопии пытались насильственно совмещать с уже открытыми экономическими законами.

К чему это привело? А привело к тому, о чем еще знали древние – благими намерениями дорога в ад вымощена. В «Анти-Дюринге», например, старые утопии были просто влиты в новые мехи капитализма. Практически поставлен знак равенства между архитектором и тачечником: дескать, они будут взаимно дополнять друг друга, они взаимозаменяемы. Ну, как у нас. Профессоров – на овощные базы. Большой театр – на картошку. Это естественно: с винтиками можно делать все, что угодно.

Якобинская диктатура погибла именно от того, что стала полагаться только на насилие и на внеэкономическое принуждение. Интересна здесь эволюция Марата. С 1790-го по 1793 год он в своих речах увеличивал число жертв, отправляемых на гильотину, с нескольких отрубленных голов до миллиона. И это не было только упражнением в риторике – гильотина работала исправно. Как бы там ни было, якобинцы легли поперек жизни и подписали себе смертный приговор. Им отрубили головы.

Вывод таков. Любая система, основанная на внеэкономическом принуждении, выше феодализма подняться не может. Ни по производительности труда, ни по эффективности, ни по социальным благам, ни по уровню благосостояния.

Еще в 20-м году Троцкий предложил превратить страну в гигантский концентрационный лагерь, точнее – в систему лагерей. Достаточно почитать материалы IX съезда партии и выступления Троцкого. В них он изложил невиданную в истории программу, суть которой в том, чтобы рабочие и крестьяне были поставлены в положение мобилизованных солдат. Из этого контингента формируются трудовые части по принципу воинских частей. Каждый человек обязан считать себя солдатом труда, который не может свободно располагать самим собой. Если дан наряд перебросить его в другое место, он должен его выполнить. Если нет – будет дезертиром, которого надо уничтожать. Троцкий утверждал, что принудительный труд якобы при всех обстоятельствах производителен. И надо сказать, что IX съезд в принципе утвердил эти троцкистские постулаты. Через ненаказуемое злодейство человеческая жизнь к 20-му году вообще уже ничего не стоила.

Именно в разгроме товаропроизводителя, всего товарного производства и находится корень наших бед. Из этого источника и начала неиссякаемо бить социальная апатия. Человек не имел возможности заработать. Он имел возможность получать – по норме, по пайку. Потом появилась зарплата, а фактически казенное жалованье по вилке – от сих до сих.

Итоги военного коммунизма говорят сами за себя. В 20-м году по сравнению с 17-м все уменьшилось в 10, 12, 16 раз. На 50 человек населения производилась пара обуви. Рабочие, занятые самым тяжелым физическим трудом, в Москве получали 225 г хлеба, 7 г мяса или рыбы, 10 г сахара. И закономерно, что 1 марта 21-го года восстали моряки Кронштадта, взорвалась тамбовщина.

Революция уверенно шла к своей гибели и, только уже погружаясь в пучину, спохватилась и перешла на другие рельсы, нормальные рельсы экономического принуждения.

Революцию спас нэп. Спасет ли перестройка? Да, если работать. Пока же наш хозяйственный механизм пробуксовывает, хотя запаса времени у нас просто нет. Оно беспутно промотано после смерти Сталина. И Хрущевым, и особенно брежневским руководством.

Сейчас шансы сторонников перестройки подвергаются очень серьезным испытаниям. Об этом свидетельствует всплеск националистического экстремизма и феодальных мерзостей типа Ферганы.

Нам нужно основательней изучать опыт начала 20-х годов. Он тем и хорош, что доказывает возможность революционных изменений сверху буквально в считанные месяцы. Без двух основополагающих законов: закона о собственности и закона о свободе торговли, то есть создания рынка, – перестройка обречена на террор недоумков и умных злодеев. Месть, естественно предположить, будет беспощадной. Все эти мини-бывшие и настоящие ничего не забудут и никого не простят. Тем более часть «низов», которая всегда и всем недовольна, которой только бы против власти, охотно поддержит своих представителей в антиперестроечных верхах. А радикалы, расползаясь, как раки из решета, в разные стороны, но еще опьяненные шумом толпы, замахиваются на власть, хотя ясно, что тут потеряно элементарное чувство меры.

Протяжная песня сталинизма – презумпция виновности советского человека, который априорно виноват во всем. Виноват, что плохо работает, что ворует, что политически недозрел, что плохо слушается начальство. Он виноват всегда и везде. Чтобы удержать такую нагрузку на человека, надо было создать особую систему. И она, надо сказать, была создана на базе утопий, прежде всего на утопиях бестоварного производства, внеэкономического принуждения к труду.

Мощнейшим рычагом моновласти, монособственности стал принцип «распределяй и властвуй». И до тех пор, пока распределять материальные блага будут люди, аппарат управления, а не труд, не рынок, мы будем иметь то, что имеем. Потом вообще ничего иметь не будем. Общество требует от государства благ: масла, мяса, молока, одежды, квартир, – но государство само не в состоянии удовлетворить и малую часть этих требований. И посему – смута неминуема.

Агония тотальной государственной собственности условно началась 1 июня 1985 года, когда стартовала кавалерийская атака на пьянство. Лишившись «пьяной» части бюджета, государство стремительно стало агонизировать. К этому его подтолкнуло и падение цен на нефть, на другие ресурсы, не шибко урожайные годы, Чернобыль и т. д. Государственная форма собственности начала разлагаться: отсутствие мыла – это уже разложение казенного тела. Там, где монополия государства, там нет хозяина. Где нет хозяина, нет ничего. И сколько бы ни тратили денег, энергии, затрат, сколько бы ни суетились вокруг разных прожектов, нормальных человеческих результатов быть не может, а смуты не миновать. В основе ее – люмперизация, паразитация общества и, как следствие, его социальная апатия, а брагой социальной напряженности станет иждивенчество, помноженное на национализм. Поэтому нужны свобода торговли – немедленно – и реальное равноправие всех видов собственности. Только деловитость, предприимчивость могут спасти от новых трудностей социального характера. Факты выше принципов, и надо анализировать факты и только факты.

Человек – существо, сотканное из интересов. И абсурдно, утопично и античеловечно управлять непосредственно человеком. Человеком нельзя управлять. Его можно убить, искалечить, все это можно, но интересы людские убить нельзя. Гуманно управлять интересами, и только тогда общество вступит на цивилизованный путь развития.

Конечно, опять встает нэповский вопрос, как уживутся разные формы хозяйствования и собственности с государственной промышленностью. Да не должно быть государственной промышленности, если она не в форме своеобразного государственного капитализма, о чем говорил еще В. И. Ленин.

Сталин расстрелял Преображенского, Бухарина, добрался до Троцкого, но воспользовался их рекомендациями. Не кто иной, как Преображенский говорил: «Нелепо думать, будто социалистическая система и система частно-товарного производства могут существовать рядом. Либо социалистическое производство будет подчинять мелкобуржуазное хозяйство, либо само оно будет рассосано стихией товарного производства». И пока теоретики спорили, особенно на троцкистов нападали Рыков, Бухарин и Дзержинский, Сталин на это махнул рукой и энергично сосредоточивал в своих руках безграничную власть. Его мало волновали споры, дискуссии на съездах, на собраниях, на митингах. Он понял главное – управляют фактически те, кто овладел исполнительным аппаратом государства. Сталин за образец взял военные организации, с их дисциплиной, единоначалием, единомыслием, единоодобрением. Он писал, что Коммунистическая партия – это своего рода орден меченосцев внутри государства, направляющий последнего и одухотворяющий его деятельность.

Вот такую команду ему и удалось создать. Сталин беспощадно пресек все группы и фракции, всякое инакомыслие и сказал, что партия должна стать монолитом, высеченным из одного куска, а все прочие институты – Советы, профсоюзы, комсомол, творческие союзы, женские организации, пионеры – это, по Сталину, только приводные ремни, щупальца в руках партии, при помощи которых она передает свою волю рабочему классу, а последний из распыленной массы превращается в армию партии.

Те же Советы – это не власть, а всего лишь приводной ремень. И далее Сталин откровенно говорил, что диктатура пролетариата состоит из руководящих указаний партии плюс проведение этих указаний массовыми организациями пролетариата плюс их претворение в жизнь населением.

Ликвидировав авторов теорий, Сталин провел в жизнь самые гнусные идеи Троцкого, Преображенского, Пятакова и других. Индустриализация началась с беспощадной ломки механизма нэпа. Уже в 1929 году, в год «великого перелома социалистичности», были скручены все виды предпринимательства, кроме государственного механизма хозяйствования. Всем другим отрезали путь к банковским кредитам, их душили налогами, за перевозки они платили самые высокие тарифы, закрывались даже деревенские мельницы, расторгались договоры на аренду государственных предприятий.

И сегодня: ату кооператора, ату! Он виноват, что и цены растут, что того нет, другого нет. А производит этот кооператор всего один, максимум полтора процента богатства нашей страны.

Но самое большое злодейство было по отношению к крестьянину. Насильственная коллективизация довершила разгром товарного производства, и уже в 1932 году на XVII партконференции отмечалось, что принцип хозрасчета не соответствует политике партии и рабочего класса, что ни в коем случае нельзя разбазаривать народные ресурсы и срывать установленные хозяйственные планы. Оптовая торговля, экономическая ответственность за результаты труда названы были тогда извращением, разбазариванием.

Одновременно с уничтожением товарного производства объективно надо было заменить экономические стимулы к труду принуждением, значительно усилить ту сторону диктатуры, которая, как писал в то время журнал «Большевик», выражается в применении неограниченного законом насилия, включая применение в необходимых случаях террора по отношению к классовым врагам.

По Закону от 7 августа 1932 года за хищение колхозного добра полагался расстрел, а при смягчающих обстоятельствах – 10 лет тюрьмы. В конце 1938 года были введены вычеты из получки за опоздания на работу, за три опоздания в течение месяца сажали в тюрьму, а с июня 1940 года под страхом тюрьмы никто не мог самовольно менять место работы, отказываться от сверхурочного труда.

Государственный феодализм победил полностью, но не окончательно. Окончательно он победил при Хрущеве, который, разрушая миф Сталина, в то же время неукоснительно проводил в жизнь его казенные постулаты, переводя колхозы в совхозы, сселяя принудительно деревни, осуществляя вторую коллективизацию, т. е. отнимая у крестьян огороды и домашний скот и намечая планы 20-летнего строительства коммунизма. Мы уже девятый год живем в хрущевском коммунизме без мыла, с шахтерскими забастовками, с националистической смутой, которая встала поперек перестройки и стала мощной опорой консерватизма.

В общем, «военный коммунизм» продолжается, человек в смысле собственности продолжает оставаться социальным иждивенцем, потребителем. А начальство, бывшее когда-то гарантом иждивенчества, сейчас или не хочет заниматься гиблым делом, или осипло и по ночам вспоминает счастливое прошлое.

В массах не разрушен стереотип, что власть государства над производительными силами – безусловное благо и прямо-таки императивное требование бытия. К сожалению, этому предрассудку не 72 года, а значительно больше. Он имеет дремучие корни, корни, которые корчевать очень и очень тяжело.

В блистательных работах Ключевского показано, как Ивану Грозному удалось порушить производственные отношения на Руси предбуржуазного свойства. Ведь именно тогда крестьянство начало переходить к товарному производству. И особенно этот процесс быстро шел на землях бояр. Но появились поместья, то есть земли дворян. И хотя эти земли были невелики, в наследство, как в турецкой империи, не передавались, но именно тогда и началось внеэкономическое принуждение, а говоря проще, крепостное право. Помещику стало невыгодно сдавать землю в аренду, а надо было принудить крестьян к барщине. Именно поместные дворяне, в отличие от бояр, как раз и были заинтересованы в насильственном прикреплении крестьян к земле, то есть в крепостном праве.

Сталин все это повторил один к одному. Крепостническая рента состояла из трех частей: барщины, натурального налога, налога денежного. Колхозник делал то же самое. Минимум трудодней стал барщиной, а о налогах натуральных и денежных помнят еще десятки миллионов людей.

Превращение человека в винтик начал Петр I, которого феодальная историография назвала Великим. Здесь не место для осуждения Петра, но именно он в 1721 году повелел крепостных иметь и купцам. Тем самым именно этот царь – создатель крепостного рабочего класса, который не продает свою рабочую силу, а работает по принуждению. Указы 1938 и 1940 годов как раз и закрепили (с поправкой на время) подобное положение нашего рабочего класса, сопровождаемое разгромом профсоюзов, которые стали придатком казенной машины.

Все хорошо для своего времени. Конечно, Никита Демидов поставил на Урале 20 металлургических заводов, вывел Россию на первое место в мире по выплавке чугуна. Однако уже через 50, 70 лет англичане выплавляли почти в 16 раз больше чугуна без всяких крепостных рабочих. История Демидовских заводов очень поучительна. Имея даровые заводы, то есть казенные заводы, даровые рабочие руки, аппарат принуждения к труду, наши горно-заводчики, в отличие от английских, нисколько не заботились о технических усовершенствованиях, рабочие трудились под страхом суровых наказаний, без всякой надежды на улучшение своего материального положения.

Свободу труда не заменят никакие казенные льготы. Значит, экономический разврат зашел так далеко, что уральской металлургии уже не помогла и свобода 1861 года. Регион пришел в упадок, так как получил волю: рабочие бросали заводы и дома, убегали в другие губернии. И это трагично, но напоминает время, когда после смерти Сталина (вроде уже и на трудодень хлеб давать стали, и жить в деревне можно было) колхозники хватали паспорта и убегали куда глаза глядят. Деревни обезлюдели на глазах, дома заколочены, никому и даром не были нужны. За 50 рублей, по-нынешнему, можно было купить исправную избу. В деревне, откуда родом один из авторов, еще держатся три ветхих дома, и только в одном из них досчитывает свой век живой человек.

Государство успешно вести хозяйство не может. Почти 30 лет Екатерина, Павел, Александр I бились над производством сукна для России. Но сукна не хватало, да и то, что было – скверное. И только к концу своего царствования Александр I решил устраниться от опеки производства сукна. И что же? В считанные годы его стало более чем достаточно. В начале царствования Александра I, еще до войны с Наполеоном, в Иванове действовали хлопчатобумажные предприятия, на которых было по 1000 и более рабочих, а фабриканты имели на один рубль пять рублей, хотя хлопка не было, его покупали. На ситцевых фабриках трудились оброчные, да и хозяину – он тоже был крепостной – надо было платить помещику и т. д. Но люди работали и… зарабатывали.

Только реформы 60-х годов, реформы Александра II, – это был, безусловно, самый умный русский царь, – создали условия индустриального развития страны – появился рынок рабочей силы. Россия ускорила свое развитие. Могу только сказать, что 100 лет назад железных дорог в год строилось столько, сколько сейчас и за пятилетку не строим.

Консервативную роль в истории России сыграла община, что бы о ней ни говорили. Конечно, полностью отрицать ее конструктивность нельзя. Возможно даже, что ее надо было переносить в город, но переводя из экономической категории в моральную, нравственную. Коллективизм хорош в разумных пределах, при условии, что каждый в коллективе является солистом, – тогда и община хороша. К лету 1917 года почти две трети крестьянской земли находилось в личном владении, а не в общинах. Тогда Россия вышла на второе место в мире по экспорту зерна.

Известно, что наши хозяйственные министерства – творения Сталина. Он продолжил дело Петра, все эти мануфактуры, коммерц-коллегии и прочее. И тогда Петр сам во все вмешивался: то он приказывал удваивать посевы гречки, чтобы меньше «злого духа» в казармах было, то конопли, других культур. И хорошо, что Петр про кукурузу ничего не знал. Поделив людей на 14 рангов, Петр наплодил 905 канцелярий и контор, и с тех пор русский бюрократизм премного благоденствует. В. И. Ленин видел это, вот почему он столь беспощадно характеризовал бюрократизм, называл его единственной силой, способной погубить социализм. Спросим себя: а не на этой ли исторической отметке мы находимся сейчас?

Аппарат надсмотрщиков – это творение «военного коммунизма». Была даже Чрезвычайная комиссия по лаптям и валенкам. Начиная с 30-х годов административный аппарат рос быстрее, чем любая другая социальная группа нашего общества. 10 лет назад у нас одних плановиков и учетчиков было 5,5 млн человек. И тогда один из академиков с гордостью идиота кричал, что ни одна страна мира не имеет таких кадров. Да, это верно. В общем, была создана «подсистема страха», которая стала нашим вторым «я». Инициатива наказуема, не рискуй, думай, как все, а если иначе, то молчи.

Теоретически все понимают, что государство благодетелем быть просто не может. Труд кормит государство, но получилось все наоборот. Общество стоит на голове, поэтому так и получается, что государство якобы кормит всех. И это убеждение миллионов.

Конечно, подобные убеждения выгодны бюрократам, но это и убеждения многих. Вот здесь и получается та спайка, с которой мы не справляемся. Бюрократия смыкается с иждивенчеством. Как бы там ни было, но именно в этом, в паразитизме на казенных харчах, и смыкаются консервативная часть верхов с консервативной частью низов. Здесь корень противоречия, с которым встретилась перестройка.

60 лет существуют колхозы и совхозы в массовом порядке. За это время они не накормили страну. И в то же время некоторые говорят, что это форма вечно будет основой социалистического сельского хозяйства. Но как же это? Непонятно.

То же самое было с сукном, с чугуном. Точно так же будет с оборудованием, машинами для пищевой промышленности, для других секторов аграрной экономики, если и здесь государство вцепится за них. Эти производственные мощности надо отдавать фирмам, акционерам, трудовым коллективам и т. д.

Но инерция продолжает держать нас за штаны. Как же может советский человек не быть социальным иждивенцем, если ему десятилетиями указывалось, что петь, что говорить, где плясать, где демонстрировать. Когда все слушали инструкции перед демонстрацией, выделялись ответственные за скандирование, все это расписывалось и все это идиотизировалось.

Государственный социализм – мертв. Еще раз повторим: любая система, основанная на внеэкономическом принуждении, выше феодализма не поднимается ни по эффективности, ни по социальной значимости.

Да позвольте же, говорят, нет безработицы, жилье почти бесплатное, здравоохранение тоже. Да, все это верно. Но верно фактически, но верно ли экономически, социально? Не деформированная ли эта защищенность?

Вспомним слова Гоголя: есть ли у него хоть один безработный? А богоугодных заведений? Сколько угодно. Там лечили бесплатно. И Божедомка, где родился Достоевский, тоже была бесплатна, и Остроумовская больница, и в деревне земские больницы для народа были бесплатны. Но все это крепостническая или полукрепостническая социальная защищенность.

Что надо делать? На наш взгляд, государство должно к своим гражданам относиться только уравнительно. И это пусть будет государственное. И сразу все это не поломаем, и сразу от него не отойдем. Но за остальное надо платить. И до тех пор, пока за все не надо будет платить, ничего не получится. Платить за все надо сполна, так, как это стоит. Но человек должен зарабатывать. И если мы цивилизованно не демонтируем государственный социализм и не создадим новое качественное состояние социалистического общества, нынешнее здание рухнет и придавит многих. Нас – наверняка.

Г. Писаревский, В. Фалин

Приложение 4. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 11 октября 1988 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Экономическая реформа буксует, ситуация на рынке потребительских товаров и услуг, а также в финансовой сфере даже обостряется. Внешний и внутренний противник пользуется любой возможностью, чтобы присолить наши раны, усугубить нам имеющиеся трудности и породить дополнительные с главной целью – подорвать веру в перестройку, то есть в правильность социалистического выбора.

Время поджимает. Терпение не бесконечно растяжимая величина. Нам отведено, наверное, не больше двух-трех лет на то, чтобы доказать себе и другим – социализм в ленинской редакции не утопия, идеи подлинного народовластия реальны, личные и общественные интересы при нашем строе не просто совместимы, но дополняют друг друга ко взаимной пользе. Доказать, разумеется, не созданием изобилия благ и демократизма, для чего потребуется труд и энергия, может быть, не одного поколения, а конкретными и зримыми переменами в быту, который сегодня во все большей степени определяет сознание.

Почему же, казалось бы, сверхочевидные, диктуемые жизнью инициативы с такими неимоверными трудностями пробивают себе дорогу? Что мешает новым правам и принципам, радикально измененным приоритетам стать конкретным делом? Все, похоже, упирается в людей или, точнее, в кадры, в которые, в отличие от машин, не заложишь новые программы, чтобы получить новый результат. Поныне у ускорения, в глазах многих теоретиков и практиков, преимущественно количественное и где-то на десятом месте качественное измерение.

Полвека ругая «искусство для искусства», мы в течение этих же десятилетий создали «экономику для экономики», насилующую природу и разоряющую народ. Мы переворачиваем в год 15 миллиардов тонн горных пород, давным-давно обогнали США по добыче топлива (кроме угля), производству стали, цемента, тракторов и т. д., по производству электроэнергии на душу населения впереди Японии. А что с этого имеют советские люди? 200 с небольшим рублей среднемесячной зарплаты, к тому же наполовину неотоваренной.

Зачем мы производим стали больше, чем США и Япония, вместе взятые? Изводим труд, сырье, а в итоге государство, как собака на сене, имеет запас товарно-материальных ценностей почти на 1,5 триллиона рублей, или в 2,5 раза больше, чем личное имущество всего населения страны. Кому это нужно? Неужели астрономические цифры Госкомстата на газетных полосах действуют убедительнее, чем пустые полки магазинов?

Отраслевое ценообразование вздувает цены на товары потребления. Расслоение цен – социальный порок всех отраслей тяжелой индустрии. По некоторым подсчетам, это приводит к тому, что фонд потребления у нас практически такой же, как и фонд накопления.

Повышение темпов общеэкономического развития в затратных, безрыночных координатах – это, по сути, замена одного камня Сизифа на другой, более тяжелый. Совершенствование труда Сизифа, коим стали хрущевско-косыгинские реформы, – не путь перестройки: это ее тупик.

Нельзя делать два дела одновременно: перестраивать экономику по-новому и выполнять пятилетний план, сверстанный по-старому. Сейчас традиционно затратный пятилетний план – это лобовая броня механизма торможения. За этой броней и надеются отсидеться наиболее умные противники перестройки. Патология госзаказов 1988 года – наглядное свидетельство тому.

Где ключ, позволяющий хотя бы обоснованно формулировать ближайшую и среднесрочную перспективу, и есть ли в наличии такой ключ? Общество устало в экономическом и некоторых иных смыслах стоять на голове. Это и опасность, и шанс одновременно. Пример Китая показывает, как благодарно отозвался народ на дозволение ему прекратить бить поклоны маоизму и взяться вплотную за работу, хотя нам следует настраиваться на то, что поднять советское хозяйство – объективно более сложная задача, ибо процесс насильственного раскрестьянивания деревни и подавление всякой индивидуальной инициативы зашел у нас гораздо глубже, чем у любого из соседей.

Со всеми оговорками тем не менее можно констатировать, что нельзя восстановить нормальное экономическое кровообращение в СССР, минуя рынок или в обход рынка, как невозможно учесть в плане все многообразие запросов и вкусов, все тенденции научного, технического и эстетического развития, так в еще более ограниченной степени можно загодя рассчитать потребительский спрос или пытаться втянуть его в карточную, по существу, систему распределения товаров и услуг, даже если формально карточки выступают у нас в виде денег.

Ленинский призыв «учиться торговать» обретает таким образом второе дыхание. При В. И. Ленине этот призыв был обращен в первую голову к коммунистам. Теперь он касается всех и каждого, поскольку речь идет об обучении хозяйствованию в узком и широком смысле, о соотнесении личного вклада каждого в общее богатство страны и ожиданий на получение своей доли от общественного пирога. На социалистическом рынке бесчисленное множество удовлетворенных потребностей переплавится в мандат доверия партии и строю, придаст фундаменту нашего общества необходимую сейсмоустойчивость.

Отсюда вывод – нынешние нелады на рынке есть сигнал тревоги. Это не просто неудобство, каждодневно портящее людям настроение, а честным руководителям предприятий – здоровье. Нет, все гораздо серьезней, т. к. рынок превратился в решающий партийный форум. Независимо от того, нравится нам это или нет.

Наша государственная торговля в нынешнем виде – это собранные в букет пороки царского государственно-феодального интендантства. Приписочное, списочное, утрусное, усушное, обвесно-обманное воровство – это личный и корпоративный императив подразделений Министерства торговли СССР и казенной Промкооперации. Нет правил без исключения: и в торговле есть честные люди, но они погоду не делают.

Продукт в товар у нас превращает не личный интерес «труженика» прилавка, а план, который давно и прочно стал скелетом и мускулами приказной системы. План выполняется любой ценой, но прежде всего за счет потребителя: абсолютная монополия государства делает его абсолютно беззащитным.

Для чего нужен план, разверстанный до магазина, ларька, грязнохалатной полупьяной бабы, стоящей за передвижным лотком? Для команды. Планирование в нынешнем уродстве есть прямая и обратная связь затратной административно-командной системы. За выполнение плана, т. е. за исполнение команды, – получка, «пронормированная» Госкомтрудом, премия, награды, но не заработная плата. «Зарабатывают» воровством: клубнику – списывают, реальную и мнимую гниль – сортируют, продают, покупателя надувают и т. д.

План-команду уважают: правила игры стараются соблюдать, держат дефицит, в конце месяца подбрасывают его несправляющимся с заданиями магазинам. Дальше действует интерес. Корыстный. Принцип интендантской торговли – «не обманешь – не продашь», «не украдешь – не проживешь» – не знает сбоев. Безотказна и «трудовая селекция» подбора кадров госторговли: из 58 проверенных в августе продавцов розничной сети Главмосплодоовощторга 57 занимались обсчетом или обвесом.

«Боссы» заготконтор, транспортировки, складирования и реализации занимались саботажем перестройки. До августа 1988 года Москва овощами и фруктами снабжалась значительно хуже, чем за соответствующий период 1987 года. Сотни тысяч тонн скоропортящейся продукции были превращены в гниль. Сгнили даже импортные бананы, хотя наши «спецы» закупают продукт таких кондиций, что, казалось бы, нарочно не истребишь.

«Ситуация на овощных базах становится неконтролируемой», – заявил начальник московского управления БХСС тов. Сельдемидов. По его данным, за шесть месяцев 1988 года в системе Главмосплодоовощпрома выявлено 373 корыстных преступления, т. е. их резкий рост. «Во многих случаях, – сказал тов. Сельдемидов, – нами выявлены устойчивые преступные группировки». Это и есть антиперестроечная мафия, хорошо организованная и кем-то оберегаемая.

После реформ Петра I, заложивших основу тотальной государственности, украсть у государства для многих людей – от крепостного до губернатора – стало делом доблести. Сталин, строя не по Марксу, а по Петру нынешнюю государственность, постоянно принуждал народ ловчить. Августовский указ 1932 года, паспортизация и беспаспортные зоны фактически ввели в стране крепостное право с той только разницей, что вместо реального феодала появился анонимный – государство.

Народ принудили красть. Несмотря на средневековую жестокость августовского указа, воровство стало самосовершенствоваться, стало ремеслом и искусством: никуда от этого не деться. При Хрущеве Ларионов, приписочно укравший звезду Героя, застрелился. В конце жизни Брежнева воровство сделали наукой и профессией. Появились менеджеры воровства, «медвежатники» – потрошители казны на миллиарды рублей, сформировались кланы, поделившие страну на свои сферы влияния.

Они, неразоблаченные мафиози и приспешники разоблаченных, не обязательно в первых рядах антиперестройщиков, но всегда их глубокий тыл и опора, чтобы выжить или хотя бы продлить свой час; мафия старается подсыпать в буксы перестроечного локомотива песочек застоя: на каком-то перегоне колеса загорятся; мафия использует свои господствующие, непоколебленные нынешними реформами позиции в системе снабжения и услуг. И нам пожара не избежать, если мы, говоря ленинскими словами, отдадим «себя во власть «социализму чувства» или старорусскому, полубарскому, полумужицкому, патриархальному настроению, коим свойственно безотчетное пренебрежение к торговле» (Ленин имел в виду свободу торговли, рынок, товарно-денежные отношения, создание валюты).

«Торговля – вот то «звено» в исторической цепи событий, в переходных формах нашего социалистического строительства… «за которое надо всеми силами ухватиться» нам, пролетарской государственной власти, нам, руководящей коммунистической партии. Если мы теперь за это звено достаточно крепко «ухватимся», мы всей цепью в ближайшем будущем овладеем наверняка. А иначе нам всей цепью не овладеть, фундамента социалистических общественно-экономических отношений не создать».

В общем, без торговли нет социализма. Истинно и пророчески глаголено, и от того еще горше…

Торговля – главное и на сей час самое слабое звено перестройки. Нормальная торговля – это нормальный обмен трудовыми эквивалентами. Исключительно на основе закона стоимости, а не на основе циркуляров Госкомцена. И тут надо сказать о самом страшном метастазе сталинизма (наряду с «презумпцией виновности» человека) – об антирыночных настроениях. Печально, что заразой антирыночности подвержены и высшие наши руководители.

Какой толк от еды, если в организме неправильный обмен веществ? В политике, как и в шахматах, ходы путать нельзя. Главмосплодоовощпром более чем успешно превратит в гниль любую арендную и подрядную прибавку к нашему столу. Прежде чем добавлять, надо научиться перерабатывать, сохранять, доводить до человека уже созданное. Доводить без потерь. Резонно и логично для каждого, кроме мафии, паразитирующей на планировании потерь всех видов и разновидностей.

Кронштадт-21 Ленин называл «политическим выражением экономического зла». Это, пожалуй, самое крепкое выражение Ленина о марксистской утопии безрыночного социализма. Для Ленина было жестоко мучительно осознавать, что Маркс и Энгельс ошиблись в моделировании нетоварного, безрыночного способа производства. Гипотеза не прошла проверку жизнью, «военный коммунизм» был ошибкой, ложной политикой, следствием принудительной безтоварной марксистской утопии.

Ленин шаг за шагом, переживая и мучаясь, отказывался от старых, дорогих ему воззрений, которым был он верен всю свою жизнь. А жизни-то у него оставалось всего год с небольшим.

Парализованный, едва восстановив речь, он диктует свои исповеди-завещания. Кому? Куйбышев предлагал «Правду» с ленинскими статьями печатать в одном экземпляре – для «старика».

Бухарин? Может быть. Бухарину Владимир Ильич сказал, что другой политэкономии, кроме Марксовой, не знает, политэкономии социализма нет. Что это? Возврат к постулату синей тетради, исписанной в шалаше в Разливе, что социализм – это буржуазное общество, но без буржуазии. А остальное все остается: рынок, закон стоимости, оплата по труду, – но нет дохода по капиталу, нет рантье, «кто не работает, тот не ест» – экономическое принуждение?

Да, великую трагедию пережил Ленин в канун надвигающейся кончины. Старых друзей, кроме Кржижановского, не осталось, новых – не заимел.

Де-факто продразверстку отменили тамбовский и кронштадтский бунты, письма крестьян, суть которых сводилась к следующему: декларируете «по труду», а фактически – равенство в нищете, поделенной на пайки разных категорий.

Бунты – «политическое выражение экономического зла». Бестоварность, «экономическое зло» – причина, голод, бунты, враждебность рабочих и крестьян – следствие. Победили контрреволюцию и интервентов, а оказались на краю пропасти. Полгода, год – и выстрел «Авроры» мог бы исторически оказаться зряшным.

Политический кредит полностью исчерпан, никакая ВЧК продлить его уже не может. Значит, гражданскую войну срочно надо менять на гражданский мир. Как? Установлением нормального рыночного обмена трудовыми эквивалентами, решительной демилитаризацией жизни, радикальным смягчением режима осажденной крепости, смычкой города и деревни, смягчением цензуры, налаживанием торговли и других форм обмена с внешним миром, учебой у капиталистов, нарабатыванием культурности.

Ленин физически начал ощущать, как тошненько ему от сладенькой квазикоммунистической болтовни, а ее, по мере роста чиновничества, становилось все больше и больше. Как обуздать бюрократизм? Словарь Гранат оповестил: в 1913 году в России, которая из уютной Европы виделась эталоном бюрократического идиотизма, на одного чиновника приходилось 14,6 рабочих, в 1921 году – 6,1.

Почему же удельный вес государства в послеоктябрьском обществе так быстро вырос? Социалистическое государство, безусловно, должно быть крепким, способным обуздать любую стихию, отразить нашествие. Но где предел его роста? Почему оно уродливо растет в сторону чиновничества, под его дудку? Качество, учил Гегель, есть непознанное количество: коммунистический университет не заменит одного Маркса, тысяча рапповцев – одно Пушкина.

Что делать? Легче отвечать на вопрос, когда цель ясна, когда надо было рушить царизм; 17-й год с апреля до октября Ленин провел виртуозно, в исторических монографиях, наверное, каждый момент опишут, конечно, и ошибки найдут, но вектор был выбран правильно. Но было легче: здоровье было, жизнь была. А тут грузинское дело – рукоприкладство Серго, покрывательство Дзержинского. Почему оно его так взволновало? До инсульта, до паралича. Хлеще выстрелов Каплан.

Очень много проблем предстоит решить одновременно, но главная из них – свобода торговли. Что даст она? И Ленин делает набросок: «Свобода торговли а) для развития производительных сил крестьянского хозяйства, б) для развития мелкой промышленности, в) для борьбы с бюрократизмом» (т. 43, с. 386).

В подполье, в революцию и гражданскую войну социализм воспринимался как голая антибуржуазность, как отрицание всякой буржуазности.

Это в корне неверно, ибо тогда нет места распределению по труду. Сколько раз он читал «Критику Готской программы», густо процитировал эту работу в «Государстве и революции», и вдруг через паек – сразу к коммунистическому распределению. Итог: голод, холод, тифозная вошь.

Суд истины – превыше всего. Ясно: надо отступить, не по тому пути пошли, необходимо вернуться назад, к товарному производству.

«Пробуржуазность» Ленина впервые мелькнула в его работе «О продовольственном налоге». «Мы часто сбиваемся все еще на рассуждение: «Капитализм есть зло, социализм есть благо», – писал Ленин. – Но это рассуждение неправильно, ибо забывает всю совокупность наличных общественно-экономических укладов, выхватывая два из них. Капитализм есть зло по отношению к социализму. Капитализм есть благо по отношению к мелкому производству, по отношению к связанному с распыленностью мелких производителей бюрократизму.

…Капитализм неизбежен в известной мере, как стихийный продукт мелкого производства и обмена, и постольку мы должны использовать капитализм (в особенности направляя его в русло государственного капитализма), как посредствующее звено между мелким производством и социализмом, как средство, путь, прием, способ повышения производительных сил…»

А несколькими страницами до цитированных слов Ленин спрашивает: «Как же быть? Либо пытаться запретить, запереть совершенно всякое развитие частного, негосударственного обмена, т. е. торговли, т. е. капитализма, неизбежное при существовании миллионов мелких производителей. Такая политика была бы глупостью и самоубийством той партии, которая бы испробовала ее. Глупостью, ибо эта политика экономически невозможна; самоубийством, ибо партии, пробующие подобную политику, терпят неминуемо крах.

…Либо (последняя возможная и единственно разумная политика) не пытаться запретить или запереть развитие капитализма, а стараться направить его в русло государственного капитализма. Это экономически возможно, ибо государственный капитализм есть налицо – в той или иной форме, в той или иной степени – всюду, где есть элементы свободной торговли и капитализма вообще».

Эволюция взглядов Ленина после 1921 года все время двигалась к постепенному признанию того, что социализм – это не антибуржуазное, а постбуржуазное общество с товарным производством, рынком, конкуренцией, валютой, демократией и т. д. Ленин обратился к Фурье, к работам Чаянова и других экономистов. И в своей, может быть, самой гениальной работе «О кооперации» писал: «В мечтаниях старых кооператоров много фантазии. Теперь многое из того, что было фантастического, даже романтического, даже пошлого в мечтаниях старых кооператоров, становится самой неподкрашенной действительностью».

Почему кооперация? Почему трудовой коллектив, особенно на селе, должен стать кооперативом кооперативов?

Потому, что именно кооперация – та система координат, где можно совмещать, гармонизировать личный интерес с коллективным, коллективный – с государственным, государственный – с общественным. И наконец, решить главное, убрать камень преткновения – распределение, добиться социальной справедливости – оплаты по труду. Именно в кооперативе и в кооперативе кооперативов, т. е. трудовом коллективе любой величины, реально перейти к оплате по труду: без этого строительство социализма – утопия, без этого общество, человек, отчужденные от собственности и власти, неминуемо становятся придатком государства, его рабами, что, к несчастью, и произошло.

Государство – тотальный собственник и властелин – через свой чудовищный бюрократический аппарат реанимирует и утверждает рефеодальную форму производства, обмена и распределения, порождает главный антагонизм – отчуждение человека от собственности и власти.

Повторим: отчуждение человека от собственности и власти – главный антагонизм нашего общества, главный результат антиоктябрьского переворота 1928–1932 гг., совершенного Сталиным и его приспешниками. Государственный социализм, где всем – от ржавого гвоздя до космической станции – распоряжается государство через чиновника, никогда не пойдет дальше лозунга. Ибо форма собственности, по Марксу, «скрытая основа всякого общественного строя» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 354).

Речь идет не об «ошибках» и «деформациях», а о контрреволюционном перевороте через действие закона Сатурна («революция пожирает своих детей»). Суть не в злодее – Сталине (это для почитателей «Детей Арбата»), а в злодействе лишения человека собственности и власти, превращения его в «винтик» государственной машины, что неизбежно коронует Сталина, Мао, Полпота такой реальной властью, какой ни у одного феодала, кроме, может быть, Чингисхана и в помине не было.

Трудовая деятельность людей вечно триадна: производство – обмен – распределение. Причем звено «производство – обмен» надэпохально и надклассово с тех пор, как дикарь-охотник менял мясо на рыбу с дикарем-рыболовом.

Распределение – исторично: раб, как скотина, получал пропитание, крепостной – побольше, уже имел хозяйство, наемный пролетарий получал по труду, но ровно столько, сколько обеспечивало его работоспособность и физическое воспроизводство. Сейчас, когда развитой капитализм динамично нарабатывает социалистичность, что исторически закономерно[26], буржуазия изощренно эксплуатирует интеллект: информация стала главным товаром мировой торговли, идеи ценятся превыше всего.

Говорится все это к тому, что пора раз и навсегда вымыть из людских голов, в том числе и из руководящих, ложь о несовместимости социализма и рынка. Безрыночный социализм – это глубоко больное общество, в коем расстроен обмен трудовыми эквивалентами. Звено «производство – обмен» социалистично. В той же мере, как оно и буржуазно, и феодально, ибо оно вечно: закон стоимости – это печень экономического организма любой формации. И сколько бы, к примеру, ни произносилось пламенных речей о ресурсосбережении и охране природы, положение тут может лишь ухудшаться, пока мы не перейдем к оптовой торговле, пока люди не будут платить за все – воду, землю, даже чистый воздух.

Что же касается третьего, завершающего звена трудовой деятельности людей – распределения, то тут нас всегда будет подстерегать опасность принять одно из последствий закона стоимости (фетишизацию вещей) за его суть. В любой форме обмена, даже в такой идеальной, как обмен веществ в человеческом организме, неизбежны шлаки. Какую б пищу мы ни употребляли.

Можно, конечно, не замечать вселенскую антисанитарию наших вокзальных или городских нужников, но стоило на Павелецком вокзале перевести туалеты на закон стоимости, сдать их в аренду кооператорам, – и ситуация очеловечилась. Конечно, до японских и финляндских туалетов с их стерильностью хирургической палаты далеко, и все же кооперативные туалеты – уже цивилизованность.

Мы привели пример, с точки зрения гоголевских дам и трубадуров соцреализма, «нецензурный», однако живую жизнь не зацензуришь. Не менее педагогичны с позиций закона стоимости наши строительные площадки (дом строим, два закапываем), заводские свалки, городские помойки, дворы, подъезды и лестничные клетки большинства жилых домов. Технологически антисанитарны наши автомобили и трактора, телевизоры и холодильники: любое наперед заданное изделие мы делаем минимум на порядок ниже японцев. Народу недоступны ксероксы, компьютеры, практически все средства информатики. Миллионы матерей мучительно размышляют, чем им завтра накормить детей, как одеть и обуть их, где купить зелень, как достать гречку и т. д.

Зачем мы надели на себя эти вериги? Ведь ясно (и без Маркса, и без Ленина), что Сталин превратил социализм из учения в веру, из метода – в набор догм и инструкций. Он растворил общество в государстве и сделал его беспомощным: государственная собственность, бесконтрольно управляемая бюрократическим аппаратом, анонимна и беззащитна от покушений со всех сторон.

Не проще ли остраказировать «мыслителей и деятелей», образованность коих завершилась вызубриванием «Краткого курса» и «Экономических проблем социализма в СССР»? Мы неоднократно уже говорили и будем говорить всегда, что в обществе должны стать Законом три нормы:

1. Нормальный обмен трудовыми эквивалентами, который возможен только на рынке и который реально может ликвидировать абсурд затратности;

2. Нормальный обмен информацией, который возможен только в условиях демократии и гласности: информационная автаркия, засорение и зауживание догмами, авторитарностью информационных потоков неминуемо ведут социализм к сталинизму, а западные демократии – к фашизму;

3. Нормальная система обратных связей, которая приоритетом закона гасит авторитарность: обществом могут справедливо править только законы, а не люди. Когда этого нет, общество становится аномальным.

Необходимо принудить и чиновника, и догматика принять эти три истины. Ибо перестройка погибнет без демократии и гласности, погибнет от беззаконности, погибнет без свободы торговли. Вместе с перестройкой погибнет и социализм: шанс нам дается последний.

Нас обходят уже Бразилия и даже Индия. Развитой капитализм обогнал нас экономически на целую постиндустриальную эпоху и стремительно уходит уже в следующую – информационную эпоху. Это – жестокая реальность.

Государство рационально торговать не может по той причине, что оно всегда живет за счет общества. Государство может вместе с тем стать цивилизованным прокурором торговли, регулировщиком финансовых потоков, контролером оплаты по труду. Само же государство оплату по труду ввести не может: это чистой воды утопия. Госкомтруд надо закрыть, сделать там в назидание потомкам музей издевательства над трудом.

В средствах массовой информации необходимо без передыху сечь антитоварников. А логично говорить о товарном характере социалистического способа производства и одновременно пугать людей «рыночным социализмом».

Ленин в 1921 году кронштадтский бунт подавил, но корень познания из него извлек. Мы также обязаны подавить бунт Главмосплодоовощпрома-88, но не правом силы, а силой права. И отменить интендантско-казенную торговлю «по довольствию», заменить ее свободой торговли.

Все московские плодоовощные базы надобно сдать в аренду кооператорам-оптовикам. Пусть люди торгуют. Одновременно они должны получить и право на подбор и разгон кадров по методу трудовой селекции: вор и пьяница – вон, лодырь – за ворота, труженик – зарабатывай без потолка, хоть 10 тысяч в месяц.

За 60 лет, после слома нэпа, государство так и не накормило москвичей нормальной пищевой, а не технической картошкой, овощами, фруктами, зеленью. И никогда не накормит: это не его функция. Кооператоры-торгаши в смычке с кооператорами-арендаторами накормят. А если арендатор цивилизуется в фермера, он страну завалит продовольствием.

Не надо мудрить: нэп Ленина и нэп Дэн Сяопина начались со свободы торговли, с нормализации обмена трудовыми эквивалентами. Пора, наконец, равенству в нищете убежденно и последовательно предпочесть неравенство в процветании.

Что напрашивается уже сейчас, сегодня, завтра? Разрешить и поощрить создание Всесоюзного общества защиты потребителей – добровольного, с мощной юридической службой. Это позволит даже на базе нынешней законности разорвать преступный синергизм отраслевого монополизма. Пример: министерство торговли, вопреки правилам, меняет пожароопасный, бракованный телевизор после пяти «гарантийных» ремонтов: далеко не все люди – стоики, многие из них не выдерживают «хождения по мукам». Налицо – обираловка.

Когда общество защиты потребителей вызовет министра торговли и его команду в суд и выиграет дело, тогда создание правового государства перейдет от лозунгов и митингования в плоскость практических дел.

Юридическая служба – суд присяжных, прокуратура, следствие, адвокатура – лаборатория и мастерская правотворчества перестройки. Суд, где в нормальном обществе вердиктуется истина, у нас в силу сталинского «народовластия» ассоциируется с бериевским лагерем. Народ предстоит приучать к норме: суд – не палач, а защитник от любой формы произвола, от лжи, клеветы, торгового и иного обмана. Партийное руководство юридической службой целесообразно сдвинуть на ступень выше: районное звено политически и морально руководится обкомом, а не райкомом, областное – ЦК КПСС.

Исполнение закона ни при каких обстоятельствах не может быть безнравственным. Наши моряки, получающие минимум в 10 раз меньше своих зарубежных коллег, везут домой всяческие западные штучки типа видеомагнитофонов, сдают их в комиссионные магазины, где с них берут 7 % от стоимости проданного товара. Работники БХСС переписывают фамилии законно поступающих моряков и передают списки «спекулянтов» в парткомы пароходств.

Разве так можно? Только абсолютный произвол в загранвыездах («презумпция виновности» человека – песнь песней сталинизма) не позволяет морякам подать в суд на БХСС. Разве у сотрудников БХСС свой закон? Другое дело, что действующие правила, видимо, несовершенны. Но коль они действуют, коль люди их выполняют, то не может быть «закона БХСС», «закона министерства», «закона администрации», равно как, по Ленину, рязанских, казанских и пошехонских законов.

Примерно так же действуют сейчас и службы Внешэкономторга в отношении кооперативов: вдруг обогатятся. Из 3000 московских кооперативов только шесть получили право выхода на мировой рынок.

Почему? Разгадка проста. Государство – точнее, его чиновники – абсолютно неконкурентоспособно по сравнению с кооперативами. И монопольно душит их, продавая «частникам» сырье и ресурсы в 6 раз дороже, чем государственным предприятиям. И несмотря на этот экономический разбой, кооперативы живут, а некоторые из них даже процветают.

Как? У кооперативов только одно, но решающее преимущество – подбор кадров по методу трудовой селекции. Лодырей, неумех, пьяниц не перевоспитывают, а гонят взашей. Уже этого достаточно, чтобы бить казенный сектор.

Кооператоры, вне сомнения, тому же государству заработают не меньше валюты, чем Внешторг. Ныне доля СССР в мировой торговле продукцией машиностроения в 10 раз, на порядок (!), ниже, чем Японии. И это с включением сэвовских товарообменов и индийского, финляндского клиринга. Если же взять Запад, то там наших товаров высокой технологии минимум в 100 раз меньше, чем японских! Куда дальше?

Продавать почти 200 миллионов тонн нефти, десятки миллиардов кубометров газа, круглую древесину, руды и иные божьи дары ума не надо. Да он чиновнику и не нужен: подписал раз в год контракт по 3–4 позициям и спи спокойно.

Товарной «мелочевкой» казенные службы не занимаются, не умеют, не хотят. Тут риск, сметка, самостоятельность решений. Вот пусть кооператоры этим и займутся. Продают за рубеж нехитрые и хитрые поделки, пусть учатся торговать.

Может быть, за тыквенные семечки кооператоры и наменяют нам бананов, накормят ими детей[27], будут перерабатывать сырье, шить модницам индивидуальные наряды, угостят скандинавов, а то и англичан уральским груздем, возьмут заказы на переводы, на составление программ для ЭВМ, откроют гомеопатические аптеки и т. д. Кому это мешает? Люди будут учиться культуре западного труда, учиться торговать по-европейски, о чем мечтал Ленин.

Намордник на внешнюю торговлю кооператоров – еще одно свидетельство того, что нам, как воздух, нужен Закон об общенародной собственности. Этот закон должен уравнять в правах все виды собственности – от государственной до личной. Пока партия, а это только ей под силу, не обуздает государство, не начнет действительное обобществление государственной собственности и власти, перестройка будет буксовать.

Теперь о главном товаре мировой торговли – информации. Ее производство и продажа стремительно растут, стоимость информации уже намного обогнала стоимость всех энергоносителей.

Человечество, к сожалению, не наша его социалистическая часть, буквально врывается в информационный век. Он уже брюхат, причем заметно, психологической революцией, которая увеличит КПД человеческого мозга, может быть, в 10 раз, в 2 раза – наверняка. Замаячило что-то невероятное. И на какой обочине окажемся мы? Не последней ли телегой в обозе?

Медлить нельзя. На Западе идет стремительный процесс формирования информполисов по типу технополисов. Традиционная печать обзаводится электронными средствами массовой информации. Журнал «Штерн» и газета «Асахи» уже купили и искусственные спутники для телепередач.

В космосе над северным полушарием уже 18 телепрограмм. В Японии миниатюрные параболические антенны доступны каждой семье. Лазерные диски с цифровой звуко– и видеозаписью становятся предметом первой необходимости.

А что мы? По-прежнему страдаем от нехватки убогой газетной бумаги, 70 лет правим величайшей страной, а «Правда» – все та же листовка, до «Униты» и «Юманите» не доросла. По Гостелевидению одна на всю страну информпрограмма, убеждающая, как после взрыва в Арзамасе, что во всем виноват стрелочник.

При капитализме информация – главный товар. У нас – информация все еще, несмотря на перестройку и гласность, главное зло для государственного чиновника внутри, голая пропаганда – вовне. Пропаганда – вещь сытая: пиши, что «Запорожец» лучше «мерседеса», а в Вологде – сытнее, чем в Стокгольме, и за рубеж поедешь, если «правильных» мыслей оттуда пришлешь: разлагаются, негров линчуют, не сегодня-завтра перевешают или перетопят.

Но пропаганда ведь в любом виде, в самой профессиональной упаковке, почила в бозе: информатика хлеще арзамасского взрыва разнесла ее в куски. Началась эпоха информационной работы. Это – удел профессионалов. Чтобы быть хотя бы на среднем уровне, надо жестко перейти на кадровую политику по методу трудового отбора. Народные деньги надо оправдывать, да еще и с наваром.

Короче: информацию надо продавать. Это – главный вектор прорыва в нашей внешнеторговой деятельности вообще, учитывая закрытость нашего общества и монополию на информацию.

Если продажу информации поручить государству – пиши пропало. Нужен общественно-государственный концерн, подчиняющийся только Центральному Комитету. Это, по замыслу, должен быть кооператив кооперативов – АПН, ТАСС, Гостелерадио, Госкомиздат, Госкино, Союз журналистов, «Знание», Внешторг и т. д. У концерна в каждой республике и в Ленинграде должны быть дочерние фирмы.

Незнание, неумение торговать, барско-антиинтеллектуальное отношение к торговле обходятся очень дорого. Взять акт милосердия нашего руководства – освобождение М. Руста. Разреши АПН за сутки (всего за сутки) взять интервью у Руста – видео и газетное, сделать фото, и мы бы только в ФРГ положили в тощую казенную казну нашу минимум 200 тысяч долларов. Эту сумму АПН целевым назначением перечислило бы, к примеру, Запорожскому автозаводу для закупки остродефицитного оборудования, а трудовой коллектив ЗАЗа совместно с АПН передал бы инвалидам-афганцам 200 «Запорожцев».

Разумеется, социалистическим, дружеским развивающимся странам компрессе информация по-прежнему предоставляется бесплатно.

Поскольку информация – главный товар мировой торговли, впервые появилась реальная возможность проводить коммерческо-пропагандистские акции. Допустим, сувенирно продавать списанную военную форму (БУ – бывшую в употреблении) или корпуса ракет «СС-20», порезанные на сувенирные плакетки с яркой наклейкой «Перестройка – Советы разоружаются». Пропагандистский эффект, к примеру, в Западной Европе и США превзошел бы все ожидания. Плюс немалые деньги для ЦК. Продавать же это пока может только АПН, информационное агентство советской общественности.

Рискнем? Переведем миллионы долларов на милосердие и за немалый политический навар?

ЦК КПСС пришел черед задуматься над созданием своего партийного телевидения, теле «Правды». Плюс мировой видеослужбы на русском языке: ЦК дает ракету, скажем, АПН находит партнера, который покупает спутник. Эфирное время – пополам. Разбогатеем, свои спутники запустим.

ЦК взял ленинский курс на кооперацию, на аренду, на правовое общество, т. е. на народизацию собственности, на постепенное преодоление отчуждения человека от собственности и власти. Даже в порядке партийной дисциплины коммунисты обязаны личным примером и личным участием возглавить кооперативное движение, на деле осуществить завет Ленина о превращении каждого трудового коллектива в «кооператив кооперативов».

Без свободы торговли, конкуренции[28] мы никогда не перейдем к оплате по труду: ее может начислять только закон стоимости, а не чиновники. В перспективе, но самой ближайшей, было бы полезно, если б ЦК из общепартийной кассы выкупил у Гостелерадио старенький – и физически, и морально – Шаболовский комплекс и передал его в аренду сопернику ГТР. Появилась бы конкуренция, сдвинулась бы и рекламная деятельность, которая у нас находится на пещерном уровне. А ведь мы вроде бы (пока в благих намерениях теории) начинаем «учиться торговать».

Мир полон парадоксов. Японцы-самураи и немцы-тевтоны стали лучшими на свете торгашами, а евреи – воинами. Мы, коммунисты, если хотим управлять действительно великой и процветающей державой, обязаны стать торгашами. Станем – тогда раскрепощенная энергия народа сдвинет горы.

Г. Писаревский, В. Фалин

Приложение 5. СССР: настоящее и будущее. Тезисы доклада Марио Скимберни

Прогноз

Согласно анализу ЦРУ, в случае падения Горбачева ВВП СССР возрастет за 1989–2000 гг. на 1,7 %. В случае его победы он возрастет на 2,6 %. Если же будет сохраняться нынешнее равновесие с консерваторами, прирост составит 1,8 %.

Пессимисты

Кое-кто предвидит крах СССР (Джуди Шетон в недавнем очерке). Все потому, что СССР не располагает якобы финансовым кредитом и переживает напряженнейший момент серьезного бюджетного кризиса, что якобы исключает возможность соблюдения обязательств по выплатам. Другие полагают, что западные страны (в случае их сотрудничества с Москвой) лишь финансировали бы часть внушительных советских военных расходов.

Кризис рубля

Инфляция рубля такова, что он утрачивает всякое практическое значение для советского гражданина. Что касается настоящего краха, многое зависит от того, когда Горбачев отважится провести реформу цен. Реформа эта должна была состояться до 1990 г., но была отсрочена. Советские сознают, что находятся на грани экономического коллапса. Они намерены испробовать новые пути, кроме джойнт венчурс и займов. Они хотят знать, как можно стимулировать труд на производстве, как делать бизнес. Поэтому они испытывают потребность в подготовке и переподготовке руководящих экономических кадров, расположенных и ориентированных на сотрудничество с Западом. Подлинный дефицит бюджета существенно превышает объявленный – 30 % ВВП, что втрое превышает показатель США. Долг западным банкам и правительствам составляет 42 млрд долларов. В банках осела огромная масса вынужденных сбережений, вынужденных, поскольку покупать – нечего. Этот денежный избыток обладает огромным инфляционным потенциалом. Цель Горбачева – привлечь западные, как частные, так и правительственные, капиталы с тем, чтобы финансировать ими импорт потребительских товаров и технологии. Но русские должны дать полную гарантию того, что они хотят провести (в еще большей мере, чем это обещано Горбачевым) две важные реформы: серьезно сократить военные расходы и обеспечить конвертируемость рубля.

Умеренные оптимисты

Даже учитывая, что задолженность социалистического блока Западу составляет добрых 170 млрд долларов, эти люди усматривают в джойнт венчурс будущую модель экономических отношений, хотя сознают, что очевидным препятствием является неконвертируемость рубля (трудности с вывозом прибылей). Русские, полагают умеренные оптимисты, расположены к тому, чтобы в средней перспективе сделать рубль конвертируемым, но взамен они хотят стать (по нашему мнению, справедливо) признанными членами мирового экономического со общества и его отдельных институтов (ГАТТ, МВФ), а также стремятся добиться от Вашингтона, Европы и Японии статуса наибольшего благоприятствования.

Наши оценки

Советская экономика не оправится до конца столетия: понадобятся крайние усилия, дабы заменить чем-либо заснувшего медведя. Но экономический кризис уже сегодня побуждает СССР сократить военные расходы, составляющие 17 % ВВП против 6,5 % США. А это будет, безусловно, способствовать повышению международного престижа перестройки и созданию более спокойного мирового климата, в условиях которого горбачевские реформы (при помощи извне) смогут выжить.

Социалистические страны и социалистический лагерь

Югославия, Венгрия, Польша быстро эволюционируют в направлении отказа от плановой системы в экономике и диктатуры пролетариата. Стимул к тому, чтобы порвать с прошлым, исходит из Москвы. В Югославии, Венгрии, Польше многие считают, что социалистическая модель сейчас слишком обветшала, чтобы надеяться на реформы, и полагают, что ее следует заменить более демократической, с введением рыночной экономики. Эти идеи пускаются в оборот с целью привлечь иностранную помощь, но, как бы то ни было, политическая реальность уже быстро развивается в этом направлении. Политическая перетряска стимулируется экономическим кризисом. Наиболее мыслящие руководители знают, что технологический разрыв между погрязшими в долгах и дезорганизованными экономиками Востока, с одной стороны, и Запада – с другой, увеличивается из года в год. Сегодня сателлиты Москвы не могут рассчитывать на какую-либо помощь от советской промышленности. Кое-кто опасается сползания на уровень третьего мира: в Румынии, например, налицо все симптомы этого, а в Югославии уже проявляются первые социально-политические признаки. Посредством политических уступок (например, Польша) власти пытаются побудить оппозицию разделить бремя наименее популярных экономических мероприятий. Таким образом (например, Венгрия), демократизация и модернизация происходят одновременно. В Венгрии власти предлагают государственные предприятия в аренду иностранным предпринимателям и официально разрешают образование политических партий, многопартийность. В Польше при либерализации экономики легализируется «Солидарность» и разрешаются свободные выборы в Сенат (35 % мест зарезервировано для оппозиции). Все это происходит при вполне очевидном стимуле со стороны Горбачева. Горбачев дал понять восточным союзникам, что они сами должны искать свои пути к политической стабильности и экономической жизнеспособности. Вероятно, на международной арене Венгрия может позволить себе большую мобильность (нейтралитет австрийского толка). Что касается Польши, там ситуация развивается, безусловно, гораздо медленнее, учитывая стратегическое значение ее территории для Организации Варшавского договора (необходимый тыл для снабжения войск, расположенных в Восточной Германии). Комбинируя политико-экономические реформы с иностранной помощью, социалистические режимы, видимо, должны стабилизироваться: так думают их лидеры. Так же считают и западные немцы. СССР побуждает ФРГ к тому, чтобы играть стабилизирующую роль на Востоке, поощряя расширение немецкого влияния в Варшаве, Белграде и Будапеште. ФРГ не разделяет тезис американских консерваторов («пусть они плавают в одиночку») и полагает, словами министра иностранных дел, что Германия должна сделать все от нее зависящее, чтобы реформы проходили мирно, ибо, если утратить контроль над этим процессом, есть опасность самого настоящего взрыва. Те, кто не доверяет Горбачеву, считают, что налицо реальная опасность того, что немцы быстрее эволюционируют в сторону Востока, чем другие страны, дезорганизуя единую политическую акцию Запада и создавая проблемы в плане обороны (Германия против модернизации ракет ближнего радиуса НАТО и в этом полностью соответствует чаяниям Москвы). Германия заключила больше всего соглашений о джойнт венчурс с СССР (20 в 1988 г.). Однако позиция Горбачева, как представляется, оправдывает действия немцев. 29 марта, беседуя с венгерским премьером Гросом, советский президент официально отказался от Доктрины Брежнева, заявив, что «будут приведены в действие гарантии того, чтобы никакая внешняя сила не могла вмешаться во внутренние дела социалистических стран». В соответствии с этими новейшими и по-своему революционными теориями Горбачев пока не оказал реформаторского давления на ГДР, Чехословакию, Болгарию, Румынию – страны, где по-прежнему царствует сталинизм. Но, по мнению многих наблюдателей, именно миро вые политические и экономические реальности, скорее чем давление со стороны Горбачева, вынудят правительства в Восточном Берлине, Праге, Софии и Бухаресте изменить что-либо.

Рекомендации

Новая реальность на Востоке побуждает европейские страны НАТО занять общую позицию по вопросу экономических отношений с Востоком: помощь, джойнт венчурс, обмены, соглашения о подготовке менеджеров и кадров – все это должно соответствовать реальным реформам, проведенным в той или иной стране. В рамках ЕЭС после 1992 г. следовало бы изыскать новую формулу для «страны наибольшего благоприятствования», имея в виду те нации, которые наиболее решительно встали на новый путь, включая Советский Союз. Интересным предложением может явиться отмена въездных виз для тех граждан Востока, выходцев из реформаторских стран, которые решили эмигрировать. Таким образом имело бы место внедрение восточноевропейской рабочей силы в западную индустрию, сферу услуг и третий сектор. Представляет интерес проведенный в Западной Германии эксперимент с трудовыми и ремесленническими кооперативами поляков. В Риме поляки моют стекла автомашин, но в Бонне восстанавливают старые здания и ремесленничают.

Оборона

18 января 1989 г. Горбачев заявил о намерении сократить военный бюджет на 14,2 % в 1989 году и сократить военное производство на 19,5 %. В ноябре 1988 г. в своей речи в ООН Горбачев объявил об одностороннем сокращении армии на 500 тыс. человек, от Эльбы до Монголии. В Вене, в ходе недавних переговоров, русские вновь продемонстрировали известную гибкость, хотя и отказывались признать свое решительное превосходство в обычных вооружениях в Европе по сравнению с НАТО (2 танка к одному, 2 орудия к одному). Все это создало некоторые проблемы для Горбачева внутри советского военного сословия. Многие офицеры направили письма в газеты. Высказываются, и сегодня, опасения за боеспособность СССР и за собственную карьеру. С 1985 года по сегодняшний день Горбачев последовательно гильотинировал брежневское военное руководство, приведя к власти верных ему людей. В этом ему помог Сергей Ахромеев, бывший начальник Генштаба, ныне его военный советник. Сам Горбачев, при содействии Ахромеева, занимается решением сложного клубка проблем, переплетениями внешнеполитических и военно-политических вопросов. По оценке многих аналитиков, перестройка уже добилась существенного прогресса в вооруженных силах. В ближайшей перспективе Горбачеву не грозит серьезная опасность. Очевидно, многое могло бы измениться, если бы экономическая и социальная обстановка вновь ухудшилась бы. Пока что уровень жизни и привилегии военного сословия еще не затронуты, а ростки национализма еще не привились в Красной армии. Но если перестройка не добьется известных успехов или приведет к вспышке беспорядков в стране, лояльность Красной армии подвергнется серьезному испытанию, с возможным проявлением бонапартистских тенденций.

Соображения

Именно учитывая нынешние затруднения в советской оборонной системе, а также именно учитывая полный контроль Горбачева над вооруженными силами, для Запада важно воспользоваться обстоятельствами и побудить СССР к новым важным уступкам в этой области (вывод войск из Европы, демилитаризация территории отдельных стран, например, Венгрии), чтобы получить от Запада экономическую поддержку и обеспечить обмен технологиями. Именно технологии являются тем аспектом торговых отношений Восток – Запад, который в наибольшей степени связан с процессом разрядки и демилитаризации. Запад не может предоставить совершенное оборудование Советскому Союзу, слишком сильному в военном отношении и слишком опережающему Запад в области обычных вооружений.

Политические реформы в СССР

Недавние выборы на съезд народных депутатов стали подлинным политическим землетрясением. В ближайшей перспективе произойдет поляризация группировок в Кремле и, возможно, взрывная по своему характеру перетряска руководства СССР. Процесс институционального переустройства, который сейчас начат, может завести далеко, с непредсказуемыми последствиями для эволюции СССР и всего коммунистического мира. Вполне можно надеяться, что с этого момента политическая программа перестройки постепенно воплотится в необратимые институциональные реальности.

С этой точки зрения феномен Ельцина представляет свои позитивные и негативные аспекты. Ельцин, народные фронты Прибалтики означали оппозицию партии, бюрократам. Но в то же время они стали резервуарами всех проявлений недовольства, возмущения. «Депутату» Ельцину придется отстаивать слишком много дел, рискуя стать заложником многих прожектерств. В любом случае подлинный триумфатор – Горбачев. Ряды противников перестройки поредели, состоялась «чистка», руководимая народом. В результате испытания выборами Горбачев укрепил свои позиции. Но теперь, в рамках институтов власти, ему предстоит конфронтация с новыми, бурными, контестационными реальностями, порожденными самими выборами. И это будет нелегкий экзамен.

Отношения Восток – Запад

Тезис Бейкера: если СССР явственно ослабит политическое и моральное давление на восточноевропейские страны, США формально обязуются не использовать новый сценарий в Восточной Европе с целью изменить соотношение сил между НАТО и Организацией Варшавского договора. Практически СССР не сможет отступить после того, как народ познал вкус свободы.

* * *

Тезис японцев, который мы разделяем: в 2000 г. уже не будет речи о классовой борьбе в международных масштабах. Доминирующим фактором станет растущая взаимозависимость мира, следовательно, нынешних двух миров. Поэтому вряд ли политические проблемы будут решаться военным путем. По нашему мнению, глобальная взаимозависимость станет решающим фактором не только в экономической, но и в политической сфере (возможность создания мирового правительства). Однако никакой экономический прогресс СССР невозможен без конвертируемости рубля. Брошенные сейчас семена капитализма должны плодоносить.

* * *

Сокращение вооружений не является эффективным инструментом решения кризисов, если ему не сопутствуют инициативы политического характера, создающие климат взаимного доверия между сторонами. В Европе дело дошло до беспрецедентного диалога с Москвой, диалога, который уже не может быть прерван. В этом смысле переговоры о сокращении обычных вооружений, ведущиеся сейчас в Вене, должны стать местом постоянного диалога, обмена информацией, встреч между политиками, военными, экспертами, непрерывного потока контактов между двумя Европами.

Но чтобы добиться этих результатов, необходимо, чтобы Запад обладал долгосрочной стратегией в отношении кризиса советской системы. Сегодня такой стратегии, к сожалению, не существует. Кое-кто предлагает массивные кредиты, дабы спасти перестройку от краха. Другие предлагают новую Ялту. Кризис системы будет затяжным, продлится более десятилетия, по меньшей мере до конца века. Уверенность в Москве и ее окрестностях утрачена; пессимизм пришел на смену хрущевскому оптимизму, потребители протестуют, национализмы обретают новое дыхание и воплощаются в кровопролитные местные конфликты (Армения против Азербайджана), консерваторы, после поражения на выборах, испробуют все возможные средства. Попытка сохранить ленинизм, сбрив с себя сталинизм, в длительной перспективе не увенчается, видимо, успехом. Кризис мог бы иметь непредсказуемые последствия. Запад должен выработать такую политику, которая соответствовала бы серьезности вызова и представляющимся шансам. Поэтому переговорам Восток – Запад должна сопутствовать такая западная политика, которая систематически стимулировала бы перемены. Любая существенная акция помощи должна претендовать на ответную в рамках реформ, способных институционализировать экономический и политический плюрализм. Адресаты этой помощи должны доказать, что они преисполнены решимости продвигаться в направлении свободной системы ценообразования и подлинной свободы политического выбора. Все это – в предвидении замены нынешней системы мировых отношений, основанной на соперничестве, другой, основанной на сотрудничестве и интернационализации.

Горбачев

Горбачев – генеральный секретарь КПСС с 1985 г. Когда он пришел к власти, ему было 54 года. Это убежденный реформатор, желающий сдвинуть положение с мертвой точки. Но он также и убежденный коммунист. Он считает, что коммунистический строй обречен, если не подвергнется глубоким реформам, если не станет объектом новой революции. Социализм, подготавливаемый Горбачевым, весьма не походит на тот, который нам до сих пор известен. Горбачев хочет войти в историю как человек, возвративший СССР в правильную колею и спасший социализм. Будучи убежденным, что (в экономике) чисто экстенсивное развитие СССР уже невозможно, а (в политике) необходимо преодолеть тоталитаризм, дабы встать на путь просвещенного авторитаризма, Горбачев – это первый современный и образованный лидер во главе Кремля. Это человек, который поддерживает контакты с интеллигенцией, читает иностранную прессу, окружает себя способными сотрудниками. Ему противостоит старая система в целом: бюрократы, стремящиеся сохранить свои привилегии, консерваторы, чурающиеся реформ, руководители, страшащиеся ответственности. Эти лица применяют против перестройки непрерывный саботаж, пытаются усугубить положение с тем, чтобы население могло сказать: «Нам было лучше, когда было хуже», – оторвать Горбачева от масс, взвалить на него всякую вину, доказать, что демократизация означает хаос. Опасность существенна, поскольку Горбачев – единственный советский руководитель, обладающий ценной программой действий. Для него перестройка – выбор, необходимость. Если бы она провалилась, СССР погрузился бы во мрак и превратился, со своим внушительным военным аппаратом, в крайне опасный фактор для мира. Чтобы сохранить единство в стране, преемникам Горбачева пришлось бы изобретать внешних врагов, возвращаясь к сталинским методам. Поэтому Москве следует помогать. Как сказал главный редактор «Огонька» Виталий Коротич, «нам нужна в особенности моральная поддержка. Вы должны наблюдать за нами и в то же время сигнализировать нам, правильно ли мы поступаем».

В то же время, как представляется, люди от перестройки ожидали большего. Внутренний продукт в горбачевской России увеличивался в среднем на 2 % ежегодно, что сравнимо с западным приростом, однако население этого не ощутило. Кооперативы (77 540 с 1,4 млн работников), подвергающиеся бойкоту бюрократов из центра, не принесли ожидаемых результатов. Смешанные предприятия с иностранными фирмами не стали той золотой жилой, на которую надеялись на Западе. Но для советских партнеров контакты и контракты послужили ускоренным курсом мирового хозяйствования. Менеджеры сейчас путешествуют больше, читают больше, больше проводят обсуждений со своими зарубежными партнерами и совершенствуются. С 1 апреля с. г. советские индивидуальные предприятия будут иметь больше свободы контактов со своими иностранными партнерами и, до конца года, смогут располагать долларами из центра, чтобы производить закупки за рубежом. Это те эксперименты, которые наиболее отвечают духу советского лидера. Его внимание к проблемам приватизации хорошо известно также и потому, что это лидер, верящий в выгоды рынка, хотя он и весьма аккуратно дозирует реформы, чтобы не вызывать возмущения консерваторов (например, аграрная реформа).

Вывод

Вести дела с Горбачевым – не означает связывать свою судьбу и интересы с неустойчивым лидером. Об этом еще можно было рассуждать до недавних выборов. Сейчас вокруг него правящая группировка, постоянно борющаяся с противниками, но весьма сплоченная и преисполненная решимости реформировать систему. Единственная опасность – пустые магазины, недовольство потребителей, общее брожение. Экономика и политика тесно связаны между собой в будущем Горбачева.

[1989 год]

Приложение 6. Письма Р. Баро М. С. Горбачеву и В. М. Фалину

Письмо Р. Баро М. С. Горбачеву

Рудольф Баро

6 марта 1987 года

Дорогой Михаил Сергеевич!

Мне хотелось бы написать о том, что совершается в Советском Союзе и что является моим самым исконным делом, прежде всего о возрождении партии и коммунистической идеи, о роли партии как органа политики, спасения человечества и об устройстве общества, не науськиваемого и не раздираемого силовой конкуренцией частных интересов, которое только и может возникнуть под водительством партии. Я хотел писать об этом там и в контакте с теми, кто двигает вперед перестройку, в контакте с советской жизнью, чтобы вникнуть во всю глубину исторических и актуальных противоречий.

Пожалуйста, дайте мне добро на приезд где-нибудь во второй половине текущего года и разрешение на длительное пребывание. Единственный пробел на моей стороне – я должен буду до этой поездки или во время ее существенно освежить или восполнить знание русского языка. Но, вероятно, найдется немного людей, которые больше разбираются в сути происходящего, в масштабе задуманного, в его идейных взаимосвязях и перспективах, и – по крайней мере вне Советского Союза – немного таких, кто больше верит [в перестройку], чем я. Делу пошло бы на пользу, если бы семь лет спустя после выезда из ГДР мне удалось расширить и углубить мое видение мироздания. Я мог бы сделать его понятным для здешних сил, выступающих за перемены, сил, выглядящих несколько иначе, чем мы представляем это по классической теории. С моей критикой реально существующего знаком весь мир. Нечто подобное могло бы выйти и на сей раз.

Мир может установиться только благодаря идейному наступлению, и примирение человека с его небольшой планетой Земля исключено без глубоких преобразований в мышлении, чувствах и бытии. Это понимают лучшие, но меньше всего это пронимает людей эгоистичных.

С братской любовью

Ваш Рудольф Баро

Письмо Р. Баро М. С. Горбачеву

Рудольф Баро

22 марта 1987 года

Дорогой Михаил Сергеевич!

После обращения к Вам через Юлия Квицинского, – копию письма прилагаю, – с изложением моего основного замысла и просьбы одновременно ныне мне представился более прямой путь, чем всегда переполненные папки для доклада. Я чувствую себя, – в сторону менее важные личные мотивы, – ответственным за то, чтобы довести до Вашего сведения мой труд 70-х гг., в целом, мой потенциал и готовность быть полезным в актуальных делах.

Если выражаться проще, «Альтернатива» – это Ваша книга. Не только ее аналитические разделы приложимы к нынешнему Советскому Союзу, как в задумке изначально и имелось в виду, но еще больше вся последняя часть – «Стратегия коммунистической альтернативы» – относятся именно к Вам и поднявшимся вместе с Вами силам. Не потому, что направление Вашего пути как-то от этого зависит, но я мог бы изложить проработанную теорию, которая, невзирая на многие возможные различия в деталях, полностью корреспондирует с практикой, которую Вы вызвали к жизни, как того потребовали исторические императивы.

Вероятно, для начала достаточно бы перевести [на русский язык] третью часть, в высшей степени актуальную, – остальное уже история, и советские историки реконструируют все значительно основательней. Поскольку Вы сами, не идентифицируясь ни с кем, восприняли дело Ленина, Троцкого, Бухарина и Сталина, можно рассчитывать на появление объективной истории партии и Советского Союза, без предрассудков, без ярлыков, панорамы того, что было… В приложенной брошюре («Я продолжу свой путь») на 50 страницах излагается суть «Альтернативы». Тексты возникли весной 1977-го. Это были последние мои слова перед арестом, которого, понятно, было уже не избежать. Для первого знакомства хватило бы перевода этих «Шести докладов».

«Альтернатива» была написана в конфронтационном ключе. В промежутке между появлением первой и второй редакций данной книги я сочинил нечто иное, имманентно критическое, опубликованное в Федеративной Республике под заголовком «Защитительная речь в пользу творческой инициативы». Эта работа не вызвала здесь никакого интереса. В ней разбирались условия, необходимые для развертывания творческой инициативы среди кадров на производстве. Эта работа еще могла сойти за диссертацию. Тем самым я хочу сказать: Ваша критика внутренне обусловлена и, будучи выдержана сравнительно с нынешней «Правдой» скорее по взвешенной форме, по содержанию целит далеко. Без того, чтобы так думать, формулировки заземлены, учитывают необходимость оправдывать модернизацию того, что подвергается демократизации, расширенного простора для индивидуума. В любом случае [мой] труд мог бы сгодиться при экономической перестройке.

Чтобы пояснить свои актуальные политические мотивы, прилагаю также текст моей последней речи перед «зелеными» (конец 1984 года), как и две статьи, в которых год назад, после партийного (КПСС) съезда и затем пленума ЦК, шла речь о новой политике Советского Союза. В последнем случае Вам предлагается копия с рукописи, т. к. газета «Тагесцайтунг» (14.2.87 г.) допустила при публикации много ошибок. В статье, воспроизведенной «Иль Принципе», я дал волю своим чувствам любви и радости, а также гордости и триумфа за историческое подтверждение [собственной правоты]. Да простите мне эту слабость.

Партии пойдут на пользу и между тем выполненные мною работы по проблемам экологии. Книга, которую я сейчас завершаю и в которой обобщаются мои познания после 1977 года, будет называться «Логика спасения». Я приступил, далее, к учреждению здесь, в Вормсе, центра, призванного помочь людям, стремящимся докопаться до корней проблемы и подготовить из глубины идущий поворот, понять друг друга и объединиться…

«Логика спасения» есть попытка придать новое качество проекту 10-летней давности. Я бы охотно принял возможность доложить и продискутировать «Логику» в кругу компетентных перестройщиков и обновителей. Я поднял бы тему, где Россия воплощает Третий Рим и что она могла бы открыть народам Советского Союза и мира.

Какой бы ни была Ваша реакция, я чувствую себя в Советском Союзе как дома, хотя бывал у вас лишь единожды, в 1958 году, в треугольнике Брест – Москва – Ленинград – Брест.

С любовью

Ваш Рудольф Баро

Письмо Р. Баро В. М. Фалину

Рудольф Баро

5531 Нидерштадтфельд,

Айфель

11 марта 1988 года

Дорогой Валентин Фалин!

Возможно, уже в 1977–1979 гг., когда я выступил со своей «Альтернативой» и причинил неприятности ГДР, Вы знали или предполагали, кем я являюсь в действительности, – в любом случае кем угодно, но только не антикоммунистом. Может быть, тогда данное обстоятельство ускользнуло от Вашего внимания. Сейчас это не имеет уже значения.

Ныне мне хотелось бы подвигнуть вас на ознакомление с моим трудом и моей политической позицией и просить взвесить, не настало ли время посмотреть на меня в Советском Союзе как на друга. Мои книги могли бы быть полезными для перестройки, и я в состоянии внести в дело новый вклад, охарактеризовав внутреннее ядро реформаторского движения, описав его дух, душу и сердце. Я сделал бы это, отправляясь от той мировоззренческой платформы, которую Вы, скорее всего, могли бы сравнить с позицией Чингиза Айтматова.

Итак, у меня наготове большой пакет. В нем моя «Альтернатива», а также сопроводительная документация «Я продолжу свой путь»; сюда же относится как задел мое эссе о Бетховене вместе с рядом стихотворений, например, о ленинском сравнении с подъемом на высокие горы; здесь, наконец, моя диссертация касательно воспитания педагогических кадров общего и специального профиля на социалистических промышленных предприятиях – «Защитительная речь в пользу творческой инициативы». Далее, в пакете находится моя новая «Логика спасения», сопровождаемая фотокопиями с большого количества материалов о ее подоплеке и заимствованиях, практиковавшихся в ФРГ; кое-что в этом контексте – на английском языке. Не в последнюю очередь можно отметить три текста о Михаиле Горбачеве, – они лучше всего отражают тональность, в которой я хотел бы заново обо всем писать.

В марте прошлого года я, используя разные каналы, дважды обращался к Михаилу Горбачеву, – копии [моих писем] прилагаются. Не знаю, попали ли письма к нему. Наверно, есть малые или большие причины тому, что ответа не последовало. Но, как Вы видите, я не сдаюсь.

С наилучшими приветами и пожеланиями

Ваш Рудольф Баро[29]

Приложение 7. О валютном положении СССР. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина. Июнь 1987 года

В последние два года произошло резкое ухудшение международных расчетов СССР. Внешний долг страны в свободной валюте превысил 25 млрд руб., по клирингу (Индия, Финляндия, Югославия, КНР, Египет) – 2 млрд руб. К 1990 г. ожидается образование задолженности в переводных рублях перед странами СЭВ. Стала опасной и структура задолженности, где преобладают краткосрочные обязательства.

Более того, с начала 1988 г. эти негативные явления стали лавинообразно нарастать.

Справочно: Общая внешняя задолженность СССР в 1,5 раза превышает годовой объем его экспорта на свободную валюту. В 1988 г. на оплату долгов было зарезервировано 10,3 млрд руб., или 60 % всей валютной выручки. Однако 90 % этих средств пришлось потратить уже в I кв. года, когда долговые платежи в 2,6 раза превысили экспорт. Дефицит платежного баланса страны, запланированный на конец 1988 г. в сумме 8 млрд руб., уже на 1 апреля достиг 10,9 млрд руб. Он заведомо не может быть покрыт имеющимися экспортными фондами.

Это означает:

а) что страна лишена контроля над более чем половиной своей валютной выручки, а сама внешняя торговля (с учетом массовых закупок продовольствия и ширпотреба) теряет свою роль в технической модернизации на родного хозяйства;

б) что Советский Союз входит в спираль самовозрастающей задолженности. Новые кредиты идут на погашение старых, не оставляя следа в развитии. Фактически наша ситуация напоминает долговое положение развивающихся стран;

в) что страна находится на грани утери своей между народной кредитоспособности. Впервые в истории нам нечем платить по части уже заключенных контрактов.

Такая информация остается пока «подспудной» ввиду секретности нашего платежного баланса. Но этот секрет нельзя удержать надолго.

Справочно: Главной причиной возникшего кризиса является энергосырьевая структура советского экспорта, уязвимая к колебаниям конъюнктуры. Только за 1985–1987 гг. из-за снижения мировых цен сырья мы недосчитались 17,7 млрд руб. экспортной выручки. Еще на 3 млрд руб. «наказало» нас падение курса доллара.

Изменение структуры советского экспорта потребует времени. Поэтому в данной области нужны срочные целевые меры. Они предпринимаются, но, как представляется, не совсем в том направлении.

Справочно: Ужесточается контроль над ввозом промышленного оборудования. В экспорте основные усилия направляются на восполнение недопоставки запланированных грузов. Однако, сами по себе, эти меры могут закрыть едва 10 % «дыры» в нашем платежном балансе. В I кв. 1988 г. недопоставки составили всего 162 млн руб., тогда как задолженность выросла на 2,5 млрд руб.

Очевидно, здесь необходимы не частичные административные акции, а масштабные политические решения. В перспективе – это действительно работоспособный внешнеэкономический механизм, заглубленный во внутренний хозяйственный механизм страны. Пока они плохо стыкуются, работают разобщенно. Немедленными, чрезвычайными мерами могли бы быть:

а) сведение до минимума развращающего импорта зерновых. При этой «палочке-выручалочке» мы никогда не научимся беречь свой собственный урожай. Ориентировочная экономия может составить до 2 млрд руб.;

б) крупный маневр в системе распределения товарных фондов, снятие с внутреннего рынка значительных партий товаров (нефть, нефтепродукты, лес, уголь, химикаты, лом, вторсырье, хлопок, рыба, автомобили), способных найти сбыт за рубежом. К ограничению внутреннего потребления во имя экспорта прибегают ныне все страны-должники.

Вместе с тем с возникшей проблемой нужно обращаться уже не только как с торговой, а именно как с долговой, т. е. искать ее специфические решения.

Справочно: Страны-должники прибегают в этой области:

а) к рассрочке и реконсолидации своих долгов;

б) к их конверсии в иностранные капиталовложения в свою экономику;

в) к продаже своих зарубежных активов.

Первый путь лишь увеличивает и удорожает задолженность и потому для нас нерационален. Но два других, как представляется, могут быть использованы:

а) можно прибегнуть к конверсии части наших долговых обязательств через продажу их банками-кредиторами зарубежным компаниям, намеренным вложить свои деньги в СССР. Техника таких операций известна (хотя и требует расчета их конкретной эффективности) и означает, как конечный эффект, оплату валютной задолженности во внутренних рублях. Высказываются опасения, что первая же такая операция подорвет международную кредитоспособность СССР. Но это может довольно скоро произойти и по описанным выше причинам. Более того, идя на конверсию, мы показываем, что управляем своим долгом; выжидая – что надеемся на авось;

б) можно прибегнуть к продаже части имеющихся у нас долговых обязательств развивающихся стран на международном денежном рынке. Такая продажа предполагает скидку с номинала, однако равноценна конверсии наших активов в замкнутых, неконвертируемых валютах в валюты конвертируемые. К тому же эти обязательства все равно обесцениваются из-за инфляции и просрочек платежа. По оценке экспертов Внешэкономбанка СССР, для такой продажи можно было бы подобрать «пакет» из обязательств 10–12 наших стран-должников на сумму около 600 млн руб.

Как вариант для таких операций можно было воспользоваться, на их начальном этапе, известным предложением английского бизнесмена Р. Максвелла.

В целом это позволило бы снизить дефицит платежного баланса примерно вдвое и избавиться от разорительной необходимости регулярного и крупномасштабного рефинансирования нашей краткосрочной задолженности, что было бы равносильно оздоровлению международных расчетов СССР.

Г. Писаревский, В. Фалин

Приложение 8. О перспективах народного хозяйства СССР в свете ожидаемых тенденций развития мировой экономики. Докладная записка В. М. Фалина к пленуму ЦК КПСС. Июль 1987 года

Взятый партией курс на радикальную экономическую реформу и ускорение социально-экономического развития страны – основа для преодоления наметившейся с 70-х гг. тенденции к прогрессирующему отставанию СССР от развитых капиталистических стран по важнейшим показателям эффективности общественного производства и уровня жизни населения.

При сохранении сложившихся в 1976–1985 гг. тенденций и характера нашего хозяйственного развития национальный доход СССР по отношению к США снизился бы с 55 % в настоящее время до 45 % в 2010 г. Производительность общественного труда упала бы, в сравнении с США, соответственно с 33 до 25 %.

Если же нам удастся реализовать намеченные на перспективу планы и программы развития, мы догоним США по некоторым основным макроэкономическим показателям. К 2010 г. наш национальный доход может достичь 90 %, а продукция промышленности – 100 % от уровня США. Мы еще больше обойдем США по добыче, производству и потреблению многих видов продукции материального производства – энергоресурсов, железной руды и стали, цемента и др.

Вместе с тем, как показывают проведенные в ИМЭМО АН СССР расчеты, выход на намеченные рубежи нашего экономического роста не обеспечит заметного приближения к США по ряду важнейших параметров эффективности общественного производства.

Так, производительность общественного труда в СССР к 2010 г. не превысит половины американского уровня, в промышленности составит 65 %, в сельском хозяйстве – 15 %. Сохранится ресурсо– и капиталоемкий путь развития нашей экономики, в корне отличающийся от того, что наблюдается на Западе. В результате фондоемкость и материалоемкость национального дохода в СССР в 2010 г. будет примерно в 1,5–1,6 раза, а энергоемкость – в 2 раза выше, чем в США. По нашим ориентировочным оценкам, в большинстве отраслей материального производства масштаб отставания по эффективности и научно-техническому уровню составит 10–15 лет, по ряду новейших направлений НТП (информатика, новые материалы, биотехнология и т. д.) разрыв может еще более увеличиться.

При намечаемых вариантах развития советской экономики трудно ожидать подтягивания к развитым капиталистическим странам по уровню жизни, имея в виду набор и качество потребляемых населением товаров и услуг.

При сопоставлении прогнозов развития экономики СССР и капиталистических стран на перспективу до 2010 г. можно выделить ряд «болевых точек».

Темпы и «качество» роста. Ориентация на ускорение темпов экономического роста объективно препятствует радикальному изменению экстенсивного характера развития нашего народного хозяйства.

Прогресс в экономическом развитии капиталистических стран сейчас прямо не связывается с увеличением чисто количественных показателей, таких, как темпы роста. Эти темпы, как показывает опыт стран Запада, неизбежно, хотя бы временно, снижаются в условиях структурной перестройки хозяйства, перехода экономики на ресурсосберегающий тип развития. Во многих базовых отраслях и целых секторах хозяйства, например, в топливно-энергетическом, в черной и цветной металлургии, служивших ранее важными источниками экономического роста, производство вот уже более десятилетия тому назад прекратило увеличиваться. Развитие как традиционных, так и новых отраслей выражается не столько в наращивании объемов производства, сколько в качественном совершенствовании продукции, ее быстром обновлении и дифференциации с учетом меняющихся запросов потребителя.

При сложившейся структуре советской экономики установка на высокие темпы роста будет требовать дальнейшего расширения производства базовых отраслей, поскольку только лишь за счет других секторов хозяйства обеспечить необходимые показатели экономического роста практически невозможно.

Далее. Мы уже сейчас по величине основных фондов и объему капитальных вложений во многих отраслях материального производства достигли или превзошли уровень США. Сейчас нужно не дальнейшее «накачивание» инвестиционных ресурсов в производственную сферу, а коренное обновление и повышение качества продукции фондообразующих отраслей, без чего на ускорение НТП в нашем народном хозяйстве рассчитывать нереально. Необходимость же поддержания высоких темпов роста производства при отсутствии резервов производственных мощностей не может не оказывать сдерживающего воздействия на возможности качественного обновления. Кроме того, неизбежная при высоких темпах полная загрузка физически изношенных фондов в некоторых отраслях, например в электроэнергии и на транспорте, чревата угрозой крупных аварий.

Наконец, темпы роста нашей экономики в конце 70-х – начале 80-х гг. существенно завышались в связи с увеличением цен и рядом других факторов. По западным оценкам, в 80-е гг., в том числе в 1986–1987 гг., реальный экономический рост в СССР составлял 1,0–1,5 %. Выход на намеченные на перспективу темпы роста порядка 4,5–5,0 % в год означает фактически необходимость скачкообразного, трех-четырехкратного ускорения.

В условиях радикальной экономической реформы и перестройки хозяйственного механизма представляется целесообразным отказаться от планирования темпов роста нашего народного хозяйства в целом и по отраслям. В число важнейших ориентиров можно поставить показатели, характеризирующие уровень и качество жизни, и в первую очередь – обеспечение жильем, продовольствием, промышленными товарами и услугами.

Личное потребление и структура хозяйства. Анализ имеющихся вариантов социально-экономического развития СССР показывает, что в перспективе до 2010 г. не удастся добиться перелома тенденции к работе экономики самой на себя, а не на человека. Структура нашего народного хозяйства будет и впредь характеризоваться рядом диспропорций, связанных с относительно низкой ролью личного потребления в экономическом росте: между потреблением и накоплением, группой «А» и группой «Б», производством конечной и промежуточной продукции, производственной и непроизводственной сферой.

По западным расчетам, объем личного потребления товаров и услуг на душу населения в СССР составляет сейчас около трети от уровня США. Структура личного потребления у нас значительно менее развита: около 70 % потребительских расходов (против 24 % в США) идет на удовлетворение так называемых первичных потребностей – в продовольствии, одежде, обуви. Несопоставимо меньшую роль, чем в развитых капиталистических странах, в потреблении играют товары длительного пользования и услуги. Относительно заработной платы основные потребительские товары, как продовольственные, так и непродовольственные, стоят в СССР, как правило, значительно дороже, чем в ведущих капиталистических странах.

Между тем сколь-либо радикальных сдвигов в народнохозяйственных пропорциях, позволяющих кардинальным образом улучшить ситуацию в сфере личного потребления, у нас не просматривается.

В развитых капиталистических странах, где личное потребление является главным двигателем экономики, материального производства, оно устойчиво составляет примерно 65 % ВВП. В СССР, по оценкам, соответствующая доля находится на уровне 50 %. В перспективе она, как предполагается, может подняться до 52–58 %, то есть даже по максимальному варианту будет заметно уступать американскому уровню.

В сравнении с США значительно большая часть создаваемого общественного продукта тратится у нас не на потребление, а на производственное накопление. Норма производственного накопления в СССР примерно в 1,7 раза выше, чем в США и, соответственно, составляет 24 и 14 % национального дохода. При этом по-прежнему основной упор у нас делается на развитие отраслей промышленности группы «А». Сейчас в продукции промышленности в СССР на производство средств производства (группа «А») приходится 75 %, а предметов потребления – 25 %, в США же доля последних примерно в 1,5 выше – 38 %. При столь гипертрофированном развитии отрасли группы «А» тем не менее поглощают у нас сейчас около 90 % всех капиталовложений в промышленность. В этой ситуации трудно ожидать сколь-либо серьезного сдвига в пользу производства предметов потребления и прогресса в насыщении платежеспособного спроса.

Аналогичным образом складывается положение и с развитием сферы услуг: сейчас в СССР на нее приходится примерно втрое меньше, чем в США. Даже при реализации в нашей стране так называемого варианта сильной социальной политики доля услуг в ВВП возрастет в СССР к 2010 г. примерно до 30 % и тем самым будет, как минимум, вдвое уступать соответствующим показателям по развитым капиталистическим странам.

Очевидно, требуется более решительный разворот советской экономики к удовлетворению потребностей человека. Стоит еще раз подумать о приоритетах нашего социально-экономического развития и путях их достижения.

Инвестиционная политика. Здесь обращают на себя внимание две сохраняющиеся на перспективу проблемы:

– продолжающееся экстенсивное накопление основных производственных фондов в ущерб их коренной модернизации и реконструкции;

– отсутствие необходимого маневра для преодоления диспропорций между развитием добывающих и перерабатывающих отраслей в рамках как всего народного хозяйства, так и отдельных отраслевых комплексов (ТЭК, химия, нефтехимия, лесопромышленный, АПК).

При оценке стоимости основных фондов по паритетам, используемым американской и советской статистикой, получается, что уже к 1985 г. СССР вплотную приблизится к США по объему накопленных производственных фондов (более 80 %), а в отдельных отраслях даже превысил американский уровень: в сельском хозяйстве – в 2,2 раза, в металлургии – в 1,3 раза, в машиностроении – в 1,5 раза, в легкой промышленности – в 1,3 раза, в пищевой – в 1,6 раза. Что касается непроизводственных фондов, то картина здесь выглядит так: в нашей стране они составляют 27 % от уровня США, в том числе жилой фонд – 25 %.

Анализ годовых капиталовложений в народное хозяйство показывает, что в последние пять лет они в целом достигли примерно 90 % американского уровня, причем уже сейчас в сферу материального производства мы вкладываем инвестиций на 30 % больше, чем США, тогда как в непроизводственную сферу приблизительно вдвое меньше.

Судя по прогнозируемой динамике капиталовложений, тенденция к усиленному, в сравнении с США, инвестированию в производственную сферу, причем в те отрасли, где они и без того выше, чем в США, сохранится. В результате к 2010 г. объем основных производственных фондов в нашей стране превысит американский уровень в 1,2 раза, в том числе в сельском хозяйстве – в 2,2 раза, в машиностроении – в 2,6 раза, в металлургии – в 2,1 раза, тогда как непроизводственные фонды будут составлять лишь 43–45 % от американского уровня, в том числе жилой фонд – 40 %.

Несмотря на предполагаемое удвоение коэффициента выбытия (с 1,7 в 1981–1985 гг. до 3,4–3,6 % к 2010 г.) и повышение интенсивности обновления основных производственных фондов (соответственно с 20 до 46–85 %) даже при самом благоприятном, социально-ориентировочном варианте экономического развития СССР к концу прогнозного периода, очевидно, не достигнет по этим показателям нынешнего уровня США, где в 1981–1985 гг. коэффициент выбытия основных производственных фондов составлял 3,9 %, а коэффициент интенсивности обновления – 64 %.

Это означает, что и на перспективу мы, делая упор на дальнейшее количественное наращивание фондов, заранее планируем консервацию отставания по их техническому уровню и качеству. При этом в социально-ориентированный прогноз воспроизводственной структуры основных фондов СССР закладываются элементы серьезных межотраслевых диспропорций. В машиностроении, например, долю капитальных вложений на возмещение выбытия устаревших фондов предполагается повысить с 14 до 73 % (в США в 1981–1985 гг. – 30–40 %), а в строительстве – лишь до 40 %, в сельском хозяйстве – до 59 %, в электроэнергетике – до 34 %, тогда как в США в 1984–1985 гг. аналогичный показатель в этих отраслях составлял, соответственно, 80, 79 и 50 %. Тем самым с точки зрения модернизации и технического перевооружения многих ключевых секторов хозяйства мы и к 2010 г. не приблизимся к тому, что происходит в развитых капиталистических странах уже в настоящее время.

Инвестиционная политика на перспективу не предполагает существенного изменения сложившихся у нас пропорций между производством конечного и промежуточного продукта. Производство предметов труда – топлива, энергии, материалов, полуфабрикатов – и средств труда растет в СССР примерно параллельно, составляя, соответственно, 80 и 20 % промышленной продукции.

В перспективе у нас предполагается сохранение высокого удельного веса в инвестициях и дальнейшее наращивание производства топливно-энергетических и материалопроизводящих отраслей.

В США пропорция между производством предметов и средств труда составляет 70 и 30 %, причем в последнее десятилетие увеличение производства конечного продукта – машин, оборудования, потребительских товаров – по существу, не сопровождалось ростом вовлечения в хозяйственный оборот важнейших видов природных ресурсов. Не ожидается в США и других развитых капиталистических странах сколь-либо существенного прироста производства и потребления топливно-энергетических ресурсов, черных и цветных металлов и в период до 2010 г.

Без серьезных сдвигов в инвестиционной политике в пользу интенсивных факторов экономического роста нам углубляющийся разрыв в фондо-, энерго– и материалоемкости общественного производства не преодолеть.

Научно-технический прогресс и качество. Возможности ускорения НТП и повышения качества продукции будут зависеть от конкретных направлений государственной политики, с одной стороны, и перестройки хозяйственного механизма – с другой.

Обновление основных фондов на новой технической основе, которое служит одновременно и результатом и предпосылкой НТП, идет в большинстве отраслей народного хозяйства СССР пока еще недостаточно быстро для того, чтобы переломить тенденцию нашего прогрессирующего отставания по техническому уровню, производительности и надежности оборудования и приборов от США и других развитых капиталистических стран.

Узким местом в обеспечении экономически целесообразного обновления производственного аппарата остается машиностроение. По большинству видов машин и оборудования существующий парк в 25–30 раз превышает объемы их годового выпуска машиностроением СССР.

В сложившихся условиях даже при последовательной и энергичной реализации курса на ускоренное развитие машиностроения и повышение качества его продукции вряд ли можно ожидать быстрого ощутимого эффекта в плане технического перевооружения других отраслей народного хозяйства и, соответственно, вывода выпускаемой ими продукции на уровень требований мирового научно-технического прогресса.

Между тем сами по себе возможности успешной реализации указанного курса вызывают сомнения. Очевидно, что эти возможности в решающей степени будут зависеть от того, будет ли советское машиностроение выпускать технически передовую и совершенную продукцию. Однако по расходам на НИОКР в машиностроении мы сейчас заметно отстаем от развитых капиталистических стран. В США указанные расходы на протяжении последних 20 лет заметно (на 10–20 %) превышают среднегодовые объемы капиталовложений. В машиностроении же СССР затраты на НИОКР в 1985 г. составляли лишь не более 10 % объема капиталовложений, то есть были в 5–10 раз ниже американских. Подобные пропорции планируются и на перспективу. Трудно представить, как при подобном положении можно выйти на мировой уровень и обеспечить адекватное западным странам обновление продукции машиностроения.

В. Фалин

Приложение 9. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 14 апреля 1988 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Ни о каком предмете, ни о какой истине нельзя высказаться полно, если не произнести о них два противоположных суждения. Так полагал человек неординарный по имени Гегель, которому многим обязана диалектика. Марксистская, добавлю, ибо возникли еще теологическая, вульгарная и другие разновидности диалектики, ставящие свои собственные задачи и цели.

Недавно мы с вами имели возможность лицезреть пример контрастно разных подходов, казалось бы, в одном совместном деле. Кое-кто хотел даже постфактум уверить – в одном общем строю. Позвольте на сей счет собственный взгляд иметь и без излишней драматизации, ненужного сгущения красок откровенно поделиться с Вами некоторыми мыслями.

«Искренность в политике, то есть в той области человеческих отношений, которая имеет дело не с единицами, а с миллионами, – отмечал В. И. Ленин, – искренность в политике есть вполне доступное проверке соответствие между словом и делом» (ПСС, т. 32, с. 259). Это верно особенно сегодня. Это безошибочный метод для оценки всего, что было вчера. Это безотказный критерий для выверки курса в день грядущий. Нет, не только курса, но каждого конкретного шага.

Начиная революцию в революции, мы четко понимали – работа предстоит адовая. Каждый, кто присягал перестройке сознательно и честно, брал на себя частицу ответственности за исторические без преувеличения решения, за сделанный бескомпромиссный выбор. Да, в определенном смысле проверялись и проверяются моральные, политические и деловые качества каждого партийца. Кто и что стоит? Где глаза у него, на лбу или на затылке? Насколько открыто его сердце заботам и боли ближнего? Вступил человек в партию, чтобы служить народу или по карьерным, а может быть, хуже того – корыстным мотивам?

Заранее было ясно – не у всех достанет убежденности, выдержки и характера, чтобы твердо пройти отмеренную реалиями дистанцию. Немало, наверное, будет и впредь таких, кто отвернется от перестройки при столкновении его личных удобств с социальной справедливостью на практике. Еще долго будут давать себя знать въевшаяся привычка двигаться по наезженной колее, скверный обычай хвататься за административный рычаг, когда возникает дефицит права и аргументов, или самое затрапезное малодушие, вызывающее дрожь в коленях в ожидании грозы и жгучее стремление обкорнать перестройку, свести ее к перестановке слагаемых.

Нет, полуперестройка, полудемократия, полугласность партии не нужны. Так же, как ей не нужна полуправда, полугуманизм, полусоциализм. Возможно, есть глухие на ухо, кто до сих пор это не расслышал. Проставим точки над «i»: пороки приказного метода управления не компенсировать никакой новейшей технологией. Этот метод должен быть отвергнут и в экономике, и в социальной сфере, и в деятельности Советов, и не в последнюю очередь в жизни партии.

Ни при каких обстоятельствах нельзя на смену одним догмам тащить другие – осовремененные, прихорошенные, округлые, но тоже догмы. Ни в большом, ни в малом мы не можем допустить противопоставления социализма и демократии, к чему нас толкают приверженцы золотой середины, приговаривая – хоть какой-никакой социализм при нас и как бы чего не вышло, если будем рисковать.

Вдумайтесь: зарубежные наши недруги пророчествуют – ничего с перестройкой не выйдет, пока не отречетесь от социализма. Доморощенные «скептики» наводят тень с другого конца. А итог схожий. Знаете что – они не очень-то не правы, если предположить, будто социализма без культа и культиков, без презумпции всеобщей виновности и неладов со здравым смыслом быть не может.

В условиях войны, когда подчас любое решение было лучше, чем никакое, когда на волоске висела судьба страны и «нужно» считалось непререкаемым понятием, командный стиль руководства являлся меньшим злом. Но превращать навязанную нам форму правления в способ существования – в тот самый «реальный социализм» – не гоже. Это значило бы обкрадывать марксизм-ленинизм, низводить его до еще одного политического театра, коими в изобилии отмечен наш XX век.

Или впрямь социализм не в состоянии накормить досыта людей, обуть и одеть их, дать жилье, позаботиться о здоровье, обеспечить наилучшим образованием? Неужто стерлись в памяти первые послеоктябрьские годы, буквально перевернувшие Советскую Россию и материально, и социально, и духовно? Ресурсов у Республики Советов было-то всего ничего. Но ресурсы эти сплавились воедино с раскрепощенным духом и волей народа, с его интеллектом, и дело пошло, да еще как пошло!

Сегодня в нашем распоряжении потенциал огромный – почти необъятный. Соедините духовные и материальные начала, и вы обретаете базис, не уступающий никому и превосходящий многих. Так и не как иначе надо ставить вопрос. Базис – не каталог машин, не только триллионы квч электроэнергии, сотни миллионов тонн угля, нефти, стали. Важнейшей его составной является интеллект нации, оплодотворяющий материю и ставящий ее на службу социальной цели. Противники перестройки не видят этого или не хотят понимать.

У К. Маркса, совсем молодого между прочим, есть изумительная по глубине мысль: «Отнимите… общественную власть от вещей, и вы должны будете дать эту власть (одним) лицам над (другими) лицами» (Архив Маркса и Энгельса. 2-е изд. М., 1939, т. IV, с. 89). Удивительно емко и прозорливо. Создайте человеку условия, делающие его человеком, и вы получите личность. Кому же, спрашивается, этим заняться, как не партии, написавшей на знамени своем – все во имя человека, все для блага человека?

Путь в неизведанное предполагает мужество. Много мужества – не на одну лихую атаку и уж совсем не на пару пылких заклинаний. Не каждого природа наградила терпением, без которого здание солидное во всех его конструкциях от фундамента до конька крыши не возведешь. Многие свыклись с психологией временщиков – на скорую руку, лишь бы как бы, для отчета под очередное торжество.

Быть, а не казаться. Во всем докапываться до сути. Слушать не эхо, а рождающий его звук. Никогда не терять из поля зрения человека – живого, а не некоего усредненного, статистического. Будущее станет именно таким, каким мы его сделаем. Каким мы его делаем теперь. Поэтому очень важно, крайне важно определиться, что есть наш идеал.

Могут ли нас удовлетворять достижения прошлых десятилетий и безразлична ли нам цена, которая за них заплачена? Достойно ли уходить от неудобных и тяжелых вопросов, прикрывая срам так называемыми «историческими реликвиями»? Социализм – не реликварий, и никакие «высшие соображения» не оправдывают низостей и преступлений. Ничто в мировоззрении социализма не предполагает вождизма, принижения роли масс, стирания индивидуальности человека. Не приняв это за политический и нравственный императив, мы не оградим себя должным образом от культистских рецидивов в будущем.

Советское общество совершает самую сложную из революций – революцию в сознании. Конечно, речь не идет о нахождении антитезы каждому из тезисов, который был в ходу вчера. Требуется нечто совсем другое – перейти от знания-постулата к знанию-мышлению. Опять-таки к мышлению не догматическому, а творческому. Последнее предполагает дискуссии и споры, в том числе споры с самим собой.

Хочешь не хочешь, придется признать, что правда нашего учения не в заученных формулах, но в постоянной и неразрывной связи с живой жизнью, в умении и желании видеть ее во всем неисчерпаемом многообразии и вечном движении, в готовности чутко откликаться на перемены, чтобы не оказываться на обочине.

Обозначил ли XXVII съезд подходы ко всем мыслимым и немыслимым переменным? Съезд сделал главное. Он констатировал – так, как было, продолжаться не может, и объяснил почему. Съезд наметил общий маршрут. Остальное надо додумывать в процессе претворения энергии замысла в энергию дел. Равным образом и от XIX партконференции не следует ждать чуда. Она не изобретет философского камня, что избавит нас от забот на будущее. Конференция выполнит свое назначение, если, подводя промежуточный итог перестройке, отдалит семена от плевел, если, опираясь на уже накопленный опыт, поможет целесообразнее расставить силы на решающих направлениях.

При наличии концепции, не умозрительной, абстрактной, аморфной, но опробованной в деле и обеспеченной ресурсами, все зависит от людей. Отсюда особый спрос с каждого. Особая ответственность каждого за то, чтобы его усилия органично вписывались в усилия партии. На языках многих народов запечатлена древняя как мир мудрость: в гору семеро тащат, а с горы и один столкнет. Сектантство не просто уполовинило бы наши возможности. Оно в состоянии поставить всю работу на холостой ход.

Давайте спорить. Ни одна оригинальная идея не должна пропасть. Партия зовет коммунистов и беспартийных – берите перестройку в свои руки, делитесь сокровенными вашими мыслями. Вслед за Сократом я повторяю – говори, чтобы я мог познать тебя. И добавляю, говори, чтобы я мог поучиться у тебя. Но не говори ради говорильни.

Когда все обговорено, принято во внимание и решено – действуй. И не пытайся на ближайшем перегоне рвать стоп-кран из-за непривычного ощущения – вокруг все пришло в движение. Сколько раз в прошлом благие порывы захлестывались в пустомельстве, перестраховка брала верх над трезвым расчетом. Этого не может быть позволено никому. Принцип демократического централизма не знает и не должен знать исключений. Если в партии утвердится несколько дисциплин, она потеряет себя.

Это в полной мере применимо к руководителям средств массовой информации. Или, правильнее сказать, ко всем, кто причастен к работе СМИ. Газета, радио, телевидение обрели невероятную власть. Они самым непосредственным образом влияют на поведение миллионов людей, на их восприятие происходящего, на представления о будущем.

В период становления перестройки наши СМИ сыграли активную и полезную роль. Разумеется, не обошлось без перекосов, перехлестов, издержек. Не без этого, но в целом партийная пресса оказалась на высоте. Вопрос, который я ставлю сейчас, в другом – подготовлены ли советские СМИ к решению более трудной и комплексной задачи: через отрицание отрицания, через критику и самокритику, через бичевание недостатков прийти самим и привести читателя, слушателя, зрителя не в состояние растерянности и опустошенности, но к верной гражданской позиции.

Факт, писал М. Горький, еще не вся правда. Он только сырье, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду. Вот в предельно сжатой форме программа для нашей прессы. За частным помочь распознать общее, за общим не потерять человека. В переводе на практическую грамоту данного этапа перестройки это значит, прежде всего, скрупулезно собирать, осмысливать, селектировать все новое, что заслуживает распространения, что нуждается в поддержке и внимании общественности, что требует, как всякое нарождающееся, тепла, света, ухода.

Совсем лишне ждать благословления починов сверху. Снизу часто виднее. Это – первое. Во-вторых, часто во вред разводить вокруг локального явления общесоюзную пропагандистскую канитель. Может быть, достаточно скромно сообщить о нем. Умный да заметит, а нерадивому никакие решения ЦК не впрок. В-третьих, большой резерв в дифференциации подходов. Огромные тиражи газет и журналов, необъятная аудитория ТВ – это и сила, и наша слабость. Почему бы, например, не задуматься: верно ли, если программа «Время» идет по всем каналам? Или есть преимущества в том, чтобы разные группы делали различные информационные варианты, которые учитывали бы специфику аудитории. Это – не рекомендация, еще меньше приказ. Только мысль вслух.

Плюрализм в подаче новостей, информации вообще, в отражении различных течений в культуре и искусстве нам не помеха, а существенная помощь. Но когда в порядке «дискуссионного мнения» фактически открывается кампания за перегруппировку кадров на идейной платформе, которая лишь по названию созвучна с перестройкой, это – оппортунизм. Не перегруппировка сил для достижения наилучших результатов, но элементарная группировщина. Я бы не сказал – беспринципная. Наверное, очень даже принципиальная, только принципы у нее не те, что ведут нас, начиная с апрельского пленума, и восторжествовали на XXVII съезде.

Редакционная статья в «Правде» выразила отношение руководства ЦК к сути. В спокойном, взвешенном ключе, без истерики сказано то, что надо было сказать партии, народу, нашим друзьям и недругам за рубежом. Трагедии не произошло и с учетом поддержки, которая оказывается народом курсу на революционную перестройку, и не могло произойти. Но все же, будем честными перед собой, это – сигнал. И вместе с тем показатель: перестройка входит в решающую фазу размежевания с прошлым. Не на словах, которые могут толковаться по-разному. На деле, которое не поддается переиначиванию. В этот момент истины все встает на свои места, спадают маски. Каждый свидетельствует сам, что он стоит и за что стоит.

В. Фалин

Приложение 10. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 3 мая 1988 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Для размышления два отрывка из работ Ф. Энгельса и К. Маркса.

«…Если до конца прошлого столетия естествознание было преимущественно собирающей наукой, наукой о законченных предметах, то в нашем веке оно стало в сущности упорядочивающей наукой, наукой о процессах, о происхождении и развитии этих процессов и о связи, соединяющей эти процессы в одно великое целое… Но то, что применимо к природе, которую мы понимаем сегодня как исторический процесс развития, применимо также ко всем отраслям истории общества…» (Ф. Энгельс. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, с. 303, 305).

А К. Маркс, совсем молодой (1843 г.): «Управление религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование его действительного счастья. Требование отказа от иллюзий о своем положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях» (Соч., т. I, с. 415).

Мне представляется, здесь выражена суть наших внутренних и внешних проблем. Применительно к Ф. Энгельсу с одной, понятно, поправкой: на каком-то этапе наше общество порвало с системным подходом при анализе процессов и вернулось к собирательству до кучи, к пресловутому валу и бездонному равнодушию с их неизбежными следствиями – утратой позитивной цели, смешением действительно важного и третьестепенного, притуплением чувства не только возможной выгоды, но и реальной опасности.

В сущности, СССР на каком-то этапе стал терять во внешней политике родовые признаки общества принципиально нового типа с качественно отличными от прошлых эпох идеалами. Исподволь, де-факто мы не просто втянулись в подражание военным технологиям, создававшимся на капиталистическом Западе, но в немалой степени инфицировались его психологией, чуждой нравственности верой в силу как конечный аргумент в споре, недооценкой роли народных масс – наших естественных союзников. В итоге Советский Союз шаг за шагом подрастерял огромный моральный капитал, который он приобрел благодаря решающему вкладу в разгром нацизма, и вынужден был перейти на главных направлениях развития к позиционной обороне.

Кризис нашей политики в конце 70-х – начале 80-х гг. в какой-то мере закономерен. Это была сугубо утилитарная и во многом догматическая политика, завязанная на девять десятых, если не больше, на сотрудничество с США и тем поставившая себя в зависимость от Вашингтона. Это была, далее, политика, дошедшая в волюнтаризме до крайней черты, ибо игнорировала воздействие конфронтации, особенно обременительной для советского общества как экономически менее развитого и географически более уязвимого, на жизненные условия народа, на наше социальное развитие. Это была, наконец, в чем-то авантюристическая политика, поскольку она руководствовалась не реалиями, а абстрактными видениями, обрекавшими капитализм на неотвратимый упадок и социализм на неизбежное торжество.

Опыт двух с половиной лет перестройки есть очевидное свидетельство того, насколько мы сами без всякой видимой нужды урезали в прошедшие годы себе крылья, в какие испытания позволили себя втянуть, какие дополнительные угрозы на себя навлечь. Ни от чего не отступившись, ничем не пожертвовав из наших интересов или интересов наших друзей, КПСС совершила новую революцию в представлениях людей о войне и мире, когда решительно потребовала качественного обновления мышления, вернула величие ленинскому декрету о мире, предавшему анафеме войны между государствами. Встав на твердую почву фактов, только фактов и всех фактов, партия строго спросила прежде всего сама себя, что в наших представлениях истинно и что ложно, что по сути согласуется с социализмом и что лишь при насилии над здравым смыслом может быть соединено с ним.

При всей важности конкретных инициатив и договоренностей, достигнутых за последнюю пару лет, наиглавнейшее наше завоевание в том, что новое мышление, предложенное КПСС и выразившее назревшие потребности цивилизации, подняло всю мировую политику на более высокую ступень, перевело ее в соответствующее времени качество, открыло перед народами позитивную перспективу. Люди не могут жить вчерашним или только сегодняшним днем. Лишенные будущего, они деградируют духовно, и с ними тяготеет к упадку любой строй.

Если всего несколько десятилетий назад вопрос ставился так – предотвращение войны возможно, нет фатальной неизбежности войны, то теперь задача формулируется иначе – недопущение войны есть непременное условие сохранения жизни на земле, условие существования любого государства безотносительно к его режиму или строю. Если еще вчера мирное сосуществование кое-кем рассматривалось как предпочтительная форма классовой борьбы на международной арене, то сейчас мирное сосуществование есть предпосылка самосохранения со всеми присущими каждому особенностями.

КПСС не сводит дело к недопущению только ядерной войны. Нет, преступно и недопустимо использование любого оружия в качестве инструмента национальной политики государств или угрозы его использования. Обеспечение безопасности становится преимущественно политической задачей и, следовательно, не оставляет места ни для какого насилия и политики силы во всех ее разновидностях. Политика силы должна, по нашему глубокому убеждению, безвозвратно кануть в прошлое. С нею должно исчезнуть разделение международного сообщества по ранжиру, тем более – на нации отверженные и привилегированные, ведомые и ведущие. Формальное равенство должно быть заменено подлинным равноправием. Только тогда не будет почвы для конфликтов и добрососедство перестанет быть лишь мечтой.

Первым и радикальным шагом к цивилизации без войн и насилия является глубокое и универсальное разоружение. Советский Союз предложил ликвидировать ядерное оружие самое позднее к 2000 году с тем, чтобы в XXI век человечество вошло освобожденное от гнетущей опасности, которую это оружие создает, где бы оно и сколько бы его ни находилось. Параллельно мы выступаем вместе с рядом социалистических стран за такие структурные перестройки обычных вооруженных сил и их сокращения, которые сделают материально невозможными агрессивные войны, а значит, и войны вообще. Свертывание военной деятельности государств открыло бы, наверное, единственный источник средств, необходимых для спасения планеты от экологической катастрофы и для вызволения из нечеловеческих условий некоторых народов так называемого «третьего мира».

Партия вправе испытывать известное удовлетворение тем широчайшим всемирным резонансом, который получила ее программа строительства ненасильственного, гуманного мира. Поддержка и одобрение идей, способных открыть более светлую главу человеческой истории, – это показатель того, какой мощный потенциал доброй воли накоплен в мировом сообществе.

Но верно также и другое. Старое не уступит без боя дорогу новому. Политика разума не переубедит политику силы ни добрым примером, ни апелляцией к совести. Надо создать обстановку, при которой издержки политики силы были бы для ее приверженцев менее приемлемыми, чем уступки здравомыслию. Нужно выкурить сторонников силы из их прибежищ, сорвать с них одежды, показать, что милитаризм тянет жизненные соки общества, чтобы воспроизводить себя и себе подобных. Милитаризм пуще всего боится гласности и яркого света. Его питательная почва – недоверие, напряженность, трения, не знания, а мифы.

На XXVII съезде, перед съездом и после него партия открыто перед всем миром раскрыла цели и методы своей внешней политики. Каждый человек может проверить искренность наших намерений нашими же делами. Не все, естественно, зависит от советской стороны. Многое физически невозможно и впредь сделать без взаимности США и их союзников. Но отныне всем известно или должно быть известно: объем и уровень разоружения зависят всецело от Запада, глубина и характер контроля над вооружениями лимитируются только подходом США и их попутчиков, сроки осуществления самых радикальных программ, нацеленных на обуздание военной опасности, тоже зависят от империалистических держав. СССР и его друзья готовы прийти практически к полной ликвидации военных машин государств при самом строгом контроле за этим процессом и приступить к демилитаризации международных отношений немедленно.

Вот советская концепция развития мира до конца века. Не будет преувеличением сказать, что вокруг этой концепции и сосредоточится борьба политическая, пропагандистская, нравственная на обозримую перспективу. Ибо речь идет о выживании человечества, о гарантиях того, что оно жизнеспособным вступит в близкое уже третье тысячелетие.

В. Фалин

Приложение 11. О намерении Польской Стороны перенести в Варшаву символический прах из захоронения польских офицеров в Катыни (Смоленская обл.). Докладная записка В. М. Фалина в ЦК КПСС. 6 марта 1989 года

В центральных газетах ПНР опубликовано сообщение о намерении перенести в Варшаву символический прах (урну с землей) с места захоронения польских офицеров в Катыни. Объявлено, что с этой целью в конце марта с. г. планируется выезд делегации Совета по охране памятников борьбы и мученичества во главе с его председателем генералом Р. Пашковским.

В апреле, который по традиции считается в Польше «Месяцем национальной памяти», предполагается захоронение этого символического праха на центральном варшавском кладбище. При этом надпись – «Польским воинам, жертвам гитлеровского фашизма, покоящимся в катынской земле» – на памятнике, который был в 1983 г. установлен на кладбище, будет соответственно изменена.

В связи с приближением 50-летия начала войны в Европе некоторые сложные вопросы ее истории оказались в центре внимания польской общественности. Дополнительную остроту приобрела проблема Катыни. Преобладающая часть поляков уверена, что гибель польских офицеров есть дело рук Сталина и Берии, а само преступление совершено весной 1940 г. Согласно нашей официальной версии событий, обнародованной в 1944 г., эти офицеры были расстреляны гитлеровцами в 1941 г.

Катынское дело будоражит польскую общественность. На нем активно играет оппозиция в целях подрыва доверия к курсу Ярузельского на тесные связи с СССР.

Имелось в виду, что Комиссия ученых СССР и ПНР по вопросам отношений между двумя странами, созданная в результате договоренности на высшем уровне для развязки такого рода болезненных узлов, выработает согласованную позицию по Катыни. Около полутора лет, однако, Комиссия не в состоянии приступить даже к обсуждению этой темы, поскольку советская часть Комиссии не имеет ни полномочий ставить под сомнение нашу официальную версию, ни новых материалов, подкрепляющих ее состоятельность. Между тем польская часть Комиссии представила свидетельства необоснованности аргументации, использованной Чрезвычайной комиссией Н. Бурденко в опубликованном в 1944 г. докладе.

Год назад советской части Комиссии был передан «Секретный доклад об участии польского Красного Креста в работах по эксгумации захоронений в Катыни под Смоленском, произведенной в период апреля – июня 1943 г.», который подводит к выводу о виновности НКВД в уничтожении польских офицеров. Сейчас, не дождавшись нашей официальной реакции, польские товарищи опубликовали этот доклад в своей печати.

Руководство ПНР маневрирует, чтобы дать какое-то удовлетворение собственной общественности и вместе с тем избежать упреков в нелояльности с советской стороны. Идея перенесения праха из Катыни сообразуется с таким подходом.

В случае обращения польских товарищей по вопросу о перенесении символического праха из Катыни в Варшаву полагали бы целесообразным поручить Смоленскому обкому КПСС обеспечить прием делегации из ПНР и оказать ей необходимое содействие.

В целом проблема не снимается. В случае дальнейшего осложнения внутриполитической ситуации в Польше из катынской проблемы может быть сделан предлог для сведения счетов. В этом контексте обращает на себя внимание тот факт, что польская пресса все настойчивее поднимает тему прояснения судьбы еще примерно 8000 польских офицеров, интернированных в лагерях Козельска, Старобельска и Осташкова, следы которых, по данным поляков, теряются в районах Дергача (близ Харькова) и Бологое.

Просим согласия.

Зав. Международным отделом ЦК КПСС

В. Фалин 6 марта 1989 года

Приложение 12. К вопросу о Катыни. Докладная записка Э. Шеварднадзе, В. Фалина и В. Крючкова в ЦК КПСС. 22 марта 1989 года

По мере приближения критических дат 1939 года все большую остроту принимают в Польше дискуссии вокруг так называемых «белых пятен» отношений с СССР (и Россией). В последние недели центр внимания приковывается к Катыни. В серии публикаций, авторами которых выступают как деятели, известные своими оппозиционными взглядами, так и ученые и публицисты, близкие к польскому руководству, открыто утверждается, что в гибели польских офицеров повинен Советский Союз, а сам расстрел имел место весной 1940 года.

В заявлении уполномоченного польского правительства по печати Е. Урбана эта точка зрения дефакто легализована как официальная позиция властей. Правда, вина за катынское преступление возложена на «сталинское НКВД», а не на Советское государство.

Тактика правительства объяснима – оно пытается как-то ослабить давление, которое создалось из-за невыполненного обещания внести ясность в катынский вопрос. В определенной мере это нажим также на нас, поскольку данная тема уже два года как не двигается с места в Комиссии советских и польских ученых, созданной для нахождения развязок по «белым пятнам».

Советская часть Комиссии не располагает никакими дополнительными материалами в доказательство «версии Бурденко», выдвинутой в 1944 году. Вместе с тем нашим представителям не дано полномочий рассматривать по существу веские аргументы польской стороны.

Помимо заявления Е. Урбана, в Варшаве взвешиваются некоторые другие шаги, призванные дать какое-то удовлетворение собственной общественности. В частности, есть намерения перенести символический прах (урна с землей) из Катыни на центральное кладбище в Варшаве и изменить одновременно соответствующим образом надпись на установленном там памятнике.

Анализ ситуации показывает, что чем дальше затягивается это дело, тем явственнее катынский вопрос превращается в камень преткновения уже не для прошлых, а для нынешних советско-польских отношений. В брошюре «Катынь», выпущенной в 1988 году под эгидой костела, заявляется, что Катынь – одно из самых жестоких преступлений в истории человечества. В других публикациях проводится мысль, что, пока трагедия Катыни не будет до конца освещена, не может быть нормальных отношений между Польшей и СССР.

Темой Катыни сейчас искусственно отодвигаются на второй план даже вопросы, связанные с возникновением второй мировой войны и нападением Германии на Польшу. Подтекст кампании очевиден – поляку внушают, что Советский Союз ничем не лучше, а может быть, и хуже тогдашней Германии, что он несет не меньшую ответственность за возникновение войны и даже за военный разгром тогдашнего Польского государства.

Катынское дело может, – и чем дальше, тем опасность актуальней, – резко обострить интерес в ПНР к прояснению судьбы еще тысяч интернированных польских офицеров, следы которых теряются в районе Харькова и Бологое. Пока на обращения польской стороны по этим дополнительным вопросам мы вразумительных ответов не давали.

Видимо, нам не избежать объяснения с руководством ПНР и польской общественностью по трагическим делам прошлого. Время в данном случае не выступает нашим союзником. Возможно, целесообразнее сказать, как реально было и кто конкретно виновен в случившемся, и на этом закрыть вопрос. Издержки такого образа действий в конечном счете были бы меньшими в сравнении с ущербом от нынешнего бездействия.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Э. Шеварднадзе, В. Фалин, В. Крючков 22 марта 1989 г.

Приложение 13. Дополнительные сведения о трагедии в Катыни. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 22 февраля 1990 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Рядом советских историков (Зоря Ю. Н., Парсаданова В. С., Лебедева Н. С.), допущенных к фондам Особого архива и Центрального Государственного архива Главного архивного управления при Совете Министров СССР, а также Центрального Государственного архива Октябрьской революции, выявлены ранее неизвестные материалы Главного управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и Управления конвойных войск НКВД за 1939–1940 годы, имеющих отношение к т. н. катынскому делу.

Согласно этим материалам, на начало января 1940 года в лагерях Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных в Осташкове Калининской области, Козельске Смоленской области, Старобельское Ворошиловградской области находилось около 14 тыс. бывших польских граждан из числа офицеров армии и флота, сотрудников полиции и жандармерии, военных и гражданских чиновников, различного вида агентуры, а также военного духовенства.

Все эти лица (приказ НКВД № 00117 от 1939 года) не подлежали освобождению и отправке на родину. Вопрос об их судьбе рассматривался в несколько приемов. Имеются документы с резолюциями Берии и Меркулова ускорить следствие, подготовить материалы на бывших работников карательных органов и разведки к рассмотрению на Особом совещании при НКВД СССР.

В апреле – мае 1940 года содержавшиеся во всех трех лагерях лица были этапированы в распоряжение различных областных управлений НКВД. Списки составлялись централизованно и имели общую систему нумерации, каждый из них включал в среднем 100 человек, поступали регулярно, иногда по 4–5 списка в день. Об отправке ежедневно докладывалось в Москву. Из числа этапируемых предписывалось исключать агентов-осведомителей и лиц, представляющих оперативный интерес. В отличие от практики обычного перемещения заключенных, начальником лагерей давалось указание в карточках на убывающих делать отметки лишь в лагерной картотеке («убыл по списку №… такого-то числа и месяца») без высылки учетных карточек в центр.

Перед началом акции было дано распоряжение о введении почтового контроля и об изъятии всей входящей и исходящей корреспонденции. Запрещалось давать какие-либо ответы на запросы о содержащихся в лагерях. Все лагерные сотрудники были предупреждены о «хранении в строгом секрете места отправки» контингента.

После завершения акции все «дела» на выбывших из лагерей интернированных были «закончены, надлежаще оформлены и сданы в архив I спецотдела НКВД». На новые контингенты, прибывающие в лагеря, предписывалось завести «по линии учета и режима абсолютно новые дела». Позднее материалы Козельского и Осташковского лагерей были высланы для хранения в Главное управление, а материалы Старобельского лагеря уничтожены. Лица, содержавшиеся во всех трех лагерях до апреля–мая 1940 года, в статистических отчетах в дальнейшем не фигурировали.

Козельский и Старобельский лагеря впоследствии использовались для содержания лиц польской национальности, вывезенных из западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтики. Причем сведения о прежнем контингенте этих лагерей от них тщательно скрывались. Здания Осташковского лагеря в августе 1940 года были переданы краеведческому музею.

Таким образом, документы из советских архивов позволяют даже в отсутствие приказов об их расстреле и захоронении проследить судьбу интернированных польских офицеров, содержавшихся в лагерях НКВД в Козельске, Старобельске и Осташкове. Выборочное пофамильное сопоставление списков на отправку из Козельского лагеря и списков опознания, составленных немцами весной 1943 года во время эксгумации, показало наличие прямых совпадений, что является доказательством взаимосвязи наступивших событий.

На базе новых документальных фактов советскими историками подготовлены материалы для публикации. Некоторые из них уже утверждены редколлегиями и приняты в производство. Выход в свет планируется на июнь – июль.

Появление таких публикаций создавало бы в известном смысле новую ситуацию. Наш аргумент – в госархивах СССР не обнаружено материалов, раскрывающих истинную подоплеку катынской трагедии, – стал бы недостоверным. Выявленные учеными материалы, а ими, несомненно, вскрыта лишь часть тайников, в сочетании с данными, на которые опирается в своих оценках польская сторона, вряд ли позволит нам дальше придерживаться прежних версий и уклоняться от подведения черты. С учетом предстоящего 50-летия Катыни надо было бы так или иначе определяться в нашей позиции.

Видимо, с наименьшими издержками сопряжен следующий вариант:

Сообщить В. Ярузельскому, что в результате тщательной проверки соответствующих архивохранилищ нами не найдено прямых свидетельств (приказов, распоряжений и т. д.), позволяющих назвать точное время и конкретных виновников катынской трагедии. Вместе с тем в архивном наследии Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных, а также Управления конвойных войск НКВД за 1940 год обнаружены индиции, которые подвергают сомнению достоверность «доклада Н. Бурденко». На основании означенных индиций можно сделать вывод о том, что гибель польских офицеров в районе Катыни дело рук НКВД и персонально Берии и Меркулова.

Встает вопрос, в какой форме и когда довести до сведения польской и советской общественности этот вывод. Здесь нужен совет президента РП, имея в виду необходимость политически закрыть проблему и одновременно избежать взрыва эмоций.

Прошу рассмотреть.

Ваш Фалин

Приложение 14. Маттиас Руст. Мысли, касающиеся моего ареста

Арест произошел почти сам собой. Словно из ничего рядом со мной у самолета возникли трое мужчин различного возраста.

Самый молодой представился как переводчик, кто были двое других, мне не суждено было узнать. Первое, что хотели у меня выяснить, – нет ли на борту «Цессны» оружия. Чтобы тут не оставалось никаких сомнений, меня попросили сдернуть плед, которым я прикрыл багажный отсек пилота.

Когда стало очевидным, что под пледом не находилось никакого оружия или сходных с оружием предметов, в глазах мистических господ в штатском отразилось явное облегчение.

Несмотря на в высшей степени гнетущую ситуацию, атмосфера выглядела необычно разряженной. Официальные представители, казалось, подступались к делу без предвзятости. После того, как я вручил ключи от самолета младшему из двух господ, мы отправились на переполненной «Волге» к ближайшему отделению милиции.

Настроение в машине было более чем светлым. Я даже во сне не мог себе представить, что советские [люди] бывают такими открытыми. Меня это приятно удивило и одновременно наполнило таким благодушным настроением, что я не понял (когда занял место в автомашине), что находился на пути в тюрьму.

Также по прибытии в отделение милиции я встретил только симпатию, ни следа ненависти или неприязни, никто не показал себя оскорбленным или обиженным моим противозаконным вторжением.

Все оставляло почти нереалистическое впечатление, словно совершалось, можно сказать, в каком-то другом мире. В свете конфронтации Восток – Запад, на всем оставлявшей отпечаток, подобная встреча должна была бы протекать враждебней, по меньшей мере холодней.

Даже позднее, в ходе допроса, длившегося в Лефортовской тюрьме ночь напролет, у меня ни на минуту не появилось чувства страха, хотя нетрудно было догадаться, что понадобится какое-то время, прежде чем – вопреки внедрившейся в кровь и плоть подозрительности – согласятся с тем, что мною двигали мирные намерения. Лишь через три недели КГБ подарил мне наконец желанное доверие.

24 июня 1987 года меня вызвали к следователям, и они сообщили, что основное разбирательство завершено, что в моих показаниях не обнаружено противоречий и отпали основания предполагать, что полет был совершен с провокационными целями, не говоря уже о том, что за ним кроются заговорщики.

С этого дня режим был значительно смягчен. Так, к примеру, время для прогулок, имеющих для заключенного неописуемое значение, было увеличено с часа до трех часов в день. Мне разрешили прогуливаться в тюремном саду, для этого, в общем, не предназначенном, тем самым ушла в прошлое разминочная клетка, расположенная на крыше изолятора. Кроме того, мне выдали более комфортабельные постельные принадлежности и значительно улучшили рацион питания.

Начальник следственного отделения приказал выписывать мне свежий белый хлеб – как знак своего расположения. Вечером 24 июня он заявил в разговоре со мной, что считает меня другом СССР.

Хотя от наступивших перемен закружилась голова, я не могу утверждать, что они обрушились на меня как с ясного неба. По ходу почти ежедневных допросов нельзя было не заметить, что вопреки принципиальной готовности поверить мне, наличествовавшей изначально, овладевшая людьми подозрительность не позволяла доверию сразу же возобладать.

Для меня лично 24 июня 1987 года был самым прекрасным днем из 432 дней, проведенных в заключении. Тогда я удостоился не только приятного признания, но совершилось и нечто другое – остальные участники перенеслись в новый мир, в мир, свободный от подозрений и сомнений. Я убежден в том, что, если бы этим «чистым делом» не злоупотребляли в политических целях, оно вполне могло бы послужить на пользу реформам в Советском Союзе.

Вывод: следственные работники КГБ с самого начала были дружественно настроены ко мне, они не сделали ничего, что в тех условиях могло обернуться мне во вред; совсем наоборот, они постоянно прилагали усилия к тому, чтобы поддержать меня, и искренне разделяли мое возмущение публикациями в прессе западноевропейских стран и прежде всего в Федеративной Республике, от которых волосы вставали дыбом.

Эта констатация явно противоречит обычным до того времени версиям образа действий КГБ.

Вопрос, почему в моем случае впервые отошли от принятой практики, оставим открытым.

16 октября 1996 года

Приложение 15. Интервью Дирка Загера по второму немецкому телевидению. 23 сентября 1987 года, 23.00. Беседа с В. М. Фалиным о визите Хонеккера в ФРГ

Ведущий: Перед тем как начать наше путешествие в один из районов Советского Союза, который до этого был закрыт для иностранцев, мы предлагаем вам побывать в Москве. Темы: два немецких государства после визита Хонеккера; возможности продолжения политики разрядки в Европе; что может дать немцам, с точки зрения Советского Союза, наш общий европейский дом, как его называет Горбачев. По этим темам Дирк Загер вел беседу в Москве с Валентином Фалиным, в течение длительного времени занимавшим пост посла СССР в Бонне. В настоящее время Фалин – руководитель агентства печати «Новости» и советник Горбачева.

Загер: Господин Фалин, председатель Государственного Совета ГДР посетил Бонн и совершил поездку по ФРГ. Что изменил этот визит с точки зрения Советского Союза в Европе?

Фалин: Полагаю, это был необходимый и неизбежный шаг в интересах нормализации, точнее – дальнейшей нормализации отношений между ГДР и Федеративной Республикой Германией и, в этом смысле, нормализации ситуации в Европе.

Загер: Можете ли Вы себе представить, что такой визит вызывает и озабоченность тем, что два германских государства слишком тесно сближаются друг с другом?

Фалин: На нашей стороне едва ли, ибо мы вполне понимаем ситуацию, хорошо информированы о намерениях и целях наших друзей. У нас и наших друзей общие представления о дальнейшем развитии Европы, отношений между Востоком и Западом, о фундаментальных вопросах сотрудничества в Европе. Поэтому мы исходим из того, что ФРГ посещал не только представитель Германской Демократической Республики, но и представитель всего нашего содружества.

Загер: Генеральный секретарь Горбачев, судя по его статье, не рассчитывает на вывод всех войск, в том числе с иностранных военных баз, но находит возможным и желательным, чтобы два германских государства существовали без иностранных войск. Можете ли Вы представить себе подобное?

Фалин: Почему бы нет? В общеевропейском доме будет значительно меньше войск и еще меньше иностранных войск, причем не только на национальных территориях. И в рамках такого развития я могу представить себе ситуацию, когда это [названный Д. Загером вариант] будет не только возможным, но и свершившимся фактом.

Загер: В Центральной Европе есть район, над обеспечением политической жизнеспособности которого Вы изрядно потрудились. Это – Западный Берлин. Как выглядел бы Западный Берлин в такого рода ситуации?

Фалин: Я хотел бы считать, что в подобной ситуации четырехстороннее соглашение не являлось бы последним словом. С участием всех заинтересованных сторон, всех, кто стремится к нормализации и дальнейшему развитию ситуации, можно было бы изыскать более интересные модели, чем те, которые мы сегодня наблюдаем, которые известны на сегодняшний день.

Загер: Не следует недооценивать соглашение по Берлину. Оно, собственно говоря, устранило кризисы в этом районе. Можно ли в ходе развития сохранить в той же мере безопасное и свободное от кризисов положение?

Фалин: В последние пятнадцать лет в Западном Берлине отмечалась почти бескризисная ситуация. В этом смысле, заключив четырехстороннее соглашение, мы решили или почти решили проблему. На мой взгляд, речь идет о большем. Контакты и отношения с Западным Берлином следует строить на такой добрососедской основе, чтобы различные социальные обстоятельства в Западном Берлине и вокруг него не наносили ущерба людям и более существенным интересам поддержания нормального климата в Европе.

Загер: Это не исключает, что, например, Западный Берлин тогда мог бы стать землей Федеративной Республики?

Фалин: Я бы не хотел заходить так далеко в умозрительных представлениях. Я думаю, время поможет нам найти оптимальные решения.

Загер: Господин Фалин, в последнее время отношения между СССР и ФРГ развивались не особенно складно. Как Вы полагаете, можно ли рассчитывать в скором времени на визит [Вашего] министра иностранных дел, генерального секретаря?

Фалин: Я бы сказал, что во время визита Федерального президента ФРГ в СССР состоялись очень важные, содержательные беседы или, если хотите, переговоры. Обсуждались не столько практические вещи, сколько подходы философии и отношений. Мне кажется, обе стороны правильно поняли, что есть единственная основа для более стабильных, содержательных отношений между нашими странами. Эта основа – мирное сосуществование, сотрудничество и добрососедство. Нам нет нужды угрожать Вашей стране. Мы также не заинтересованы в том, чтобы Ваша страна, государство, в части вопросов безопасности страдала от конфронтации между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Нам ни к чему конфронтация между СССР и США, но мы и не хотели бы, чтобы капризы погоды, облака на горизонте как-либо – прямо или косвенно – влияли на отношения между нашими двумя государствами. Было бы жаль, если так случится, – в последнее время, однако, это имело место.

Приложение 16. К беседе с Г. Колем. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 10 февраля 1990 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

После изложения Г. Колем и Г.-Д. Геншером позиции правительства ФРГ можно было бы сказать примерно следующее:

1. Между СССР, ФРГ и ГДР нет разногласий по проблеме единства германской нации и касательно права немцев сделать собственный выбор о государственной форме такого единства.

2. Между нами есть далее согласие в том, что германская проблема не сводится к объединению страны и удовлетворению чаяний лишь немцев. Она затрагивает как непосредственных соседей Германии, так и ситуацию в Европе и в мире. Следовательно, при ее решении должны адекватно приниматься в расчет как интересы самих немцев, так и законные интересы других народов. Можно с удовлетворением констатировать, что канцлер Коль это официально признает.

3. Думается, налицо взаимопонимание и насчет того, что ныне общей и главной задачей является определение не конкретных элементов урегулирования, но тех его капитальных конструкций, которые гарантируют стабильное, бесконфликтное развитие в самой Германии и в Европе в целом. В какой-то мере на примере Германии опробываются базисные решения «общеевропейского дома», включающие коллективную безопасность, правила добрососедского ведения экономических, экологических, культурных, а также политических дел. Отсюда должны логично вытекать этапы развития, практические приоритеты и, что особенно важно, четкое представление об объективных возможностях сторон.

4. Представляется целесообразным обозначить несколько действительно узловых пунктов, где от нас требуют поступиться принципами.

а) Запад навязывает урегулирование, которое имеет мало общего с балансом интересов и грубо попирает непременное для любого добровольного согласия правило равенства.

Если объединение пойдет по нынешней схеме, СССР лишится всех основных прав как держава-победительница, тогда как США, Англия и Франция благодаря системе договоренностей с ФРГ, которые урегулированием не затрагиваются, сохранят эффективные рычаги контроля.

Статья 23 Основного закона ФРГ призвана не столько упростить до предела процедуры поглощения ГДР, сколько легализовать асимметрию в обращении с правами СССР и трех держав и с обязательствами ГДР и Бонна.

Заслуживает внимания тот факт, что ФРГ не позаботилась о заблаговременном изъятии из боннской конституции наиболее одиозных положений, хотя бы из соображений политического такта по отношению к советской стороне. Даются расплывчатые обещания провести эту операцию в будущем.

Мы могли бы парировать вызывающее поведение западных немцев указанием на то, что ГДР в принципе может самоликвидироваться. Правового вакуума, однако, в этом случае не возникло бы, ибо хозяин первоначальных прав СССР принял бы на себя соответствующую ответственность. Абсурден вариант, при котором государство, решая свою судьбу, тем самым меняет правовой статус территории, где размещена мощнейшая группировка иностранных войск.

(У западных немцев нет контрдовода на сей счет, в том числе и у инициатора применения ст. 23 министра внутренних дел Баварии Штойбера. Они выражают лишь надежду, что СССР своим правом не воспользуется.)

б) В контексте изложенного можно было бы подчеркнуть:

– без соблюдения принципа равенства и баланса интересов немыслима стабильность в Европе, особенно когда на карте национальная безопасность;

– ни о каком равенстве не может быть речи, если применяются разные стандарты к правам отдельных держав. Проявляя заботу о собственных правах, интересах и достоинстве, ФРГ фактически дискриминирует советские интересы, что не может не оставлять осадка на будущее:

– никакого равенства не может быть, когда договорные обязательства двух государств взвешиваются по диаметрально противоположной шкале. Называя вещи своими именами, ГДР объявляется незаконным явлением, порождением насилия и т. п., что откроет путь к пересмотру всех внутренних преобразований на ее территории после 1945 г. (Г. Коль уже поставил перед де Мезьером вопрос об отмене земельной реформы);

– по сути объединение Германии совершается через нарушение права, устранение под давлением законных реалий послевоенного порядка. Напрашивается обоснованный вопрос – не будет ли возникший из этого правонарушения субъект испытывать желание исправить некоторые с его точки зрения «несправедливости», не повторится ли довоенный кошмар?

в) Если под этим углом зрения оценить упорное стремление ФРГ уклониться от четкого международно-правового решения проблемы границ, военного статуса и пр., то в конце пути Европа может оказаться от прочного мира дальше, чем сегодня.

Ясно, что граница по Одеру – Нейсе есть не только германо-польская, но общеевропейская категория. Но ее изымают из общего урегулирования и делают предметом двусторонней договоренности. Вопрос о Восточной Пруссии и вовсе повисает в воздухе.

Военные обязательства Германии оформляются в одностороннем порядке и лишь принимаются к сведению или относятся в пакет договоренностей в Вене. Никто не хочет унизить немцев, но в любом деле должна быть мера.

Суммируя, можно констатировать, что окончательное урегулирование ФРГ и ее союзники хотят превратить в политическую декларацию. Она призвана отменить права СССР, вытекающие из войны и послевоенного развития, и освободить Германию от всяких обязательств, которые по логике вещей должно нести государство – виновник войны. Срок давности по военным событиям не применяется даже к людям, здесь он распространяется на целую страну.

г) Военный статус Германии для СССР – сердцевина урегулирования. С немецкой территории должен исходить только мир – слова самого Г. Коля. Это значит, что уровень милитаризации территории Германии может отличаться от других стран только одним – быть ниже. Характер размещаемых здесь вооружений не должен создавать угроз для кого бы то ни было. Независимо от того, будет ли Германия членом двух или одного союза или участником общеевропейской системы безопасности.

Это – принцип. Из него вытекает, что пока в одной части Германии будут находиться иностранные войска, то их присутствие придется уравновешивать размещением наших войск в другой части. И прежде всего – ядерное присутствие на Западе будет иметь ядерный эквивалент на Востоке. Либо – либо. Никакого полурешения здесь быть не может.

Советский Союз не видит обоснованных причин, оправдывающих отказ или уклонение единой Германии от принятого обязательства по так называемой «японской формуле» (ни создавать, ни приобретать, ни ввозить). Кстати, аналогичная формула применяется в самом блоке НАТО такими странами, как Дания, Норвегия, и, следовательно, распространение его на Германию никак не задевало бы достоинства немцев и не ставило бы Германию в дискриминационное положение.

Никакие расплывчатые обязательства удовлетворить советскую сторону не могут. Бейкер, Гелвин (главнокомандующий вооруженными силами НАТО в Европе) в последнее время неоднократно заявляли о том, что в повестке дня остается вопрос о размещении в Германии ядерных ракет воздушного базирования, способных поражать цели в Советском Союзе.

Любые скрытые и открытые угрозы в наш адрес, смысл которых – Советскому Союзу придется согласиться на требования, выдвигаемые Западом, или эти требования будут реализованы вопреки СССР, оказывают плохую услугу как европейскому миру, так и самим немцам. Они безответственны в своей основе, ибо Советский Союз может и вправе защитить свои национальные интересы. И тот, кто толкнет Европу на путь конфронтации, должен был бы просчитать все возможные последствия.

д) Сегодня имеется редкая возможность заменить временное урегулирование на постоянное. Каждому из европейских государств дается шанс сосредоточить свои усилия на делах мирных и конструктивных. Речь идет не только о том, чтобы погасить первоначальные права четырех держав, но и о том, чтобы устранить из жизни континента в целом и каждого населяющего его народа реликты как Второй мировой войны, так и холодной войны, способствовать созданию ситуации, когда вооруженные конфликты в Европе станут материально невозможными.

Похоже, это не укладывается в систему ценностей НАТО и, возможно, не устраивает некоторых политиков в Западной Германии. Отсюда – нежелание вырабатывать компромисс и тяга к тому, чтобы пытаться поставить Советский Союз и внутренне и внешне в уязвимое положение.

По сути дела, наш проект окончательного международно-правового урегулирования есть протянутая рука дружбы немцам, есть тот мирный акт, который призван обоим народам помочь забыть прошлое. Это в известном смысле расширяет и приводит в соответствие с новыми реалиями издание Московского договора об отказе от применения силы и угроз применения силы, подкрепленное соответствующими практическими решениями. Если немцы отклонят этот великодушный акт, то придется задать себе и другим много неудобных вопросов.

Еще можно как-то понять, что наши предложения не устраивают США, Англию и Францию, поскольку их первоначальные права тоже отпали бы. Но с позиции Германии поведение ее нынешних представителей может интерпретироваться только так – под войной подводится промежуточный итог с тем, чтобы на следующем этапе развернуть борьбу за ревизию итогов второй мировой войны по-крупному или, как иногда можно услышать из уст немцев, чтобы выиграть решающее сражение с Советским Союзом, которое еще впереди.

В. Фалин

Приложение 17. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Февраль 1990 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

А. С. Черняев доложил Вам существо дела. Не повторяясь, полагаю необходимым обратить внимание на следующее.

1. Из всех центрально– и восточноевропейских государств ГДР имеет для Советского Союза наиважнейшее значение. Сдача социализмом позиций в Польше, Чехословакии или Венгрии еще не означает для нас качественного ухудшения ситуации в целом. Иначе обстоит с ГДР, ибо она не столько форпост социализма, как модно было говорить, сколько рубеж обороны, нивелирующий угрозы национальной безопасности СССР, создаваемые американской военной политикой. Причем не на одном европейском направлении.

2. Следовательно, «германский вопрос», словно гидра о многих головах, опять выходит на ключевое место в нашей внешней политике. Это отлично понимают в Вашингтоне, Лондоне, Париже, и какие бы эмоции они ни питали по отношению к объединенной Германии, три державы в конце концов не устоят перед соблазном «загнать Советский Союз в границы 1941 года». Особенно если бы замаячил шанс сохранить нетронутой НАТО (в смысле использования атлантическим блоком территории нынешней ФРГ при военной нейтрализации территории ГДР в случае создания единого государства).

3. Признаки пересмотра США, Англией и Францией первоначально заявленных возражений против ломки европейских реалий налицо. Уже дискутируются условия удовлетворения «законных чаяний немцев». У всех этих условий есть нечто общее – они игнорируют стратегические интересы СССР. Консенсус, казалось бы найденный на недавних встречах с Бушем, Миттераном, Тэтчер, таким образом размывается.

4. ФРГ – на уровне как правительства, так и партий – ведет себя безответственно. Шаг за шагом, целеустремленно готовится почва для поглощения ГДР и создания обстановки, в которой мы сами сочли бы односторонний вывод советских войск из Германии за «оптимальное решение». С учетом военной ценности для США и всей НАТО западногерманской территории, три державы фактически идут или вскоре пойдут на поводу у Бонна.

5. Мы можем сыграть на опережение и выдвинуть такие предложения объединения Германии, которые будут весьма привлекательны для немцев в ГДР и ФРГ и против которых, если придерживаться принципов равенства и равной безопасности, трем державам и Бонну было бы трудно что-либо возразить (создание нейтральной, демократической, по сути демилитаризованной Германии). Может быть, так и придется поступить, коль скоро Запад не оставит попыток взять нас в клещи. В этом случае может возникнуть необходимость поощрения социал-демократизма в ГДР, приняв во внимание, что социал-демократы, в отличие от ХДС, не против германского нейтралитета.

6. Времени на раздумье немного. Решению, однако, должен был бы предшествовать разговор «начистоту» с Г. Колем. Или он возьмет перед нами твердые обязательства и перестанет двурушничать, или мы лишим его знамени, с которым он собрался выиграть декабрьские (1990 г.) выборы в бундестаг.

Для такого разговора лучше всего подошла бы модель рабочей встречи. Коль к ней готов, возможно не очень ведая, что его ждет.

В. Фалин

Приложение 18. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 18 апреля 1990 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

США и ФРГ при несколько пассивной роли Англии и Франции настойчиво и целеустремленно ведут дело к тому, чтобы все внутренние и внешние аспекты объединения Германии были решены за рамками переговорного процесса «два + четыре», а Советский Союз ставился бы перед совершившимися фактами. Общественное мнение исподволь приучают к тезису, что в «шестерке» ни одно государство не должно обладать правом вето. Особенно в вопросах, где налицо мнение «демократического большинства». По сути, предварительно сговариваясь в своем кругу, западные державы уже нарушают принцип консенсуса и – в сравнении с ситуацией на встречах с Бушем на Мальте, а также с Бейкером в Москве и Оттаве – позиции СССР и США по ключевым проблемам расходятся все дальше.

Исходный мотив в поведении как Вашингтона, так и Бонна весьма незамысловат: свобода маневра Советского Союза ныне ограничена до предела, и Запад в состоянии без риска серьезной конфронтации реализовать по максимуму свои давние притязания. Сторонников более взвешенного подхода, не исключавших – ради обеспечения длительной фазы конструктивного развития – соразмерного учета интересов СССР, почти не слышно.

Существенным моментом западной тактики является интенсивная обработка не только членов блока НАТО, но и наших союзников по Варшавскому договору. Цель видна невооруженным взглядом – изолировать СССР, оставить его в одиночестве и в «шестерке» и на встрече «35-ти».

Представляется насущно необходимым со всей определенностью выразить советскую позицию прежде всего по следующим вопросам:

1. Мирный договор.

Должно быть показано, почему Советский Союз не считает приемлемыми для себя неправовые варианты подведения черты под Второй мировой войной (декларации, меморандумы и т. п.), а также попытки растащить главные составные мирного акта (послевоенные границы, военные обязательства Германии, судьба четырехсторонних союзнических решений и вытекающих из них прав и пр.) по различным в качественном отношении урегулированиям.

Констатировать, что к фундаментальным проблемам войны и мира срок давности неприменим. Упорное стремление некоторых кругов уклониться от заключения мирного договора может лишь настораживать и само по себе является дополнительным доводом в пользу мирного урегулирования.

В любом случае впредь до подписания соответствующего документа, адекватного по правовой значимости и реальному содержанию мирному договору, СССР не сложит с себя прав и ответственности, которые он принял, поставив свою подпись под Ялтинским и Потсдамским соглашениями, Актом о безоговорочной капитуляции и Декларацией о поражении Германии, остающихся частью действующего международного права и отраженных в Уставе ООН.

Что касается формы и сути мирного урегулирования, то СССР открыт для конструктивного диалога, в котором представители ФРГ и ГДР выступали бы как равные с другими участниками процесса. Поскольку речь пойдет в первую очередь об определении обязательств Германии перед международным сообществом, т. е. о внешних аспектах германского объединения, вполне логично, чтобы тема мирного урегулирования стала предметом переговоров «два + четыре».

Можно было бы высказаться за то, чтобы «шестерка» взяла на себя труд – в тесном контакте с Польшей, Югославией, Чехословакией, другими государствами, подвергшимися гитлеровской агрессии и оккупации, – подготовить текст документа, который был бы затем открыт для подписания правительствами всех стран, участвовавших своими вооруженными силами в войне с Германией.

Во избежание классической дилеммы «победители – побежденный» можно было бы говорить не о мирном договоре, а об «акте мира», а также экономно использовать слова и понятия, акцентирующие различия в статусе договаривающихся сторон. Наработанная практика (Московский и другие «восточные» договоры, ряд соглашений, которые ФРГ заключила, в особенности с Францией) позволяет без ущерба для дела описать и надлежащим образом закрепить искомую ситуацию в недискриминационном для немцев стиле и тем избежать «версальского синдрома».

Так, в основу документа мог бы быть положен принцип отказа от насилия как средства национальной политики. Он дополнялся бы обязательством не допускать использования немецкой территории третьими странами или группами стран для проведения политики силы по отношению к кому бы то ни было в Европе или за пределами Европы. При такой конструкции советские интересы получали бы нужную правовую защиту.

Далее. В качестве первого шага в реализации обязательств об отказе от насилия и о неиспользовании немецкой территории в целях создания военных угроз другим предусмотреть выравнивание степени милитаризации Германии хотя бы до среднеевропейского уровня (сейчас он многократно выше), имея в виду, что на последующих этапах именно Германия как по темпам, так и глубине мероприятий в области разоружения и контроля над вооружениями задавала бы тон в создании общеевропейской системы безопасности.

Нынешние обязательства ФРГ и ГДР об отказе от производства и обладания оружия массового уничтожения (ядерного, бактериологического и химического – «АВС») желательно воспроизвести в более полном виде (по японскому образцу – не производить, не приобретать, не ввозить). Кроме того, записать отказ от работ над созданием или приобретением систем массового поражения, основанных на новых физических принципах.

К односторонним военным обязательствам Германии, подлежащим фиксированию при мирном урегулировании, теснейшим образом примыкает проблема военного статуса Германии как такового. Соображения на сей счет излагаются в п. 2. Здесь же уместно отметить, что мирный договор – у нас единственный шанс состыковать объединение Германии и общеевропейский процесс, хотя по времени они разойдутся, и, похоже, серьезно.

Вопрос о границах требует строгой юридической прописи. Ни в коем случае обязательства Германии не должны получить форму односторонней декларации или отсылки к ранее состоявшимся и возможным будущим урегулированиям. Следует проявить осторожность в признании за немцами права на «мирные территориальные изменения». Актуальный опыт с ГДР показывает, во что все может вылиться. Не исключены «покупки» и «выкупы» немцами своих «бывших» земель или части из них у поляков и не только у них, особенно когда в рамках интегрированных экономических и иных структур проблема государственных («национальных») границ сотрется в общественном сознании.

Остальные, в частности, экономические моменты мирного урегулирования, легче поддаются разрешению. По ним спор пойдет скорее о том, как и насколько события, имевшие место в период войны, могут и должны быть искуплены теперь. Особняком стоит тема экономических интересов СССР по многосторонним и двусторонним договорам с ГДР. Она рассматривается в п. 4.

Еще один аргумент в пользу полнокровного мирного урегулирования. Допустим, восстановление единства Германии пойдет по пути действительного объединения двух государств, а не поглощения большим меньшего. Даже и в этом случае возникли бы асимметрии в части учета интересов четырех держав, если, понятно, мы не потребуем неучастия Германии в «общем рынке» и т. п.

Реальность, однако, такова, что уход трех держав и ФРГ от мирного урегулирования тождественен намерению погасить права Советского Союза как державы-победительницы и как архитектора и союзника ГДР при сохранении за США, Англией и Францией весомого пакета «первоначальных прав», поскольку они перешли в Боннский договор 1952 года (с поправками 1954 года) и другие их договоренности с ФРГ.

Вполне вероятно, что Вашингтон, Лондон и Париж, желая продемонстрировать свое «великодушие» на фоне «неуступчивости» СССР, в состоянии заявить о готовности прекратить действие своих особых прав и многочисленных оговорок к суверенитету ФРГ. В этом случае возникла бы юридическая фикция, так как ограничения суверенитета немцев давно встроены в структуры НАТО, «общего рынка», военно-политических организаций Западной Европы. Пересмотр же всей совокупности возникших за 40 с лишним лет взаимосвязей – задача в чем-то превосходящая по сложности воссоздание единой Германии.

Чем мог бы ответить Советский Союз на формальное «великодушие» Запада? Видимо, выдвижением проекта мирного договора («Акта мира»), выдержанного в максимально благоприятном ключе для широких масс немцев и деловых людей и предложением во имя полного и окончательного примирения наших народов подписать такой договор (акт) только с нами. Если в 1952 году идея мирного договора с единой Германией нашла широчайший отзвук в сердцах и умах немцев, то, надо полагать, отвертеться от нее сейчас противникам замены временных решений в Европе постоянными было бы значительно труднее.

2. Военный статус объединенной Германии.

Судя по всему, на этом направлении Запад решил устроить генеральное сражение. После первоначальной растерянности, в момент которой высказывались отдельные не лишенные привлекательности идеи (вывод ФРГ из военной организации НАТО; одновременное участие Германии в НАТО и ОВД; шаги по ограничению вооружений на немецкой территории, опережающие общеевропейские темпы; возможность частичной денуклеаризации Германии и др.), наблюдается ужесточение от недели к неделе подходов США и ФРГ, а также руководства Атлантического блока.

Геншер продолжает время от времени рассуждать о форсировании движения в направлении европейской коллективной безопасности с «растворением в ней НАТО и ОВД». Ему же принадлежат высказывания о том, что разоружение должно стать «ядром» общеевропейского процесса. Но Геншера, кроме западногерманских социал-демократов и левых партий в ряде стран «общего рынка», мало кто слышит.

Вопрос ставится о «полномасштабном» участии Германии в НАТО. Отклоняется сама мысль о выключении немецкой территории из инфраструктуры блока. Если раньше в пропаганде упор делался на «контроль» над будущей единой Германией, то теперь ссылаются на важность сохранения эффективности союза как «фактора стабильности» в Европе. Совсем недавно участие Германии в НАТО называлось «промежуточным вариантом». С некоторых пор, однако, его преподносят как решение на перспективу. Если до марта с. г. приподнимали цену «уступки» – нераспространения сферы деятельности НАТО на ГДР, то примерно с месяц назад в своем кругу стали приговаривать, что данное обязательство неприменимо в «кризисных ситуациях».

На встрече Дж. Буша и М. Тэтчер на Бермудах участие Германии в НАТО охарактеризовано как условие сохранения Атлантического союза.

Идея военной нейтрализации Германии отклоняется по сугубо утилитарным соображениям: Североатлантический блок изначально строился на использовании немецкой территории сообразно американской военной доктрине «выдвинутых вперед рубежей» и на участии ФРГ в реализации этой доктрины. Как отмечается в некогда секретном британском правительственном документе 1953 года, принять предложение о нейтрализации Германии – значило бы вернуться к политике Потсдама, с которой три державы официально порвали в 1947 году (следовательно, до чехословацких событий февраля 1948 года и до берлинской блокады), а именно к совместному с СССР контролю над демилитаризованной Германией.

Решающим в уравнении является не нейтрализация, а демилитаризация. Больше того, негативная реакция США и ФРГ на гипотезу одновременного вхождения объединенной Германии в НАТО и ОВД может свидетельствовать о склонности повысить ставки в ведущейся Западом игре. На бермудской встрече Буша с Тэтчер заявлено, что объединенная Германия должна иметь «полный контроль над всей своей территорией без каких-либо дискриминирующих ограничений немецкого суверенитета». По словам Фицуотера, вхождение единой Германии одновременно в две группировки было бы равнозначно той же «нейтрализации». Сегодня, однако, дело так и обстоит. Стало быть, соблазн нарушить баланс к собственной выгоде застилает горизонт и побуждает более платонически взирать на общеевропейские проекты.

Что касается размещения советских войск на территории ГДР, то время их пребывания хотели бы свести к технически потребному для передислокации.

Вовсю ведется работа, призванная не просто готовить почву для планов НАТО в отношении Германии и ОВД, но явочным порядком изменяющая положение уже теперь и урезающая возможности СССР оказывать противодействие. Сигналы тому – заявление вновь избранной Народной палаты ГДР в пользу участия Германии в НАТО и ранее сделанные аналогичные заявления поляков, венгров и чехословаков. С 1 января 1990 года без обговора с нами начало функционировать государственное ведомство ГДР по использованию воздушного пространства республики. Западная группа войск приглашена иметь в этом ведомстве «наблюдателя». На днях Национальная народная армия ГДР фактически прекратила боевое дежурство ПВО в интересах ОВД.

Идет подкоп под советско-американскую договоренность о предельной численности вооруженных сил СССР и США, размещаемых в Центральной Европе (плюс американских в других европейских районах). «Недостаток» договоренности видится кругам, склоняющимся к наращиванию нажима на СССР, в том, что две державы выступают на равных условиях дислокации их войск в Германии. Существует мнение, что США неосторожно сотворили «невыгодную» для себя взаимосвязь и лучше было бы от нее поскорее избавиться.

Наибольшие расчеты ФРГ и ее партнеры связывают с распространением на ГДР статьи 23 боннской конституции, которое означало бы появление на европейской политической карте нового, расширенного издания ФРГ со всем наследием холодной войны.

Есть ли в нашем распоряжении резервы для активизации борьбы за общеевропейский вариант долговременного решения? С момента краха режима СЕПГ в ГДР европейская политика СССР по крупному счету впала в полосу раздумий и самоанализа, чтобы не сказать – депрессии. Запад нас переигрывает, выдавая обещания уважать интересы СССР, а на практике шаг за шагом отгораживает нашу страну от «традиционной Европы». Подводя промежуточный итог истекшему полугодию, надо констатировать, что «общеевропейский дом» из конкретной задачи, реализацией которой было занялись страны континента, превращается в мираж.

Вывод, казалось бы, напрашивается сам собой: нужно задействовать все калибры, чтобы показать европейцам, в особенности немцам, что их надежды могут быть преданы в очередной раз. Вместо стабильной Европы с гарантированным мирным будущим и взаимовыгодным сотрудничеством в самых различных сферах апологеты холодной войны навязывают перегруппировку сил, чтобы продлить век политики конфронтации.

Чтобы нам поверили и нас поняли, придется раскрыть некоторые скобки и критически оценить линию США на переговорах в Женеве и Вене, их упорное нежелание признать равные стандарты, попытки искусственно расчленять материю, чтобы не принимать на себя обязательств, которые не нарушали бы баланса интересов двух держав. Советская сторона избаловала Вашингтон своей гибкостью, доброй волей и покладистостью. Американцы чаще всего делают из нашей конструктивной позиции выводы, противоположные тем, на которые СССР, руководствуясь здравым смыслом и элементарной порядочностью, вправе рассчитывать.

Следующее непременное условие успеха – твердость. При всей нашей переговорной гибкости западная сторона должна постоянно ощущать, где и каковы пределы, которых СССР будет держаться непременно, в том числе в случае попыток оказать на него массированное давление.

Наиболее эффективной формой такого давления считается инспирирование демонстраций «народной воли» и создание нетерпимого психологического климата вокруг советских войск в ГДР. Имея это в виду, необходимо безотлагательно разъяснять населению двух Германий и всей Европы существо нашей концепции европейского мирного порядка, освобождения контингента от всех видов оперативно-тактического ядерного оружия, демилитаризации региона. Естественно, параллельно показывать преимущества, вытекающие из преодоления раскола Европы на враждебные военные и отчужденные друг от друга экономические лагери. Иными словами, следовало бы по всем линиям резко активизировать работу в пользу «европейского дома», выделяя мысль об увязке преодоления раскола Германии и раскола Европы.

В зависимости от реакции общественности взвесить целесообразность проведения референдума в Германии по вопросу – «принадлежность к общеевропейской системе безопасности или членство в НАТО?». Если предварительная проработка обнаружит, что нужный нам исход референдума маловероятен, замкнуть все на мирный договор, памятуя, что до его заключения немцы имеют лишь ограниченное право на самоопределение и определение будущего военного статуса Германии остается прерогативой держав, принявших безоговорочную капитуляцию.

В самом крайнем случае, да и то скорее чтобы высветить фарисейство Запада, поскольку он не примет этой модели, допустить, что объединенная Германия может являться участником военных союзов на переходном этапе к созданию европейской системы безопасности. При этом, однако, должны неукоснительно соблюдаться:

а) условия мирного договора;

б) Германия не будет входить в интегрированные структуры этих союзов и не будет предоставлять союзам возможность использования своей территории для действий, не связанных непосредственно с обороной собственно Германии;

в) на территории Германии не будет размещаться оружие массового уничтожения, а также обслуживаться техника и боевые подразделения любой национальности, выполняющие задачи общеблокового, регионального или глобального характера;

г) участие в одном из союзов не исключает параллельного участия в другом союзе, членом которого являлось до объединения одно из германских государств. Если Германия предпочтет членство в одном из союзов, то территория (в том числе воздушное пространство), на которую прежде распространялась компетенция другого союза, не может ни при каких, в том числе кризисных, обстоятельствах быть использована для размещения вооруженных сил союза, членом которого станет Германия, или в иных интересах этого союза;

д) советские войска размещались бы на нынешней территории ГДР столько времени, сколько СССР считал бы для себя необходимым в условиях размещения на нынешней территории ФРГ иностранных вооруженных сил и отсутствия общеевропейской структуры безопасности. Если СССР будет полагать, что потребность в дислокации его войск в означенном регионе отпала, он после их вывода будет иметь право содержать там персонал для наблюдения за выполнением положений, предусмотренных п. «г».

3. Объединение двух германских государств или аншлюс одного другим.

Переговорная формула «два + четыре» не обрела своей динамики и пока не оказывает воздействия на процессы практического сращивания ГДР и ФРГ. Западные немцы немало преуспели в навязывании своих взглядов новому руководству ГДР, которое подчас ведет себя так, как если бы Республика была свободна от международно-правовых обязательств перед СССР.

Парадокс – уже не только Запад, но и наш союзник убеждает Советский Союз, что объединенная Германия должна войти в НАТО, что мирный договор не нужен, что статья 23 Конституции ФРГ едва ли не самый логичный способ преодоления раскола страны. Нам подсказывают, что прагматизм рекомендует не возражать против требований, выдвигаемых Бонном и поддержанных НАТО, а добиваться «приемлемого» для СССР их претворения в жизнь.

Советская сторона изрядно потеряла от того, что не раскрыла, чем обернется игнорирование наших законных возражений против тех или иных установок для немцев, международных отношений в целом. Если бы СССР, к примеру, предупредил, что включение ГДР в состав ФРГ согласно статье 23 боннской конституции будет квалифицироваться как агрессия страны – члена НАТО против страны – члена ОВД и нарушение основополагающих прав Советского Союза, то в Бонне, и не только там, задумались бы над тем, стоит ли перегибать палку. Если бы мы заявили, что без мирного договора все наши права державы-победительницы сохранятся в полном объеме, это образумило бы многих и побудило бы немцев искать решений не в обход СССР, а вместе с ним.

Наших друзей в обеих Германиях дезориентирует, как они находят, советская податливость или неготовность отстаивать юридически безупречные позиции. СССР давно мог бы показать флаг, хотя бы в том же Берлине, где правоохранительные органы ГДР потеряли контроль над событиями. Три западные державы думают над тем, как продлить свое пребывание в З. Берлине на время после объединения Германии, и взвешивают, нельзя ли использовать для этого в качестве зацепки «временное» размещение советских войск на территории ГДР. Может быть, с учетом паралича госорганов ГДР и забвением преемниками прежней власти того мандата, на основе которого 40 лет назад и создавалась Республика, восстановить (понятно – «временно») советскую военную администрацию в Восточном Берлине примерно на условиях, на которых существуют таковые в западных секторах? Восстановить в порядке предостережения против игр со статьей 23 и намека на то, что советские права – это незыблемая реальность.

Советский Союз не может принять конституцию ФРГ за правовой базис постоянных или промежуточных урегулирований по Германии. Эта конституция построена на претензиях пангерманизма (рейх «в границах 1937 года», право выступать от имени «всех немцев», в том числе проживающих вне Германии), на отрицании социального выбора (что стало предлогом для запрета КПГ), на отклонении предписаний Потсдама, касающихся демократизации, денацификации и демилитаризации Германии. Следовательно, чтобы стать дискуссионной, конституция ФРГ должна была бы быть заблаговременно очищена от всех наслоений холодной войны и реваншизма. Но тогда возникла бы, по сути, новая конституция.

Стоит заметить, что основные экономические, финансовые, социальные и прочие мероприятия, скорому проведению которых руководство ФРГ и ГДР, судя по заявлениям, придает значение, не имеют прямой и жесткой связи с объединением по статье 23. Их осуществлению ничто не мешало при правительстве Модрова и не мешает при правительстве де Мезьера. Г. Коль маневрирует, имея в виду воспользоваться сложным экономическим положением ГДР, во многом искусственно созданным не без влияния Бонна, чтобы пробить решения, выходящие за рамки собственно объединения двух Германий.

4. Об экономических интересах СССР в контексте объединения Германии.

Вопрос этот связан, по преимуществу, с двусторонними отношениями между Советским Союзом и будущей единой Германией и едва ли займет центральное место на переговорах по формуле «два + четыре». Тем не менее значение его для нас трудно переоценить. СССР связывает с ГДР многие тысячи контрактов. Действие некоторых из них простирается в XXI век.

Объединение по статье 23 формально освобождало бы ГДР от этих обязательств. В Бонне не исключают, что без приемлемого решения СССР может вообще отказаться от рассмотрения внешних аспектов объединения Германии. Вместе с тем ФРГ не спешит дать гарантии, что слова Коля на московской встрече – «все будет в порядке» – не останутся словами.

Проникновение частного западногерманского капитала в экономику ГДР чревато уже сейчас радикальными переменами. Часть предприятий – основных наших поставщиков – намечена к закрытию, другие переводятся на выпуск новой продукции. Обещания канцлера их ни к чему не обязывают. На повестке дня изменение условий и порядка взаимных расчетов.

Новый премьер ГДР де Мезьер высказывается за сохранение в общих чертах действующих правил. Его главная забота, чтобы не пресекся текущий из СССР поток энергии и сырья, пока ГДР будет занята торгом с ФРГ. Западные немцы тоже не заинтересованы в крутой ломке механизмов нашего экономического обмена с ГДР, тем более что при пересчете товарообмена на свободно конвертируемую валюту немцы внакладе не останутся.

Объективности ради надо отметить, что Бонн неоднократно просил советскую сторону представить ему «для изучения» детальный список наших соответствующих пожеланий и претензий, касающихся экономики, на случай объединения Германии. До сих пор это не сделано, и при осложнениях в недалеком будущем немцы не преминут указать нам на сию медлительность.

Наконец, было бы целесообразно загодя – т. е. уже сейчас – вступить в доверительные контакты с ФРГ по вопросам, связанным с финансированием наших расходов на содержание советских войск в ГДР после введения в оборот там западногерманской валюты. По некоторым сведениям, Бонн готов пойти нам навстречу, но в «замаскированной форме». Прямое компенсирование советских расходов вызвало бы раздражение американцев, которые в ФРГ не пользуются такими льготами.

В. Фалин

Приложение 19. К беседе с Г. Колем. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 9 июля 1990 года

Уважаемый Михаил Сергеевич!

1. Решающая встреча. Позиции сторон выложены на стол, причем в двух главных вопросах – (а) объединение Германии или поглощение Федеративной Республикой ГДР и (б) военно-политический статус будущей Германии – компромисс не вырисовывается. Лондонская декларация Совета НАТО закрепила наиболее жесткие элементы подхода Запада.

Разговор с Г. Колем начистоту – единственный на сегодня шанс вскрыть резервы в позиции ФРГ и добиться сдвига на переговорах.

2. Думается, что было бы непродуктивным и излишним повторять наши правовые или моральные аргументы. Чем дальше, тем меньше упоенный успехом Г. Коль склонен считаться с ними. Впечатление на него может произвести совсем иной довод – соглашение, игнорирующее настроения советского народа, не будет ратифицировано Верховным Советом СССР, а попытки навязать его – обернутся политическим кризисом в Советском Союзе. Попытки ФРГ и ее друзей де-факто провести решения, бросая вызов советским интересам, чреваты тяжелым кризисом, если не конфликтом, в Европе.

3. Переговоры по формуле «два + четыре» своего назначения не выполняют. Они превращены в механизм оформления советских уступок и демонтажа первоначальных прав СССР. График этих переговоров подчиняется расписанию Г. Коля безо всякой с его стороны платы. Объявление 2 декабря 1990 года в качестве даты общегерманских выборов выглядит как ультиматум в наш адрес.

4. Из слов канцлера Коля и министра иностранных дел Геншера, а также другой информации советская сторона заключает, что самым острым участком на сегодня является стабилизация экономического положения в ГДР. Наверное, на нем следовало бы сосредоточиться прежде всего. Экономический крах ГДР никому не был бы на пользу и мог бы опасно осложнить обстановку в Восточной Европе.

Если бы в экономической, экологической, технологической и других подобных сферах начали завязываться в приемлемой для обоих германских государствах форме конфедеративные или даже федеративные структуры, то Советский Союз не стал бы этому перечить и оказал бы свое возможное содействие. Судя по всему, через солидное, взвешенное приведение экономических структур ГДР и ФРГ к единому знаменателю можно было бы погасить страсти.

5. Думается, не в интересах самой ФРГ создавать о немцах впечатление как о ненадежном партнере. Если под этим углом зрения оценить нынешнее вмешательство ФРГ в дела ГДР, осуществляемое в нарушение Берлинского договора с ГДР и Московского договора с нами, то тут есть над чем поразмыслить. И не нужно пытаться приукрашивать ситуацию ссылками на «чрезвычайные обстоятельства», «особые отношения», «приглашения» западногерманским политикам рассматривать ГДР уже сейчас как свою вотчину и пр. «Чрезвычайные обстоятельства» возникают в жизни сплошь и рядом, причем не у одного Запада, и их не избежать в будущем.

6. Столь же неуместно, особенно в нынешней разгоряченной обстановке, чрезмерно идеологизировать ситуацию. Нетрудно разобраться, что подобные попытки создают немалые трудности для нас, ибо приглашают к контрдействиям. Кроме того, они таят в себе опасность для демократических институтов как двух германских государств, так и будущей единой Германии. Судя по актуальному опыту, легче вызвать духов, чем их затем утихомиривать.

7. При всем вышесказанном, ядром германской проблемы был и остается его военный компонент. Договоримся о нем – значит, быть Германии единой.

Но такая договоренность возможна лишь при том условии, что европейский и мировой баланс сил не будет ставиться под угрозу. Можно ли найти такое решение? На наш взгляд, вполне. Если ни одна страна или группа стран не будет претендовать на большее, чем они готовы дать другой стране или другой группе стран.

Нашу мысль можно свести к довольно краткой формуле: чтобы с немецкой земли никогда впредь не исходила угроза войны, эта территория не должна использоваться внешними силами для военных целей и особенно в целях, которые другие страны воспринимают как опасность себе, на территории Германии, далее, должен содержаться минимум национальных вооружений и вооруженных сил, не превышающий потребности оборонительной достаточности.

Когда предлагается иметь в рамках единой Германии два фактически разных статуса для нынешних территорий ФРГ и ГДР, это нежизнеспособные соображения. Похоже, что дальнейшее использование территории ФРГ в целях НАТО весьма интересует Атлантический союз и США. Ценность такого плацдарма неизмеримо возросла бы, если бы одновременно территория ГДР стала нейтральной.

Но на это СССР, никакое советское руководство не пойдет. А попытки заставить нас принять подобную модель отозвались бы жесточайшим кризисом. Нам это не нужно и, думается, не нужно никому.

В ответ на рассуждения о желательности для успокоения ее соседей включения части или всей Германии в НАТО, позвольте задать вопрос: каким образом может успокоить соседей размещение на территории единой Германии ядерного, химического и прочего оружия, которое, надеемся, не должно было бы применяться против немцев и в том случае, если бы кто-то из соседей счел, что Германия где-то недотягивает в лояльности и где-то даже нарушает данное слово. Если быть честным, – а другой основы для взаимопонимания нет, – то нужно оставить подобные игры и построения. Они в прошлом причинили много вреда, а в будущем способны обернуться непоправимой бедой.

8. Для СССР приемлем и быстрый, и постепенный переход к статусу Германии как неприсоединившейся страны, если Вам не подходит термин «нейтралитет», то есть создание такого положения, когда Германия перестала бы быть центром военной активности, особенно и прежде всего, «третьих» государств. Здесь, размышляя в практическом плане, возможны варианты:

а) на какое-то время, поскольку объединение Германии обгоняет процесс общеевропейского объединения, нынешние ГДР и ФРГ в рамках конфедеративных структур остаются, соответственно, членами ОВД и НАТО. При этом имеется в виду, что сами ОВД и НАТО будут быстро эволюционизировать и превращаться, прежде всего, в политические организации. На этом этапе могло бы быть произведено резкое сокращение численности иностранных и национальных вооруженных сил, размещаемых в данном регионе, и, на наш взгляд, произведен полный вывод ядерных и химических вооружений с немецкой территории или радикальное сокращение таких систем оружия;

б) или можно было бы уже в самом начале договориться о модели символического военного присутствия четырех держав в Западной и Восточной Германии, примерно так, как это предусматривалось в свое время для Берлина. Иными словами, речь шла бы не столько о воинских частях с самодовлеющим боевым потенциалом, сколько о миссиях четырех держав по наблюдению за выполнением согласованных решений, касающихся как немцев, так и самих четырех держав. Опять-таки с территории Германии выводились бы все ядерные, бактериологические и химические арсеналы, а собственно немецкие вооруженные силы сокращались бы до уровня оборонительной достаточности;

в) можно было бы не исключать и варианта того, чтобы названные военные миссии четырех держав изначально имели бы смешанный состав. В этом случае еще явственнее подчеркивалась бы их специфическая задача и создавался максимум уверенности в том, что германская территория не будет использоваться в военных целях против кого бы то ни было.

9. По мере строительства общеевропейской безопасности аналогичный порядок наблюдения за военной деятельностью устанавливался бы в отношении всех участников процесса и на соответствующем этапе развития. Страновой состав миссий, размещаемых в Германии, мог бы стать тогда иным и не отличаться от порядка, принятого для остальных государств.

10. Конкретная договоренность на этот счет, а также разработка необходимого политического календаря могли бы быть достигнуты в ходе переговоров полномочных представителей четырех союзных держав с участием делегаций от обоих германских государств (4 + 2). Результаты переговоров можно было бы представить на одобрение общеевропейской встречи на высшем уровне. Утверждение формулы германского единства в ходе совещания типа «Хельсинки-2» придало бы ей характер реально выполнимого общеевропейского плана.

Учитывая, что надо искать неординарный способ подведения черты под Второй мировой войной и освобождения Восточной и Западной Германии от действующих урегулирований военного и послевоенного периода, можно было бы договориться о том, чтобы заключительным документам или документу «Хельсинки-2» был бы придан статус мирного договора со всеми вытекающими из этого правовыми последствиями.

11. Если Коль поставит вопрос о прямых выборах депутатов в бундестаг от Западного Берлина, предложить обсудить это на встрече 4 + 2.

В. Фалин

Примечания

1

См. приложение 1. В приложении 2 приводится сопроводительная к этой докладной записке.

2

Полный текст см. в приложении 3.

3

См. приложение 4.

4

См. приложение 7–8.

5

Павлов В. Упущен ли шанс? М., 1995. С. 38.

6

Павлов В. Упущен ли шанс? М., 1995. С. 70–72.

7

Там же. С. 43, 48, 50.

8

Там же. С. 41.

9

Павлов В. Упущен ли шанс? С. 135.

10

Там же. С. 136.

11

Копии двух из них вернулись в мое распоряжение и воспроизводятся в приложении (см. приложения 9 и 10).

12

Нина Андреева, педагог из Ленинграда, опубликовала в газете «Советская Россия» комментарий «Не могу поступиться принципами!».

13

«В деревне». 1 августа 1869 г.

14

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. М., 1994. С. 290–291. Выделено в авторском тексте.

15

Фалин В. М. Политические воспоминания. М., 1999.

16

В 1850 г. поэт написал:

Тогда лишь в полном торжестве

В славянской мировой громаде

Строй вожделенный водворится,

Как с Русью Польша помирится…

17

Полный текст моей записки приводится в приложении 11.

18

Их было всего три, если память не подводит. В моем распоряжении есть лишь одно – «дополнительные сведения о трагедии в Катыни». Его текст, приводимый в приложении 13, воспроизводит копию с оригинала, хранящегося в архиве президента Российской Федерации.

19

Полный текст «Мыслей…» дается в приложении 14.

20

Публикация в прессе США крайне неудачного высказывания федерального канцлера, в котором М. Горбачев сравнивался с Геббельсом, отозвалась в Москве болезненно, и какое-то время под вопросом стояла возможность личных контактов между главой правительства ФРГ и советским руководителем.

21

К этому материалу, им не авторизованному, генеральный допустил А. Яковлева да еще пару особо приближенных. Мне пришлось знакомиться с ним полулегально.

22

М. Горбачев проинформировал Х. Модрова о содержании обмена мнениями с Г. Колем 12 февраля 1990 года.

23

Обмены мнениями между Дж. Бейкером и Э. Шеварднадзе о возможности заключения какого-то политического договора между НАТО и ОВД не в счет, ибо положительных результатов на американской стороне не просматривалось.

24

Письмо М. Тэтчер Х. Д. Геншеру от 30.03.1990 г.

25

См. приложение 1.

26

В Швеции или Финляндии, где у трудящихся, по нашим понятиям, астрономические заработки, где для трудящихся общедоступны все виды образования и медицинской помощи, социалистичности никак не меньше, чем у нас.

27

В Финляндии бананы зимой 1988 года стоили 38 копеек кг, у нас – 2 рубля (и их нет), это же килограмм говядины!

28

«Только благодаря колебаниям конкуренции, – писал Энгельс, – а тем самым и товарных цен, прокладывает себе путь закон стоимости товарного производства и становится действительным определением стоимости товара, общественно-необходимым рабочим временем» (т. 21, с. 189). «Закон стоимости проявляется как закон цен» (Ленин), а не как беззаконие Госкомцена и его отраслевых хозяев.

29

При личной встрече со мной в марте 1988 года Р. Баро добавил, что годы, проведенные в тюрьмах ГДР, лишь утвердили его приверженность идеям, которые он воплотил в «Альтернативе», в сделанном им на всю жизнь выборе. Книга Рудольфа Баро «Альтернатива» с дарственной надписью автора в числе многих других пропала, когда в августе 1991 года моя личная библиотека досталась как трофей новой власти или лицам, действовавшим от ее имени.

Content

Валентин Фалин
Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски

Глава 1. Не бывает катастроф необъяснимых, есть необъясненные

Глава 2. Ближе к теме

Глава 3. Социально-экономический концепт перестройки. Имелся ли выбор?

Глава 4. Момент истины или капкан?

Глава 5. О пользе диалогов с самим собой

Глава 6. Могут ли ужиться милосердие и государственный резон, свобода совести и атеизм?

Глава 7. Каждый сверяет часы по своим звездам

Вместо эпилога

Приложения

Приложение 1. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Ноябрь 1986 года

Приложение 2. Сопроводительная к докладной записке В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Ноябрь 1986 года

Приложение 3. Вектор цивилизованного развития страны. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина. Май 1988 года

Приложение 4. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 11 октября 1988 года

Приложение 5. СССР: настоящее и будущее. Тезисы доклада Марио Скимберни

Приложение 6. Письма Р. Баро М. С. Горбачеву и В. М. Фалину

Приложение 7. О валютном положении СССР. Докладная записка Г. В. Писаревского и В. М. Фалина. Июнь 1987 года

Приложение 8. О перспективах народного хозяйства СССР в свете ожидаемых тенденций развития мировой экономики. Докладная записка В. М. Фалина к пленуму ЦК КПСС. Июль 1987 года

Приложение 9. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 14 апреля 1988 года

Приложение 10. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 3 мая 1988 года

Приложение 11. О намерении Польской Стороны перенести в Варшаву символический прах из захоронения польских офицеров в Катыни (Смоленская обл.). Докладная записка В. М. Фалина в ЦК КПСС. 6 марта 1989 года

Приложение 12. К вопросу о Катыни. Докладная записка Э. Шеварднадзе, В. Фалина и В. Крючкова в ЦК КПСС. 22 марта 1989 года

Приложение 13. Дополнительные сведения о трагедии в Катыни. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 22 февраля 1990 года

Приложение 14. Маттиас Руст. Мысли, касающиеся моего ареста

Приложение 15. Интервью Дирка Загера по второму немецкому телевидению. 23 сентября 1987 года, 23.00. Беседа с В. М. Фалиным о визите Хонеккера в ФРГ

Приложение 16. К беседе с Г. Колем. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 10 февраля 1990 года

Приложение 17. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. Февраль 1990 года

Приложение 18. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 18 апреля 1990 года

Приложение 19. К беседе с Г. Колем. Докладная записка В. М. Фалина М. С. Горбачеву. 9 июля 1990 года

Примечания